Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Об организации работы по расходованию средств субвенции, представленной бюджету муниципального образования город Норильск на осуществление отдельных г...полностью>>
'Автореферат'
Работа выполнена на кафедре государственно-правовых дисциплин Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Пен...полностью>>
'Сказка'
Румыния – страна загадочная и красивая. Вдохновленный и любящий свою страну экскурсовод с удовольствием посвятит нас в самые сокровенные тайны этого ...полностью>>
'Программа курса'
Программа курса « Специальная психология» разработана в соответствии с требованиями Государственного образовательного стандарта высшего профессиональ...полностью>>

В. В. Виноградов Очерки по истории русского литературного языка XVII-XIX веков издание третье допущено Министерством высшего и среднего специального образования СССР в качестве учебник

Главная > Учебник
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

В. В. Виноградов

Очерки

по истории

русского

литературного

языка

XVII-XIX

веков

ИЗДАНИЕ ТРЕТЬЕ

Допущено

Министерством высшего и среднего

специального образования СССР

в качестве учебника для студентов


МОСКВА «ВЫСШАЯ ШКОЛА» 1982


филологических факультетов университетов

ББК 8I.2P В48

Рецензент:

кафедра русского языка Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова

Научные редакторы.

проф. В. П. Вомперский и проф. Н И. Толстой

Автор предисловия

проф. Н. И Толстой

A in о р послесловия

проф. В. П. Вомперский

Виноградов В. В.

В48 Очерки по истории русского литературного языка

XVII—XIX вв.: Учебник.— 3-е изд. — М.: Высш. школа, 1982. —528 с.

В пер.: 1 р. 70 к.

Учебник представляет собой классический труд выдающегося лингвиста академика В. В. Виноградова. Последнее русское издание вышло в I938 г. и стало библиографической редкостью. Оно было переведено на многие иностранные языки. В нем дан обстоятельный анализ лексико-грамматнческо-го строя русского литературного языка эпохи формирования русском Панин, его стилистической системы, описана роль писателей, публицистов, общест­венных деятелей в развитии норм литературного языка. В копне книги даны научные комментарии и указатель имен и названий литературных произве­дений.

4602000000—643 ББК 81.2Р

В 122—82 -_

O0i(0i)-82 4P

© Издательстпо «Высшая школа», 1982

О курсе истории

русского литературного языка

академика

В. В. Виноградова

Книге академика Виктора Владимировича Виноградова «Очерки по исторнн русского литературного языка XVII—XIX вв.» почти полвека '. Однако за этот длительный срок она не только не устарела, но, выдержав испытание временем и оказавшись в одном ряду с другими обобщающими трудами и университетски­ми учебниками по русскому литературному языку и его истории, получила пе­чать классичности, ореол исключительности и всеобщее признание благодаря своей непреходящей актуальности и неувядающей полемичности.

Русская лингвистическая наука знает несколько таких книг и трудов, кото­рые становились не только вехами ее прошлого, но и знаменем настоящего и не­отъемлемым компонентом будущего — таковы «Рассуждение» А. X. Востокоиа, «Мыслн» И. И. Срезневского, «Из записок» А. А. Погодин, «Лекции» А. И. Со­болевского и СР. СР. Фортунатова, «Очерки» А. А. Шахматова, «Заметки», «Опыт» и «Программы» И. А. Бодуэна де Куртенэ, статьи Л. В. Щербы 2.

Имя В. В. Виноградова прежде всего ассоциируется с двумя фундаменталь­ными трудами — «Русский язык» и «Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв.». У этих двух книг во многом общая судьба. И та и другая были предназначены в качестве учебника для высших учебных заведений, учебника для филологов, и та и другая при жизни В. В. Виноградова выдержали два издания3. Обе книги далеко превосходили рамки обычного учебника, пред­ставляя собой не только солидный итог всего того, что было сделано в области русской грамматики и истории русского литературного языка, но и определенную н вполне оригинальную систему фактов и знаний, четкую виноградовскую концеп­цию и яркую программу дальнейших исследований.

Но есть и немалое отличие в характере и научных задачах упомянутых книг.

' См,: Виноградов В. В. Очерки по нсторин русского литературного языка XVII-XIX вв. М., 1934; 2-е изд. М.. 1938.

2 См.: До стоков А. X. Рассуждение о славянском языке, служащее введением
к грамматике сего языка, составляемой по древнейшим онаго письменным памят­
никам.— Труды Общества любителей Российской словесности при Московском
университете. М„ 1820, т. 17, с. 5—61; Срезневский И. И. Мысли об истории
русского языка.— Годичный торжественный акт в Имп. Санкт-петербургском уни­
верситете. СПб., 1849, 61 — 186; 5-е изд. М., 1959; Потебня А. А. Из записок
по русской грамматике. М—Л., 1941, кн. 1—4; 2-е изд. М„ 1958; 1968. 1977;
Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка. М., 1888; 4-е изд. М.,
1907; Форту нагое Ф. Ф. Избр. труды. М., 1956—1957, т. 1—2; Шахматов А. А.
Очерк древнейшего периода истории русского языка. Пг., 1915; его же. Очерки
современного русского литературного языка. Л.. 1925; 4-е изд. М., 1941; Щер-
6а Л В
Избранные работы по русскому языку. М., 1957; его же. Языковая
Система и речевая деятельность. Л.. 1974.

3 В 50-х и 60-х годах В. В. Виноградов неоднократно получал предложения
0 "ереилдании этих книг, но каждый раз отказывался, так как не мог согласить­
ся на переиздание без учета новой научной литературы, дополнений н доработок.

- 3 -

Если книгой «Русский язык. Грамматическое учение о слове» (М., 1947)'

B. В. Виноградов заключал более чем вековой этап в развитии русской грамма­
тической мысли (от М. В. Ломоносова и Н. И. Греча до Ф. Ф. Фортунатова и
М. Н. Петерсона), то в «Очерках» он намечал непроторенные пути в развитии
науки о русском языке, создавал новую дисциплину—историю литературного
языка, не имевшую дотоле прочных основ ни в фактологическом, ни в методоло­
гическом плане. В этой области знаний у В. В- Виноградона было немного пред­
шественников. Древнерусский период старшей поры, разработка которого и в тру­
дах Виктора Владимировича намечена лишь в общих чертах, рассматривался в
XIX в. и в начале XX в. преимущественно историками древнерусской литера­
туры, и то в кругу общей историко-литературной и текстологической проблемати­
ки (А. С. Орлов, М. Н. Сперанский, В. М. Истрин). Завершающий этап древ­
нерусского периода — XVII век — был освещен, и опять-таки частично, в книге

C. К. Булнча «Церковнославянские элементы в современном литературном и на­
родном русском языке» (ч. I, СПб., 1893), где исследовался прежде всего язык
Острожской библии (1581) и грамматики Мелетия Смотрицкого (1648). Что
касается этапа, связанного со становлением и развитием русского литературного
языка, то здесь кроме речи А. И. Соболевского о роли М. В. Ломоносова в ис­
тории русского языка, пространного раздела о церковнославянском языке в кни­
ге А. С. Будиловича «Общеславянский язык», статьи П И. Житецкого о мало­
русском нлиянии на литературный язык XVIII в. и моногоафии о грамматике
пушкинского языка Е. Ф. Будде2 трудно указать на работы, заслуживающие
особого упоминания. Правда, Е. Ф. Будде принадлежит книга «Очерки истории
современного русского литературного языка (XVK—XIX вв.)», которую
И. В. Ягич в 1908 г. в Петербурге опубликовал в серии «Энциклопедия славян­
ской филологии», но она не стала обобщающим, а тем более программным тру­
дом, оставаясь, по меткому определению В. В. Виноградова, «случайной коллек­
цией разрозненных фонетических и морфологических (кое-где и лексических)
фактов, начиная с середины XVIII в. и кончая началом XIX в.»

История других славянских литературных языков была в довоенный период изучена еще меньше, а для многих из них вообще не разрабатывалась. Из этого следует, что для появления в 30-х годах нашего века обобщающей книги по ис­тории русского литературного языка не было еще обработанного материала, от­сутствовали методологические основы дисциплины и определенные концепции курса. Поэтому В. В. Виноградову пришлось проделать огромную работу и по вы­явлению источников, и по историографии, и по формулировке основных задач методологического и конкретно-исторического порядке. Значительная часть этой огромной работы нашла свое отражение и дальнейшее развитие в многочисленных предвоенных и послевоенных книгах и статьях.

Почти одновременно с работой над «Очерками» В. В. Виноградов писал две большие монографии «Язык Пушкина» (М.—Л., 1935) и «Стиль Пушкина» (М., 1941). Это были самые трудные и вместе с тем творческие годы в жизни Вик­тора Владимировича, — в эти же годы писалась и книга «Русский язык», В соз­нании Виноградова-ученого, Виноградова-исследователя обособлялись, но не разъе­динялись и тем более не разрывались три основных раздела пауки о русском ли­тературном языке — анализ грамматического строя, изучение истории, рассмот­рение его воплощения в творчестве писате\ей.

1 Первое издание этой книги вышло в двух книгах под заглавием «Современ­
ный русский язык». М., 1938, вып. 1, 2.

2 См.: Соболевский А. И. Ломоносов в истории русского языка. СПб., 1911;
Будилович А. Общеславянский язык в ряду других общих языков древней и
новой Европы. Варшава, 1892, т. 2. Зарождение общего языка на схавянском
Востоке; Житецкий П. К истории литературной русской речи в XVIII в.—
ИОРЯС. СПб., 1903, т. 8, кн. 2; Будде Е. Ф. Опыт грамматики языка
А. С.Пушкина. СПб., 1901 — 1904 (Сб. ОРЯС, т. 81 и 77). Языку отдельных
авторов были посвящены описательные работы И. Мандельштама (о языке
Н. В. Гоголя), Е. Ф. Будде (о языке Н. В. Гоголя), В. Истомина (о языке
Г. Ф. Державина, В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова, А. С. Пушкина).

4 —

В 1933 г. В. В. Виноградов писал: «Существуют в пределах национального „зыка три разных социально-языковых системы, претендующих на общее, над­классовое господство, хотя они находятся между собою н тесном соотношении и взаимодействии, пнедряясь одна в другую: разговорный язык господствующего класса и интеллигенции с его социально-групповыми и стилистическими расслоени­ями, национальный письменный язык с его жанрами и стилистическими контек­стами и язык литературы с его художественными делениями. Соотношение этих систем исторически меняется»1.

Позже, н 50-е и 60-е годы, изучение языка художественной литературы Вик­тор Владимирович выносил за границы лингвистики (и литературоведения), ого­варивая для него право самостоятельной дисциплины, стоящей вне науки о язы­ке и вне науки о литературе, но использующей данные этих наук. К такому вы­воду В. В. Виноградов стал склоняться потому, что, по его мнению, проблема индивидуального стиля писателя не может и ве должна решаться в сфере языко­ведческих и обобщенных историко-культурных понятий, которыми оперирует ис­торик литературного языка. Историк исследует общие, нормативные явления, а исследователь языка художественной литературы — индивидуальные черты ав­тора или даже конкретного художественного произведения.

Тем не менее роль писателей, особенно в эпохи переломные н стабилизиру­ющие, в пору выработки норм и системы стилей литературного языка оказыва­ется очень значительной, можно сказать определяющей. Поэтому даже в позд­них трудах Виктора Владимировича нелегко провести грань между Виноградо­вым— исследователем литературного языка и Виноградовым — исследователем языка писателя, языка художественной литературы.

Творческий гений Пушкина привлекал особое внимание Виктора Владимиро­вича. В «Очерках» его роли в становлении норм нашего языка посвящена цент­ральная, шестая, глава «Язык Пушкина и его значение в истории русского ли­тературного языка» (с. 250). Эта роль кратко охарактеризована следующими словами: «Язык Пушкина, отразив прямо или косвенно всю историю русского литературного языка, начиная с XVII в. до 30-х годов XIX в., вместе с тем определил во многих направлениях пути последующего развития русской лите­ратурной речи и продолжает служить живым источником и непревзойденным об­разцом художественного слова для современного читателя». Но не только пуш­кинский язык стал предметом вдумчивого разбора Виктора Владимировича,— ис­следование языка Леомонтова и Гоголя, в том числе и языка отдельных их произведений, заняло седьмую и девятую главы «Очерков».

Таким образом, языку Пушкина, Лермонтова и Гоголя посвящена четвертая часть этой книги, в ней также ие оставлен без внимания язык Державина и Радищева, Карамзина и Крылова, Белинского и Даля. В «Очерках» кратко го­ворится о языке Льва Толстого и о языке Достоевского, поскольку ко времени выхода второго издания «Очерков» у В. В. Виноградова уже была готова работа «О языке Толстого (50—60-е годы)» (Литературное наследство, т. 35—36. М., 1939) и были изданы работы по стилю и архитектонике ряда произведений До­стоевского («Двойник», «Бедные люди»),

Судя по ранним и послевоенным пуб \икациям, Виктор Владимирович уже в 30-е годы обладал обильным систематизированным материалом по языку писа­телей допушкинской, пушкинской и послепушкинской поры2, который лишь час­тично и в широко обобщенном виде использован в «Очерках».

Ценность «Очерков», однако, заключается не только в анализе языка от­дельных писателей и их произведений. Самым существенным, безусловно, явля­ется достаточно последовательное, и хронологически и методологически, построе­ние истории русского литературного языка и анализ сложного пропесса перехода °т его древнерусского состояния к новому в XVIII и XIX вв. Древнерусское

1 Виноградов В. В. Язык Пушкина. Пушкин и история русского литератур­
ного языка. М.-Л., 1935, с. 11.

2 Самая полная (но не исчерпывающая) библиография работ В. В. Виногра­
дова опубликована в .кн.: Труды ученых филологического факультета Московско-
го университета по славянскому языкознанию. М., 1960, т. 1, с. 60—90; М.,
19б8, т. 2, с. 37—61.

- 5 —

состояние языка в XVII в. было непростым. Оно характеризовалось как книж-мо-разговориое двуязычие, при котором роль книжного языка выполнял древне-славянский (церковнославянский) на русской основе, а роль разговорного— русский язык, использовавшийся в бытовой речи. Последний в значительно нор­мированном виде был известен и в светских деловых и повествовательных сти­лях литературного языка. Древнеславянской (церковнославянский) язык, как показал Виктор Владимирович в езоих «Очерках», не был единым: в XVII и, (а отчасти и в XVIII в), в Московской Руси помимо московского (великорус­ского) локального типа древнеславянского языка п отдельные сферы книжности проникал и язык юго-западного (украинско-белорусского) типа. Сложность ситу­ации усугублялась новым («третьим») «эллинским» (греческим) и юго-запад­ным древнеславянским влиянием и одновременным, идущим с запада влиянием латинским и польским. Конкуренция норм ослаблялась в XVII в. и в начале XVIII в. некоторым их распределением по жанрам книжно-литературной и раз­говорной речи и по социально-сословным признакам носителей языка. Хотя в ту пору церковнославянский язык переживал кризис в своем развитии, наблюда­лось некоторое расширение функций на сферу светской литературы, что и приве­ло к изменению структуры доевнеславянского языки и к приспособлению его к «■национально-бытовому просторечию».

Следует отметить, что Виктор Владимирович не всегда и не во всех своих работах придерживался единого взгляда на соотношение древнеславянского (цер­ковнославянского) языка с древнерусским языком, на функциональный охват и грамматико-лексическую сущность того и другого '. После IV Международного съезда славистов в Москве (1958), на котором В. В. Виноградовым был про­читан доклад, касающийся литературно-языковой ситуации в Древней Руси2, до­вольно широкое распространение в литературе, в том числе и учебной3, получи­ла гипотеза о двух типах древнерусского литературного языка («кннжно-славян-ского» и «народно-литературного»), от которой впоследствии Виктор Владимиро­вич отказался, обратившись вновь к таким терминам и понятиям, как «церков­нославянский литературный язык», «народнорусскне и церковнославянские эле­менты», «русская письменно-деловая речь» и т. п. Иными словами, он вернулся вновь к концепции, изложенной в «Очерках» в 1934 и 1933 гг. и отчасти в бо­лее ранних работах.

В «Очерках» оригинально и разносторонне рассмотрены судьбы литературно­го языка в России в Петровскую эпоху и в течение всего XVIII в. Вместе с усилением влияния западноевропейских языков, с европеизацией общественной. бытовой и обиходной речи, связанной с модой на иностранные слова, с появле­нием новых терминологических пластов (административного, военно-морского, тех­нического, научно-делового), пронизанных «европеизмами», происходило расшире­ние состава и особенно функций делового стиля («деловых стилей»), вызванное обшей перегруппировкой стилей и усилением в литературе и деловой переписке русской разговорной струи. Продолжающееся юго-западиое влияние на древне-славянгкую (церковнославянскую) книжность распространялось и на «светские» стили и сферы языка, внося еще большую пестроту в «систему» норм XVIII в. Для преднапионального периода очень характерна конкуренция разных «проект­ных». воёменных норм, быстро меняющихся в своем отношении друг к другу, иногда даже в произведениях или в концепции одного и того же автора, конку­ренция. ведущая одновременно к пестроте стилей и к формированию новых свет­ских стилей русского литературного языка. Существенным изменениям в резуль­тате такого процесса подвергались позиции и структура «церковнокнижной» речи (проповеди, послания, церковно-^чебнпя литература), при этом секуляоизацион-ной волне во второй четверти XVIII в. противопоставлялась тенденция к рес-

' См.: Толстой Н. И. Взгляды В В. Виноградова на соотношение древне­русского и древнеславянского мттгпат\-рных языков.— Исследования по славян­ской филологии. М., 1974, с. 319—329,

2 См.: Виноградов В. В. Основные проблема изучения, образования и раз­
вития дрепнерусского литературного языка. М., 1958. См. также в кн.' Виногра­
дов В В.
Избр. труды. История русского литературного языка. М., 1978

3 См.: Горшков А. И. История русского литературного языка. М., 1969.

6 —

таврацни церковно-книжной традиции (см. второй период деятельности Тредна-ковского) '.

Такова общая картина применительно к литерагурно-языковой ситуации первой половины XVIII в.

Путь развития русского литературного языка, путь становления его «на­циональной» формы можно назвать постепенным, эволюционным. Немалую роль в выборе такого пути сыграло ломоносоиское стилистическое учение — теория трех стилей, хотя она во многом лишь кодифицировала язык и то ненадолго. Тем не менее проблема синтеза древнеславянской (церковнославянской) и рус­ской языковой стихии стала центральной, главной проблемой для каждого, кто принимал участие в формировании русского национального литературного языка. Теория трех стилей как бы временно примиряла конкурирующие и противобор­ствующие стороны, отводя каждому языку, точнее «подъязыку», или «штилю», свою площадь, свою сферу применения («высокую», «среднюю» и «низкую»)2. Подобное трехстилевое упорядочение вело к соответствующему разграничению «штилей», к выработке фонетических, морфологических и иных грамматических и лекснко-фразеологическнх различий. Особые риторические приемы вырабатыва­лись для высокого слога. Все это, однако, противоречило речевой практике обра­зованных слоен общества, хотя и приближало обиходную речь русского общест­ва к уровню литературной.

Языковая ситуация второй половины XVIII в. серьезно осложнилась внед­рением французского языка с его богатой стилистической культурой. Опыты ее синтеза с церковнославянской культурой были довольно настойчивыми, но про­являлась и противоположная тенденция — тенденция отрыва от «славянщины» и сближения русского общественно-бытового языка с французским. Так посте­пенно произошла модификация высокого н среднего стиля на основе русской бы­товой речи и французской литературной стилистической системы. Введение в ре­чевой обиход «высших слоев общества» третьего элемента — французского, рав­но как и перестройка жанровой системы русской литературы XVIII в., привело к распаду системы «трех стилей» и вытеснению ее из литературно-языковой практики. В этом процессе все большую роль играли «дворянский салон», быто­вавший в нем «щегольской жаргон>, сопровождавшийся распространением галли­цизмов и общим приспособлением русской речи к категориям европейской куль­туры и цивилизации.

Таков, по В. В. Виноградову, в самых общих схематических чертах путь развития русского литературного языка в XVIII в. Дальнейшее развитие науки о русском литературном языке не опровергало эту виноградовскую схему, хотя и были иные, отличные построения, из которых особого внимания заслуживают Концепции Г. О. Винокура и Б. В. Томашевского. Винокуровское исследование было дано сквозь призму литературного процесса, сложной, но достаточно чет­кой системы жанров XVIII в.3, а у Б. В. Томашевского особое внимание уде­лялось литературно-стилистическим направлениям и течениям («архаисты» и «новаторы» — «шишковисты» н «карамзинисты» и т. п.)4. Разные подходы надо считать вполне оправданными и закономерными, так как история литературного языка — дисциплина, смыкающаяся и с историей культуры, н с историей лите­ратуры, и с историей развития общества. Этот последний — социологический план был ярко и полно представлен в виноградовских «Очерках». Книга проник­нута ясным пониманием социальной структуры русского общества, которое на

См.: Успенский Б. А. Тредиаковский и история русского литературного языка.— В кн.: Венок Треднаковскому. Волгоград, 1976, с. 40—44.

Виноградов В. В Проблемы стилистики русского языка в трудах М. В. Ло­моносова.— В кн.: Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэ­тика. М., 1963, с. 211—234. См. также: Вомперский В. П. Стилистическое уче­ние М. В. Ломоносова и теория трех стилей. М., 1970.

См.: История русской литературы. М. — Л., 1941, т. 3. Введение, гл. 3, с 51—72; М.—Л., 1947, т. 4. Введение, глава 5, с. 100—119 и в кн.: Вино-КУР Г. О. Избр. работы по русскому языку. М., 1959, с. 111 —161.

Томашсвский Б. В. Стилистика и стихосложение. Курс лекций. Л., 1959,

7 —

протяжении всего XVIII в. и начала и середины XIX в. менялось и с изме­нением которого перестраивались нкусы, запросы и культурно-исторические зада­чи общества, развивающего русскую культуру, литературу и язык. В. В. Вино­градов сознавал, что история \итературного языка есть история не столько фо­нетических, морфологических, синтаксических и лексических форм, сколько его структуры, взаимного отношения составляющих его идиомов (книжного языка. ею стилей, разговорного, делового языка, просторечия, «красноречия» и т. п.) и история социальных и культурных процессов общества, отраженных во всех разновидностях литературного языка. Виктор Владимирович четко определял коррелятивные отношения разных языковых идиомов в отдельные периоды ис­тории русского литературного языка. Так, рисуя языковую ситуацию в авваку-мовскую пору, ои писал: «необходимо помнить, что «просторечие» противопостав­ляется «красноречию», а не вообще церковнославянскому языку», а описывая по­ложение в Петровскую эпоху и обоащаясь к распоряжению Петра Великого Синоду об издании катехизиса (19—IV—1724), он пояснял: «тут «славянский высокий диалект» и просторечие, простой слог русского и гражданского языка, противопоставляются не голькс. как разные стили литературного языка, но и как социально дифференцированные и эстетически неравноценные типы словес­ного выражения». Число подобных примеров можно значительно умножить, но читатель сам их найдет в этой книге.

Существенна оценка В. В. Bhhoi радовым деятельности Н. М. Карамзина, который, по его определению, «дал русскому литературному языку новое направ­ление. по которому пошли такие замечательные русские писатели, как Батюшков, Жуковский, Вяземский. Баратынский. Даже язык Пушкина многим обязан был реформе Карамзина». Довольно решительный разрыв Н. М. Карамзина с арха­ической традицией церковнославянской письменности побудил его задолго до серба Вука Караджича выдвинуть лозунг «пиши, как говоришь» (точнее, «писать. как говорят и говорить, как пишут»), т. е. покончить с наследием теории трех стилей и с противопоставлением письменного и разговорного языка. Важно, однако. что в качестве разговорного Карамзин предлагал принять не язык «пастухов и землепашцев», как это делал Вук, а разговорный язык образованного общества. Этот факт и наложил особый типологический от­печаток на современный русский язык. К карамзпнекой реформе и языку Карам­зина В. В. Виноградов вернулся к концу своей жизни в связи с проблемами стилистики.' В последние творческие годы В. В. Виноградов обращался и к ху­дожественной речи Пушкина, и к теме «Пушкин н Гоголь», и к исследованию творчества Достоевского и атрибуции его текстов, используя помимо лингвисти­ческих и лингвостилистических приемов анализа приемы чисто литературовед­ческие и текстологические.

В связи с этим нельзя не отметить очень серьезного вклада Виктора Вла­димировича в отечественную науку о литературе. Ьез литературоведческих ин­тересов и занятий В. В Виноградова его «Очерки», вероятно, или вообще не появились бы на свет, или приняли бы иную направленность. Особое, можно сказать исключительное, значение в творчестве Виктора Владимировича имели работы начала 20-х годов, недавно собранные и переизданные в одном томе2. В этих работах, рассматривающих поэтику классической русской литературы (Гоголь, Достоевский. Ахматова), Виктор Владимирович выдвинул и применил метод «историко-филологического анализа литературных форм» (термин В. В. Ви­ноградова) Обращаясь к одному хронологическому срезу, к эпохе раннего реа­лизма. Виктор Владимирович проанализировал литературную ситуацию 1830— 1840-х годов' борьбу школ, литературных течений, конкуренцию и взаимозави­симость жанров и связанных с ними стилей. В связи с этим, как справедливо

1 См.: Виноградов В В. О стиле Карамзина и его развитии (исправления
текста повестей — В кн.: Процессы формирования лексики русского литератур­
ного языка (от Кантемира до Карамзина). М.—Л., 1966, с. 237—238. Его же.
Проблемы стилистики перевода в поэтике Карамзина. Русско-европейские лите­
ратурные связи. М.—Л., 1966, с. 404—414.

2 См.: Виноградов В. В. Избр. труды. Поэтика русской литературы. М.,
1976.

8 -

аметил А. П. Чудаков, «перед Виноградовым неизбежно возник вопрос о выхо-3 за пределы имманентного литературного ряда»1. Такой выход, по наблюде-

иям того же исследователя, современник и коллега В. В. Виноградова Б. М. Эй-

енбаум находил в соотнесении литературной эволюции с культурой и историей, воплощенной в фактах «литературного быта» (эту теорию сейчас на новых на­чалах развивает Ю. М. Лотмаи), Ю. Н. Тынянов видел внелитературный ряд

0 взаимосвязи между литературой и другими социальными областями; для Ви­
ноградова же, обращавшегося часто к тематике и программам литературных
школ, все же наиболее релевантным внелитературным рядом был языковый ряд.
Передадим эту мысль в формулировке автора комментария: «Главным внелите-
оатурным рядом, анализ связи которого с художественной словесностью Вино­
градов считал первоочередной задачей, был «соседний» речевой ряд — обще­
национальный и литературный язык. Не установив соотношения
с этой ближайшей и теснее всего связанной с литературой областью, он счи­
тал невозможным обращаться к следующим, дальним рядам (ср. ею квалифика­
цию изучения «литературного быта» как полетов «на мыслительных аэропланах в
далекие от начатой деятельности сферы»). Они же просматриваются через «об­
щий язык», нбо его жанры и стили сложно соотнесены со всей духоввой культу­
рой общества»2.

Так еще в 20-е годы нашего века в кругу молодых и талантливых литера­туроведов (Б. М. Эйхенбаум, Ю. Н Тынянов, В. Б. Шкловский, В М. Жирмун­ский. Б, В. Томашевский и др ). занимавшихся изучением литературной формы и форм литературного творчества и литературного процесса, обсуждались, говоря современным языком, проблемы иерархии семиотических систем, соотношении мо­делирующих систем в широком лигературно-лингпо-социологическом плане с уче­том идеологии, быта и культурно-языкового узуса эпохи. Это была пора, когда в нашей науке совершился не отход от филологии, как это казалось некоторым односторонним критикам, а постановка новых более глубинных и вместе с тем более глобальных зада>: перед всей нашей наукой о русском языке, литературе, фольклоре и культуре. В разработке этих общих проблем в ту пору Виктор Вла­димирович обратился к очень важному звену цепи — к истории литературного языка.

После выхода второго издания «Очерков» продолжались интенсивные заня­тия В. В. Виноградова историей русского литературного языка. Ставилась серь­езная задача исследования древнерусской письменно-языковой истории до XVII в. (док\ад на славистическом съезде 1958 г.), вновь обсуждались вопросы литера­турно-языкового процесса XVII —XIX пн. (1946 г.), намечались контуры под­робной истории литературного языка XVIII в. и более раннего периода в связи с новыми работами а нашей стране изарубежом( 1969 г.), разрабатывалась раз­вернутая программа дальнейших исследований3. Так почти полвека В. В. Вино­градов изучал русскую письменную, литературную и художественную речь во всех ее аспектах—общенациональном и общенародном, локальном, социальном и художественно-индивидуальном, не упуская из вида ни одного уровня языка — лексического или синтаксического, морфологического или фонетического, ни од­ной его характерной особенности.

Вдумчивый читатель всегда может обнаружить связь между трудами ученого по грамматике, поэтике и текстологии и трудами по истории литературного язы­ка, языка писателя и истории литературы, сравнить ранние труды В. В. Виногра­дова с его поздними исследованиями и тем самым понять и ощутить эволюцию взглядов В. В. Виноградова, ибо в них отразилась эпоха.

Н. И. Толстой

Чудаков А. П. Ранние работы В. В. Виноградова по поэтике русской лите­ратуры.— В кн.: Виноградов В. В. Избр. труды. Поэтика русской литературы.

Чудаков А. П. Ранние работы В. В. Виноградова по поэтике русской лите-РатУры.— В кн.: Виноградов В В. Избр. труды. Поэтика русской литературы. М- 1976, с. 477.

См.- Виноградов В В. Избр. труды. История русского литературного язы-

— 9 —

I. Старина и новизна в русском

литературном языке XVII в.

Распад системы церковнославянского

языка. Европеизация и национальная

демократизация русского

литературного языка

§ 1. КРИЗИС СИСТЕМЫ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА В XVII в.

Русским литературным языком средневековья был язык церков­нославянский. Во второй половине XVII в. резко проявился внут­ренний распад системы церковнославянского языка, обозначившийся еще в XVI в. Изменения в структуре церковнокнижной речи были связаны с ростом литературного значения «светских»—деловых, публицистических, повествовательных — стилей русского письменного языка и с расширением литературных прав бытовой речи. Интерес­на, например, выразившаяся в исправлении книг при участии Макси­ма Грека (XVI в.)*1 тенденция к сближению и «согласованию» церковнославянского языка с русской разговорно-бытовой речью. Эт;-. тенденции очень рельефно выступает в таких примерах правки текста псалтыри: вместо векую шаташася языии— чесо ради воэъяришася языии (2,1); вместо зоне гонях благостыню держахся благостыни (37,21); вместо иену мою совещаша отринути честь мою совещаша отринути (61,5); вместо внегда разнствит небесный цари на ней егда разделит небесный царей на ней (67,15) и мн. др. под.; ср. также замену аориста и имперфекта, особенно 2-го лица ед. ч., фор­мами прошедшего сложного, например: аще видел ecu татя, текл ecu с ним вместо видяше, течаше и т.п.1.

Но от этих сдвигов средневековый дуализм в сфере письменно-словесного выражения пе сглаживается: литературные функции про­должает по преимуществу отправлять церковнославянский язык (т. е. в основе язык византийско-болгарский, но уже имевший свою сложную историю на русской почве), а стили русского делового, пуб­лицистического и повествовательного языка, несколько приспособля­ясь к церковнославянской системе, размещаются по периферии «книжности», «письменности», а чаще остаются в сфере официально­го делопроизводства н бытового общения.

' Иконников В. С. Максим Грек и его время. Киев, 1915, с. 68. Митрополит Филарет. Максим Грек.— Москвитянин, 1842, № 11, с. 172. Описание рукописен Синодальной библиотеки, отд. 2, ч. 1, № 76.

- 10 —

Генрих Вильгельм Лудольф *2, автор русской грамматики, издан­ной в Оксфорде в 1696 г.1, в таких красках изображает общественно-идеологическое соотношение двух языков: «Для русских знание сла­вянского языка необходимо, так как не только священное писание и богослужебные книги у них существуют на славянском языке, но, е пользуясь им, нельзя ни писать, ни рассуждать по вопросам науки образования. Поэтому, чем ученее кто-нибудь желает прослыть перед другими, тем более наполняет свою речь и писание славяниз­мами, хотя иные и посмеиваются над теми, кто чересчур злоупотреб­ляет славянским языком в обыкновенном разговоре». Лудольфу представляется, что единственной книгой, написанной на русском языке, является «Уложение царя Алексея Михайловича *3. Поэтому Лудольф такой бытовой поговоркой характеризует сферу применения церковнославянского и национально-гражданского языков: «Разгова­ривать надо по-русски, а писать по-славянски». Ведь «подобно тому, как никто из русских не может по научным вопросам ни писать, ни рассуждать без помощи славянского языка, так, наоборот, в домаш­них и интимных беседах нельзя никому обойтись средствами одного славянского языка, потому что названия большей части общеупотре­бительных вещей не встречаются в книгах, из которых можно чер­пать знание славянского языка». Лудольфу как европейцу такое положение вещей кажется ненормальным. Он выражает надежду, что русские оценят значение национального языка и «по примеру других народов будут стараться разрабатывать свой собственный язык и издавать на нем хорошие книги». Этот призыв к национали­зации литературной речи звучит особенно внушительно в связи с указаниями на непонятность церковнославянского языка для широ­ких масс. Между тем рост политического значения новых обществен­ных классов (возвышение класса помещиков и развитие торговой буржуазии) не мог не отразиться на соотношении стилей церковно-литературного, общественно-обиходного и официально-канцелярского языков, не мог не усилить притязаний народного языка на более значительную роль в системе литературного выражения. Этому про­цессу, естественно, сопутствовал как антитезис процесс усиления «славянщизны» в речи высших слоев книжников, духовенства и боярства.

Московские книжники старались «искусственно возвратиться к той чистой славянской речи, от которой удалял их вседневный обы­чаи; вследствие того так называемая славянщизна, несмотря на всю Недостаточность в образовательном отношении, сознаваемую отчасти Даже в то время, снова укрепилась в письменной и печатной словес­ности русской»2.

' См.: Ludolfi Henrici Wilhelmi. Grammatica Russica. Oxonii. OD MDCXCVI. "(Графические сведения о Лудольфе и характеристику его грамматики см. во Ступительной статье Б. А. Ларина «О Генрихе Лудольфе и его книге» к изда­нию «Русской грамматики» Г. В. Лудольфа (Л., 1937). Там же указана библиог­рафия (с. 40).

Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII сто­летий. СПб., 1889, с. 12.

- 11 -

Но в ту же эпоху развивался параллельно с процессом национали­зации и демократизации литературного языка другой процесс — про­цесс «европеизации». Соотношение этих двух сил в разных общест­венных группах было неодинаково, сложно и противоречиво.

В русском литературном языке сталкивались и смешивались разнородные стилистические течения. Внутри самой системы церков­нославянского языка происходило пестрое и противоречивое стили­стическое расслоение. «Европеизмы» проникали в самый церковно-литературный язык и углубляли в нем идеологические и структурно-стилистические противоречия.

Дело в том, что к XVII в. продолжали существовать два основ­ных центра церковнославянской традиции — Москва и Киев, каждый из которых имел свой район влияния. При этом традиция московская несколько отличалась от киевской. В XVII в. киевская традиция церковнославянского языка возобладала над московской. Киев был не только центром охранения церковнославянской традиции, но и тем местом, где церковнолитературный язык восточнославянской редак­ции впервые стал подвергаться систематической нормализации (ср. составление украинским ученым Мелетием Смотрицким *4 «Сла-венской грамматики», напечатанной в 1619 г.) Именно в Киеве раньше всего и наиболее ярко проявилось расширение сферы приме­нения церковнославянского языка и распространение его на свет­скую литературу. Первые попытки писать рифмованные стихи (вир­ши) на церковнославянском языке были сделаны украинскими учены­ми *°. Украинские ученые риторы и проповедники оказали большое влияние на риторику XVIII в. с ее славянизмами. Наконец, к укра­инским школьным интермедиям на церковнославянском языке восхо­дят русская драма и комедия *5. При этом необходимо учесть, что, приспосабливаясь к новым условиям своего применения, киевская традиция церковнославянского языка сама несколько изменилась, впитав в себя некоторые черты московской традиции. Таким образом, в XVII в. преимущественно через Киев шло на Москву западноевро­пейское схоластическое образование, которое на Украине восторжест­вовало над восточно-византийским просвещением. В атмосфере мос­ковской литературно-языковой жизни борьба между Западом и Востоком должна была прежде всего проявиться в столкновении «еллино-славянских» (т. е. опиравшихся на византийскую христиан­скую культуру) стилей церкоьнолитературного языка со стилями церковнокнижной речи, шедшими из Украины и ориентировавшимися на латинский язык — научный и религиозно-культовый язык запад­ноевропейского средневековья. Другие западноевропейские течения. шедшие из Польши, усложнили процесс взаимодействия между цер-ковнолитературным и светско-деловым языком. Обозначился кризис в системе русского литературного языка.

Т акова в общих чертах картина стилистического ' брожения в

1 Слово стиль употребляется в дальнейшем изложении в двух значениях. 1) стиль как система присущих общественной группе или отдельной литератур ной личности норм словесного выражения и норм «лингвистического вкуса» (т. е.

12 -

русском литературном языке XVII в. Она должна быть шире рас­крыта и разъяснена интерпретацией ее отдельных частей.

§ 2. ВИЗАНТИЙСКИЕ («ЕЛЛИНО-СЛАВЯНСКИЕ») СТИЛИ ЦЕРКОВНОЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

В противовес надвигающейся на русский литературный язык вол­не европеизации усиливается архаическое течение в сфере церковно-литературной речи. Высшее духовенство и боярство культивируют высокие риторические стили церковнославянского языка, продолжаю­щие традицию византийского «витийства». Связь московского церков­нославянского языка с греческим языком по «внутренним формам» живо ощущалась образованными книжниками-консерваторами из мо­нашества, духовенства и знати в XVII в. М. Сменцовский в «Прило­жениях» к своему исследованию «Братья Лихуды»1 напечатал замеча­тельное «рассуждение»: «Учитися ли нам полезнее грамматики, рито­рики, философии и феологии и стихотворному художеству и оттуду позиавати божественная писания, или не учася сим хитростем, в про­стоте богу угождати и от чтения разум святых писаний познавати; и которого языка учению учитися нам: славяном, потребнее и по­лезшие латинского или греческого?» Горячо защищая учение как «свет путеводящий к богознанию» («учение — свет, неучение же — тьма»), автор трактата (по предположению Сменцовского, инок Ев-фимий) настаивает на необходимости знания греческого и славянско­го языков. Кроме религиозно-исторических соображений, связь этих языков обосновывается сопоставлением их структуры. Отмечается в них общность графических и грамматических форм: «По самым стихнем, или письменем, и по осми частем грамматики и сочинению тех (т. е. по синтаксису) свойствен (т. е. родствен) греческий язык славенскому» (VIII). Путем анализа алфавита и особенно граммати­ческих категорий автор доказывает, что латинский строй от греческо­го и славянского, как «козлище инородное», разнится, «греческая же письмена и славенская, яко овча с материю, обоя между собою по-добсгвуют и согласуются» (IX). В латинском языке среди «частей речи» лишнее — междометие (interjectio): «И сие латинское interjectio греческу и славенску языку не нуждно, понеже в сих двох языцех на­речие наполняет (т. е. включает в себя) тое» (X). Правда, греческий член («арфр»), отсутствующий е латинском языке, не имеет соответ­ствия и в «славенском», но автор тонким подбором примеров поясня­ет пользу члена и для «славен», которым он облегчает распознавание общих значений имен от их символического применения к божеству в греческом тексте «священного писания» (theos и ho theos, propheles

оценок целесообразности выражения) и 2) стиль как функциональная разновид­ность той или иной языковой системы в пределах речи одного класса, одной Группы (например канцелярский, газетно-публицистическин стиль).

1 См.: Сменцовский М. Н. Братья Лихуды. СПб., 1899, с. VI—XXVI.

— 13 —

и ho prophetes)1 и т. п. Точно так же наличие причастия от глагола существования (быть) в греческом и славянском языках (сый, ho on) рассматривается в религиозном аспекте как очевидный симптом пре­восходства этих языков над латинским: «Латины же место сый, при­частия единыя части (т. е. вместо одной категории причастия), глаго­лют две части — местоимение и глагол (qui sum, es, est): цже есмь, иже есть, иже бысть. Подобие и поляки от латинского языка и учения глаголют (вместо сый): который есмь, который есть и был, иже не знаменует вечности, но наченшееся что и кончущееся: сый же и являют божественное существо безначальное и бесконечное» (XIII). Таким образом, преимущество причастия сый перед описа­тельными оборотами иже есть, который есть усматривается в том, что причастие обозначает вечное пребывание, а те указывают на нечто, имеющее конец и начало.

Раскрывая согласие в основных формах грамматической мысли между греческим и славянским языками, автор предостерегает от .латино-польского влияния, горестно констатируя его наличие в рус­ской литературной речи конца XVII в.: «Начинаются латинские и полские пословицы славенского языка в писаниих появлятися; древне же отнюдь таковых глаголаний славяне удаляхуся, зане речением обыкоша и нравы последовати (т. е. влияние на язык сопровождает­ся влиянием на нравы). Таково бо латинское учение прелестно, яко . нож медом намазанный: изначала лижущим сладок и безбеден (т. е. ; безопасен) мнится к елико болши облизуется, толико ближше горта- ; hjo ближится и удобно лижущего заколет и смерти предаст» (XIV). .:

«Несвойство» славянам и «далечность» латинского языка доказы- -ваются следующими соображениями.

Во-первых, в латинском языке отсутствуют соответствия основ- '• ным религиозным понятиям православия, а это явный знак «скудо-. сти» его и «убожества». Ср., например, невозможность на латинском, языке выразить адекватным понятием слово ыпосгась, отличить ыпо-стась от существа, от лица: «...лице же гречески не ипостась, но. prosopon», а латинцм, не имея соответствующего слова, «вместо (ипо- ■! стасей) лица вводят» (XIV).

Во-вторых, латинскому языку сьойственна искаженная («растлен­ная») передача греческих слов, к которым он принужден прибегать из-за своей бедности. Например: бискуп вместо епископ, кроника вместо хроника, поэтика вместо пиитика, пурпура вместо порфира и т. д. Как одна из причин искажений выставляется отсутствие в ла­тинском языке «стихии» и, равной греческому е (ц): клер, клерик вместо клир, клирик; метрополит вместо митрополит; псалтерь, Грегор, Михаель; академия вместо академиа; планета и пр.; «...паче же са­мого сына божия спасительное имя Иисус глаголют Иеэус... песнь бо­жественную, ангелы поемую, аллилуиа глаголют латинницы ялелюя»;

1 Указывается на невозможность без присоединения члена определить значе­ние слова дух в следующих выражениях: Ведяше Христа дух в пустыню: не в меру даст бог духа; рожденное от духа дух есть; глаголы, яже аа глаголах, дух (.уть и жиьнь суть...

14 -

между тем «славенскии же язык и учение купно со греческим имут оную стихию (т. е. букву и звук и), и добре оба тии языцы вся име­на зовут» (XV).

В-третьих, наконец, латинский язык неспособен к точной и прямой передаче греческих и славянских слов и понятий. Например, для пе­редачи слова архимандрит латинский язык принужден прибегать к «окружным речениям», перифразам: «qui pluribus monachis praeest» — иже многим монахам предстательствует» (XV), т. е. кто начальствует иад многими монахами. Поэтому латинский язык совершенно непри­годен к переводам с греческого и славянского языков. Вывод ясен: «Язык латинский без греческого ничто же могущ высоких разумений (т. е. бессилен в сфере высокого отвлеченного мышления), паче же о богословии писати и глаголати, и велми сам собою непотребен нам, славяном, и ничто те воспользует нас, но паче пошлит и далече от истины в богословии отведет и к западных зломудрию тайно и вне­запно привлечет» (XXI).

Эти замечания для историка русского литературного языка любо­пытны как документ, отражающий, хоть и искривление с полемиче­ской однобокостью, языковое мировоззрение русского киижника-«вос-точника» XVII в., и вместе с тем как ключ к скрытой религиозной символике грамматических категорий, которыми скреплялась смысло­вая система церковно-письмениого московского языка. Характерна тенденция представить греческую стихию в церковнославянском язы­ке как органический элемент русской культуры и русского литератур­ного языка «И свой народ, начен от благородных до простых и са­мых, глаголю, поселян, услышавше учение греческое, возрадуются и похвалят... Аще же услышится в народе, паче же в простаках, латин­ское учение, не вем, коего блага надеятися, точию, избави боже, вся-кия противности» (XXVI).

Еще более отчетливо в этом рассуждении описаны общие для гре­ческого и церковнославянского языков формы лексики и семантики. Автор прежде всего дает понять читателю богатство и разнообразие греческих слов, усвоенных славянами и ставших для них привычными. Тут и церковно-богослужебная терминология (евангелие, апокалип­сис, апостол, октоих, тропарь, кафисма и т. п.), и названия чинов цер­ковной иерархии (патриарх, митрополит, архиепископ, игумен, иерей, диакон и т. п.), и христианские святцы (Алексий, Афанасий, Василий и т. п.), и все слова, относящиеся к предметам, к «обстановке», к одежде культа (стихарь, епитрахиль, просфора, икона и т. п.), и вся научная терминология (хронограф, грамматика, диалектика, (реоло­гия, арифметика, лексикон, орфография, этимология, синтаксис, про­содия и т. п.). Кроме лексических совпадений близость этих языков подтверждается ссылкой на морфологические снимки, «кальки», гре­ческих слов в церковнославянском языке и указанием на одинако-ьость морфологического состава многих греческих и славянских лек­сем: евангелие — блаюзестие; апокалипсис — откровение; патриарх — отценачальник; омофорий — раменоносивое; Стефан — венси,; порфи­ра— червленица; Феодор—богодар. Отсюда вытекает вывод о не­обыкновенной приспособленности славянского языка к переводам с

15 —

греческого: «Аще случится и преложити что на славенский с грече-ска, удобно и благостроино и чинно прелагается, и орфография цела хранится» (XV). А «учение греческое наипаче в богословии — исти­на и свет» (ХХП). Поэтому автор верит в торжество «согласия» и «купночинности», когда «изучится народ российской художеству грам­матики, риторики, и прочих по-гречески и славенски и егда (появят­ся) лексиконы греко-славянские (которые «уже и начашася») и отту-ду известно познается российскому народу греческий диалект» (XXIV).

Таким образом, основа сопоставлений — сознание живой конструк­тивной связи между системами двух языков в процессе перевода и религиозно-философской интерпретации основных богословских поня­тий. В этом смыс\е и Лихуды '* писали в «Азссг», что незнающий греческого языка «ниже славянский диалект весть, ниже познати мо­жет искренне намерение и разум (т. е. смысл) божественных писаний и отцов, на славянский диалект претолкованных». Ведь человек, не искушенный в тонкостях риторики и грамматики «еллинского диалек­та», «вне намерения ходит и, увы, яко кораблец какий малый или ве­ликий на велицем мори есть, не имеяй знамя ветроуказательное (т. е. компаса); помышляя бо прямо к востоку плыти, оле на западе обре­тается»1.

Для «еллино-славянских» стилей имел основное организующее значение прием морфологического, синтаксического, семантического и фразеологического отражения греческого языка. Очень типичны в этом смысле рассуждения Епифания Славинецкого *2, почему он в символе веры пер^Бел, между прочим, из десных отца вместо одесную отца и укрестованного вместо распятого: «Ек (из) греческое не зна­менует о, сочиняющееся винительному падежу (т. е. греческий пред­лог ек не соответствует славянскому предлогу о с вин. пад.), убо в славенском писатися не лепо есть одесную». Также греческому род пад. мн. ч. deksion соответствует по-славянски — десных: «Тем же аще бы предлог сей о приложился греческому deksion, сице при-ложилося (т. е. получилось бы в результате присоединения): не одес­ную, но одесная. Судящий да судят, что есть лучшее, еда одесная или из десных, яко же есть в греческом... Укрестованного. Аще пя­лораспяло тожде есть еже крест, убо тожде распятого и укрестован­ного. Аще же пя.по не есть тожде еже и крест, убо ниже тожде есть и распятого и укрестованного. Тем же аще пяло или распяло разнст­вует от креста, убо и распятый от укрестованного разнствует. Судящий да рассудят праведно — или тожде или не тожде быти распятого и укрестованного, и аще не тожде, да отложат убо распято-

1 Акос, л. 59, об., 60. — В кн.: Сменцовский М. Н. Братья Лихуды. с. 275; Ср. также трактат, вышедший из партии «восточников»: «Довод вкратце, яко учение и язык еллиногреческий наипаче нужно потребный, нежели латинский язык и учения, и чем пользует славенскому народу»; см.: Каптерев Н. Ф. О гре­ко-латинских школах в Москве в XVII в. до открытия Славяно-греко-латинской академии. — В кн.: Творения св. отцов в русском переводе. М„ 1889, т. 56. При­бавления, ч 44, с. 635.

- 16 -

примут же укрестованного, согласующееся греческому сущему»' / ' е форма укрестованного вполне соответствует греческому тексту).

«Еллино-славянские» стили русского литературного языка XVII в., по определению переводчика Феодора Поликарпова*3, отли­чались «необыкновенною славянщизною»2. В них культивируются «высота словес» и «извитие словес»3, т. е. преобладают торжествен­ные, нередко искусственно составленные слова (ср. например, при­страстие «еллинистов» к сложным словам типа: разнопестровидный, пазумоподательный, верокрепительный и т. п.—у Ф. Поликарпова: рикохудожествоватъ, адоплетенный, телъцолияние и др. — у Епифа-Ния Славинецкого; гордовысоковыйствовати, всевидомиротворокруж-ная и т. п. — у Кариона Истомина)4, риторически изощренные, цве­тистые фразеологические обороты (ср. у Кариона Истомина: сумма-воздержания, богокованный целомудрого воздержания гвоздь и др-)*4 и запутанные синтаксические конструкции. Грамматические формы образуются и употребляются в точном соответствии с норма­ми, определенными «славенской грамматикой» Мелетия Смотрицкого. Соблюдается тот «грамматический чин», который сложился в резуль­тате искусственной регламентации церковнославянского языка по позднейшим памятникам русской и украинской редакции, например: 1) более или менее последовательное различение по форме вин. пад. имен существительных одушевленных и неодушевленных в ед. ч. — у слов муж. р., во мн. ч.—у слов муж. и жен. р. 2) образование по образцу греческого языка форм «причастодетия» вроде читательно (ср. в «СлаЕенской грамматике» Мелетия Смотрицкого, М., 1648, с. 313); 3) широкое распространение формы деепричастия, которое понимается как несклоняемая форма нечленного причастия, «знамено-панием от причастий потолику различествующая, поколику прилага­тельное усеченное от целого различествовати обыче», например: читая, читав, прочтущ, чтом, чтен, читаем и пр.; 4) употребление приспособ­ленных к греческому языку форм шести времен, из которых на долю прошедшего времени приходится четыре формы: преходящее — бих, Чиен еемь, прешедшее — биях. биян есмъ или бых, мимошедшее — би-ях, биян бывах, непредельное — побих, побиен бых, и к которым при­соединяются такие разновидности русского прошедшего сложного: чел еемь. читал есл«ь, читаал есжь, прочел есмъ; 5) употребление ше­сти наклонений: изъявительного, повелительного (бий, чти, стой), молителыюго (услыши, вонмй, призри), сослагательного (дал бы.

по: Засадкевич Н Мелетий Смотрицкий как филолог. Одесса, 1883, с- 164. Образцов И. Я. Ки евские ученые в Велнкороссии.— Эпоха, 1865, № 1, с 6—7.

Браиловский С. Н. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор Московской типог­рафии.- ЖМНП, 1894. № 9. с. 31.

Ср. наблюдения над разновидностями высокого слога в исторической бел-Летристнке XVI—XVII вв.: Орлов А. С. О некотооых особенностях стиля ве­ликорусской ИСТОрИЧеГкой беллетристики XVI—XVII вв.— ИОРЯС. СПб., 1908, т' 143, ки. 4. с эч.^м" Браиловский С. Н. Одни из «пестрых» XVII столетия. СПб., 1902,

- 17 -

аще бы хотел), подчинительного (да бию), неопределенного (биты, стояти) (185) и т. п.1

«В языке славянском, с которым мы имеем дело в грамматике Мелетия Смотрицкого, — пишет П. И. Житецкий, — нужно различать элементы действительно славянские от элементов мнимо славянских, к которым относятся, во-первых, формы фиктивные, придуманные Смотрицким по аналогии с латинскими, греческими или же подлин­ными славянскими формами; во-вторых, формы русские, усвоенные славянскому языку без всякого основания»2. В синтаксисе также «господствуют грецизмы, внесенные в исправленный текст библии». Таковы, например (по словам Ф. И. Буслаева), кроме возобладав­шей в среднем роде прилагательных формы им., вин. пад. мн. ч. вместо ед. ч. (ср. в пословице XVII в.: крадый чужая не обогатеет), одно отрицание вместо двойного при отрицательных местоимениях, наре­чиях и частицах, вроде: и без него ничтоже бысть (ср. даже у Канте­мира в начале XVIII в. следы этой особенности: хотя внутрь никто видел живо тело, — сатира I, стих 69—вместо никто не видел); член с предлогом перед неопределенным наклонением, например слстайтеся /со еже соэерцати красоту (Ф. Поликарпов)3; господство им. и вин. приглагольных падежей вместо широко развившегося под польским влиянием твор. пад. (ср., например, употребление твор. пад. в языке Симеона Полоцкого)''. Правда, «Славенская грамматика» Мелетия Смотрицкого была нормой построения речи и у украинских книжни­ков, но там она, по словам акад. Л. Н. Майкова, «не успела приобре­сти себе такого регулирующего авторитета»5 вследствие огромного влияния «шляхетских» и буржуазных вкусов на систему украинского литературно-славянского языка. А в Москве предписания этой грам­матики, изданной в 1648 г. с дополнениями и изменениями, стали у консервативных групп «восточников» (т. е. сторонников византийских традиций) непререкаемой нормой литературности. Недаром в преди­словии к московскому изданию «Славенской грамматики» Мелетия Смотрицкого приводились такие предупреждения Силуана, ученика Максима Грека: «Вем многих от тщеславия в таково безумие пришед-

1 См.: Засалксзич Н, Мелетий Смотрицкий как филолог, с. 90—96; Житец­
кий П. И
Очерк литературной истории малорусского наречия в XVII в. Киев.
1889, с. 19—21; Булич С. К. Церковнославянские элементы в русском литера­
турном и народном языке. СПб., 1889; ср. критику грецизмов в церковнославян­
ском языке вообще и в «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого, в част­
ности, в предисловии к грамматике Ю, Крижа.чича; ср.: Маркевич А. И. Юри;1
Крнжанич и его литературная деятельность. Варшава, 1876, гл. 4.

2 Житеикий П. И. Очерк литературной истории малорусского наречия, с. 23.

3 См.: Буслаев Ф. И Историческая хрестоматия церковнославянского и древ­
нерусского языков. М„ 1861, с. 1310- Буслаев Ф И Историческая грамматика
русского языка. М., 1868, с. 210. 327, ср.: Мелетий Смотриикий. Славенская
грамматика. М.. 1648, с. 309-310

4 См.: riaroKoet О К истории развития творительного предикативного в рус­
ское литературном языке. — Slavia, 1929. т. 8. с. 1 — 37, ср.: Булаховский Л. А.
Исторический комментарий к литературному русскому хэыку. Харьков, 1937,
с. 195—198".

5 Майков Л. Н. Очерки нз истории русской литературы XVII и XVIII сто­
летий, с. 12,

18 -

ших, яко не ведети ничесого грамматичного устроения: ниже родов, ниже времен, ниже окончаний и прочих таковых, яже изложиша пре-мудрейшие учители»'.

Под влиянием стремлений к реставрации «старины» восстанавли­вается, например, употребление прошедших времени в соответствии с грамматическими правилами Мелетия Смотрицкого.

«Славенская грамматика» Мелетия Смотрицкого уже содержит в себе указания на «падение специальных аористического и импер-фектного оттенков» (С. К. Булич). Видовые различия здесь играют существенную роль в классификации и разграничении глагольных образований, особенно форм прошедшего времени, хотя морфологиче­ская структура прошедших времен, способы их образования приспо­соблены к архаическим парадигмам аориста и имперфекта. «Прехо­дящее есть, им же несовершенно прошлое действо или страдание знаменуем: яко бих, бихся, или биен есмь, и бых. Прешедшее есть, им же совершенно прошлое действо или страдание знаменуем: яко бияхся, или биян есмь, и бых. Мимошедшее есть, им же древ­не совершенно прешедшее действо или страдание знаменуем: яко бияах, бияахся, или бияан бывах. Непредельное есть, им же в мале совершенно прошлое действо или страдание знаменуем: яко побихся, или побиен бых» («Славенская грамматика» Мелется Смот­рицкого. М., 1648, с. 185).

Таким образом, «непредельное» время представляет собой боль­шей частью формы аориста от основы совершенного вида с пристав­кой (прочтох, побих); «преходящее» по форме соответствует беспри­ставочному аористу (творих, бих); «прешедшее учащательного вида» похоже на форму имперфекта, но явно отличается от имперфекта видовыми оттенками значения (гворях, бияхся, читах и т. п.): «ми­мошедшее» напоминает нестяженные образования имперфекта (гво-ряах, читаах, биях и т. п.)2. Любопытно, что под влиянием греческого языка система каждого наклонения, причастий и деепричастий про­водится через всю серию времен, через настоящее, будущее и через все формы прошедшего времени. Все эти формы искусственно куль­тивируются в высоких стилях церковнославянского языка второй половины XVII в. Например: «где же онех великих труды и всенощ­ная пения бяху, тамо благоволи тебе бог стати» (в челобитной неиз­вестного к патриарху Иосифу в половине XVII в.)3; «идеже тех ве­ликих отец бяху нозе недвижным стоянием претруждены... тамо бяше и святого их в житии покоя дом» (там же). Ср. тут же употребле­ние «непредельного» времени (т. е. аориста от основы совершенного вида с приставкой): «сладце и радостно претерпеша» (там же);

Ср. также требование, предъявленное старцем Арсением Глухим к справ-Цикам (20-е годл XVII в.): «Осмь частей слова разумети и к сим пристоящая, и1>ечь роды, и числа, и времена, и лица, звания же и залоги»; см.: Прозоров-с*ий^А. А. Сильвестр Медведев. М.. 1896, с. 69.

Ср. подробнее: Бцлич С. К. Церковнославянские элементы в русском лите­ратурном и народном языке, с. 369—373.

Цит. по: Каптеоев Н. Ф, Патриарх Никон и его противники в деле исправ-Ления церковных обрядов. Сергиев Посад, 1913, с. 174.

19 —

в рассуждении о греческом и славянском языках конца XVII в.: «древне же отнюдь таковых глаголаний славяне удаляхуся, зане рече­нием обыкошя и нравы последовати»1 и др. под., ср в «Четьих-Ми-неях» Димитрия Ростовского: «отдаяхом дети наша змию» и др.*и

В трактате «О исправлении в прежде печатных книгах минеях»2 не только применяются формы времен соответственно «Славенской грамматике» Мелегия Смотрицкого, но и комментируются в согласии с ее правилами. Например: «каково опаство имяху святии преписыва-ти, наипаче же преводити с языка на ин язык»; «главизна веры на-шея сложися еллинским диалектом»; «прежде пояху»; «и бысгь — времепе прешедшего»3 и др. под. Характерна также обычная замена форм 2-го лица ед. ч. аориста и имперфекта формами прошедшего сложного, так как соответствующие формы аориста и имперфекта прикрепляются теперь исключительно к 3-му лицу: «обрезася и обре-зовавше и показася — 3-го лица (с. 1 I6)4.

Еще более показателен как иллюстрация языкового разброда во второй половине XVII в. протест против таких замен со стороны раскольничьих справщиков, обращенный к «московским граммати­кам»: «Нрав по грехом таков у нынешних московских грамматиков, что новое ни объявится, за тем и пошли, а старое свое доброе поки­нув...»— говорит в своей челобитной справщик Савватий*8. «Нас уничижают, а и сами справщики грамматики не умеют, и обычай имеют тою своею мелкою грамматикою бога определять мимошедши-мн времяны... В воскресном тропаре на пасху прежде сего печатали: и па престоле беаше христе со отцом и духом, се ныне в новой триоде напечатали мимошедшим временем, и на престоле был ecu христе со отцем и духом. Яко же иногда был, иногда есть. А сего не разумеют, яко лепо богу всегда быти»5. В этом заявлении сказывается совершен­но иное, несогласное с «Славенской грамматикой» Мелетия Смотриц­кого понимание значений форм времени. Между тем для кругов мос­ковских книжников следование нормам «Славенской грамматики» Ме­летия Смотрицкого в высоком церковном слоге становилось признаком «литературности» языка. И в этой стилистической оценке довольно близко сходились «восточники», т. е. сторонники «еллино-славянских» стилей, с московскими «западниками» из высших слоев

1 Смениооский М. Н. Братья Лихуды. Приложения, с. XIV.

2 См.: Никольский К. И. Материалы для истории исправления богослужеб­
ных книг. Об исправлении устава церковного в 1682 году и месячных миней в

1689—1691 году,—В кн.: ЦДПИ. СПб., 1896, вып. 115.

3 Ср. у Мелетия Смотрицкого спряжение форм «прешедшего» времени от бы­
ти; бых, был, бысть, бяше, быхом, бысте, быша — бяху; «преходящего»: бЬх,
был, б'Ь, бЬхом, бЬсть, б'Ьхи
— б1>ша.

4 Ср. замечание: «обретошася второго лица глаголы премножайшн третиим
лицем писаны» (с. 79). Ср. замену форм 2-го лица формами прошедшего слож­
ного и в «Славенской грамматике» Лаврентия Зизания*7 и в «Славенской грам­
матике» Мелетия Смотрицкого. См.: Булич С. К. Церковнославянские элементы
в русском литературном и народном языке, с. 365, 369.

6 Три челобитные раскольников. СПб., 1862, с. 23; ср.: Житсикий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в.-ИОРЯС. СПб., 1903, т. 8, кн. 2. Отнесение формы был ecu к «мимошедшему» времени совпадает с пони­манием форм времени в «Славенской грамматике» Лаврентия Зизания.

- 20

духовенства, отстаивавшими латинскую культуру и юго-западное про­свещение. Так, в трактате грекофильского направления «О исправле­ние прежде печатных книгах»*'9 часто встречается «причастодетие»: относительно (71)1, показательно зде (97), от вещатель но было бы М18), разуметельно (65) и т. п.; подчеркивается более тщательное и тонкое употребление степеней сравнения: «не бо бе древле изъяснена на славянском язмце, яко ныне» (93)2; функции деепричастия сопо­ставляются с значениями греческого причастия (64) и т. п. Интерес­но здесь также сопоставление искусственно-книжных «еллино-славян-ских» синтаксических оборотов с «простыми» русско-славянскими. Например: «тяжек нам есть к видению... попросту рещи: тяжко и ви-дети праведного» (63). С другой стороны, и язык и «грамматические правила» такого западника, сторонника латинского учения, как Силь­вестр Медведев*10, обнаруживают ближайшую связь с грамматиче­скими нормами, утвердившимися под влиянием «Славенской грамма­тики» Мелетия Смотрицкого. Например, толкуя «разум грамматич­ный» формы преложив, Сильвестр Медведев в определении функций деепричастия повторяет <<Славенскую грамматику» Мелетия Смот­рицкого: «Речение преложив есть деепричастие времене прошедшего, а деепричастие делается из причастия, и гако деепричастия от при­частия разнятся, якоже прилагательная имена целая от усеченных, якоже приведный и праведен»'*. Точно так же Сильвестр Медведев пользуется категорией «причастодетия» и даже среди имен прилага­тельных как особую разновидность отмечает имя прилагательное «причастодетельное» (т. е. с суффиксом -тельный)4, ср. в «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого (М., 1648, с. 313). Вместе с тем любопытно, что выученик Киево-могилянской коллегии Симеон По­лоцкий*", попав в Москву, старается «вычистить» свой язык, при­способить его к грамматическим и лексическим нормам московского церковнославянского языка. Об этом сам он говорит в виршах пре­дисловия к «Рифмологиону».

Здесь и дальше указываются страницы трактата.

В «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого. М., 1648. были уста­новлены гри «степени уравнения»: положительный, рассудительный и превосходи­тельный. Рассудительный степень (т. с. сравнительная степень) оканчивается на -шии: святший, чистший, простший, убогший, драхший, многший, кратший, тяж-шии, низший и т. п.; но у слов на -ный с предшествующими согласными суффик­сы сравн. степ, -ший и -ейший: честнший и честнейший, краенший и краснейший н т. п. Пре восходительный на -ейший, -айший: чистейший, простейший, дражай­ший, легчайший, кратчайший, тягчайший, нижайший и т. п., но от прилагатель­ных на -ный превосходная степень образуется с помощью суффиксов -ейший, ■аиший и приставки пре: прекраснейший от красный, пречестнейший и т. п. Лю­бопытно, что здесь же объясняется и усилительное значение приставки пре-. При этом указывается, что положительная степень с пре- сильнее превосходной: «пре-вя1ъщ бо более может, неже святейший, пребогатый, неже богатейший» и пр. ^ Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев, с. 84.

См там же, с. 86; ср., впрочем, отнесение этого синтаксиса к сочинениям ариона Истомина: Браиловский С. Н. Один из «пестрых» XVII столетия, с. 460 И след,

- 21 -

Писах в начале по языку тому, Бог же удобно даде ю ми знати...

Иже свойственный бе моему дому. Тако славенским речем приложихся;

Таже увидев многу пользу быти Елико дал бог, знати иаучихся;

Славенску ся чистому учити. Сочинение возмогох познати

Взях грамматику, прилежах чи- И образная в славенском держати*12.

тати;

Но «образная», т. е. символы, метафоры и другие формы иноска­зательного выражения, вообще семантика, фразеология и синтаксис клали резкую грань между «еллино-славянскими» и латино-славян-скими стилями. В сфере же морфологической, а отчасти и лексиче­ской для восточников и церковных западников XVII в. одинаково знаменательно стремление к архаической регламентации высокого слога. На этой почве и произошло сближение московского церковно­славянского языка с юго-западным (киевским) церковнославянским языком в деле исправления текста богослужебных книг.

Однако «еллино-славянские» стили в конце XVII в. и особенно в начале XVIII в. все более и более теряют свое организующее зна­чение в системе русской литературной речи. Правда, они и потом некоторое время продолжают жить как разновидность высоких сти­лей «славенского диалекта», но принимают узкий, профессионально церковный или научно-богословский характер. «Еллинский язык, — писал иеромонах Серафим в начале XVIII в.—нужен есть и разуме­ется от всех людей, ради свойств иаук, особливо о богословии и про­сто о вере христианской, паче-же о нашей»1. «Греческий язык есть язык премудрости», — сообщает Ф. Поликарпов в предисловии К «Лексикону треязычнрму». Конечно, отдельными грамматическими правилами, синтаксическими приемами, фразеологией, риторическими оборотами еллино-славянские стили еще продолжают воздействовать и на литературный язык начала XVIII в. (ср., например, язык Ф. Поликарпова). Но культурно-общественное значение греческого языка, знание которого признается вовсе необязательным и даже ненужным для интеллигента XVIII в., ослабевает. Напротив, в на­чале XVIII в., когда встает с особенной остротой вопрос о прибли­жении церковнославянского языка к народному русскому языку и в связи с этим об «очищении» церковнославянского языка от архаиче­ских и посторонних примесей, грецизмы в составе церковнославян­ского языка объявляются излишними и чуждыми русскому языку. Так, в своей «Славенской грамматике» (СПб., 1723) иподиакон Федор Максимов*13 считает необходимым отметить «свойства некая еврей­ская и греческая, яже в св. писании на славянском диалекте премно-гая зрятся». Церковнославянский язык признается «смешанным», со­держащим много гебраизмов и грецизмов, которые следует отделить от чисто славянских форм выражения, — например: будут два в плоть глину: «Аще имать по славянстей грамматице разбиратися, будет не­правильно, понеже глагол существительный и пред собою и по себе взыскует падежа именительного, а зде по глаголе лежит винительный

1 Цит. по: Смирнов С. К. История московской Славяио-греко-латинской ака­демии. М., 1855, с. 83.

22 —

со предлогом во, а не именительный; по-славенски же употребляется сице- будут два плоть едина...»

Эта борьба с грецизмами в составе церковнославянского языка, имевшая целью приблизить церковнославянский язык к формам жи­вой русской разговорной речи, с достаточной ясностью свидетельству­ет, что восточно-византийское влияние в церковнославянском языке уступало дорогу влиянию западноевропейскому.

§ 3. УНИФИКАЦИЯ ДИАЛЕКТОВ ЦЕРКОВНОКНИЖНОГО

ЯЗЫКА, ОБЪЕДИНЕНИЕ МОСКОВСКОЙ ТРАДИЦИИ

ЕГО С КИЕВСКОЙ

Еллино-славянские стили церковнолитературной речи сыграли большую роль в процессе унификации церковнославянского языка, в деле объединения московской традиции его с киевской. Вспомнить можно хотя бы филологическую деятельность Епифания Славинецко-го. Исправление московских богослужебных книг по львовским и киевским образцам, церковио-административная, богословская и фи­лологическая деятельность киевских ученых в Москве привели к сбли­жению церковнославянского языка московской традиции с церковно­славянским языком Украины. Это установлено проф. Каптеревым '. Украинское влияние поддержало в московском церковном произно­шении такие фонетические черты, которые стали вытесняться особен­ностями разговорного языка, — например фрикативный h (там, где в северорусском наречии и в примыкающем к нему по консонантизму московском выговоре звучал взрывной г), е на месте разговорного русского о (пес, лен и т. п.), различие Ъ и е. Но иногда струя укра­инского выговора более ярко окрашивала церковный язык (ср. свиде­тельство Сумарокова о церковном произношении XVIII в.)*1. Увле­чение киевским партесным «гласоломательным» пением и киевскими певчими, распространившееся в кругах высшего духовенства и знати, укрепляло в церковном произношении украинские черты 2.

Деформация фонетического облика церковнославянского языка на украинской почве зависела также от перемещений ударения на старых словах и от особенностей ударения на некоторых вновь вво­димых словах (иногда под влиянием польского языка); например, Ударение современного слова числитель вместо ожидаемого числитель укрепляется в эту эпоху (ср. у Епифания Славинецкого в переводе Атласа Блеу *2, 50-х годов XVII в.—числйтися, т. е. считаться)3.

Ьыли значительны и морфологические перемены в системе церков­нославянского языка. При исправлении книг помимо следования

С-м.: Каптерев И. Ф. Патриарх Никон и его противники в деле исправ­ления церковных обрядов. Сергиев Посад, 1913.

/^п ^-Р-: Перети В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. <-Пб., 1900, т. 1, с. 199 и след.

1СП, *-м-; Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. 5-е изд. М.—Л., |У:>->. с. 317—318.

23 —

формам юго-западной церковной традиции происходила общая регла­ментация морфологического строя славянского языка; например, рас­ширяется употребление префиксов во, со, воз- под влиянием церков­ной тенденции произносить о на месте Ь там, где в живом языке произошло его исчезновение. На этой почве возникает дифференциа­ция значения префиксов с- и со-; последний приобретает специальное значение соучастия, например: сообщество, соревнование и т. п. Но особенно глубоки и многочисленны были изменения в лексике и фразеологии церковнославянского языка (например, вместо от него же всяк живот вдыхается — всяко животно одушевляется; вместо смертию на смерть наступив смертию смерть поправ и т. п.). Ха­рактерны протесты раскольников против неологизмов. Представители раскольничьей массы влагали в церковнославянизмы конкретное со­держание, сопоставляя их с соответствующими выражениями рус­ского бытового языка. Между тем нормализация высокого «славен-ского» слога, тесно связанная с исправлением текста богослужебных книг, выражалась в развитии отвлеченных, условно-символических значений слов, относившихся к сфере религиозной догматики, в раз­граничении смысловых оттенков синонимов, в создании торжествен­но-метафорической фразеологии. Такова, например, в трактате «О исправлении в прежде печатных книгах» дифференциация синони­мов: разум (synesis)—знание (gnosis) (105)1; тело плоть, бесте­лесныйбесплотный (108); чрево утроба (117); врач, врачевание, врачебница лекарь, лечителъ и исцелитель, исцеление, исцелитель-нииа (120) и др. под. Ср. также отрицание перевода греческих слов oiconomia, oiconomos через смотрение, смотритель и утверждение но­вых соответствий: строение строитель (90).

Эта кодификация форм и норм церковнославянского языка имела своей задачей не только «очищение» его от сторонних примесей и «неправильностей», не только унификацию церковнобогословской и богослужебной терминологии, лексики и фразеологии, но и охрану высокого «славенского» диа\екта от разнородных влияний светско-делового языка, бытового просторечия и чуждых православию идео­логических систем. Однако юго-западная (киевская) система церков-нолитературного языка, имевшая большое организующее значение в процессе нормализации высоких стилей общегосударственного церковнославянского языка, включала в себя рядом с архаическими тенденциями и стилями также и другие, «европеизированные» прие­мы выражения, иные, сложиншиеся под латино-польским воздействи­ем формы семантики. Здесь осуществлялось новое соотношение раз­ностильных элементов в структуре литературной речи.

1 Ссылки на страницы делаются по изд.: Никольский К. И. Материалы для истории исправления богослужебных книг. Об исправлении устава церковного в 1682 году и месячных миней в 1689—1691 году. — В кн.: ПДП. СПб., 1896, вып. 115.

24 -

§ 4. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ТАК НАЗЫВАЕМОЙ

ЮГО-ЗАПАДНОЙ РУСИ И ЕГО ВЛИЯНИЕ

НА РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК

Так называемая Юго-Западная Русь становится во второй поло­вине XVII в. посредницей между Московской Русью и Западной Европой и русский литературный язык подвергается сильному влия­нию украинского литературного языка (церковнокнижного, светско-делового и художественного). Социальные и культурно-исторические причины этого смешения языков очень сложны. В Юго-Западной Руси (Белоруссии и Украине) шляхта раньше начала переживать процесс европеизации. Порожденное политическим гнетом Польши влияние польского языка, которое в XVI—XVII вв. стало укреп­ляться среди высших слоев русского дворянства, здесь раньше и глубже пустило свои корни. В борьбе с католичеством духовенство здесь овладело высокой филологической культурой латинского Запа­да. В системе школьного обучения латинский язык постепенно зани­мает главнейшее место, соответственно тому уважению, которым он пользовался во всех европейских училищах. Кроме того, в Юго-За­падной Руси трудно было обойтись без него и в гражданском быту— при политической зависимости от польского правительства, стремив­шегося к насильственной ассимиляции украинского и белорусского населения с поляками, при засилье католической пропаганды.

И церковнославянский язык, попав в сферу западноевропейской цивилизации, испытал здесь более сильное воздействие со стороны светско-деловых и литературно-художественных стилей речи образо­ванных кругов общества. Однако из украинского литературного язы­ка заимствовались в русской литературной речи не столько особен­ности украинской национальной речи, которые с высоты московских великодержавных позиций казались русскими провинциализмами, сколько формы литературного выражения, созданные в Юго-Запад­ной Руси на основе церковнокнижной письменности или усвоенные из латино-польской культуры.

Но прежде чем описывать изменения в русской литературной речи под воздействием украинской литературной традиции, необхо­димо уяснить внутренние социально-языковые процессы в жизни ук­раинского литературного языка и познакомиться с теми новыми си­лами, которые вступали в историю русского литературного языка.

Юго-западный литературный язык XVII в. имел сложное прош­лое. Для истории русской литературной речи важны лишь некоторые Моменты этого прошлого. Прежде всего церковнославянский язык так называемой Юго-Западной Руси впитал в себя конструктивные внутренние формы латинского языка, языка средневековой западно­европейской религиозно-философской и научной мысли, а для Поль­ши— вместе с тем — языка администрации и суда. Грамматика, особенно синтаксис и риторика, которые были осью литературности, здесь с XVI в. подверглись сильному латино-польскому влиянию. «о области красноречия светского и духовного, — пишет К. Харлам­ову,—латинское влияние выразилось прежде всего в случайном

- 25 -

заимствовании нашими школьными, церковными и полемическими ораторами чуждых греческой риторике фигур и в привнесении поль­ских и латинских слов и выражений, а затем, под влиянием латин­ских учебников риторики и сборников иноверных проповедей, пере­шло в полное подражание всем приемам той в высшей степени искус­ственной и изысканной речи, которая даже в те времена вызывала неодобрение со стороны представителей греческого направления в красноречии. В проповеди библия и «творения св. отцов» стали де­лить свой авторитет с авторитетом философов и светских ученых, рядом с библейскими сказаниями начинают фигурировать историче­ские и даже мифологические, и святые и священные лица ставятся рядом с древними богами и героями. Интерес содержания сменяется интересом формы и светской учености, направленной к тому, чтобы поразить слушателя: поучительность уступает место занимательно­сти '. «Из Польши шли сказанья, вирши, панегирики, ламенты и дру­гие сочинения с их затейливыми заглавиями и запутанными аллего­риями».

Нельзя отрицать большого участия греческого языка, вообще кизанТийскон богословской и литературной культуры в организации юго-западно-русского церковнописьменного языка. Но круг действия византийского просвещения был здесь уже, чем в Москве. Оно не только ограничивалось областью церковно-культовых и научно-бого­словских интересов, но и в этой сфере делило свой авторитет с латин­ским языком.

С другой стороны, правовые и научио-образовательные функции латинского языка побуждают держаться за него как за орудие адми­нистрации юго-западную—украинскую и белорусскую — шляхту. Сильвестр Коссов*1 в своей книге «Ex legesjs abo danie sprawy о szkofah Kiowskich i Winnickich» (1635) рисует такие бытовые сцены: «В Польше... латинский язык наиболее успевает. Поедет бедняга ру­син на трибунал, на сейм, на сеймик, в уездный городской или зем­ский суд, — bez laciny pfaci winy. Ни судьи, ни стряпчего, ни ума, ни посла. Смотрит то на того, то на другого, вытаращив глаза, как кор­шун. Не нужно нас побуждать к изучению греческого языка: стара­емся и о нем при латине, так что, бог даст, он будет у нас для цер­ковного употребления, а латина — для судебных нужд (Graeca ad chorum, a latina ad forum)...»

«Латинский язык был в старинной Польше языком церкви и школы, языком гражданских и церковных понятий, поэтому он вхо­дил в самое существо польского общежития, составляя необходимую приправу польской речи в кругу сколько-нибудь образованных лю­дей»2. «Синонима славеноросская» XVII в., изданная П. Житецким', дает довольно отчетливое представление о тех словах и понятиях, которые входили в структуру украинской светско-деловой, а отчасти

1 См.: Харяампович К. В. Борьба школьных влияний в допетровской Руси.

Киев, 1902, с. 22—23.

2 Житецкий П. И. Очерк литературной истории малорусского наречия а
XVII в.. с. 9—10.

3 В приложении к названному труду.

— 26 —

церковнолитературной речи из языка латинского (как непосредст­венно, так и через посредство польского языка)*2. Это, во-первых, слова официального стиля, делового и юридического языка: апелля­ция, гонор, декрет, депозит (поклад), деспект (укоризна, у к о-оение, бесчестие, оклеветание, хула, хуление, глум­ление), инквизиция (истязание выны), канцелярия, квестия, кляуза, контентую, корона, короную, мандат, мЪзерия (окаянство, бедность), мизерный, оказия (извет, явление, кичение), патрон, персона, под претекстом, полиция (гражданство), пос-сесию держу, секрет, термен (устав, п ре д е л), тумулт, турбатор, фундамент, церемония и др. под. Во-вторых, это слова с ученой ок­раской, из риторики нли из научной и Технической терминологии, переходившие в общий письменный и бытовой интеллигентский язык: аффект (страсть, причастие, движение сердечное), доктор, конституция (состояние), литера (письмо), натура, оратор, орация, палац (палата), помпа, суптелный (восперен, тонкий, Тонченый), форма (образ, вид), фЪгура (об­раз) и т. п. В-третьих, это слова школьные, например вакация, бур­са и т. п.

Правда, на Украине громко раздавались в XVII в. и голоса про­тивников латино-польской культуры. Борьба против угнетателей-по­ляков сопровождалась распространением вражды к польскому «про­свещению». Составитель «Зерцала духовного» (около 1652 г.) ука* зывал на распространение «пакости душевредной»: многие «словен­ским смиренным языком гнушаются и от чужих возмущенных вод, наблеванных прелестью, лакоме напаяваются». Но эти голоса не де­лали музыки. Да и трудно было угнетенному народу бороться с влиянием латинского и польского языков, которые, входя в систему насильственной полонизации страны, составляли неотъемлемый эле­мент «шляхетской» культуры на юго-западе.

Латинский язык как церковный, административный и научный язык Польского государства определял в значительной степени и смысловые формы польской речи, по крайней мере некоторых ее стилей, «пестревших латинизмами». С середины XVI в. в Польше родной, национальный язык начинает становиться языком литерату­ры, законодательства, администрации. Возрождение национального польского языка не могло не отразиться и на отношении к нему юго-западной русской аристократии. Уступая культурно-политическому Перевесу Польши, белорусское и украинское дворянство желало во всем походить на дворянство польское, воспринимая его язык, нравы, формы общежития, усваивая склад польских умственных интересов и нравственных понятий. Вследствие сильного влияния общественно-бытовой речи и светско-деловых стилей письменного языка на цер­ковнославянский язык, некоторые жанры украинского церковнолите-ратурного языка пестрели не только латинизмами, но и полонизмами.

Итак, на юго-западе церковнославянский язык, сблизившись с латинским языком, проникся идеологическими элементами западно­европейской католической культуры. Кроме того, здесь церковносла­вянский язык подвергся более глубокому воздействию стилей обще-

27 -

ственно-бытового и светско-делового языка образованного общества. А эти стили, при всей сложности их социальной дифференциации, слагались из различного соединения трех основных этно-лингвисти-ческих элементов (не считая церкоьнославянизмов): из украинизмов, латинизмов и полонизмов. «Обмирщение» церковнославянского язы­ка имело своим антитезисом расширение литературно-бытовых функ­ций церковпокнижной речи. Украинские писатели «употребляли иног­да церковнославянский язык в сочинениях такого рода, которые требовали речи более простой и естественной. Так, Петр Могила *3 в собственноручных записках своих говорит о предметах и явлениях обыденной жизни тем самым языком, на котором написаны им же составленные церковные песнопения и каноны». Например: «В граде Белоцерковском Яну Пикгловскому родися дщи. По обычаю же ба­ба, вЪсприемши отроча, пупок уреза, но недобре связа. Не внемши ж се бабе, положи отроча в корытце, об нощь же кровь из отрочате те-чаше пупком, кровию же исплыв, умираше»1. Ярким социальным контрастом этой славянизации бытового языка было демократическое «выворачивание» Евангелия и Псалтыри «простым языком»: «прос­тая мова», «простейший и подлейший» язык противопоставлялся речи «панского» и «духовного стана».

Те же социальные причины, которые изменили структуру и функ­ции церковнославянского языка, привели к латинизации и полониза­ции украинского и белорусского шляхетского светско-литературного языка, сложившегося на почве деловой речи, но впитавшего в себя значительное количество церковнославянизмов. Иллюстрацией мо­жет служить отрывок из вирш Берынды (книга «На рождество...», 1616)*4, язык которых, по словам акад. В. Н. Перетца, «представля­ет как бы середину между церковнославянским и деловым западно­русским»:

Христос збавител ныне с панны нарожоный От бога отца ведлуг тела увелбеиый Ныне в верных щасливе нехай завитает. И радос в сердцу каждого з нас проквитает2

Этот светско-литературный язык при несколько большей близости к народным украинским и белорусским основам, чем язык церковно-литературный, был также пропитан латинскими, а особенно поль­скими элементами. На этом светско-литературном языке писались научные, публицистические, беллетристические произведения, вирши и драмы. Вот эти-то церковнокнижные и светско-литературные стили Юго-западной Руси стали во второй половине XVII в. оказывать сильнейшее влияние на литературный язык Московского государ­ства.

1 Цит. по: Житецкий П. И. Очерк литературной истории ма\орусского наре­чия в XVII в., с. 38.

г Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы, т. 1, с. 80.

- 28 -

§ 5. УКРАИНСКИЕ СТИЛИ

ПЕРКОВНОЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА НА МОСКОВСКОЙ

ПОЧВЕ И ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА РУССКУЮ

ЛИТЕРАТУРНУЮ РЕЧЬ ВЫСШИХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

Воздействию украинской литературной речи подвергаются преж-всего те стили московского церковнославянского языка, которые были связаны с «витийственными» жанрами проповеди, полемичес­кой, богословско-теоретической и публицистической литературы. Ко­нечно, юго-западная стилистическая традиция в кругах московского дворянства и столичного духовенства приспособлялась к нормам рус­ского литературного языка, освобождаясь от наиболее чуждых ему форм, слов и оборотов. Интересна, например, та сложная работа, которая произведена Симеоном Полоцким над «славянизацией» сво­его стиля, над очищением его «от варваризмов литературного языка Западной Руси и от провинциализмов родного края». Достаточно сравнить язык вирш Симеона Полоцкого до приезда его в Москву и язык московских его произведений, чтобы убедиться в глубине и значительности этой чистки.

Вот отрывки из «приветственных вирш», написанные Симеоном Полоцким в бытность учителем полоцкой богоявленскои школы (1659):

Дай абы врази были побсжденны, Пред маестатом его покореины! Сокруши ложных людей выя, роги, Гордыя враги наклони под ноги... Покрый покровом град сей православный, Гды обретает тебе скраб твой давный '.

Таким образом, здесь редкий стих не содержит украинизма, по­лонизма или латинизма. Но относительно чистый церковнославян­ский язык, конечно, не освобожденный вполне от украинизмов юго-западно-руссизмов) и полонизмов, наблюдается у Симеона Полоц­кого в «Рифмологионе», «Месяцеслове». Характерно, что, по свиде­тельству Генриха Вильгельма Лудольфа, с именем Симеона Полоцкого соединялось представление о преобразователе русской церковнокнижной речи, стремившемся к ее упрощению2.

Таким образом, юго-западные стили церковнолитературного язы­ка на московской почве русифицируются. В них сокращается количе­ство белорусизмов, украинизмов и полонизмов. Показательны изме­нения, которые вносил Сильвестр Медведев в вирши Симеона Полоц­кого. Прежде всего устраняются явные словарные украинизмы и °лонизмы, например: поправляются едно, една и т. п. на одно, одна;

v, ,itUht. по: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и AVHI столетий, с. 9.

2 г\ '

«\->н по возможности воздерживался от употребления более трудных сла-

ских выражений, чтобы его легче было читать и понимать, и все же язык у

(vul Л.лавянский и много таких слов и выражений, которые непонятны массам

- 29 -

як на как; тминны тмами збогатити на вящще много украсити и т. п Затем исключаются те синтаксические конструкции, которые, по-ви­димому, пользовались более широким распространением в украин­ской литературной традиции, чем в русской, «московской»: второи тв. пад. при глаголе заменяется вторым вин.: царя и бога вместо царем и богом при глаголе избрал ecu; формы наречия и дееприча­стия предпочитаются формам обособленного употребления имен при­лагательных и причастий: юже (молитву) твориши слезне — вместо слезен; аз что принесу, ничтоже убо таково имуще, нищ инок суше (вместо имущий, сущий)1 и др. под.

Те же тенденции продолжают обнаруживаться в русском литера­турном языке начала XVIII в. Сходные наблюдения, например, мож­но сделать изучая «обрусение» языка Димитрия Ростовского. Слова: персона, казнодей, куншт, оказия заменены словами: лице, учитель, образец, случай; слова: мовити, ховати, дяковати, зробити, розмова, покора и т.п. заменены словами: глаголати, хранити, благодарити, делати, разговор, и пр. В славяно-русском тексте «Слова на день Троицы» Димитрия Ростовского встречаются слова: азарничество, господин, кладовая, шея, собственный, спрашивать вместо украин­ских слов, стоящих в украинском тексте: гвалство, господарь, скри­пя, шия, власный, спитати. Изменение национального колорита речи особенно разительно было при смене союзов. «Союзы: абы, аж, але, альбо, гды, еднак, же, як, хочъ, щс заменены союзами: дабы, а, но, или, когда и внегда, однако, яко, аки, аще, хоть, еще»2. Конечно, соот­ветствующим же поправкам подвергались и орфография и граммати­ческие формы.

Однако не все особенности украинского литературного языка вытравлялись. Семантика, синтаксис, фразеология, приемы ритори­ческого построения сохраняли отпечаток иной речевой культуры. Подвергаясь «славянизации» и чистке от варваризмов, «украинские» стили русского литературного языка сами влияли на московскую ли­тературно-языковую традицию. На силу этого влияния указывают и правительственные распоряжения начала XVIII в. об устранении украинизмов как из письменной деловой, так и из литературно-книж­ной русской речи. «Издатели церковных книг», — говорит П. И. Жм-тецкий, — особенно заботились об «орфографии, сиречь правописа­нии и правоверии великороссийском правильном, по учению грамма­тистов и любомудрецов в училищах издревле обдержимом», поэтому заменяли они «малороссийские примрачные речения обыкновенными», заботились о том, чтобы «никакой розни и особого наречия не было». Но это был правительственный режим «великодержавной» русифи­кации, обусловленный временными политическими причинами и в общем мало мешавший культурному воздействию юго-западной пись­менности на литературные стили русского языка.

1 См.: Сильвестр Медведев. Приветство брачное, поднесенное царю Федору
Алексеевичу 18 февраля 1682 года. Харьков, 1912, с. 10—11; ср. также: Дуй'
ново И. Н. «Приветство брачное» Сильвестра Медведева.— В кн.: ИОРЯС. СПб.,
1904, т. 9, кн. 2, с. 303—350.

2 Житеи,кий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в., с. 1?-

30 -

Если фонетико-морфологические и лексические особенности укра­инского просторечия не находили себе твердой опоры в русской лите­ратурной речи (ср., однако многочисленные украинизмы в языке проповедей и в лирическом стиле)1, то семантико-фразеологические

синтаксические формы юго-западного литературного языка оказали сильное влияние на русскую литературную речь конца XVII в. Так,

синтаксисе начинают укрепляться идущие из юго-западной литера­туры формы латинского словорасположения. Например, в письмах Сильвестра Медведева характерны такие латинизированные конст­рукции с глаголом на конце предложений: «...Яко сухая неплодная земля дождем на богатоплодие прелагается и гобзовательное добро-плодие произносит, сице гласом твоего преподобия в человецех не-плодствующаяся добродетель на всетучное благоплодие претворила-ся. и выну пребогато возрастая и плодами покаяния в насыщение жаждущим душам процветая и цветов благовонием смрад в совестех лежащей иссучая, н яко от благотучных и здравых пищей благоговен-ство во человеческих сердцах умножалося, страх божий распростра­нялся, вера расширялася, надежда укреплялася, милосердие мощь свою воспринимало, суд, правда и милость, мир и любовь непритвор­ная в целости, пребывали, хвала и служба божия в церквах всюду громогласилися» .

Признаки латинской конструкции содержит в себе и синтаксис предисловия к «Великому зерцалу», написанного, по словам проф. П. В. Владимирова, тем литературным языком, который выработал­ся в «славяно-греко-латинских школах»: «...Пиитове, или творцы книг, приличное по коемуждо сочинению книзе имя даяху, яко же и видете есть. Ибо преподобный Максим подобием яко пчела от раз­личных во едино собирает и мед устрояет, божественного писания от различных ветхаго и новаго заветов книг и богоугодных мужей по­учений, книгу сочинив, пчелою нарече, такоже ин некто боголюбивый муж, якоже зрим в чувственных вертоградах различная богоплодо-иосная древеса, веселящая видение, услаждающая вкушение и тво­рящая тень ко прохлаждению и многие сладкоуханные цветы благо­вония издающие и различные зелия и корения, ко врачеванию, и иным в житии человеческом потребам приличные, тем же образом и оный из многих различных богодухновенных писаний и восточныя и западныя церкве учителей повествований премудре и чинне собрав, вертоград нарече, подобие и сей творец сих повестей и прикладов Духовных книгу зело в лепоту «Зерцало великое» нарече, ибо зряй ея в зерцале белость или черность лица своего усмотряет, или ин некий порок удобно познает...»3

Ьще один пример для сравнения — из сделанного Карионом Исто-миным перевода книги Юлия Фронтина *2 о ратном искусстве (1700): *^Ульвий Нобилиор егда противно самницкому воинству великому и

2 См. примеры во 2-й главе, § 17. П лги, лъвестр Медведев. Письма. Сообщение С. Н. Браиловского. — В кн.:. "4ПИ СПб.. 1901. вып. 164, с. 25-26.

Владимиров П. В. «Великое зерца\о». М., 1884, с. 53.

31 -

благополучением счастия гордому с невеликим полком творити име притвори яко бы един полк неприятельский к нему придатися и при' ложитися имел, и дабы своих в том утвердил, тем болше у полковци ков и ротмистров и началнейших сребра и злата отдания в вещи мздь совещанныя незаймова».

По мнению С. Н. Браиловского, язык этого буквального перевода «везде выдержанный литературный язык того времени»1.

Приспособление синтаксической структуры высокого слога к ук. раино-латино-польской конструкции сопровождалось изменениями системе значений, в лексике и семантике русской литературной речи Характерен процесс морфологического и семантического приравнения церковнославянских слов к соответствующим латинским терминам у понятиям, протекавший под непосредственным влиянием юго-запад­ной книжной литературно-языковой традиции. Например, в замет­ках Сильвестра Медведева: «conlemplatio — безмолствие или наипаче богомыслие, speculatio— зрение... actus — делание, habitus — имство т. е. утвержденное того дела обыкновение»^. Необходимо заметить что на юго-западе была уже в XVIXVII вв. проделана некоторая работа по освоению и переводу латинской философской терминоло­гии. Любопытны, например, церковнославянские соответствия фило­софским терминам в переведенной с латинского языка «Физике» Аристотеля с комментарием (рукопись XVII в.): actu — действом; affectio — страсть; composito — сложение; continuum — целое; contradic-tio — противоречение; essentia — сущность; modus — наклонение; non-sens— небытность; subiectum — подлежащее; substanti — существо3.

Но особенно сильно было воздействие на русский литературный язык конца XVII в. юго-западной риторики (ср. «Ключ разумения» Иоаникия Галятовского)*3.

В публицистических, церковнополемических и художественно-ли­тературных стилях русской книжной речи укрепляются своеобразные формы отвлеченного символизма, аллегорического изложения, изыс­канных параллелей и сравнений. «Символы и эмблемата»*4, приемы каламбурного сочетания слов придают своеобразный оттенок смысло­вой игры, риторической изощренности церковнокнижному языку и ломают его семантику, придавая ей «светский» характер (см. «Ключ разумения»). Игумен Иннокентий Монастырский писал Мазепе в де­кабре 1688 г.: «Пречестного монаха Медведева веру, труды, разум хвалю и почитаю... Я того пречестного Медведя не от медведя зверя, но от ведомости меда походити сужду...», а самому Сильвестру в пись­ме от 9 февраля 1689 г. признавался: «Если б я писал к Лихудам, то сказал бы: для вас Сильвестр не Silvester, но sol vester (солнце ва­ше.— В.В.)». Сторонники греческой партии, издеваясь над МеДВе* девым и следуя тому же приему этимологизации имени, ставили имя Сильвестр в связь с латинским silva — лес: «Еже толкуется лесны»

1 Браиловский С. Н. Один из «пестрых» XVII столетия, с. 347.

2 Цит. по: Прозорпвский А. А. Сильвестр Медведев, с. 160.

3 Зубов В. П. «Физика» Аристотеля в древнерусской книжности. — Изв. •"
СССР. Отд. ОН. 1934, № 8.

32 -

йдц дикий, лепо убо сего Сильвестра нарицати от имени или прозва­ния его: дикий, или леший медведь»1. Любопытны каламбуры в про­поведи митрополита Стефана Яворского *° по поводу взятия Шлис­сельбурга, прежде называвшегося Орешком (Снейтембург),—калам­буры, основанные на острбте самого Петра I о разгрызенном Ореш­ке: «О Орешек претвердый! Добрые то зубы были, которые сокрушили тот твердый Орешек. Бывает часто так твердый орех, 0ко нужда есть на сокрушение его каменя. Твердый был и сей орех, фортеца прекрепка, не только стенами, валами, пушками, всякою стрельбою и бронями вооружена: но наипаче самым естеством, самым естественным положением, самым неприступным островом, самыми быстрыми водами отвсюда окружаема. Зубов сей Орешек и прекреп-ких не боялся, зубы первее надобе было сокрушити, нежели Орешек, й невредим бы пребывал доселе, аще бы сицевую твердость твардей-ший не поразил камень. А камень не иный только, о нем же глаголет истина Христос: Петре! ты еси камень. Ныне же Снейтембург нари-цается Слисембург, то есть Ключ-город, а кому же сей ключ достал­ся: Петрови Христос обещал ключи дати. Зрите убо ныне, коль пре-славно исполняется обещание Христово»2.

Это риторическое правило об изобретении доказательств через истолкование семантики имени, обозначающего главный предмет ре­чи (см. у Симеона Полоцкого в «Жезле правления» подробное изъяснение этого заглавия)*6, было тесно связано в юго-западной риторике с приемами звуковой игры, каламбура tf. Например, в «Вен­це веры» Симеона Полоцкого, написанном, по-видимому, в качестве пособия при учебных занятиях в царских палатах, читаем: «О смер­ти, коль горка память твоя! Горка — яко ты сладость нашу Исуса умертвила еси. И горкою желчию прежде напоила еси паче вод мер-ры, чесо ради мерзска еси всякому человеку» и т. п. * Ср. отголоски этого приема даже в «Риторике» М. В. Ломоносова, например в ис­толковании имени кесарь от латинского caedo — секу (Caesar):

Кесарь, ты сечешь врагов удобно. Имя в том делам твоим подобно.

(Риторика, § 135)

Итак, система каламбуров, условных аллегорий, символов, эмблем теперь органически входит в смысловой строй высокого славенского Диалекта. «Обычно есть мудрости рачителем инем, — писал иеромо­нах Иосиф Туробойский в предисловии к «Преславному торжеству свободителя Ливонии» (1704), — чуждым образом вещь воображати. 1 ако мудролюбцы правду изобразуют мерилом, мудрость — оком Яг-Нозрительным, мужество — столпом, воздержание — уздою и про­чая бесчисленная. Сие же не мни быти буйством неким и кичением

... Цит. по: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский и его время. СПб., 1891, с. 175.

3 Стефан Яворский. Проповеди. М., 1805, ч. 2, с. 169—170. л О юго-западных учебниках риторики см.: Булгаков М. История Киевской *каЛеми„. Киев, 1843, с. 63—65.

Цит. по: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы, с. 63.

2-Ю81 - 33 —

дмящагося разума, ибо и в писаниях божественных тожде видим. Не сучец ли масличный и дуга, на облацех сияющая, бяше образ мира?»1.

Вместе с тем аллегории, мифологические аксессуары и образы школьного классицизма смешиваются с церковнославянской лексикой и символикой. Правда, они.первоначально подвергаются некоторым ограничениям. Так, в переделке Сильвестра Медведева «стихи Полоц­кого, в которых говорилось о Титане, Нептуне, Фебе, заменены дру­гими стихами; выпущены стихи, содержавшие перечень греческих имен ветров или говорившие о Фебе. Из всех мифологических имен оставлено только имя Геркула и то больше как географический тер­мин»2. Но постепенно эта стилистическая струя новоклассицизма ширится и становится характерной принадлежностью «высоких» сти­лей русской литературной речи3.

Этот стиль литературного изложения, проникнутый мертвящим духом схоластического образования, не был чужд движения и жизни. Конечно, образно-идеологической основой стиля служили так назы­ваемое Священное писание и церковные учители. Но материал для распространения и иллюстрации мысли заимствовался часто из свет­ских источников: ловкость ритора обнаруживалась в остроумном сближении религиозной темы с историческими фактами и сведения­ми из естественных наук. Той же цели служили и образы классиче­ской мифологии. Овидиевы «превращения» пользовались особенной популярностью. Отвлеченный символизм и формализм этого-ритори­ческого стиля наложили неизгладимую печать на «высокий» слог русской литературы XVIII в.

Эти своеобразные принципы условно-риторического выражения и изображения содействовали развитию новых жанров русской лите­ратурной речи. Вирши, драмы, повесть усложняют процесс смешения церковнославянского языка со стилями деловой речи'и ориентирую­щимися на нее светско-литературными стилями.

§ 6. ПРОЦЕСС РАСПАДА И ТРАНСФОРМАЦИИ

СТИЛИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ

ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА ВСЛЕДСТВИЕ

СМЕШЕНИЯ ЕГО С СВЕТСКО-ДЕЛОВОЙ РЕЧЬЮ,

С ПРОСТОРЕЧИЕМ И С ЧУЖЕЯЗЫЧНЫМИ ЭЛЕМЕНТАМИ

Рост значения таких жанров литературы, как вирши и драмы, пользовавшихся преимущественно церковнославянским языком, есте­ственно, не мог не повлечь изменений в стилистике церковнославян­ского языка и не мог не нарушить ранее существовавших отношений между церковнокнижной речью и стилями светско-письменного язы-

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862, т. 2, с. 96*7.

Цит. по: Сильвестр Медведев. Приветство брачное, с. 11 —12.

3 См.: С об олевскии А. И. Когда у нас начался ложноклассицизм. — Библиог­раф, 1890, 1. Мочульский В. Н. Отношение южнорусской схоластики XVII в. к ложноклассицизму XVIII в.—ЖМНП, 1904, № 8.

_ 34

ка. Рядом с литературным церковнославянским языком и во взаимо­действии с ним жил деловой язык, язык светской письменности'. Будучи официальным государственным языком московских приказов и в то же время приближаясь к разговорной речи служилого сосло­вия и других слоев общества, светско-деловой язык составлял как бы промежуточную сферу между литературным языком и стилями уст­ной речи *'. Кроме государственных актов, законодательных памятни­ков и технических руководств вроде напечатанной в Москве в 1647 г. «Книги ратного строения», на этом языке писались и некоторые ли­тературные произведения без особых претензий на «литератур­ность» — например такие произзедения, как описание путешествий в далекие страны *2 или памфлет Котошихина *3 «О России в царство­вание Алексея Михайловича». В тех же произведениях не только религиозно-учительного, но и научного и просто беллетристического содержания, которые претендовали на литературность, применялся главным образом язык церковнославянский, правда с отступлениями, с примесью делового языка и просторечия. Однако более или менее выдержанное употребление церковнославянского языка придавало и беллетристическим произведениям своеобразную «высоту» тона, свое­образную идеологическую и экспрессивную окраску торжественности или глубокомыслия, религиозной морализации или отвлеченного сим­волизма.

Во второй половине XVII в. под влиянием того соотношения, ко­торое установилось между церковнославянским языком и стилями светско-литературного языка в юго-западной письменности, постепен­но образуется и в русской литературе разрыв между употребле­нием церковнославянского языка и его значением. Церковнославян­ский язык начинает применяться к таким предметам и темам, кото­рые в предшествующей литературной традиции нашли бы выражение или в формах делового языка или в формах просторечия. Это наблю­дение впервые сделано К. С. Аксаковым. «Язык церковнославян­ский,— пишет он, — становится орудием произвольных вымыслов... поразительно звучат в нем, резко противополагаясь с его характером и формами, тривиальные народные и иностранные слова и выраже­ния, на которых лежит печать современности... Этот беспорядок, это странное, будто бы разрушающееся состояние указывает на новый порядок, на новую жизнь, уже ближущуюся и смутившую прежнее состояние...»2

Повторяется та же картина социально-языковых противоречий, которая характерна для истории украинского языка XVIXVII вв. Например, в русских виршах конца XVII—начала XVIII в. лите­ратурный язык, переполненный церковнославянизмами, вместе с тем

' О юридической общественно-политической, хозяйственной и бытовой тер­минологии дореформенной Руси см., например: Андреева А. Н. (ред.). Термиио-л°гический словарь частных актов Московского государства. Пг., 1922. Материалы Для терминологического словаря древней России. Составил Г. Е. Кочин. М.—Л., ""■ Ср. также: Ларин Б. А. Проект древнерусского словаря. М. — Л., 1936. Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского язы­ка— В кн.: Аксаков К. С. Собр. соч. М., 1875. т. 2, с. 275.

2*

г - 35 -

близок к языку украинских вирш не только по оборотам и мыслям, но и по построению рифм. Так, даже Кантемир, быть может подражая Феофану Прокоповичу, допускает рифмы Ъ — ц, Ъ—ы; ср. в Epodos consolatoria: лихуутЬху, .чЬлобыло, дЬлы— унылый; в перело­жении псалма 72-го: рЬкивеликий, в мире в вЪрЪ и т. п.*4 Но особенно резко новые формы употребления церковнославянского язы­ка и новые формы смешения его со стилями русского делового и по­вествовательного языка, иногда с примесью варваризмов, обнаружи­ваются в языке драматических произведений.

Так, в драме «Юдифь» наблюдается грубое смешение архаичес­ких церковнославянизмов с вульгаризмами бытовой речи. Например: «А х и о р. Имянуешь ныне м я милостивым господином: како же м я в то время имяновал, егда мя к дереву привязал еси?

Су сак им (еде тайно к себе говорит). О! когда бых его в то ьремя удавил, то бы ныне не возмогл так возношатись.

А х и о р. Что ворчишь ты, собако? Что ропщешь? Како сице молчищи, ты скотина, ты осля? Говори ты, лютой ворище.

Сусаки м. Аз неемь вор, ни осля, ниже скот, и не е с м ь ни собака и никакой человек.

А х и о р. Что же тогда еси?

Сусаки м. Аз еемь вещь, к а я деревенским мужиком досаж­дает пущи тараканов, но имяни мне нет»1.

С другой стороны, тут же церковнославянизмы сталкиваются с варваризмами и с формами приказного языка:

«Сом на с. Аз бых свиней не коснулся, но красную деву во изрядном идеянии взял бых.

Моссолом. Что же бы с нею хотел сотворити?

Со мн а с. Одежду от нея взяв, про себя бых держал; но де­ву моему милостивому господину капитану дарил бых.

С е л у м. Капитаны и вси начальники, солдаты и вси воинские люди! Послушайте вельможнейшаго воеводы нашего Олофернова повеления (бьет на барабане и клич чинит). Утре в первом часу дни все на Марсово, перед царскими враты сущее, место да собери­тесь, и всяк с своим ружьем под знамя свое да ставится. Воевода хощет сам генеральной смотр учинити...

С и с е р а. О светлая сабля! Радуйся сим вестям, за не в я щ-щ а я т и честь в крови утупети, нежели во ржавчине. Прийди, бра­те, д а днесь возрадуемся...»2

Любопытно, что в языке драм конца XVII в. можно найти яркие факты приспособления лексической и фразеологической систем цер­ковнославянского языка к западноевропейским языкам, преимущест­венно к немецкому. Например, «язык пьес репертуара Грегори (дра­матурга и режиссера при царе Алексее Михайловиче) не похож на стиль подьячих XVII в.: в них слишком много славянских слов и

1 Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672—1725 гг.
СПб., 1874, т. 1, с. 159.

2 Там же, с. 84—85.

— 36 —

оборотов, употребленных с толком и кстати»1. Между тем акад. Ти­хонравов2 указал, что многие церковнославянизмы этих пьес являют­ся семантическими «германизмами», морфологически точными сним­ками с немецких слов. Так, в пьесе «Юдифь»: живи благо (lebe wohl); отключити (aufschliessen); венцы осажденные (besetzt); оса­дят пути стражею; беспохвалъный народ (unlobliches Volk); отмшуся над сими псами (sich rachen) и т.п. Ср. сходные явления в репертуаре Петровского времени — например в пьесе «Сципио Африкан, вождь римский, и поглубление Софонизбы, королевы нумидийския»: счасго-падение (Gluckfall); побеждение на обе стороны висело (schwebte) и др. под.3. Ср. латинизмы в пьесе театра царевны Натальи Алексеев­ны «Комедия Петра Златих ключей»:

«П о с о л. Великий княже Петре, царское величество салтан жалу­ет нас сими дарами; повелите принять.

Петр. ...И виват припеваю»4.

§ 7. ВЛИЯНИЕ ЛАТИНСКОГО ЯЗЫКА

Юго-западное влияние несло с собой в русскую литературную речь поток заимствований. Правда, профессиональная лексика еще раньше широко пополнялась западноевропейскими терминами, кото­рые приходили вместе с западными художниками, мастерами, сведу­щими людьми.

В XVI в. быстро развивавшаяся в Москве переводная литература (преимущественно с латинского, немецкого и польского языков) так­же вела к заимствованиям иностранных слов, тем более, что перевод­чиками нередко были «иноземцы». Но до XVII в. западноевропеизмы (если не включать в их число грецизмов) не играли заметной роли в лексической системе русского литературного языка (ср. списки непо­нятных иностранных слов в старорусских словарях и азбуковниках)^ В XVII в. положение вещей изменяется. «Южнорусская» образован­ность влечет за собой весь арсенал латинизмов, укоренившихся в книжной традиции и в разговорной речи образованных слоев Юго-Западной Руси. Распространению латинских слов, оборотов, кон­струкций содействует усиленная переводческая деятельность.

О переводной литературе XVII в. акад. А. И. Соболевский писал: «Кажется, что большая часть переводов этого столетия сделана с ла­тинского языка, т. е. с того языка, который в то время был языком науки в Польше и в Западной Европе. За латинским языком мы мо-

Варнеке Б. В. История русского театра. 2-е изд. СПб., 1913, с. 37.

См.: Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672—1725 гг., т. 1. с. XXI.

Тихонравов Н. С. Русские драматические произведения 1672—1725 гг. При­мечания. т. 2, с. 550—554.

См.: Шляпкин И. А. Царевна Наталья Алексеевна и театр ее времени. — в кн.: ПДПИ. СПб., 1898, вып. 128. с. 8.

Ср., например, список иностранных слов, заимствованных в допетровское вРемя: Булаховский Л. А. Исторический комментарий к литературному русско­му языку, с. 19—20*'.

- 37 -

жем поставить польский, которым владело большинство наших пере­водчиков и на котором часто писали южно- и западнорусские ученые. В самом конце должны быть поставлены языки немецкий, белорус­ский и голландский. Переводов с других языков Западной Европы мы не знаем, хотя в числе наших приказных переводчиков были лю­ди, владевшие французским и английским языками»1.

Наконец, с организацией латинских школ в Москве знание латин­ского языка распространяется среди привилегированных слоев духо­венства, разночинной интеллигенции и дворян. Латинский язык «причисляется к лику» коренных языков — греческого и славянского. Таким образом, латинский язык как бы подготовляет путь влиянию национальных литературных языков Западной Европы. Высшие слои населения Московского государства «языку латинскому в то время старались придать особенную политическую значительность и назы­вали его языком «единоначальствия», т. е. языком, напоминавшим цветущие времена римской монархии»2. Ф. Поликарпов в предисло­вии к своему «Лексикону» писал о латинском языке: «Латинский диа­лект ныне по кругу земному паче иных во гражданских и школьных делех обносится».

Вместе с тем латинский язык в сфере церковной жизни становится проводником идеологии католицизма, его догматики, его церковно-политических идеалов. Все это создает почву для сближения русского литературного языка с западноевропейскими языками. Из латинского языка входит в русский литературный язык целый ряд школьных и научных терминов, например в области риторики: орация, ексордиум (начаток, вступление), наррация (повесть), конклюзия (конец, за­ключение), аффект, конверзация, фабула (басня) и др. под.; в обла­сти математики: вертикальный, цыркулъ, субстракция, адиция, нуме­рация, мультипликация (ср. в учебных тетрадях Петра I3), инстру­менты математецкие и др.; в географии: глобус или глоб армиляр-ный4 и др.; в астрономии: деклинация, минута, градус и т. п.; в ар­тиллерии и вообще военном деле: дистанция, фортеция и др. Много слов относится к сфере «юриспруденции», административного устрой­ства и гражданского «обхождения»: апелляция, капитулы, персона, инструкция, гонор, церемония, фамилия, фортуна, форма, фундамент (см. словарь Ф. Поликарпова) и др. Вообще гражданский язык выс­ших слоев в его деловом и общественно-бытовом употреблении начи­нает склоняться к латинским словам.

Очень интересны указанные акад. А. И. Соболевским5 в одном переводе XVII в. лексические и фразеологические кальки, снимки с латинских слов и выражений: перескок (transfuga), сиречь изменник;

1 Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV—
XVII вв. СПб., 1903, с. 50.

2 Смирнов С. К. История московской Славяно-греко-латинской академии,
с. 82.

3 Письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887, т. 1.

4 Там же, с. 26.

5 См.: Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV —
XVII вв., с. 126.

38 -

небесное знамя (signum, знак зодиака). Ср. также такие новообразо­вания XVII в. как междометие (interjectio), наклонность (inclinatio), хранить молчание (silentium servare) и т. п. Любопытно, что в эту эпоху и греческие слова, раньше усвоенные русским языком в «еллин-ской» форме, латинизируются, меняя свой фонетический облик, а иногда и ударение, например: цикл, центр (вместо кентр), академия (вместо акадимйя — см. словарь Ф. Поликарпова) и т. д. Помимо лексики и семантики влияние латинского языка повело к изменению синтаксической системы русского литературного языка. Новый поря­док слов, конструкция предложения и периода с глаголами на конце, отдельные обороты вроде accusalivus cum infinitivo (вин. с инфинити­вом), nominativus cum infinitivo (нм. с инфинитивом) и др. укрепились в русской литературной речи конца XVII в. под воздействием латин­ского языка.

§ 8. ПОЛЬСКОЕ ВЛИЯНИЕ В СРЕДЕ ДВОРЯНСКОЙ АРИСТОКРАТИИ

Влияние латинской культуры усиливалось и подкреплялось рас­пространением знания польского языка в кругах русского дворянства. Среди русского дворянства в XVII в. в период польской интервенции растет интерес к польскому языку и польской культуре, искусству '. В придворном и аристократическом быту развивается «политесе с ма­неру польского». В русский литературный язык, в разные его стили решительно вторгаются польские слова и обороты. Появляются в большом количестве переводы с польского языка, переполненные по­лонизмами. Польский и латинский языки входят в обиход дворянской аристократии. «Заимствование форм польского общественного быта повлекло за собой перенесение целой атмосферы понятий, выработан­ных в польском шляхетском обществе, и усвоение привычек шляхет­ского общежития»2.

К концу XVII в. знание польского языка является принадлеж­ностью образованного дворянина.

Инок Авраамий так писал об этом «Христианоопасном щите ве­ры»: «Мнози ж ныне, гордостию превознесшись, языком словенским гнушаются, в немже крестишася и сподобишася благодати божия, иже широк есть, и великославен, совокупителеп и умилен, и совершен паче простого и лятцкого обретается»3. Элементы западноевропейских языков—латинского и польского—не только проникают в систему Церковнославянского языка, но содействуют секуляризации, «обмир­щению» славянизмов. Изданный в 1670 г. (при царе Алексее Михай­ловиче) «Лексикон языков польскаго и славенскаго» так определял внутренние отношения польского и «славенского» языков: «Из едино­го славенского языка бе разность языков и помешапия множество

1 См.: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский н его время, с. 58—92.

Левиикий О. И. Основные черты внутреннего строя западной русской Церкви XVI и XVII вв.— Киевская старина, 1884, вып. 8, с. G40.

Материалы для истооии раскола за первое время его существования/Под Ред. Н. Субботина. М., 1885, т. 7, с. 14.

- 39

(глаголю и польского) удаляющегося отца своего природства, славы славнейшего древнего славенского языка, въмещением латинского и французского и прочих языков... Но слово славепско явственно и во ухитровании познаваемо, и сея ради вины написах лексикон прежде польским, по нем славенским языком, да прочитающии их или прево-дящии из тех языков уведят силу ко уразумению правописательства и положений речения, в коем языце како имать быти согласие, в об­щую пользу обоих в единстве народов»1. Таким образом, польский язык осознается как европеизированная разновидность славянской речи.

Полонизмы получают широкое распространение, особенно в дво­рянской среде, являясь составным элементом не только литературно­го, но и бытового словаря высшего общества. Тут и чисто польские слова, вроде вензель, место (город), квит, особа, поспольство, опека, пекарь, писарь, весняк (в «Великом зерцале»: wiesniak — простолю­дин, селянин), допоможение (Котошихин), мешкать, гарнец и др., и польские образования от немецких корней, например: бляха, кухня, рисунок, рисовать, мусить и т. п., и польские кальки немецких слов: духовенство (Geistlichkeit), правомочный (rechtskraftig), мещанин (Burger), обыватель (Bewohner), право (в значении jus; немецкое Recht) и др., и слова общеевропейские в польском фонетическом об­личье, вроде аптека, пачпорт, музыка, папа и др., и латинизмы в польской переработке: суптельный, маестат, оказия, персона, приват­ный, презентовать, мизерный, фортеца (крепость) и т. п.

Польское влияние сказалось на синтаксической системе русского литературного языка, придав некоторым словам новые формы управ­ления, вызвав новые формы словосочетания (см. следующую главу)2.

§ 9. СЛЕДЫ СРЕДНЕВЕКОВОГО ФЕТИШИЗМА ПЕРЕД

«СВЯЩЕННЫМ ПИСАНИЕМ» В СФЕРЕ

ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

Новые, европейские тенденции в составе церковнославянского языка разрушали цельность его семантики, колебали образно-идеоло­гические и религиозно-мифологические основы его смыслового строя. Для старорусского книжника из среды духовенства и феодальной знати не только литературное изображение, но и бытовое пережива­ние мира в религиозном аспекте было подчинено образам и символи­ческим схемам церковной мифологии. Все формы языка, вплоть до грамматических категорий, понимались и толковались как непосред-

1 Цит. по: Библиотека Московской синодальной типографии. М„ 1899, вып. 2.
Сборники и лексиконы. Описал Валерий Погорелов, с. 101 —102.

2 Заслуживает чнимания мысль Gimnar Gnnnaisson (Recherches syntaxiques
sur la decadence de l'adjectif nominal en Slave. Paris, 1931), что украинско-
польскому влиянию в XVII — начале XVIII в. обязаны своим появлением в со­
ставе сказуемого, содержащего вспомогательный глагол или вообще глагол с ос­
лабленным вещественным значением, формы членных имен прилагательных
(вроде сколь сегь богатый).

- 40 -

ственное отображение религиозных сущностей и церковных догматов. Казалось, что изменение формы слова, перемена имени чего-нибудь влечет за собой искажение самого существа религиозного понятия или предмета культа. «Священное» слово представлялось наделенным ре­лигиозно-магической силой.

Чрезвычайно показательны для этой стадии понимания и упот­ребления церковнокнижного языка суждения раскольников, защитни­ков старых форм религиозного выражения, отражающие во всей не­посредственной яркости мифологический процесс реального восприя­тия церковных имен и церковной фразеологии. Поборники церковной старины восставали против замены одних слов другими, так как от этой замены, по их представлениям, искажается внутреннее суще­ство предметов культа и подлинная связь лиц и вещей в мире рели­гиозного созерцания.

Никита Константинов Добрынин («Пустосвят»), один из вождей и мучеников раскола, пишет: «...Он, Никон, словенское наречие пре­вращал и бутто лучшее избирал и печатал вместо креста древо, вместо церкви храм.., вместо обрадованная благодатная и прочие речи изменил: и то ево изменение само ся обличает, — посему, что крест ли лучше и честнее глаголати, или древо? и церковь ли честно писати, или храм? Ей всяко речется, что крест честнее древа благо­дати, а церковь храма»-. Таким образом, Никита Добрынин катего­рически отвергает замену слов церковь храмом и крестадревом, так как эта замена, по его мнению, унижает «честь и честность» са­мих предметов. Еще характернее протест его против замены выраже­ния молитвы тебе молятся звезды выражением тебе собеседуют звез­ды. Он понимает этот образ как обозначение реального отношения звезд к богу. Никита Пустосвят поэтому категорически отрицает при­менимость самого слова собеседовать к этой ситуации. Ход его мыс­лей таков: даже ангелы не сопрестолъны, т. е. не сидят за одним сто­лом, престолом, с богом и, следовательно, не могут беседовать с бо­гом как с равным. Тем более нельзя сказать это про звезды: «А о звездах в писании не обрящется, чтоб собеседницы богу писались»2.

Против этого мифологического истолкования рационалист-запад­ник Симеон Полоцкий выдвигает символическое объяснение. Он дол­жен был доказывать, что речь идет о метафорическом изображении гимна природы божеству, а не «о собеседовании устном или умном, ибо звезды ни уст, ниже ума имеют, суть бо вещь не одушевленная»3.

Так устанавливается социально-стилистический контраст между русским литературным языком, реформирующимся на основе запад­ноевропейских традиций, на основе украинско-латинско-польского

10 Цит. по: Румянцев И. Никита Константинов Добрынин. Сергиев Посад. 1"1/. Приложения, с. 387; ср. протест Тредиаковского против употребления Су­мароковым слова церковь в значении «храма», «капища» (Пекарский П. П. Исто­рия Академии наук в Петербурге. СПб., 1873, т. 2, с. 461).

Цит. по: Румянцев И. Никита Константинов Добрынин. Приложения, с. 339; СР- в исследовании с. 380.

Симеон Полоцкий. Жезл правления. 2-е изд. М., 1667, л. 43; Румянцев И. Никита Константинов Добрынин, с. 381.

— 41 —

просвещения, и между старомосковским церковнославянским языком. Древняя московская традиция постепенно уходит в раскольничье под­полье, однако подвергается здесь своеобразному опрощению.

§ 10. НАЦИОНАЛЬНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ СТИЛИ

ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА. ПРОЦЕСС

ПРИСПОСОБЛЕНИЯ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА

К РАЗГОВОРНОМУ РУССКОМУ ЯЗЫКУ

Стили старомосковского церковнославянского языка культивиро­вались и охранялись в раскольничьей среде. Тут в высоких жанрах развивалась традиция «плетения словес», продолжалась разработка того высокопарного книжного стиля, который восходил к старой цер-ковнобогослужебной речи и опирался на традиционную идеологию, лексику и фразеологию средневековья (ср., например, славянский язык сочинений соловецкого ннока Герасима Фирсова '). Но архаи­ческие формы фразеологии, свободные от европейской изысканности, были ближе к народной речи. И тут же, рядом с охраной традиций «славянского» языка, уживаясь с ними в одних и тех же стилях, глу­боко проникает в письменность живая устная речь, идет борьба за литературные права народного языка, т. е. письменной и разговорной речи широких слоев народа. Наиболее ярким выражением этих демо­кратических тенденций в системе церковнолитературиого языка явля­ются некоторые раскольничьи сочинения — например сочинения идео­логов и руководителей раскола (диакона Федора*1, Епифания *2, Аввакума *3) «Отразительное писание о новоизобретенном пути са­моубийственных смертей» и др. Так, протопоп Аввакум подчеркивает свое «небрежение о красноречии», «о многоречии красных слов». Он прямо называет свой язык «просторечием», «природным» т. е. искон­ным русским языком, противополагая его «виршам философским», т, е. языку книжников, усваивавших юго-западную культуру, языку латино-польской книжности, западноевропейского схоластического об­разования. «Не позазрите просторечию моему, — пишет Аввакум в одной из редакций своего жития, — понеже люблю свой русской при­родной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных бог слушает, но дел наших хощет». Необходимо помнить, что «просторечие» противополагается «красноречию», а не вообще церковнославянскому языку. Очевидно, в понятии просторе­чия сочетались стили разговорно-бытового русского языка, не имев­шие тогда устойчивых норм, хотя и имевшие в каждой социальной среде свои приметы, свои отличия, — и церковнославянская, но не «высокая», не витийственная стихия. «Природной русской язык» в понимании Аввакума и вмещался в эти границы. В «Книге толкова­ний и нравоучений» Аввакум более подробно раскрывает свой взгляд на русский литературный язык в обращении к царю Алексею Ми­хайловичу: «Воздохни-тко по-старому... добренько и рцы по русско-

1 См.: Никольский Н. К. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова по неизданным текстам.— ЦДПИ. СПб., 1916, вып. 158.

42 -

му языку: господи, помилуй мя грешного... А ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком, не уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах. Как нас Христос научил, так и подобает говорить. Любит нас бог не меньше греков; предал нам и грамоту нашим языком Кирилом святым и братом его. Чево же нам еще хощется лутше тово? Разве языка ангельска?» (с. 475)'. Таким образом, «просторечие» противостоит и высоким «еллино-славянским стилям» литературного языка и ухищрениям юго-западной риторики. Свой стиль просторечия Аввакум называет «вяканьем». «Вяканье» обозначает более фамильярную, бытовую сферу народной устной ре­чи. О том пренебрежительно-ироническом тоне, той простонародной окраске, которой были окружены в языке книжника XVII в. слова вяканье, вякать, дают представление такие цитаты из «Отразительно-го писания о новоизобретенном пути самоубийственных смертей»2: «Мужик тот, што мерен дровомеля деревенской, честнее себе и лутчи лаеть и бранить и пред госпожами своими невежливо седить и вякает и бякает, на все наплевать» (с.49); «Ныне еще есть учитель, бедной старчик-черничик, учит по уставам диким и лешим, вякает же бедной, что кот заблудящей» (с. 57)3.

Литературное просторечие XVII в. («вяканье») не подчиняется принятым в «славенском диалекте» нормам. Оно нередко характери­зуется свободным проявлением фонетических особенностей живой, иногда областной речи (например, оканье или аканье, е вместо я, о или я вместо неударного е, взрывное или фрикативное произноше­ние гит. п.), ее морфологии (разговорные формы склонения; более частое употребление формы прошедшего времени типа: читал, видел; редкость форм аориста и имперфекта, причастий и т. п.) и синтаксиса (ср. конструкцию предложения, не осложненного распространениями, с глаголом как синтаксическим центром, вокруг которого располага­ются два-три дополнения или наречия, ср. обилие бессубъектных и неполных предложений; редкость причастных присоединений; отсут­ствие развитого периода, господство «присоединительных» форм со­чинения при слабой организованности подчинительных конструкций или смешении их с формами сочинения). Степень обнаружения устной «стихии» речи и ее характер зависели, с одной стороны, от темы, ситуации, речи, а с другой — от принадлежности пишущего лица к той или иной социальной группе4.

Но главное, в тех литературных стилях, которые ориентировались

' Сочинения npoTqTona Аввакума/Под ред. П. С. Смирнова.— Памятники ис­тории старообрядчества XVII в. Л., 1927, кн. 1, вып. 1. В скобках указаны страницы к этому изданию.

2 См.: Памятники древней письменности. СПб., 1895, вып. 108.

3 См.: Виноградов В. В. О задачах стилистики. Наблюдения над стилем «Жи­
тия протопопа Аввакума». — Сб.: Русская речь, Л., 1923, вып. 1*4.

Ср. работу П. Я. Черных, посвященную изучению преимущественно фоне­тики и морфологии языка Аввакума: Очерки по истории и диалектологии север­но-великорусского наречия. Ч. 1—2. «Житие протопопа Аввакума, им самим на­писанное» как памятник северно-великорусской речи XVII столетия. Иркутск,

43 —

на устную речь, происходила своеобразная «нейтрализация» церков­нославянизмов приемами их конкретно-бытового осмысления, осуще­ствлялся отбор церковнославянских выражений — применительно к уровню понимания, не искушенного в синтаксических ухищрениях и лексико-фразеологических условностях высоких «философских» сти­лей духовной и светской знати.

В «демократических» раскольничьих стилях русской литературной речи XVII в. живая народная речь была вовлечена в смысловую ат­мосферу церковнокнижного языка и, так сказать, «освящена» им. В литературном языке XVII в. по разным направлениям намечался выход из традиционных границ. Борьба и взаимодействие двух цер-ковнокнижных языковых систем — московской и киевской—сопро­вождались резкой социальной дифференциацией стилей литературно­го языка.

Медленно угасали, замыкаясь в узкую сферу профессионально-церковных интересов, «еллино-славянские» стили, подчиненные пра­вилам греческой риторики. Зато пышно расцветают (особенно в кру­гах правящей светской и духовной знати) литературные стили, связанные с западноевропейской схоластической культурой, с влияни­ем средневековой латинской книжности и польской литературы. Но «центробежные», антинациональные тенденции получают резкий от­пор со стороны широких народных масс.

Естественной реакцией против заимствованных форм выражения было обращение к «коренным», т. е. к наиболее употребительным, формам церковнославянского языка и к «природному русскому язы­ку», к народному языку, элементы которого у разных лиц, в разной степени и с разной силой проникают в церковную проповедь, в бо­гословские трактаты, в высокие литературные сферы социально-язы­кового общения. Сочинения протопопа Аввакума особенно ярко отра­жают эту тенденцию стилистического «смешения», широкого ввода в литературу народного разговорного языка, в то время как у иных вождей раскола, например у Епифания, преобладает тенденция стили­стического «опрощения» церковнославянской речи. В языке протопопа Аввакума создавались новые стилистические единства посредством семантических взаимопроникновений разговорных и церковнокниж-ных форм. «Крайности» сталкивались и сливались в стилистические единства. Так формировались новые «средний» и «низкий» сти­ли. «Смиренный род иже не восстает над обычаем повседневного гла-голания» (как выражается риторика XVII в.) включал в себя цер-ковнобиблейские цитаты, религиозную символику. А рядом, в отрез­ках отвлеченного богословствования, показывались формы высокой речи, где от метафор и от «дальнейших вещей приятных размноже­ние достаточно делается»*5. В демократических стилях литературного языка лексический и фразеологический состав церковнославянской речи был иной по сравнению со «славенским диалектом» «красных» стилей духовной и светской аристократии. Для церковнокнижной сим­волики демократических стилей существенно то, что она почти цели­ком слагается из .наиболее употребительных церковнобиблейских фраз, т. е. групп слов, почти сросшихся, органически слитых в лек-

44 —

сические и семантические единства. Таковы, например, церковнобиб-лейские формулы в языке протопопа Аввакума '.

Завопил высоким гласом (68); неразложимое единство этого ре­чения очевидно из такого словосочетания в «Девгениевом деянии» (по сборнику Погодина, № 1773); завопи гласом велиим велегласно (356); ср. в «Житии» Епифания: завопел великим голосом (237); ср. Евангелие Матфея (XXVII, 50); в Апокалипсисе VI, 9—10; во~ зопиша гласом великим, ср. ту же формулу в «Книге бесед» у прото­попа Аввакума (251).

Воздохня из глубины сердца (70); ср. в «Житии» Епифания (Ле­топись занятий Археографической комиссии, вып. XXIV): воздохну из глубины сердца моего (252); в «Сказании о последних днях жизни митрополита Макария», изданном Г. Кунцевичем: воздохнув из глу­бины сердца своего (28); ср. в послании Аввакума к Морозовой: из глубины сердца твоя воздыхания утробу твою терзаху (409); с воз­дыханием из глубины сердца разторгши узы седящих в темницах (471).

Вся сия яко уметы вменил (45); ср. в послании филиппийцам (111,8): вменяю вся уметы быти; ср. службу 29 июня ап. Петру и Павлу, канон, песнь I, троп. 3: вменил ecu вся уметы.

Убойся бога, седящего на херувимех и призирающего в бездны (22); ср. в Отразительном писании: убойся страшного, седящаго на херувимех и призирающего в бездны (20) и т. п.

Умягчил ниву сердца ее (112); ср. в «Книге бесед»: семя словеси божия на ниве сердца их подавлено (314) и мн. др. под.

Особенно многочисленны буква \ьные цитаты изречений из так называемого Священного писания и из наиболее употребительных церковных книг, обычно без указания источника и с приурочением смысла их к описываемым событиям. Например, в «Житии» протопо­па Аввакума: бог излиял фиал гнева ярости своея на русскую землю (4); излиял бог на царство фиал ьнева своего (20); ох горе! всяк мняйся стоя да блюдется да ся не падет (16); посем разумея мняйся стояти, да блюдется да ся не падет (81); ср. ап. Павла «Первое по­слание корифянам» (X, 12) и мн. др.

Таким образом, из церковнославянского языка черпается тради­ционная фразеология, непосредственно направляющая религиозное сознание слушателя к знакомому церковнобиблейскому контексту.

Но и эти церковнокнижные фразы и символы приспособлялись к разговорной речи, переосмыслялись на основе ее семантики, сопостав­лялись с выражениями русского бытового языка, пояснялись его си­нонимами. Характерны такие примеры из сочинений протопопа Ав­вакума. Из «Жития»: бысть же я... приалчен, сиречь есть захо­тел (16); возвратилося солнце к востоку, сиречь назад отбежало (50). Из «Книги бесед»: и возратися в дом свой тощь, Не пригнал скота ничево (331); на высоких жрал, сиречь

Сочинения протопопа Аввакума/Под ред. П. С. Смирнова.— Памятники ис­тории старообрядчества XVII в. Л., 1927, ки. 1, вып. 1. b скобках указаны Страницы но этому изданию.

45 —

на горах болванам кланялся (467); зело древо уханно, еже есть вони исполнено благой (522); сотвори человека, сиречь яко скудельник скуделу, еже есть горшешник горшок (668); ангел... древле восхитил Авраама выспрь, сиречь на высо­ту к небуи др.

Те же приемы реалистического национально-бытового понимания и изображения характеризуют и употребление церковнобиблейских метафор и аллегорий. В «Книге бесед», толкуя «апостольское слово» Павла (первое послание коринфянам, V, 7—8): яко мал квас все сме­шение квасит», Аввакум так поясняет значение «приводной речи», т. е. иносказания: «Павел... глаголет приводную речь, указуя не в квас, якоже в квас: от мала великая прокиснет, тако и в вас от злоб и лукавства добродетели будут непотребни» (372). Ср. еще пример перевода церковнославянской метафоры на общий язык: «Поспешим и потщимся, дондеже солнце не зайде, сиречь смерть не постигла (там же, 379). Просторечные выражения, вовлекаясь в систему ли­тературного языка, подставляются под церковнокнижные формулы, скрещиваются с ними и придают им конкретно-бытовой облик. При­меры из сочинений протопопа Аввакума: держись за христовы ноги (81); ср. в «Книге бесед»: и сам дьявол не учинит вам ничево, стоя­щим и держащимся за христа крепце (411); ср.: не догадались вен­цов победных ухватити (62); за правило свое схватался, да и по ся мест тянусь помаленьку (43); бог старый чудотворец (64); ср.: пол­ны сети напехал бог рыбы (231); вот, бес, твоя от твоих тебе в глаза бросаю (22б); из «Книги бесед»: само царство небесное валится в рот (253)' и мн. др.

Вместе с тем церковнославянская фразеология, оказавшись в не­посредственном соседстве с просторечными выражениями, в их смыс­ловой атмосфере теряет свою высокопарность, ассимилируется с раз­говорной речью. Например: Логин же разжегся ревностью божествен­ного огня2, Никона порицая, и через порог в алтарь в глаза Никону плевал (17); Tax меня Христос-свет попужал и рече ми: «По толи-ком страдании погибнуть хочешь? Блюдися, да не полма разсеку тя» (46)3; Запрещение то отступническое... я о Христе под ноги кладу, а клятвою тою дурно молыть гузно тру. Меня благословляют московские святители (40); и я... ко богородице припал: владычице моя, пресвятая богородице, уйми дурака тово, и так спина болит (180—181); ср. владыко человеколюбче... посрами дурака тово, про-слави имя твое святое (231); Венеи терноз на главу ему там возло­жили, в земляной тюрьме и уморили и др.

1 В «Книге бесед»: а иной вор церковной, с просвир христов крест схватил,
да крыж римской положил
(368).

2 Ср.: в «Книге бесед»: «разжегшася любовью духа; в «Книге обличений»:
воздыхает огнем божественным снедаем; разгорится дух огнем божественным; в
послании сибирской «братии»: огня ревность поясти хадет сопротивныя и др.

3 Ср. в письме к попу Исидору: Читал ли ты, старый 1руг, мои правила?
Пишет там: проклят всяк творяй дело божье с небреженьем. Блюди я, да не
полма растесан будеши
(946); ср. «Евангелие» Матфея, XXIV, 51; ср. в «Книге
обличений»: да, петь себе, перестань лаять — тоао на святая, полма растесан бу­
дешь в день он, вор церковной
(624).

46 —

Отсюда возникают: смысловой параллелизм церковнославянского языка и просторечия, прием стилистических сопоставлений, перевода речи с одного стиля на другой. Например, в «Житии»: на нем же ка~ мень падет, сотрыет его... слушай, что пророк говорит со апостолом, что жернов дурака в муку перемелет (175).

Так создается своеобразная атмосфера идеологического взаимо-освещення церковнокнижного и бытового народного языка. Одни и те же образы колеблются между библейской и обиходной разговор­ной лексикой. Например, евангельский образ волка то облекается в церковнославянизмы, то в просторечные формулы: сии бо волцы, а не пастыри, душегубцы, а не спасители (467). И рядом: Дети, чему быть? волки то есть. Коли волк овцы жалеет? Оне бы и мясо то мое съели (123); Наши, что волчанки, вскоча завыли (59); волки то есть не жалеют овец (52); ср. Мотаюсь... посреде волков яко овечька или посреде псов яко заяц (192); со Христом и большому тому вол­ку, хохлатой той собаке глаз вырву, нежели щенятам (949).

Таким образом, в национально-демократических стилях русской литературной речи конца XVII в. система церковнославянского язы­ка, охраняемая от западных новшеств, выступает не как замкнутая сфера архаических форм церкорнобогословского выражения, но как основной структурный элемент общественно-бытовой речи. В повест­вовательных, эпистолярных и публицистических жанрах церковносла­вянский язык приближен к просторечию, приспособлен к его семан­тическим формам и, в свою очередь, притягивает их к себе. Яркой иллюстрацией этого взаимодействия церковных образов с устно-бы­товыми и народнопоэтическими в языке Аввакума может служить фразеология, окружающая слово бес '. Свою борьбу с бесами Авва­кум рисует в тех же реалистических тонах, что и отношения к нико­нианам (бился я з бесами, что с собаками — 71). Но трагический колорит здесь совсем ослаблен. Лишь при экспрессии иронического или ласково-великодушного снисхождения образы никониан сопостав­ляются с бесами, иногда метафорически приравниваются к ним: хо­тя маленко оплошися: тотчас ограбят до нага и сволокут ризу свято­го крещения, так стал игралище бесом, не попал никуды, толко разве в пекл огненный (463). Слово бес у Аввакума выступает обычно как синоним скомороха, как обозначение драчуна (73), вора и беспокой­ного скандалиста, любителя «поиграть» в разных смыслах этого сло­ва (ср. значения слова игрец в современных народных говорах. — Словарь русского языка, составленный II отделением Российской ака­демии наук, 1922, т. 3, вып. 1, с. 107)2 *6.

Прокуда-таки ни бес ни што был в ней, много времени так в ней играл (76).

Бесовским действом скачет столик на месте своем... И егда в тра­пезу вошел, тут иная бесовская игра (вариант: бесовская игрушка

' Об эволюции образа беса в русской литературе см. статью Буслаева Ф. И. «Бес». — В кн.: Буслаев Ф. И. Мои досуги. М., 1886, ч. 2.

О традиции этого образа беса-игреца, скомороха см.: Фаминицын А. С. Скоморохи на Русв. СПб., 1889, с. 69 и след; 76, 114, 159 и след.

47 -

Вскочиша бесов полк в келью мою з домрами и з гуткамц, и один сел на месте, идеже просвира лежала, и начата играти в гутки и в домры, а я у них слушаю лежа... (228).

В стиле Аввакума вообще намечаются две основные тенденции изображения «беса». Бес рисуется чаще всего как «скоморох», соби­рая вокруг себя весь тот обличительный лексикон, которым оружены были в церковной проповеди скоморошьи игры и образы скоморохов.

В «Послании братии на всем лице земном» к «нынешним духов­ным» (т. е. к официальному духовенству) непосредственно один за другим — применяются названия бесов и скоморохов: словом духов-нии, а делом беси: все ложь, все обман... По всей земли распространи-ся лесть, а наипаче же во мнимых духовных. Они же суть яко скомра-си ухищряют и прельщают словссы сердца незлобных... (780).

В этом плане бес и становится «игрецом» '.

В иных случаях, более редких, бес представляется в облике свет­ского щеголя: И бес блудной в души на шее седит, кудри бедной раз-чесывает, и ус раэправляет посреде народа. Силно хорош, и плюнуть не на ково... (541). Впрочем, в обличительной литературе образы шу­та-скомороха и щеголя сливались2.

Национально-демократические стили литературного языка XVII в. широко пользуются приемом смешения церковнокнижного языка с бытовым просторечием, даже в его вульгарных проявлениях. Это про­сторечие иногда как бы соприкасается с языком крестьянства, но не сливается с ним, вращаясь преимущественно в сфере форм фамильяр­но-бытового языка разных слоев городского населения.

Слово мужик, например, в языке Аввакума чаще всего было окра­шено эмоциональным тоном пренебрежения. И Аввакум охотно ис­пользует его в своих презрительных отзывах о «шептунах» и «волх­вах»: смалодушничав, она... послала ребенка к шептуну-мужику (33). Волхв же той мужик...3 привел барана живова в вечер и учал над ним волховать, вертя его много и голову прочь отвертел (34). При помощи слова мужик Аввакум нередко обостряет изображение «все-губительства» никониан. Например, образ «обруганных» мучеников вызывает у Аввакума сравнение с «мужиками деревенскими»: остри­жены и обруганы, что мужички деревенские (60). Иногда Аввакум

' Ныне пускай их поиграют с бесами теми заодно над Христом, и над Нико­лою и над всеми святыми с богородицею спасом нашим, да и над нами бедными, что черти над попами пускай возятся. (285)... всю невесту Христову разорили. Разорили римляна, воры... разорили, зело обезчестили. Бесятся, играют в церкве той. Кой что ухватил, тот то и потащил (367).

2 Ср.: Фаминииын А. С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889. Любопытна проб­
лема: идеологически отрицая скоморошье искусство, не перенес ли Аввакум не­
которые его формы в литературу? В высшей степени любопытно применение сло­
ва «играть» к Лазарю для обрисовки его психического состояния после казни
(отсечения языка): Я на третий день у Лазаря во рте рукою моею гладил: ино
гладко; языка нет, а не болит, дал бог. А говорит
яко и прежде, играет надо
мною: «Щупай, протопоп, забей руку в горло-то, небось, не откушу!» И смех
с
ним, и горе! Я говорю: «Чево щупать? На улиие язык бросили!» (212).

3 Ср. также название мужик в применении к «темному человеку», когда ои
«задавил» протопопицу (31).

48 —

вкладывает презрительную кличку мужик в речь гонителей: «Вопро­сил его Пилат: «Как ты, мужик, крестишься?» Ср. рядом торжествен­но-книжное определение профессии этого кожевника Луки лично от Аввакума: усмарь чином (62). Ср. «И без битья насилу человек дышит... да петь работай, никуды на промысел не ходи; и верьбы бед­ной в кашу ущипать збродит и за то палкою по лбу: не ходи, мужик, умри на работе» (182).

Социально-экспрессивная окраска слова мужик отчасти распозна­ется и в таком отрицательном параллелизме: Бес-от веть не мужик: батога не боится; боится он креста Христова (29)'.

Язык Аввакума лишь в более яркой и художественной форме отражает некоторые общие тенденции борьбы за литературные пра­ва народной речи в XVII в. (Ср. приемы смешения церковнославя­низмов с элементами живой устной речи в письмах боярыни Моро­зовой, в письмах дьякона Федора, в переписке дворян Леонтьевых, отчасти в «Житии» Епифания и многих других памятниках расколь­ничьей письменности)2.

§ 11. СВЕТСКО-ДЕЛОВАЯ РЕЧЬ И ГОРОДСКОЕ ПРОСТОРЕЧИЕ

Вопрос о социальных стилях светско-деловой речи и живого рус­ского разговорного языка является одной из основных проблем исто­рии русского литературного языка XVII—XVIII вв. Степенью участия народной речи, просторечия в жизни литературного языка определялась степень национализации, русификации церковнославян­ского языка. А с другой стороны, в зависимости от характера отно­шений социальной группы к книжной культуре находился тот или иной уровень «литературности» стилей живой устной речи. Ведь просторечие и народный язык не только питают литературную речь и стили письменно-делового языка, но и сами питаются их соками.

В процессе социального расслоения просторечия, в процессе диф­ференциации устной речи разных общественных групп очень значи­тельной была роль школы, роль «учебника». Обучение грамоте в XVII в. происходило по церковнославянским книгам, причем их текст заучивался наизусть. Этим путем в устную речь разных слоев обще­ства должно было проникнуть из учебных «псалтырей» и «часословов» много церковнославянизмов, особенно в области лексики и фра­зеологии. Таким образом, уже в XVII в. в просторечии циркулиро­вали такие славянизмы, как возвращать, наслаждаться, заблуждать­ся, смущать, рассуждать, понуждать,'надежда, одежда, краткий, при­зрак, враг, распря, разный, влажный, мрачный, причастия на -щий и многие другие. Однако всесторонне описать разные стили разговор­ной речи в конце XVII в. и проследить процесс их эволюции — при

Ср статью Н. К. Гудзия «Протопоп Аввакум как писатель и как культур­но-историческое явление» в издании: Житие протопопа Аввакума, им самим иа-"исаннос и другие его сочинения. М., 1934.

См.: Барское Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества.— " ки.: Летопись занятий Археографической комиссии. СПб.; 1912, вып. 24.

- 49

современном состоянии истории русского языка — очень затрудни­тельно. Достаточно сопоставить язык писем и посланий царя Алексея Михайловича с языком писем и бумаг Петра I 80—90-х годов XVII в,, чтобы увидеть резкие изменения в составе русского разго­ворно-бытового и письменно-делового языка, обусловленные эволю­цией литературной речи. Лексический состав, фразеология и синтак­сис писем Петра I — иные. Например, в языке Петра I нередки син­таксические полонизмы (вроде которая несравненною прибылью нам есть и т. п.); господствует латинская конструкция с глаголом на кон­це предложения; чаще заимствованные слова; больше технических выражений. Хотя Петр I свободно владел формами высокого «сла­вянского диалекта» (ср., например, письмо к патриарху Адриану в 1696 г.)*1, но он допускал такое шутливо-ироническое смешение цер­ковнославянизмов с мифологическими образами, которое не свойст­венно языку Алексея Михайловича. Например: Корабълъ совсем от­делан и окрещен во имя Павъла апостола и Марсовым ладоном да-волно курен в том же курении и Бахус припочьтен был довольно '.

Все это не только свидетельствует об изменении литературно-язы­ковой формы в одной и той же социальной среде на протяжении по­лувека, но и говорит об увеличивающейся близости национально-бы­тового просторечия и стилей светско-делового языка к системе лите­ратурной речи. Особенный интерес представляют наблюдения над общественно-бытовым языком тех социальных слоев, для которых и сфера употребления церковнославянского языка и самый объем цер-ковнокнижиой культуры были ограничены. Конечно, отчасти этот критерий можно применить и к дворянству, особенно мелкому и сред­нему, бытовая речь которого была близка к крестьянскому языку. Но в кругу городского населения по преимуществу такой обществен­ной группой, которой были чужды высокие стили церковнославянско­го языка, заключавшие в себе квинтэссенцию литературности, были посадские люди, ремесленники, торговцы и т. п.

Кое-какие сведения о разговорном языке московского общества в конце XVII в. можно извлечь из Grammatica Russica H. Wilhelm'a Ludolf'a (1696). В диалогах, приведенных Лудольфом, есть отраже­ния речи высшего общества. «Но в диалогах да и в фразеологических иллюстрациях грамматики Лудольфа,— правильно замечает Б. А. Ла­рин,— гораздо больше таких записей, которые своим содержанием ясно указывают на среду высшего и среднего купечества и тогдашней «технической интеллигенции»—крупнейших мастеров, специалистов. Трактат о богатствах и торговле России, заключающий книгу, не мог быть написан без широких связей с этой средой.В диалогах Лудольф упоминает о соседе докторе, о приятеле великом художнике — часов­щике (37). Можно думать, что из этой социальной среды выхваче­ны Лудольфом такие, например, фразы:

Надобе купит только что нужно (64).

Много я издержал на етую работу, а жаль мне, что деньги не в мошне держал (64).

Письма и бумаги Петра Великого, т. 1, с. 22, письмо 1694 г.

— 50 -

Есть такие, которые в одном пиру пропиют что во всем году на­жили (66).

Отнеси бушмаки к сапожнику и вели их починит (56).

Луче дурачествоват неже /срост (58) и др. под.

Весь пафос грамматических и лексических наблюдений Лудольфа клонится к убеждению, что и при посредстве «просторечия», на на­родном языке (in vulgari dialecto) можно выразить много полезных и славных для русской нации вещей, если только русские попытаются по примеру других народностей, развивать свой собственный язык и издавать на нем хорошие книги. Грамматика Лудольфа — призыв к переносу форм национально-бытовой речи в письменность и литера­туру. Не чужды агитационным отголоскам и те «разговоры» (in forma dialogorum modi loquendi communiores), которые приложены к грамма­тике. Они направлены иногда против узкой церковности и отстаива­ют религиозную свободу. Происходит, например, такая беседа о «службе божией». «Споры о божественных делех до смерти не люб­лю... Примечал, что меньше по христианскому живут которие болши с вере бранятся» (74) '. «Безумно сердится на человека, что он не самым обычием воспитан был, как мы. Прогневатся на человека что мысли ево не сходятся с моими мыслями равно как бы я хотел сер­дится что лице ево розличное от моево» (70). «Когда я найду доб­рого человека, его люблю и почестю, хотя он иной веры, и когда я вижу бездельника, ево не во что ставлю, хотя он мой средня» (69— 70). Присматриваясь к «идиоматизмам» грамматики Лудольфа (additi sunt dialogi et idiotismi nonnulli qui continent phrases in quotidiana vita occurrentes), исследователь должен признать, что в сво­их лексических и экспрессивных формах городское просторечие XVII в. несколько напоминает (конечно, при условии выделения грамматических и лексических архаизмов) язык дореволюционного «мещанства», мелкой буржуазии, впрочем, с двумя очень существен­ными оговорками: 1) если исключить категорию бытовых архаизмов и 2) если отвлечься от той идеологии, которая облекала язык обра­зованного человека XVII в. довольно густым слоем славянизмов — при обращении к «высоким» темам разговора. Это свидетельствует об устойчивости и исторической преемственности «просторечия», по крайней мере некоторого фонда его фамильярно-бытовых шаблонов, в тех социальных слоях, которые не тронуты были западной цивили­зацией. Вот «розличние речи простие», связанные с обрядностью «угощения»'': «Завтракал ли ты? — Я поздно ужинал вчерас, сверх тово я редко ем прежде обеда. — Изволиш с нами хлеба кушит?- — Челом бью, дело мне. — Тотчас обед готов будет, девка, стели ска-терт... — Мы не дожидалися гости, не суди, что я смел запрост тебя Держат здес. — Болши приготовлено, неже надобе. — Пожалуй куши, не побрезгуй нашим кушением. — Я дожидаюся твою семью, жену. —

1 В скобках ссылки на страницы грамматики.

2 См. о грамматике Лудольфа статью Б. А. Ларина «О Генрихе Лудольфе и
его книге».— В ки.: Лудольф Г. В. Русская грамматика, с. 9—40 .

51 -

Она еще в поварне. — Право, я не стану есть, покамест она не при­шла.— Барен (т. е. парень), малец, поди в поварну и позови Иванов­ну...» и т. п.

Несмотря на то что диалог несколько искажен передачей ино­странца, легко восстановить подлинную беседу. Любопытны в грам­матике Лудольфа указания на отличия разговорного русского языка от церковнослааянского. Тут отмечаются, кроме полногласия, ч вместо щ, о вместо е в начале слова, ё (о) вместо е «в последнем слоге»: pijosch, bijosch и т. п. Описываются некоторые морфологические при­меры русской разговорной речи: 1) местный падеж ед. ч. на -у от имен существительных муж. р.; 2) род. пад. прилагательных муж. и ср. р. на -во вместо церковнославянского -го; 3) отсутствие в просто­речии превосходной степени (superlativus) на -ейший; эти формы на­званы «славянскими»; 4) формы прошедшего времени на -л: любил вместо аориста любых. Показательно полное отсутствие во фразеоло­гии форм аориста и имперфекта. Приводятся лексические параллели между русским и церковнославянским языком:

истина правда;

рекл сказал;

выну всегда, вселди и т. п.

Вообще, в «Русской грамматике» Лудольфа приведено значитель­ное количество синонимических серий слова — русских и церковно­славянских.

Интересны также сведения о сосуществовании в разговорной речи форм двойств, и мн. ч.—своема глазама и своими глазами — при преобладании форм мн. ч., об употреблении им. пад. числительных — лять, шесть — и т. п. в функции количественного определения — без управления род. пад.: пять попы '; о господстве окончаний тв. пад. мн. ч. -ами в существительных муж. и ср. р.: городами, древами — при дат. и местн. пад. городол(, древом, городех, древех 2; об исключи­тельном употреблении в просторечии русских (нецерковнославянских) форм склонения имен прилагательных; о сравнительной степени на -и: моложи, болыии, лутчи и т. п.; о частном применении в быту лас­кательных и уничижительных слов и мн. др. «Русская грамматика» Генриха Лудольфа, отражая грамматический строй живой русской разговорной речи XVII в., эмпирична и свободна от предвзятого доктринерства, свойственного прежним церковнославянским грамма-

1 Двойственность конструкций при им. — вин. числительных пять, шесть,
седмь
и т. п. допускается и грамматикой Мелетия Смотрицкого. Там, наряду с
конструкциями пять хлеб, седмь светильник влатых и т. п. (т. е. в сочетании с
род. пад. существительного) те же слова «миогажды и прилагательных правилом
существительных сочиняются», т. е. согласуются в падеже с именем существи­
тельным: прием пять хлебы, седмь светильники, седмь мужи и т. п. (с. 306 об.
по москов. изд., 1648 г.)

2 Ср. в парадигмах грамматики Мелетия Смотрицкого (московского издания
1648 г.) формы твор. пад. множ. ч. клевретами и клевреты (при дат. клевретом
и мести. — -<сказательиом» — клевретех), ярмами и ярмы (при дат. ярмом и ска-
зательном ярмех); воинами и воины и т. п. (при твор. двойств, ч. ярмама, клев­
ретами, воинама
и т. п.).

52 —

тикам, например «Славенской грамматике» Мелетия Смотрицкого. Примеры на употребление грамматических форм и категорий (напри­мер, типы союзов, наречий и т. д.) берутся Лудольфом из устной речи. Лудольф внес свежую струю в анализ форм русского глагола, опираясь на ту же живую грамматику разговорного русского языка. Он отметил важную роль глагольных приставок, установил близкую к школьным грамматикам XVIII и XIX вв.1 схему наклонений и времен.

Таким образом, в «Русской грамматике» Лудольфа довольно рель­ефно выступает в своих морфологических, лексических и фразеологи­ческих особенностях система бытового просторечия как будущая структурная основа «природного», национально-литературного языка.

§ 12. СТИЛИ ГОРОДСКОГО ОБИХОДНОГО ЯЗЫКА

Эволюция быта, зарождение в нем новых форм этикета, влияние европейских обычаев — все это осложняет жанры русского обиходно­го языка и создает новые условия его стилистической дифференциа­ции. Интересно для характеристики стилей городского письменного языка и городского просторечия сопоставить язык любовных писем подьячего приказной избы города 1 отьмы Арефы Малевинского к сестре тотемского дьякона девке Аннице2 (1688) и язык любовного послания, сочиненного денщиком полковника Цея (1698). Тут отчет­ливо выступает социальное расслоение бытовой речи. Подьячий пи­шет на мещанском просторечии, окрашенном диалектизмами (напри­мер в фонетике: и вместо Ъ перед мягкими согласными, ассимиляция б следующему м: омани; сравнительная степень на -яе и т. п.; в лек­сике: чмутам), почти совершенно лишенном церковнославянизмов и только отражающем влияние приказного слога (например, в прими­тивных формах присоединительных сцеплений с помощью союзов а, да; в употреблении условного союза буде и др.).

Вот примеры:

«Дождись меня в бане, а я к тебЪ на вечер от воеводы приду из гостей рано, а домой не иду спать. А мн* говорить много с тобою, а при людях нельзя, да не стану. Да послушай — добро будет. Да от­пиши мн1> ныне скоряе, я буду. Да повидайся, друг мой, нужно мнЪ. Ономнясь было еще хотЪл говорить, да позабыл, а се испугался... Я ждал долъго. ДоспЪла ты надо мною хорошо, уж я головы своей не щажу, был я у вас ночесь и в ызбЪ, а у вас никово не было, не пов-бришь ты — смотри: против окошка под росадником доска, по той и в окошко лазил в переднее, а отворял косью, а воткнена кость про­тив окошка тово, смотри в щнлЪ. А ты надо мною д-блаешь, я бы хоща, скажи, на нож к тебе шел, столь мн* легъко стало».

Совсем иным стилем написано послание денщика, илн дядьки

1 Ср., например: Anfangs-GrQnde der Russischen Sprache в приложении к
«Немецко-латинско-русскому лексикону» Эренрейха Вейсмана. St. Petersburg, 1731.

2 См.: Журнал «Начала», 1922, № 1.

- 53 -

полковничьих детей. Язык этого письма явно ориентируется на дво­рянские вкусы, подражая рифмованным внршам:

Очей моих иреславиому свету, И не лестному нашему совету, Здрава буди, душа моя, многия лета И не забывай праведного твоего обета.

В языке письма очевидны следы книжных влияний. Лексика и фразеология колеблются между церковнославянизмами и просторечи­ем. Ср. златые, во дни мимошедшие, наипаче, милости пресветлые, пресветлые очи, благоугодно и др., а рядом: как было бы мошно, и я бы отселя полетел; и тако мне по тебе тошно; лазоревой мой цвето-чик; животочик и т.д. Встречаются украинизмы и полонизмы: наими­лейший, наимиличку тебе... обачил и радость твою и свою... от фра-су нка того отклонился (польское frasunek — огорчение, хлопоты) и др. Характерны формулы галантно-книжного прощания: Потом тебе лю-бителъное поздравленье и нижайшее поклонение '.

Недаром этим любовным письмом воспользовался полковничий сын Федор Цей, «с того письма писав от себя советную грамоту к не­весте своей».

Таким образом, стили национально-бытовой разговорной и дело­вой речи, сближаясь с литературным языком, все сильней и сильней заявляют свои притязания на литературность''.

§ 13. ОТСУТСТВИЕ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНЫХ

ФОНЕТИЧЕСКИХ (ОРФОЭПИЧЕСКИХ)

ОРФОГРАФИЧЕСКИХ НОРМ ЛИТЕРАТУРНОГО

ВЫРАЖЕНИЯ

Орфоэпические и орфографические нормы светско-делового и раз­говорного языка высших кругов общества еще не вполне установи­лись. Традиции церковного произношения и церковнославянской гра­фики ломались, подвергаясь напору со стороны других языков (например украинского) и более решительному натиску со стороны диалектов русской устной речи. Фонетическая система речи господ­ствующего класса носила ярко выраженный отпечаток смешанного говора. Правда, укреплялась ориентация на произношение московских служилых людей, на выговор московского дворянства, близкий к язы­ку окружавшей Москву этнографической массы. Но в самом москов-

1 См.: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и
XVIII столетий, с. 229—230.

2 Для мещанских стилей литературной речи как XVII, так и XVIII вв. ха­
рактерно рядом с широким употреблением форм городского просторечия стрем­
ление к архаической книжности, однако без соблюдения стилистических норм ли­
тературного языка высших кругов общества. Таково, например, пристрастие к
формам аориста и имперфекта и их неправильное употребление. Возникает свое­
образный книжно-вульгарный стиль с разрывом употребления и значе­
ния форм. Ср. в «Повести о Карпе Сутулове»: аз... 6и челом ему; рекох мне
он; он же ... глаголаша к ней; и аз ... вопроси о сем отца моего; она же ... сня-
ше с него и вложиша к себе в сундук; что, госпоже, вельми радостна одержима
бысть?
(в значении настоящего времени); поаелсша воевода их отпустить н т.д.

- 54 -

ском произношении, при отсутствии резких особенностей провинци­ального консонатизма (вроде цоканья, шепелявости, диалектальных отличий в произношении вит. п.), продолжалось, главным образом, в области вокализма (а также и в морфологии), брожение северно­русских и южнорусских элементов. Так, проф. Е. Ф. Будде отметил, что «со времени приблизительно Алексея Михайловича» (т. е. с по­ловины XVII в.) устанавливается в московской письменности более частое правописание имен, вроде: Антоней, Александр, Афанасей, Андрей и т. д. через а, а не через о. Проф. Будде поставил эту гра­фическую черту в связь с более резким обнаружением диалектальных южнорусских особенностей в московском говоре этой эпохи '. Ср. яр­кое аканье в языке писем Алексея Михайловича к стольнику Матюш-кину2: сказавою; спроси о здоровья; звать Никулаю, утак и т. п.; в «Письмах и бумагах Петра Великого»: великое сумнения (1, 44); нижнея слова — им. ед. ч. (1, 5) и др.; денех (3) и т. п.; ср. отсутст­вие члена в языке Петра I при частом употреблении его в фамильяр­ном стиле у Алексея Михайловича и мн. др. 3

По верному замечанию Б. А. Ларина, «язык Москвы XVII в. был очень пестрым, разнородным... Там сосуществовали, то смешиваясь, скрещиваясь, то взаимно отталкиваясь, размежевываясь, разные феодальные диалекты (областные и городские — классовые) и многие разнородные языки восточных и западных народов»*1.

Таким образом, произношение образованных слоев общества еще не было регламентировано, не было «олитературено». Твердых и обя­зательных норм общего «национально-разговорного» языка еще нет. Ярким выражением этой фонетической и орфографической ненорми­рованное™ городской устной, речи является изданный Алексеем Ми­хайловичем в 1675 г. указ, в котором объявлялось, что «будет кто в челобитье своем напишет в чьем имени или прозвище не зная право­писания, вместо о — а, или вместо а — о, или вместо ъ — ь, или вме­сто & — с, или вместо и i, или вместо у—о, или вместо о — у, и иные в письмах наречия, подобные тем, по природе тех городов, где кто родился, и по обыклостям своим говорить и писать навык, того в бесчестье не ставить»4.

Таким образом, основными процессами истории русского литера­турного языка во второй половине XVII в. являются: 1) распад сис­темы церковнославянского языка; 2) рост юго-западного (украинско­го) и западноевропейского, преимущественно латинского и польского, влияния на русскую литературную речь и 3) расширение литератур­ных функций живой русской речи и письменно-делоБсго языка *2.

' См.: Будде Е. Ф. Некоторые выводы из позднейших трудов по великорус­ской диалектологии.— В кн.: Юбилейный сборник в честь В. Ф. Миллера. М , 1900, с. 50.

2 Собрание гшеем царя Алексея Михайловича. М., 1856.

3 Ср.: Боюродицкий В. А. Московское наречие двести лет назад. Казань.
1902.

4 Полное собрание законов Российской империи, т. 1, с. 1000, § 597. Цити­
рую по П. И. Житецкому: К истории литературной русской речи в XVIII в.,
с 13. Ср. также: Симони П. К. Русский язык в его говорах и наречиях. СПб.,
1899, вып. 1, с. 2.

— 55 —

И. Смешение стилей в русском

литературном языке до середины XVIII в.

Роль приказно-канцелярского

и профессионально-технических

языков в этом процессе. Образование

новых литературно-художественных

стилей повествования и лирического

выражения

§ 1. УСИЛЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ ВЛИЯНИЙ И НОВЫЕ ИСТОЧНИКИ ИХ

В русском литературном языке начала XVIII в. продолжают раз­виваться те тенденции, которые резко обозначились во второй поло­вине XVII в. Однако рядом с ними возникают новые явления, сви­детельствующие не только о борьбе с церковнокнижнои культурой во имя живой русской речи, во имя стилей официально-светской речи, канцелярского, приказно-юридического языка и специально-техниче­ских диалектов, но и о попытках создания новых форм национального русского выражения, сближенных с западноевропейскими языками и свидетельствующих о более широком влиянии европейской культуры и цивилизации. Польский язык еще сохраняет на некоторое время для высшего общества роль поставщика научных, юридических, ад­министративных, технических и светско-бытовых слов и понятий. Многие полонизмы являются отслоениями заимствований предшест­вующей эпохи. Польская культура продолжает быть посредницей, через которую идет в Россию багаж европейских понятий, груз фран­цузских и немецких слов. В предисловии к «Лексикону латинскому» Максимовича заявляется: «...сице со временем утвердися, яко за обы­чай и закон учити и учитися языку латино-польскому есть при-усвоено» '. Однако количество переводов с польского языка сократи­лось. «Существенная разница между допетровской и петровской эпо­хой,— писал акад. А. И. Соболевский, — заметна лишь в одном. До Петра переводы с польского, — обычное дело, многочисленны; при Петре их уже почти нет: увеличившееся знакомство с латинским и вообще с западноевропейскими языками позволило нам усилить пе­ревод прямо с оригиналов, минуя польское посредство»''. Польское влияние начинает уступать в силе влиянию немецкому. Польский и латинский языки, некоторыми своими формами уже довольно глубоко

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука о литературе при Петре Великом. СПб.,
1862, т 1, с. 194.

2 Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV—
XVII вв. СПб., 1903, с. 81.

56 —

внедрившиеся в систему русской книжной и разговорной речи выс­ших классов, создают апперципирующий фон для дальнейшей евро­пеизации русского литературного языка, для развития абстрактных понятий в его семантической системе. Латинский язык сыграл гро­мадную роль в процессе выработки отвлеченной научно-политической, гражданской, философской терминологии XVIII в. Ср. в словаре В. К. Тредиаковского *' при «Слове о мудрости, благоразумии и доб­родетели»: естественность — essentia; чистый разум — purus intellectus; чувственность — sensatio: предлежащее — objectum; возносителъная— relative; естественное натечение — influxus physicus; искусство — ехре-rientia; право естественное — jus naturae; провидение — providentia; разумность — intelligentia; само зрительное — intuitivum; умозритель­ные— theoretica; деятельные—practice; вероятный — probabilis; су­щее— ens; философия умственная — rationalis; нравственная — moralis; естественная —naturalis; распростертие — extensio; очертания — figura; самостоятельные — absolute; оооюдужителъные — amphibia; общест­во— societas; и т. п. Ср. также в «Реестре памятствуемых речений», приложенном к сделанному Гавриилом Бужипским *2 переводу книги Самуила Пуффендорфа «О должности человека и гражданина» (1726): самоволие — spontaneitas; средствия — media; приличное — decorum; обыкновение — consuetudo; вменение — imputatio; правило — norma; установление или узаконение — decretum; обязательство — ob-ligatio; закон естественный — lex naturalis; положительный — positive; нападатель, или наступатель, — agressor; винность — culpa; средствен-но или непосредственно — mediate vel immediate; неопределенно или определенно — indefinite vel definite; договоры — pacta; прилог — con-ditio; повеление, или вверение, — mandatum; страсть — affectus; при­рода— indoles; закон утвердительный — praeceptum affirmativum; от­рицательный— negativum и др. под.

§ 2. ЗНАЧЕНИЕ ПЕРЕВОДОВ В ПРОЦЕССЕ ЕВРОПЕИЗАЦИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Усиленная переводческая деятельность Петровской эпохи, на­правленная в сторону общественно-политической, научно-популярной и технической литературы, вела к сближению конструктивных' форм русского языка с системами западноевропейских языков.

Новый быт, расширяющееся техническое образование, смена идеологических вех — все это требовало новых форм выражения. Новые интеллектуальные запросы общества удовлетворялись с помо­щью перевода на русский язык понятий, выработанных западноевро­пейскими языками, или с помощью словарных заимствований.

Правда, в начале XVIII в. влияние западноевропейских языков на русский литературный язык было еще внешним, неглубоким: оно выражалось более в усвоении слов-названий, в заимствовании терми­нов и в замене русских слов иноязычными эквивалентами, чем в са­мостоятельном развитии европейской системы отвлеченных понятий.

Элементы того же словесного фетишизма, которые сохранились в отношении русского общества к церковнославянскому языку, пере-

57 —

носились на терминологию, лексику и фразеологию западноевропей­ских языков. Ф. Поликарпов в своих замечаниях переводчика к «Гео­графии генеральной» (1718) писал: «Речения... терминальная грече­ская и латинская оставлях не переведена ради лучшего в деле знания, а ина преведена объявлях, заключая в паранфеси (т. е. в скобки)... Многие же и пременно писах ради лучшего учащимся вра­зумления, яко же на приклад рещи: ангуль угол; екватор у рае-нмтель»1. Таким образом, борются две тенденции: механическое за­имствование европейских терминов и их перевод на русский или цер­ковнославянский язык. При обучении «всяким художествам и веде­ниям», при освоении «математических и архитектурных, и городо-строительных, и всяких ратных и художественных книг» вопрос пере­вода европейских терминов и понятий был особенно затруднителен. Интересен рассказ Вебера о переводчике Волкове, который покончил жизнь самоубийством, отчаявшись перевести на русский язык фран­цузские технические выражения по садоводству (из «Le jardinage» de Quinliny)2. Предписание Петра Великого было «остерегаться», «дабы внятнее перевесть, и не надлежит речь от речи хранить в пе­реводе, но точию сенс выразумев, на свой язык уж так писать, как внятнее»3. Перевод специальной технической и научной терминологии в ту эпоху был сопряжен с почти непреодолимыми трудностями, так как предполагал на\ичие внутренних смысловых соотношений и соот­ветствий между русским языком и западноевропейскими языками. «Ежели писать их (термины) просто, не изображая на наш язык, или по латинскому и немецкому слогу, то весьма будет затмение в де­ле»4,— писал переводчик Воейков. Отсюда, естественно, вытекали правительственные заботы о создании кадров переводчиков, знаю­щих иностранные языки и практически знакомых с какой-нибудь отраслью техники 5:

Но даже опытные переводчики не могли преодолеть сопротивле­ния языкового материала. В русском языке еще не хватало семанти­ческих форм для воплощения понятий, выработанных европейской наукой и техникой, европейской отвлеченной мыслью. Брюс *- писал о «Брауновой артиллерии»: «Творец тое книги такой стилус во оной книге положил, что зело трудно его мнение разуметь...»6 Тот же

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом. СПб.,
1862, т. 2, с. 433.

2 См. там же, т. 1, с. 226.

3 Там же, т. 1, с. 227 *'.

4 Цит. по: там же, т. 1, с. 233, ср. с. 298.

5 «Для переводу книг зело нужны переводчики, особливо для художествен­
ных, понеже никакой переводчик, не умея того художества, о котором переводит,
перевесть то не может; того ради заранее сие делать надобно таким образом: ко­
торые умеют языки, а художеств не умеют, тех отдать учиться художествам, а
которые умеют художества, а языку не умеют, тех послать учиться языкам...
Художества же следующие: математическое хотя до сферических триангулов, ме­
ханическое, хирургическое, архитектур цнвилис, анатомическое, ботаническое, ми-
литарис и прочие тому подобные» (Указ от 23 января 1724 г.).

6 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с. 293,

— 58 —

Брюс такими красками изображал трудности перевода «филозофо-математической» книги: «И понеже во оной из субтильнейших частей ума человеческого представляется, того ради, наипаче ж от зело спу­танного немецкого штиля, которым языком оная писана, невозможно было переводом оныя поспешить, понеже случалось иногда, что десять строк в день не мог внятно перевесть»1. Политехнизация языка ос­ложняла и углубляла систему светско-деловой речи.

§ 3. ОСВОЕНИЕ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ

ТЕРМИНОЛОГИИ (АДМИНИСТРАТИВНОЙ,

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ, ВОЕННО-МОРСКОЙ,

ПРОИЗВОДСТВЕННО-ТЕХНИЧЕСКОЙ

И НАУЧНО-ДЕЛОВОЙ)

Язык Петровской эпохи характеризуется усилением значения офи­циально-правительственного, канцелярского языка, расширением сфе­ры его влияния. Процесс переустройства административной системы," реорганизация военно-морского дела, развитие торговли, фабрично-заводских предприятий — все эти исторические явления сопровожда­лись касаждением новой терминологии, вторжением потока слов, направляющихся из западноевропейских языков. «Европеизация» русского языка носила ярко выраженный отпечаток правительствен­ного режима. Так, меняются термины административные, которые шли по преимуществу из Германии (становившейся в то время во многом образцом полицейского государства). Оттуда взята табель о рангах. Оттуда двигаются такие слова, как ранг, ампт (ср. почтамт), патент, контракт, штраф, архив, формуляр, архивариус, нотариус, асессор, маклер, полицеймейстер, канцлер, президент, ордер, социе-тет, факультет и т. п. Эти административные термины, по подсчету Н. А. Смирнова2, составляют почти четверть заимствованного в ту эпоху лексического инвентаря. «Появляются теперь администратор, актуариус, аудитор, бухгалтер, герольдмейстер, губернатор, инспек­тор, камергер, канцлер, ландгевдинг, министр, полицеймейстер, пре­зидент, префект, ратман и другие более или менее важные особы, во главе которых стоит сам император. Все эти персоны в своих ампте, архиве, гофгерихте, губернии, канцелярии, коллегиуме, комиссии, кон­торе, ратуше, сенате, синоде и в других административных учрежде­ниях, которые заменили недавние думы и приказы, адресуют, аккре­дитуют, апробуют, арестуют, баллотируют, конфискуют, корреспон-дуют, претендуют, секондируют, трактуют, экзавторуют, штрафуют и т. д. инкогнито в конвертах, пакетах разные акты, акциденции, ам­нистии, апелляции, аренды, векселя, облигации, ордера, проекты, рапорты, тарифы и т. п.»3 В этой административной терминологии,

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с. 300.

2 См.: Смионоз Н. А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпо­
ху.—В сб.: ОРЯС. СПб., 1910, т. 88, ки. 2, с. 5.

3 См. Там же, с. 4—5.

- 59

кроме чисто немецкой стихии сказывалось и сильное влияние латин­ского языка. Но путь, которым шли в Россию эти термины, иногда пролегал через Польшу. Так, по крайней мере, можно думать, судя по форме слов, их ударению, их словообразовательным суффиксам: «Существительное на -ия (в польском языке на ja), несомненно, поль­ского происхождения: акциденция, апелляция, апробация, ассигна­ция, аудиенция, вакансия, губерния, демонстрация, инквизация, ин­струкция, канцелярия, комиссия, конституция, конференция, конфир­мация, нация, облигация, полиция, принципия, провинция, церемония и т. п. Того же польского происхождения глаголы на -оватъ (в поль­ском -owac); авторизовать, адресовать, аккредитовать, апробоватъ, конфисковать, претендовать, трактовать, штрафовать^1.

Эти правительственно-административные термины, конечно, быст­ро распространялись в широких массах. Некоторые из них, подвер­гаясь «народной» этимологизации, меняли свою форму и свои значе­ния. Например, немецкое слово Profoss (так назывался в Петров­скую эпоху военный полицейский служитель, исполнявший обязанно­сти надзирателя и палача), изменилось в просторечии (через жаргон арестантов) в прохвост.

В тесной связи с административными терминами находится и довольно многочисленная группа заимствованных из Германии слов, относящихся к военному делу: юнкер, вахтер, ефрейтор, генералитет, лозунг, цейхгауз, гауптвахта, вахта, лагерь, штурм и т. п. Впрочем, в терминах военного дела заметно было и сильное французское влия­ние. Барьер, брешь, батальон, бастион, гарнизон, пароль, калибр2, манеж, галоп, марш, мортира, лафет3 и т.п. вышли из Франции, где прежде всего было заведено постоянное войско. В терминах морского дела почти безраздельно господствовали заимствования из голланд­ского4 и английского языков. Например, голландские заимствования: гавань, рейд, фарватер, киль, шкипер, руль, рея, шлюпка, койка, верфь, док, кабель, каюта, рейс, трап, катер и т. п. Английские сло­ва: бот, шхуна, фут, бриг, мичман и нек. др.

Любопытно, что обозначение судов, построенных из металла, за­имствовано из голландского языка, напротив, терминология деревян­ных судов — английская.

1 Смирнов Н. А. Западное влияние иа русский язык в Петровскую эпоху.—
В сб.: ОРЯС. СПб., 1910, т. 88, кн. 2, с. 5.

2 Французское calibre из итальянского calibro (военный термин XVI в).

3 Немецкое Lafette из французского 1'affut—стойка, ложе.

4 Голландские слова начали проникать в русский язык с первой половины
XVII в., когда русское правительство стало вызывать «немцев», внакомых с во­
енным делом и смежными мастерствами. Так, уже в 1631 г. голландец Коэт уст­
раивает в Москве пушечный завод; в 1632 г. голландский купец Виниус получа­
ет концессию на устройство заводов близ Тулы для выделки чугуна и железа
и т. п. См.: Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1908, т. 3, с. 340—
344. О голландском влиянии на русский язык см. работы: R. van der Meylen.
De Hollandische Zee-en-Sceeps-termen in het Russisch. Amsterdam, 1909; Краузе
ван-дер-Коп А. А.
К вопросу о голландских терминах по морскому делу в рус­
ском языке.— ИОРЯС. СПб., 1910, т. 15, ки. 4; ср. также: Сморгонский И. К.
Кораблестроительные и некоторые морские термины нерусского происхождения.—
Труды Института истории науки и техники АН СССР. М.—Л., 1936, сер. 2,
вып. 6.

60 —

Только небольшое количество морских терминов взято из немец­кого, французского и итальянского языков. Например, из француз­ского языка: флот, абордаж, алярм (тревога), десант. Из немецкого: бухта (но ср. голландское bocht), лавировать (ср. голландское lavee-ren) и т.п. Из итальянского: мол, авизо (небольшое военное судно), габара (плоскодонное морское судно) и др. Но и здесь скрещивались разные влияния, которые отражались на «смешанном», пестром обли­ке иностранных слов. Например, писали гафен (гавань), матроз — по немецкому выговору, но употребляли также формы гавен, матрос — по голландскому '.

Кроме варваризмов, связанных с реорганизацией государственного управления, военного и морского дела, проникает в русский язык начала XVIII в. множество технических слов, относящихся к инже­нерному и горному делу, к «градостроительному художеству», т. е. к архитектуре, к области заводской и фабричной промышленности, сельского хозяйства, к разным видам «мастерства», ремесел. И здесь также влияние распределяется преимущественно между польским и немецким языком. Меньше заимствований из английского и француз­ского. Некоторые архитектурные обозначения восходят к итальян­скому языку * .

Как в разных отраслях государственного управления, промыш­ленности и техники, так и в сфере науки стремительно протекает про­цесс европеизации, сопровождающийся усвоением иноязычной терми­нологии. Технические науки, «цифирь», счетные и экономические науки, «юриспруденция», изучение «гражданских дел», «политика», естественная история, география, анатомия и другие области знания пестрят заимствованными понятиями и названиями *2. В. Н. Тати­щев в «Разговоре о пользе наук и училищ» (1733—1741) выражал точку зрения передового дворянства, санкционируя европеизмы: «Умножение нужное языка есть от приобретения наук и вещей, ко­торые мы от других народов приобрели и приобретаем». После заим­ствований, связанных с христианско-византийской культурой, Тати­щев считает самым мощным поток «европейских» слов, принесенных в начале XVIII в.: «Другие слова в язык наш умножены от других европских языков и купно с науками филозовскими и вещьми, от них получаемыми. Но сии двоякого состояния, яко одни такие, которые мы перевести не можем, разве новые имена делать, яко физика, ма-фематика, метафизика, навигация, фрегат, шнава (морское судно — о. В.), пистоль, кронверк, равелин, померанец и пр.: другие — такие, что хотя можно переменить, и прежде имели, да такие имена, кото­рые могли о других именах разуметься, яко бомбу именовали шеле-чая, фейерверк потеха, канал прорыв, капитан сотник; иные же имян русских не имели или имели чужестранные да неправильно, яко мартир, шуфел (совок для сыпания пороха в пушечное дуло. — "• В), форма, флаг, вымпель и многие такие, которые тяжчее пере­менять, для того что ко оным привыкли. Посему можешь видеть, что

Соболевский А. И. Разбор сочинения Н. А. Смирнова «Западное влияние "а русский язык при Петре Великом».—В сб.: ОРЯС. СПб., 1905, т. 78, с. 8.

61 —

язык перед другими портится или исправляется, умножается, через что от часу в дальную от прежнего прародительского отдаляется»1.

Таким образом, в Петровскую эпоху происходило не только освое­ние тех иноязычных слов, которыми обозначались новые для русско­го общества вещи и понятия, но и вытеснение у знакомых предметов прежних названий западноевропейскими. Например, виктория (ла­тинское victoria) вместо победа; аншталъд (немецкое Anstalt)—мера, устройство; конкет (французское conquete)—завоевание; резольво-ватъ (от латинского resolvere, польского rezolwowae)—решать; фаци-лита (латинское facilitas, итальянское facilita, французское facilite) — снисходительность; трактамент (польское, немецкое Tractament) — пир, угощение и мн. др.

Научно-технические, официально-правительственные стили дело­вой речи, наводненные заимствованиями, в это время с периферии перемещаются ближе к центру системы литературного языка. Через официально публицистические стили иноязычные слова, относящиеся к разным областям государственной жизни, промышленности, науки, и техники, проникают в общую структуру литературно-книжной и разговорной речи образованного общества. Петровская европеизация выражается в политехнизации языка. А этот процесс политехниза­ции письменно-книжной речи сопровождается широким распростра­нением западноевропейских слов и понятий, отражающих разные стороны реформирующегося политического, социально-экономическо­го, промышленно-технического и культурно-бытового уклада и раз­ные сферы идеологии. Показательна тяга русских европейцев к лек­сиконам и словарным комментариям, которые вводило общество в круг европейской «общежительности». Так, в переводе книги Ивана Ляуса (J. Law) «Деньги и купечество» И. А. Щербатов не только разъяснял в примечаниях специальные обозначения мер, веса и цен­ностей в Англии и Франции, но и широко знакомил читателя с евро­пейской бытовой, технической, финансовой и экономической термино­логией, например: морское эастрахование, ажио, ломбард, таверна, мин (место в земле, откуда берется металл), землЯный банк, земля­ные деньги и т. д.2

Ср. в принадлежащем Антиоху Кантемиру переводе книги г. Фон-тенелла «Разговоры о множестве миров»*4 (1730) объяснения ино­странных научных терминов и заимствованных слов, например: фи­зика, метафизика, идея, система, материя, натура, механика, эк-сем(п)ляр («копия письменная или печатная какой книги»); имаги-нациа (умоначертание, или мечтание, причудение); порцелин (по-русски фарфор); фигуры (начертания); генерально (т.е. в обществе, сплошь); претендовать (требовать); кризес (у докторов значит вне­запную перемену болезни); обсерваторы (наблюдатели); галерия (горница долгая или сени долгие); сентенция (по-русски изречение);

1 Татищев В. Н. Разговор о пользе наук и училищ. С предисловием и указа­
телями Нила Попова. М., 1884, с. 95—96".

2 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1.
с. 246—247.

_ 62

вояжир (по-русски ездок, тот, что в дороге); химера (небылица, де­ло нескладное, басни, мечтание, сумасбродная вещь); климат; депу­тат (посыльный от провинции или города); фамилиарностъ (обхожде­ние дружеское и вольное); флегматик; перспектива; декорации; бал­лон (пузырь надутой); интерес (дело, польза, корысть); ориэонт (т.е. горизонт); интрига; компания (собрание друзей, беседа); маши­нист (тот, что машины делает) и мн. др. Ср. там же: предсужде-ние — prejuge; вид — espece; пребывание — duree; рассуждатели — resonneures и другие сопоставления русских, церковнославянских и французских слов. Общественно-политическое значение обновления «имен вещей» еще раньше было разъяснено в таком предисловии Федора Поликарпова к «Книге хитрости» (1698): «По времени и по месту и имена вещам налагаются, а всем всегда и везде тем же и единым речением во всех языцех невозможно быти». Отметив далее различие терминов ратного дела у разных народов и в разные вре­мена, переводчик указывает на быстрый рост военной техники: «Уже бо многа и новоухищренная орудия ратная обретаются яко огненное оружие, бомбы, мождеры, пушки и прочие вымыслы хитросостроен-ные»1.

На почве этой политической и технической реконструкции проис­ходит реорганизация литературной речи. Колеблется старая система светско-делового языка. Идеологические и риторические формы, вы­работанные на основе церковнопублицистической письменности, долж­ны были приспособиться к новому лексическому материалу, к ново­му предметному содержанию.

§ 4. РАЗВИТИЕ И ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ДИАЛЕКТОВ

Кроме того, профессионализмы двигаются в письменно-книжный язык из городского просторечия, которое в XVII в. начало энергично вбирать в себя новые жаргонные и профессиональные разновидности речи, шедшие из немецкой слободы или приливавшие с юго-запада, из Украины и Белоруссии. Несомненно, что на юго-западе, в сфере польского, т. е. западноевропейского, влияния, раньше и прочнее сло­жился уклад городского быта и были резче и разнообразнее формы профессиональной дифференциации городского языка. Тут состави­лись и обособились разные цеховые жаргоны 2. В XVII в. в Москов­скую Русь направляется с юго-запада волна художников и ремеслен­ников 3. В спязи с этими влияниями на почве цеховых расслоений

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,

с 212-213.

См.: Шелидько Д. Ни.мецьм елементи в украшьскш мовь — Зб1рник Koini-£i[ для досл1джеиня icTopii украшьскш мов1—ВУАН, 1931, т. 1; ср. также: )-тратен В. В. Об арго и арготизмах.— Русский язык в советской школе, 1929, •™ 5; его же. Арго и арготизмы.— Труды комиссии по русскому языку АН *~ССР, 1931, т. 1; Ларин Б. А. Западноевропейские элементы в арго.— Язык и литература, 1931, вып. 7.

См. материалы: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский и его время. СПб., 1891, с. 55—56 и след.

— 63 —

возникает сложное профессиональное дробление городского языка и в Московской Руси. Укрепляются в разных ремесленных диалектах западноевропейские слова. Таковы, например, названия предметов сапожного ремесла: дратва, рашпиль, вакса, клейстер, шлифер и мн. др. Такова терминология столярного и слесарного ремесла. Сло­ва стамеска, бляха, бондарь, гайка, верстак, клапан, кран, винт и т. п. приходят в конце XVII — начале XVIII в. Ранее сложившаяся про­фессионально-техническая терминология подвергалась изменениям под влиянием крепнущего сближения с европейской техникой. Так, в терминах книгопечатного дела, которые усвоены были в XVI — XVII вв., преимущественно из итальянского языка (тередорщик, пе­чатник— от tiratore; батырщик, накладчик краски на литеры — от battitore; маиа от mazza; марзан — от margina; тимпан — от timpano; пунсон, резанная на стали буква для выбивания из меди матриц — от punzone; штанба, книгопечатный станок — от stampa и т. п.), по­является отпечаток немецкого влияния: вместо слов резать в значе­нии гравировать, резной (резные листы, резные доски), резьба и т. п. входят в употребление термины градировать или грыдоровать, грыдо-ровалъный и т. п. В указе Петра 1724 г. об учреждении Академии сказано между прочим: «Без живописца и градировального мастера обойтися невозможно будет, понеже издания, которые в науках чи­ниться будут (ежели оные сохранять и публиковать), имеют рисова­ны и градированы быть». Г радировать восходит к немецким глаголам radieren и gradieren. Любопытно, что с 50-х годов XVIII в., когда уси­лилось французское влияние в русской дворянской культуре, термин градировать вытесняется словом гравировать (гравировальный, гра­вюра и т. п.)1. Так, в сфере технических интересов усиливается взаи­модействие между светско-деловым языком и профессионально-цехо­выми диалектами.

§ 5. ЕВРОПЕИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННО-БЫТОВОЙ,

ОБИХОДНОЙ (ПИСЬМЕННОЙ И РАЗГОВОРНОЙ)

РЕЧИ ВЫСШИХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

Официально-деловые и профессионально-технические элементы речи изменили общий колорит стилей русского письменно-книжного языка. Но они не могли стать семантическим ядром «языка общежи­тия» или светско-литературного языка высшего общества, которое притягивалось к поверхности европейской цивилизации. Европеиза­ция общественного быта внесла новые слова и новые представления, новые формы экспрессии в систему бытовой речи высших классов со­ответственно менявшимся нормам светского этикета. Очень показа­тельно в этом отношении появление перевода книги «Приклады како пишутся комплементы разные» (1708). Из стиля переписки исчезают выражения челобитья, восточные формулы гиперболических уподоб­лений и восхвалений собеседника и экспрессия жалкого са-

1 Грот Я. К. Заметка о некоторых старинных технических терминах русского языка,В кн.: Грот Я. К. Филологические разыскания. СПб., 1899, с. 217—219.

64 —

моунижения '. Интересно, что в ранних письмах царевича Алек­сея к Петру I формулы челобитья обязательны: «Государю моему батюшку, царю Петру Алексеевичу сынишка твой, Алешка, благословения прося, и челом бьет». Но к 10-м годам XVIII в. они исчезают, заменяясь обращением «Милостивейший государь батюшко!» и подписью «всепокорнейший сын и слуга твой Алексей»2. Рекомендуется теперь европейски-галантный стиль ре­чи и поведения. В обращении друг к Другу распростра­няется «вы», смешиваясь со старым «ты». Г. В. Плеханов остроумным анализом языка русского перевода руководства к «житейскому обхож­дению» «Юности честное зерцало» показал, как в бытовом стиле ре­чи и поведения европейские формы смешивались со старыми и как глубок и крепок был под внешним налетом европейской цивилизации слой старых традиций3. Однако интерес к «галантереям романиче­ским» и к европейским навыкам «-житейского обхождения» сильно отражается и на языке4. Любопытны, например, в «Рассуждении о оказательствах к миру» (1720) определения, что такое галантереи романические и кавалеры заблудящие. Галантереи — это книги, «в ко­торых о амурах, то есть о любви женской и храбрых делах для оной учиненных баснями описано», а «шевальеры эрранты, или заблудя­щие кавалеры, называются все те, которые, ездя по всему свету, без всякого рассуждения в чужие дела вмешиваются и храбрость свою показывают»5. Изменения в костюме, светском обращении, воспита­нии, формах быта и т. п. сопровождаются усвоением новых названий и понятий. Тут роль польского языка, за которым в начале века еще сохранялось по традиции значение языка светско-аристократического, была особенно велика. Авантажный, авантаж, адгерент (от польского adherent — единомышленник, от латинского adhaerere — прицепиться), аккуратный, бал (бал, или танцы. — Поли. собр. зак., т. VII, № 3841), высокомочный, властный, готовость (готовность), грозба (угроза), грунт, грунтовный, деликатный, десператный (отчаянный), дивулговать (разглашать, обнародовать), дигнитар (сановник), дис-пут, домовство (хозяйство), забобоны (суеверие), забранять (запре­щать), запомнить (забывать), звычайный (обыкновенный), индифе-

1 Ср. в конце XVII в. в переписке княгини Голицыной с мужем: «Женишка
твоя, Дунька, много челом бьет до лица земного» (Временник Московского об­
щества истории и древностей российских, 1850, кн. 6, с. 36—48); ср. в письмов­
нике XVII в. (рукопись Ленинградской публичной библиотеки, XV, 02) «вос­
точный слог» обращения к адресату: «Преукрашенну в разуме и рассудительну
во всех благих делех, наученному добродетелей и любви, светлому, яко сапфиру
и честному камени и сосуду злату, исполненному драгаго бисера, источнику не­
исчерпаемому, сладчайшей медоточной струе» и т. д. (Пекарский П. П. Наука и
литература при Петре Великом, т. 2, с. 180—182).

2 Письма русских государей. М„ 1862*'.

3 См.: Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. М., 1919, т. 2,
с 71—74.

Ср. интересные замечания о речевом этикете в «Книжице златой о гожении нравов» (перевод сочинения Еразма, "De civilitate morum") (см.: Персти, В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. СПб., 1902, т. 3, с. 178).

Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,

3~-Ю81

— 65 —

рентный, ксмнодей (проповедник), квит (расписка), козырь, конфу-зия (замешательство), кошт, мизерный, мода, омылка (ошибка), ординарный, пашквилъ, позитура (положение), посполъство (просто-народие), потентат, прихилъный (благосклонный), провизия, публич­ный, пунктуальный, пунцовый, пурговаться (принимать слабитель­ное), резидовать, репутация, рисунок, своить (присваивать), секрет­ный, сенс (смысл), скарб, специальный, старожитный, субтильный (нежный), тракт, труп, уразительный (обидчивый), усиловать (ста­раться), факт, факция (партия), фальш фальша, фамильярный, фа-тига (утруждение), шарф, шельма, шельмовать, шинкарь, шинок, шо­ры и мн. др. слова укрепляются в общесткенно-бытовой речи '. Ко­нечно, не все из этих полонизмов проникли в русский язык в начале XVIII в.: многие из них заимствованы в допетровскую эпоху. Одна­ко важно, что в начале XVIII в. изменились функции этих слов. Они входили в норму литературного употребления. Кроме того, многие «полонизмы» восходили к латинскому, французскому, немецкому языкам. Это были, так сказать, «европеизмы», которые приобретались через польское посредство. Таковы, например, авантура, автор, амби­ция, афронт, визит, вояж, зала, индустрия, каналья, кураж и мн. др. Влияние польского языка так глубоко проникло в русскую литератур­ную речь, что коснулось ее синтаксического строя. Например, в «Письмах и бумагах Петра Великого» часты синтаксические полониз­мы вроде: я на то позволил; предложения, до общей нашей пользы служащие: которая несравненною прибылью нам есть и т. п.2. Но и непосредственно из немецкого и французского языка заносилось мно­го слов, относящихся к разным областям общественного быта. На­пример, из французского языка: ливр (книга), пассаж, пардон (пер­воначально «отпущение казни достойному смерти»), экипаж, фонд, фермите (стойкость)3, уврааж (труд), резон, резонабельный, приз, по­литес (вежливость), артизан (ремесленник), креп (род ткани), монстр, менаж, марьяж, лимонаг, куртизан (шут, забавный, люби-тельный), желеи (желе) и др.; из немецкого: флер (род ткани — от франц. fleur — пух, иней), покал (бокал), позумент, мум (пиво), мантель (плащ: торговые люди здесь ходят в мантелях4 — от латин­ского mantelum—плащ), конфскта, гезель (Gesell — помощник, това­рищ: по одному аптекарю с двумя гезелями.—Поли. собр. зак., № 3006), галстук и мн. др. Татищев, жалуясь на множество «без нужды принятых» слов, указывал: «Из польского и из латинского вместо венец, решение, воевода, снаряд, крепость, запас, припас имя-нуем: корона, резолюция, генерал, артиллерия, фортеция, провиант,

1 Смирнов Н. А. Западное влияние на русский язык в Петровскую эпоху;
ср.: Грот Я. К. Слова, взятые с польского или через росредство польского.—
В кн.: Грот Я. К. Филологические разыскания СПб., 1899, с. 464—467. Chris­
tian! W. A.
Obcr das Eindringen von Fremdwortern in die Russische Schrift-
sprache des 17 iind 18. Jahrhunderts. Berlin, 1906.

2 Ср.: Guiinarsson Cunnor, Recherches syntaxiques sur la decadence de Tad-
jectif nominal en Slave. Paris, 1931, chap. XVI.

3 Журнал Петра Великого, т. 2, отд. 1, с. 531*2.

4 См.: Письма и бумаги Петра Великого, т. 1, отд. 1, с. 149*3.

66 —

амуниция и пр.; из французского вместо подсвешник, влагалище, во­лосы накладные, польза, пояс шпажный говорим: шандал, футляр, парук, партупеи, интерес и пр.; из немецкого вместо раскат, шейный платок, спальной кафтан, извощик имянуем: болверк, галстук, шла­фор, фурман и пр., каковых слов от хвастунов и неученых людей весь­ма много»1.

На почве увлечения варваризмами развиваются новые формы «европейской» фразеологии. Например: на голову побить неприяте­ля— aufs Haupt schlagen; выиграть битву, баталию — dem Feind eine Schlacht abgewinnen; паки пришел к себя — er ist wieder zu sich gekom-men; баланс (французское balance — равновесие) в Европе содержать2 и др. под. Новые фразовые комбинации возникают также вследствие растущего пристрастия к иностранным словам, которыми заменяются привычные русские: Я не получил на оное антвортсн3; во всех своих делах сколько фермите и твердости показал4.

Влияние немецкого и французского языков поддерживается на­рождающимся сознанием практической и светско-бытовой необходи­мости для помещика и купца знать зти языки.

Уже в «Наказе каким образом поступать при учении государя царевича Алексея Петровича» (1703 г. 22 апреля) французский язык объявлялся «паче всех иных языков легчайшим и потребнейшим». В «Расположении учений его императорского величества Петра вто­рого» говорится: «Новые или так называемые живые языки употреб­ляются к обходительству, и сие за украшение почитается, когда кто чужие языки знает... между же ныне употребляемыми языками без сомнения немецкий и французский ради их почти общего употребле­ния великое пред протчими первенство имеют». Характерно прибав­ление: «...при том еще латинский за признак добре воспитанного и ученого государя почитается». В том же смысле высказывается и «Отеческое завещательное поучение посланному для обучения в даль­ние страны юному сыну»5. Здесь излагается и целая программа изу­чения языка с научно-техническими целями: «Скорейшего же ради и удобного получения наук, советую ти немецкой, или наипаче чистой французской язык учити, и в начале в том языке, его же изберешь, учити арифметику, яже всем математическим наукам дверь и основа­ние есть; потом сокращенную математику, яже в себе содержит гео­метрию, архитектуру, и фортификацию, еже ведение земного глобуса, также искусство земных и морских чертежей, компаса, течение солнца и знамяных звезд». В. Н. Татищев подчеркивает общественно-поли­тическое значение «европских» языков для шляхетства: «Шляхетству языки надобны... Еже всякому шляхтичу надобно думать какой либо знатной чин достать и потом или самому для услуги государственной

Татищев В. Н. Разговор о пользе иаук и училищ. С предисловием и ука­зателями Нила Попова, с. 93.

2 Журнал Петра Великого, т. 2, отд. 1, с. 531.

3 Письма и бумаги Петра Великого, т. 2, с. 123*4.

4 Журнал Петра Великого, т. 2, отд. 1, с. 531.

5 Напечатано в сочинениях Ивана Посошкова, хотя и не принадлежит этому
автору. См.: Посошков И. Соч. М., 1842, т. 1, с. 297—298.

в чужие край ехать или в России иметь с иноязычными обхождение. И тако ему необходимо нужно другой европской язык знать»'.

Однако до 40-х годов XVIII в. преобладает значение немецкого языка. Граф Миних (около 1730 г.), сообщая о своем пребывании в Париже, где он старался «совершенно снискать знание во француз­ском языке», добавляет, что для изучения французского языка «не думаю, чтобы которой-либо молодой человек из россиян наперед ме­ня во Францию был посылан»2.

§ 6. МОДА НА ИНОСТРАННЫЕ СЛОВА

Западнические тенденции Петровской эпохи выражаются не толь­ко в заимствовании множества слов для обозначения новых предме­тов, процессов, понятий в сфере государственной жизни, быта и тех­ники, но и сказываются в разрушении внешних форм церковнокниж-ного и общественно-бытового языка такими варваризмами, в которых ие было прямой нужды. Западноевропейские слова привлекали как мода. На них лежал особый стилистический отпечаток Новшества. Они были средством отрыва от старых традиций церковнославянско­го языка и старозаветного бытового просторечия. Сама необычность фонетических соединений в заимствованных словах как бы намекала на возможность и необходимость новой структуры литературного языка, соответствующей облику реформирующегося государства. Мо­да на иностранные слова в бытовом и официальном языке Петров­ской эпохи, распространившаяся среди высшего общества, характери­зуется комическим рассказом Татищева о генерал-майоре Луке Чи-рикове, который «человек был умный, но страстью любочестия по­бежден, и хотя он никакого языка чужестранного совершенно не знал, да многие иноязычные слова часто же не кстати и не в той си­ле, в которой они точно употребляются, клал». Так, в 1711 г. генерал Чириков предписал указом одному капитану с отрядом драгун «стать ниже Каменца и выше Конец поля в авантажном месте». Ка­питан, не зная слова авантажный, принял его за собственное имя. «Оный, капитан, пришел на Днестр, спрашивал об оном городе, поне­же в польском лгесго значит город; но как ему сказать никто не мог, то он более шестидесяти миль по Днестру шед до пустого оного Ко­нец поля и не нашед, паки к Каменцу, поморя более половины лоша­дей, поворотился и писал, что такого города не нашел». Другое про­исшествие, возникшее на почве увлечения генерала Чирикова ино­странными словами, было не менее трагикомическим. Приказом он предписал собраться фуражирам, «над оными быть подполковнику и двум майорам по очереди. По собрании всех перво марширует подпол­ковник с бедекен, за ним фуражиры, а марш заключают драгуны». Собравшиеся не догадались, что «бедекен (т. е. bedecken) не прозви-

1 Татищев В. Н. Разговор о пользе каук и училищ. С предисловием и ука­
зателями Нила Попова, с. 100.

2 Цит. по: Пекарский П. П. Русские мемуары XVIII в.— Современник, 1855,
№ 4, с. 68; ср.: Сивков К. В. Путешествия русских людей за границу в XVIII в.
М., 1914.

68 —

ще подполковника, но прикрытие разумеется», и ожидали подполков­ника Сбедекена. Лишь через сутки выяснилось недоразумение '.

Известно также, что некоторые из европеизировавшихся дворян того времени почти теряли способность правильного, нормального употребления русского языка, вырабатывая какой-то смешанный жар­гон. Таков, например, язык князя Б. И. Куракина, автора «Гистории о царе Петре Алексеевиче»: «В то время названной Франц Яковле­вич Лефорт пришел в крайнюю милость и конфиденцию интриг амур­ных. Помянутый Лефорт был человек забавной и роскошной или, на­звать, дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы»*1. Ср. в дневнике*2 того же Куракина: «В ту сеою бытность был инаморат славную хорошеством одною читадинку (горожанку), назывался Signora Franceska Rota, и так был inamorato, что не мог ни часу без нее быти, и расстался с великою плачью, и пе­чалью аж до сих пор из сердца моего тот amor не может выдти и, чаю, не выдет, и взял на мемориго ее персону и обещал к ней опять возвратиться».

Петр I, осуждая злоупотребления иностранными словами, был принужден написать одному нз своих послов (Рудаковскому) приказ: «В реляциях твоих употребляешь ты зело много польские и другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела выразуметь невозможно; того ради впредь тебе реляции свои к нам писать все российским языком, не употребляя иностранных слов и терминов».

Но вместе с тем употребление иностранных слов являлось внеш­ним симптомом нового, «европейского» стиля речи. Бросается в глаза своеобразная особенность делового, публицистического языка Петров­ской эпохи, прием дублирования слов: рядом с иностранным словом стоит его старорусский синоним или новое лексическое определение, замкнутое в скобки, а иногда просто присоединенное посредством по­яснительного союза или (даже союза и). Просветительное значение этого приема выступает на фоне общей правительственной тенденции к вовлечению широких масс общества в новую политическую систему. Характерно заявление Татищева о том, что законы должны быть пи­саны «так вразумительно, как воля законодавца есть, и для того никакое иноязычное слово ниже риторическое сложение в законах употребляться не может»2.

Однако и в законах, и в публицистических трактатах, и в техни­ческих переводах начала XVIII в. вплоть до 40-х годов замечается эта двойственность словоупотребления, этот параллелизм русских и иноязычных слов3. Например: «адмиралу, который авантгарду (или передней строй) кораблей управляет, надлежит»4; «некоторые акци-

" См.: Письмо В. Н. Татищева в Библиотеке Академии наук, № 138. В кн.:— Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге. СПб., 1873, т. 2, с. 53— 54.

2 Пит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2,
с 52*3.

3 См.: Бцслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка. 2-е изд. М.,

1867, с. 453-454.

Генеральные сигналы, надзираемые во флоге. СПб., 1714, с. 24*4.

— 69 —

денции (или доходы) получать»'; «апелляцию или перенос до ком-мерц-коллегин чинить»2; «економу (домоуправителю)»3; «аркибузиро-ван (расстрелен)»4; «протектора (защитителя)»3, «определить или ассигновать... указы, или ассигнации»6; «банизированы или прокля­ты»7' «бараки (или шалаши)»8; «два коротких палника (или бран­деры)»9; бухгалтер (или книгодержатель)»10; визитацию (или осмотрение) учинить»11; «дирекцию (или управление)»12; «в такой ди­станции (расстоянии)»13; «инструкции (или приказание)»14; «инспек­тора (или наблюдателя)»15; «камер-юнкер (или комнатный дворянин)»; от числа коллегов (или заседателей)»16; «ему подобает быть храбру и доброго кондуита (сиречь всякия годности), которого бы квалитеты (или качества) с добродеянием были связаны»17; «конституция или ус­тав (Правда воли монаршей)»; в «Уставе воинском»: пиониры (или работники), лагер (или стан), по инструкциям (порядкам), секундан­та (или посредственника), о процессе (или тяжбе) и мн. др; в «Рас­суждении» Шафирова IS (1722): ни в каких европейских делах... ника­кой рефлексии и рассуждения не имели (5); с такою аппликациею (рачением) (8); по образу и прикладу других политизованных (или правильно расположенных) государств (16); все письма большая часть на немецком штилизованы (сочинены) (33); трибутарии (дан­ники) (4); акт (записки) (4); о последующих революциях (отменах) (11); мужа великого коварства, и далных замыслов, и безмерной ам­биции (честолюбия) (15); мир с обоих сторон от государей под­твержден ратификациями (подтверженными грамотами) (16); мини­стра (боярина) (17); верных патриотов (сынов отечествия) (18); армистициум (или перемирье) (45, 46); последовал своим аффектам (страстям) (54) и т. п.

Любопытны поправки и дополнения, сделанные Петром I в ру­кописи книги «Римплерова манира о строении крепостей»: аксиомат (правил совершенных); ложирунг (или жилище, т. е. еже неприятель захватит места где у военных крепостей) и т. п.19 В «Истории о орди-

1 Полное собранче законов Российской империи. СПб., 1830, т. 6, № 3534.

2 Там же, № 3318.

3 Там же, № 3006.

' Книга устав морской. СПб., 1720, с. 460*5.

5 Полное собрание законов Российской империи, т. 7, №4443.

г Там же, т. 5, № 3303.

7 Там же, № 3306.

в Там же.

s Бринк Т. Описание артиллерии. М., 1710, с. 194*6.

10 Полное собрание законов Российской империи, т. 5, № 3303.

11 Там же, № 3306.

12 Там же, т. 6, № 3534.

13 Книга устаз морской, с. 40.
'* Там жг.

15 Духовный регламент. СПб., 1721, с. 30.

16 1 ам же, с. 5.

17 Книга устав морской, с. 6.

16 Далее указаны в скобках страницы книги: Шафиров П.*7 Рассуждение ка­кие законные причины. СПб., 1722.

9 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2, с. 242—243.

70 -

нах» (1710) характерны помещенные в скобках и не находящие соот­ветствия в оригинале пояснения вроде: «о армориях (или гербах) и о девизах (или писаниях изображенных) кавалерских». Ср. в ориги­нале: «Des armories et des devises des chevaliers»1. В сочинении Дмитрия Кантемира «Кнчга систима, или состояние мухамеданския религии», написанном на латинском языке *8, переводчик пояснял иностранные слова: политика — народоустроение, феория — умствование, идея — образ, физик — естествословец, машкара—харя и т. п.2 Так, «реснота и чистота славянская засыпася чужестранных языков в пепел»3.

§ 7. РАСШИРЕНИЕ СОСТАВА И ФУНКЦИЙ

ДЕЛОВЫХ СТИЛЕЙ В СВЯЗИ С ПРОЦЕССОМ

СМЕШЕНИЯ И ПЕРЕГРУППИРОВКИ СТИЛЕЙ

- И УСИЛЕНИЕМ ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРАВ ЖИВОЙ

РУССКОЙ УСТНОЙ РЕЧИ

Процесс европеизации научной, технической, публицистической и общественно-бытовой лексики и фразеологии изменял систему дело-еых стилей письменно-книжного языка и еще более расширял их пра­ва и функции, чем это наметилось в XVII в. Приспособление русско­го языка к западноевропейским понятиям, смешение его с элементами этих языков, предполагаемый переводами кодекс соответствий между смысловой системой русского языка и семантическими формами за­падноевропейских языков — все это легче всего могло развиться и выработаться в официально-письменных, публицистических, общест­венно-деловых, светско-бытовых стилях литературной речи. Стилисти­ческое расслоение в этой области письменно-книжного языка, проме­жуточной между жанрами церковнолитературнои речи и социальными разновидностями письменно-бытовой речи и устного просторечия, было очень сложно и разнообразно, особенно если принять в расчет повествовательные стили. Так же пестры и богаты колебаниями были фонетические, грамматические и лексические формы этих стилей. Очень интересны наблюдения акад. В. Н. Перетца над правкой тек­ста русского перевода книги: «Юности честное зерцало» (1717)*!. Здесь ярко обнаруживается принцип замены «простых, вульгарных выражений» более важными, книжными, церковными или канцеляр­скими — принцип, отражающий стилистические колебания светско-де-лового языка. Например, исправлены: буде (случится дело) на еже­ли; поругание на презрение; не сможа стерпеть на не могущи стер' петь; хозяйкам на госпожам и др. под/ Характерны также для стиля эпохи приемы смешения грубого просторечия с торжественными сла­вянизмами в языке переводчика Пауса. Например: вижду во ево; сын божий... в иордан влезает; ср. с одной стороны, такие просторечные

1 Пит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с 247.~

2 Там же, с. 584.

3 Поликарпов Ф. Предисловие к «Лексикону треязычному». М., 1704.

* Перети, В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. СПб.,

1902, т. 3. с 230-231.

71 -

выражения, как подмески не было, не замай, праруха, прамолвишся, мочь (имя сущ.), покойны местечки и т. п., с другой — такие архаиче­ские славянизмы: достизаю, гонзай, выну, внезапу, суесловие, духо-рожденный, доброчастие, пакирождение и т. д. Акад. В. Н. Перетц был прав, считая этот прием «смешения слов вульгарных с торжест­венными, церковнославянскими» особенностью русского литературно­го языка первой трети XVIII в. Ср. у В. К. Тредиаковского в языке переложений псалтыри: Услышит он, лишь мне завыть... При моем

толиком , реве... В должном праве понесись Хотя б колико не щи-

тился... Расхищали те с. задов '.

Ср. у Ан. Кантемира в примечаниях к переводу «Разговоров о множестве миров» Фонтенеля (1730)—объяснение научных терминов и непонятных слов: «Глобус. Тело со всех сторон круглое, каков есть мячь, по руски куля» (с. 50). «До гниды. Во французском стоит до подкожного червяка, я гниду употребил для того, что и довольно ма­ла, и нам «знакомее» (с. 96). «Акциа. Продажа публичная, в кото­рой тот купец, кто больше дает. Вязка по руски» (с. 23) и др. под.*2

Правда, светско-литературный язык Петровской эпохи, вырастав­ший из публицистической и деловой речи, по своему назначению и значению был вообще народнее (если можно так выразиться), чем церковнославянский язык. Он был ближе к стилям живой устной речи и свободнее от стеснений церковнокнижной риторики. Кроме то­го, он быстрее и живее отражал идеологию правительства, более гиб­ко приспособлялся к его программе.

В Петровскую эпоху светско-деловой язык решительно выступил в роли средней нормы литературности. Поэтому для истории русско­го литературного языка небезразличны изменения в социальном и культурно-общественном облике служилой среды. Конон Зотов писал 7 октября 1713 г. Петру I: «Понеже офицеры в адмиралтействе суть люди приказные, которые повинны юриспруденцию и прочие права твердо знать, того ради не худо бы было, если бы ваше величество указал архиерею рязанскому выбрать двух или трех человек лучших латинистов из средней статьи людей, т. е. не из породных, ниже из подлых, для того что везде породные презирают труды (хотя, по пре-порции их пород и имения, должны также быть и в науке отменны пред другими); а подлый не думает более, как бы чрево свое напол­нить. И тех латинистов прислать сюда, дабы прошли оную науку и знали бы, как суды и всякие судейские дела обходятся в адмираль-тействе»2. Таким образом, «средняя статья людей», т. е. разночинная масса служилого и торгового сословия, принимала близкое участие в образовании европеизозанных стилей делового языка.

Цит. по: Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы, т. 3, с. 291-297.

2 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1, с. 157.

72 -

§ 8. РОЛЬ ЮГО-ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРНО-ЯЗЫКОВОЙ

ТРАДИЦИИ В ПРОЦЕССЕ СМЕШЕНИЯ

СТИЛЕЙ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Как было сказано выше, во второй половине XVII в. стили рус­ского литературного языка подверглись влиянию юго-западного украино-польского делового языка. Укрепилось много украинизмов и полонизмов, преимущественно в языке высших слоев дворянства и духовенства. «Смешанный» состав этих стилей русского литературно­го языка в первой трети XVIII в. стал сложнее, но в основных своих чертах сохранил ту же двойственную книжно-разговорную природу, ту же широту и свободу колебаний (в зависимости от функции и со­циальной обстановки) между изощренной риторикой церковнославян­ского языка, устарелой фразеологией и однообразным синтаксисом приказно-канцелярского языка и пестрыми формами общественно-бытовой разговорной речи.

Смешанные формы этого делового языка, совмещающего церков­нославянизмы с элементами приказной речи, с иностранными заим­ствованиями и с бытовой лексикой, особенно интересно наблюдать в письмах таких переселенцев с юго-запада, как Димитрий, митрополит Ростовский: «Дети, — писал он ученикам ростовской духовной шко­лы, — слышу о вас худо: место учения учитеся развращения. Неции от вас и в след блудного сына пошли со свиньями конверсовать. Пе-чалюся зело и гневаюся на вас; а якоже вижду вина развращения вашего та, что всяк живет по своей воли, всяк больший трго ради по­ставлю над вами сеньора господина Андрея Юрьева, чтоб вас муш­тровал, як цыганских лошадей; а вы ему будте покорны, послушливы; а кто будет противен, той пожалован, будет плетью»1. Здесь и цер­ковнославянизмы— неции, печалюся зело, якоже и т. п., и заимство­вания польско-латинского происхождения — конверсовать, сеньор, муштровать, и канцеляризмы вроде: а кто будет противен, той пожа­лован будет плетью, и формы просторечия — всяк больший, цыган­ских лошадей и т. п. Особенно показателен для характеристики того языкового смешения, которое вносилось в русскую литературную речь юго-западной литературной традицией, стиль переписки Димитрия Ростовского с митрополитом Стефаном Яворским. Полонизмы и украинизмы тут располагаются по соседству с латинизмами и цер­ковнославянизмами, в которые подмешана значительная доля быто­вого просторечия. Полонизмы: теды, хоць, зось, жебы, я намеренем, презентовать и др..; сюда же относятся вставки фраз и целых пред­ложений на польском языке; лексические латинизмы (дискуреи и т. д.) и частое употребление латинских слов и фраз: толико безза­коний, толико обид, толико oppressiones вопиют на небо и др. под. Украинизмы: перешкожаю, нехай, тылко, здоровя и т. п. Церковно­славянизмы: тружду купно, благопотребна, в глубину поступи (ао­рист) и т. д. Формы русского просторечия: как в сбитню русском

1 Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1883, кн. 6. Смесь, с 18*1,

73 —

мешанина, Стиопка грешник и мн. др. «Встречаются, например, — пишет П. И. Житецкий об этом просторечии, — глагольные формы многократного вида, несвойственные украинскому языку: кармливал, писывали, а также следующие великорусские слова: кушаю, замешкал, авось-либо, вовся ли и пр. Такие и подобные слова составляли обыч­ную принадлежность эпистолярного просторечия и у других земля­ков Димитрия Ростовского, живших на севере. Так, в письмах Стефа­на Яворского к брату читаем: братец, маленько, пущай... В разных письмах Феофана Прокоповича то же самое: письмяцо, писанъице, ре-меслишко, чернчишко, плутец и пр.»1

§ 9. ЗЫБКОСТЬ ФОНЕТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.

Нормы орфоэпии и орфографии литературно-деловых стилей пер­вой половины XVIII в. были очень зыбки. Конечно, тон продолжали задавать высшие слои московского общества. Но само московское произношение все еще не установилось. В нем не прекращалось столк­новение северно- и южнорусских фонетических и морфологических элементов (например, разные степени аканья, колебания в произно­шении звука г, сравнительная степень на -яс и -ее и др. под.2 Диалек­тальные формы вообще свободно жили в разговорной речи высших слоев, так как проблема нормализации литературного произношения встала со всей остротой только в середине XVIII в. В грамматиче­ских руководствах говорилось исключительно о нормах церковной фонетики (например, в рукописи Ленинградской Публичной библио­теки 1725 г.: «Технология, то есть художное собеседование о грамма­тическом художестве»)*1. Церковное произношение, которое в прин­ципе стремилось к приблизительно точному воспроизведению графи­ческих форм книжного текста (т. е. к соблюдению различий между Sue, к сохранению ударяемого е перед твердыми согласными, к вы­говору фрикативного г, к чтению форм — aho, — я?ю и т. п.), врыва­лось в сферу бытового языка и примешивалось к его фонетическим различиям. Генрих Вильгельм Лудольф в своей грамматике (1696) и Тредиаковский з предисловии к «Езде в остров любви» (1730) сви­детельствовали, что многие из образованных людей, особенно из сре­ды духовного сослозия, щеголяя ученостью, даже разговаривали на церковнославянском языке *2. Так широки были пределы фонетиче­ских вариаций в литературно-деловых стилях русского языка высших классов начала XVIII в.

1 Житеикий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в.—

ИОРЯС. СПб., 1903, т. 8, кн. 2, с. 17.

2 См.: Будде Е. Ф Некоторые выводы из позднейших трудов по великорус­
ской диалектологии.— В кн.: Юбилейный сборник и честь Ф. В. Миллера. М.,

1899, с. 49-55.

- 74 —

§ 10. ШИРОТА И СВОБОДА ГРАММАТИЧЕСКИХ (МОРФОЛОГИЧЕСКИХ) КОЛЕБАНИЙ В ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ НАЧАЛА XVIII в.

Фонетической разнородности повествовательных, публицистиче­ских и деловых стилей русского литературного языка соответствовала широта грамматических различий. Письма и бумаги Петра I, по наб­людению проф. В. А. Богородицкого, «достаточно отражают состоя­ние языка этого времени, давая образцы как простого стиля, так и более торжественного: первый мы встречаем в письмах приятельских и хозяйственно-распорядительных, а второй, изобилующий церковно­славянизмами, — в письмах дипломатических (ср. в последних такие выражения, как протчим войсъком — дат. множ.; о некоторых делех; приступили есмы и т. п.»1. Таким образом, с одной стороны, в этих литературных стилях, особенно при торжественной, риторической экспрессии, встречаются в большом количестве архаические, «славян­ские» формы склонения. Например, формы падежей с переходным «смягчением» задненебного согласного основы (г — з, кц, х— с) вроде: в грамматице и под. (предисловие к «Славенской грамматике» иподиакона Ф. Максимова, 1723), человеци (в «Первом учении отро­ком» Феофана Прокоповича, 1722)*1, формы дат. пад. множ. ч. су­ществительных муж. и ср. р. на -ом, -ем, а также жен. р. типа кость на -ем: войсъком (в письмах Петра I); болезнем (в «Первом учении отроком», 1722) и др. под.; тв. п. мн. ч. на -ы: с народы (Воинский устав 1716 г.), твердыми указы (Морской устав 1720 г.) и т. д.2; пред. п. мн. ч. существительных муж. и ср. р., а также жен. типа кость на -сх- походех (Воинский устав 1716 г.) и мн. др. под.; формы им. пад. ми. ч. прилагательных на -и, -ии, -ы, -ыя, -а, -ая: святи (в «Пер­вом учении отроком», (1722) и т. п.; другие архаические формы скло­нения прилагательных; церковнославянские формы спряжения; инфи­нитив на -ти в безударном положении: вступати (Посошков. О скудости и о богатстве, 1724, и др. *2; 2-е л. ед. ч. настоящего и будущего времени на -или: можеши (в письме Петра I, 1715) и др. под; даже формы аориста и имперфекта (не всегда в правильном употреблении), например положи, нача, несяше, отвеща, видяше, вни-доша и др. под. («Басни Эзопа», 1700)*3, прииде, подаде (в «Первом учении отроком» Феофана Прокоповича); вообще в области глаголь­ного употребления характерны резкие колебания между архаической системой времен и новым грамматическим типом взаимодействия форм времени и категории вида; формы деепричастия на -юще, -яще: помышляюще, исповедающе (там же) и др. под.

Приемы пользования этими церковноархаическими грамматически­ми категориями дают материал и для суждения о социальной основе

' Богородицкий В. А. Общий курс русской грамматики. 5-е изд. М.—Л., 1935, с. 318. Ср. его же. Московское наречие двести лет назад.— Уч. зап. Казан­ского университета, 1902, кн. 2, с. 1—8.

См.: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского язы­ка (XVII—XIX век).— В кн.: Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908, вып. 12, с. 42.

75 —

того или иного стиля, так как в дворянском языке пристрастие к грамматическим архаизмам церковнославянского типа сопровожда­лось постоянными ошибками в их употреблении. Возникал своеобраз­ный конфликт употребления и значения.

Особенно остро разрыв между грамматическими архаизмами цер-ковнокнижной речи и живым грамматическим сознанием продуктив­ных форм и категорий ощущался в области времен и видов глагола. В то время как в высоких стилях «славянского диалекта» культивиро­вались книжноархаические разновидности прошедшего времени (ао­рист, имперфект, сложные формы прошедшего времени)1, а категория вида лишь смутно предчувствовалась в искусственном разграничении количественных оттенков разных форм времени, традиция живой рус­ской речи уже явственно различала формы видов — совершенного и несовершенного, дифференцированных не только количественно, но и качественно, и возмещала видовыми различиями утрату былого мно­гообразия времени. С другой стороны, именно в светско-деловых и повествовательных стилях русского литературного языка (особенно энергично со второй половины XVII в.) проявляются смело и сво­бодно черты московского и даже областного диалектального просто­речия. Например:

  1. Московские, вернее — южнорусские просторечные формы им. пад. мн. ч. существительных ср. р. на -ы, -и, -ии, -ъи: в письмах и бу­магах Петра I: бо.югы, бревны, вороты (т. VI, с. 171); деревьи (т. VI, с. 38); колесы, писании, писъмы (т. I, с. 17) и др. Эти формы получают особенное развитие и распространение в русском литератур­ном языке с Петровской эпохи2. Ср. у В. К. Тредиаковского в «Раз­говоре об ортографии»: «Многие не токмо говорят, что проститель­нее, но и пишут: рассуждении, повелении вместо рассуждения, пове­ления *4.

  2. Формы род. пад. множ. ч. на -ей (вместо старых -ъ, -ь) в су­ществительных жен. р на -а: пашей («Письма и бумаги Петра Вели­кого»), пулей (Посошков), — формы, еще довольно слабо проявив­шиеся к концу XVIII в., но умножившиеся к его середине3.

  3. Формы род. пад. мпож. ч. на -ов, -ев от существительных ср. р.: примечаниев (указание Тредиаковского: «Разговор об ортографии», с. 223); трактованиев (письмо Бирона к Кантемиру); здоровьев («Экстракт», 1746)4 и др.; ср. также распространение окончаний -ов, -ев у имен существительных, от которых образуется форма им. пад. мн. ч. на -ья 5.

  4. Еще не очень многочисленные, но характерные обнаружения

1 См.: Булич С. К. Церковнославянские элементы в современном литератур­
ном и народном русском языке. СПб., 1899, с. 369—373.

2 См.: Обнооский С. П. Именное склонение в современном русском языке.
Л., 1930, вып. 2, с. 112, 125, 126.

См. там же, с. 201. Впрочем акад. А. И. Соболевский утверждает, что эти формы «уже нередки в памятниках XVI—XVII вв.»:— В кн.: Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка. 4-е изд. СПб., 1907, с. 179.

4 См. там же, с. 251—252.

5 См. там же, с. 275—283.

76 —

форм на -ов, -ев, в род. пад. мн. ч. от существительных женск. рода на -а: старых азбуков («Письма и бумаги Петра Великого», т. с. 54); бомбов (там же, часто); люнетов (Первые русские «Ведомо­сти», 73); субсидиев (Кантемир) и др. под; невеждов (Димитрий Ростовский. Розыск о брынской вере, л. 39 об., с. 326)'.

  1. Севернорусские формы сравнительной степени на -яе.

  2. Широко и свободно употребляются глагольные формы много­кратного вида на -ывать, -ивать и т. п.

Вообще смешение церковнославянских архаических и русских, не­редко просторечно-диалектальных форм еще не сдерживается твердой грамматической регламентацией, подчиненной канону разных литера­турных стилей. Смутные отголоски старинной теории трех стилей, поддержанной юго-западными риторнками, заглушаются бурным бро­жением и резкими столкновениями двух разных стихий — стилей фео­дального церковнолитературного языка и свежих, но неупорядочен­ных волн общерусской деловой и разговорной речи.

§ 11. СТИЛИСТИЧЕСКАЯ ПЕСТРОТА И НЕОРГАНИЗОВАННОСТЬ В СФЕРЕ СИНТАКСИСА

Еще большая пестрота и неорганизованность господствовали в сфере синтаксических форм. Тут можно наблюдать и характерные для старого, примитивного письменно-делового языка «присоедини­тельные» разговорные бессоюзные или связанные союзами и, а, да, но конструкции, которые иногда осложнялись однообразными формами подчинения при посредстве союзов: понеже, дабы, чтоб, для того, что и др. и относительных слов который, кой, где и т. п., в этих слу­чаях нередко образуя цепь «механических» ассоциативных сцеплений. Тут царило смешение разговорных форм с церковнославянскими, книжно-архаическими. Логическое движение было не упорядочено; приемы сочинения и подчинения предложений не были дифференци­рованы. Союзы нагромождались один на другой, свидетельствуя о логической нерасчлененности речи. Формы канцелярского синтаксиса торжествовали. В. К. Тредиаковский осуждал в «Разговоре об орто-графии» такого типа синтаксические группы: «Ежели окончил и ему б перестать вместо ежели окончил, то ему б перестать; хотя сие и правда, то однако молчать надлежит, вместо хотя сие и правда, однако молчать надлежит»2.

Однако сам Тредиаковский еще не освобождается от ассоциатив­ной раздробленности речи, нередко даже как бы культивируя механи­ческую, логически не упорядоченную сцепку синтагм. «Неумение или сознательное нежелание подлинно связывать отдельные части фразы одним сложным интонационным единством, искусственное присоеди­нение их одна к другой сказываются в любимом приеме Тредиаков-ского... когда он отделяет один (или несколько) из второстепенных

См.: Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка.—В кн.: Аксаков К. С. Собр. соч. М., 1875, т. 2, с. 280. 2 Тредиаковский В. К. Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 223—224.

- 77 -

членов предложения и присоединяет его в самом конце фразы при помощи слов к тому же, также и», — например:

Эрата смычком, ногами

Скачет, также и стихами...

Бледен зрак и суров, сверкающи очи

Те же и вттадши еще...'

В простейших конструкциях синтаксическим центром был глагол, обставленный немногими дополнениями или определенный одним-двумя наречиями.

Вот несколько примеров. Из «Записок» И. Желябужского*1 (1682—1709): «А морозы были великие, многие на дорогах помира­ли, также и снеги были глубокие, а вода была великая на Москве, под Каменный мост под окошки подходила и с берегов дворы сносила и с хоромами и с людьми, и многих людей потопила, также церкви многие потопила... вновь святили»2.

Из «Записок» В. А. Нащокина "2:

«Онагожь (1716) года в Петербурге весьма было малолюдно, и полков, кроме гарнизона, ничего не было, а были все с государем в немецких краех, а прочего знатного в Петербурге ничего не происхо­дило» .

«Когда оных пленных вели и, как выше явствует, сам государь, будучи в мундире гвардии, учреждал конвой, и как итить с пленны­ми до крепости, а лейб-гвардии Семеновского полка капитан старшей Петр Иванов сын Вельяминов, в го учреждение своим представлением вмешался, которого государь при всей той оказии бил тростью»4.

Из «Ведомостей Московского государства» 1702 г.: «В верхотур-ском уезде из новообретенной железной руды много пушек налито, и железа велми много зделано; такова мяхкого и доброго железа из свецкия земли не привозили, а па Москве с провозом станет пуд по 12 алтын»5.

Из «Ведомостей» 1711 г.:

«Из Копенгагена сентября в 19 день. Пагуба еще нарочита обхо­дит, в неделю еще 1000 человек умирает, все кладбища уже мертвыми наполнили, того ради огороды прикупили мертвых погребать»6.

Из письма Петра II к царице Евдокии Федоровне (1727):

«Мое желание, дабы вас дражайшую государыню бабушку видеть, не меньше есть, как ваше, и я надеюсь, что богу соизволяющу оное нынешней зимы исполнится»7.

Но рядом в начале XVIII в. жили и более сложные типы синтак-

Ьонди С. М. Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков. — В кн.: Тредиакоа-
ский В. К. Стихотворения. Л., 1935, с. 65. ' '

2 Желябужский И. Записки. СПб., 1840, с. 245.

3 Нащокин В. А. Записки. СПб., 1842, с. 2.

4 Там же, с. 8.

5 Цит. по: Харлампович К. В. Ведомости Московского государства 1702 го­
да.-ИОРЯС. СПб., 1918, т. 23, кн. 1.

6 Цит. по: Погорелое В. Материалы и оригиналы «Ведомостей» 1702—
1727 гг. М., 1903, с. 94. Ср. также сборник документов: Реформы Петра I. M-,
1937.

7 Письма русских государей. М., 1862, с. 74.

78 —

си.ческого построения, носящие и в запутанной расстановке слов (с глаголом на конце), и в приемах сцепления предложений, и в от­дельных оборотах отпечаток латино-польского или немецкого синтак­сиса.

Например, из указа Петра I от 171 I г. 15 июля:

«Господа сенат! Хотя я николи б хотел к вам писать о такой ма­терии, о которой ныне принужден есмь, однакож понеже так воля божия благоволила и грехи христианские не допустили. Ибо мы в 8-й день сего месяца с турками сошлись и с самого того дня, даже до 10 часов полудня в превеликом огне не точию дни, но и ночи были, и правда никогда, как и почал служить, в такой дисперации не были, понеже не имели конницы и провианту; однакож господь бог так на­ших людей ободрил, что хотя неприятели вяще 100000 числом нас превосходили, но однакож всегда отбиты были, так что принуждены сами закопаться и апрошами яко фортеционами единыя только рогат­ки добывать, и потом, когда оным зело надокучил наш трактамент, а нам вышереченное, то в вышереченной день учинено штильштанд, и потом подались и на совершенный мир, па котором положено все го­рода у турков взятые отдать, а новопостроенные разорить, и так тот смертный пир сим кончился»1.

Далее шли те «красные» формы выражения, которые в разных видах симметрического расположения слов и композиционных частей следовали правилам и ухищрениям юго-западпой (латиыо-польской) риторики.

Например, в «Рассуждении» П. Шафирова (1722).

«И тако аще обратимся к искусству его величества в политиче­ских делах, то усмотрим, что не токмо во оных в свете так многие явные и великие дела сам "показал, что может за лучшего политика почтен быти, но и многих из подданных своих (которые в том почи­тай не малого искусства не имели), привел в такое состояние, что мо­гут равняться с министры других еуропейских народов, и в негоциа-циях политичных и чюжестранных дел с доброю славою должность свою за высоким его величества наставлением отправляют. Аще по­смотрим на воинские дела на земли, то его величество во многих как благополучных, так и злополучных случаях, не токмо сам себя пока­зал великим вождем и храбрым и неустрашимым и рассудительным воином, каковых из его равных едва ли кто в сии веки обрестися мо­жет, но и подданных своих, которые в регулярном воинстве никакого искусства ни знания не имели, в такое состояние и порядок привел, что ныне между лутчих войск в Еуропе почитаются»2.

Крайнюю ступень занимали славяно-греческие конструкции, восхо­дившие к тем литературным стилям XVII в., в которых «извитие словес» сопровождалось «высотой словес» (ср., например, предисло­вие к «Букварю» Ф. Поликарпова)*3.

1 Собрание законов Российской империи, т. 4, 2349, с. 716. Шафиров П. Рассуждение, какие законные причины, с. 9—10.

— 79 —

§ 12. ПРОЦЕССЫ СТИЛИСТИЧЕСКОГО СМЕШЕНИЯ

И СКРЕЩЕНИЯ В ОБЛАСТИ ЛЕКСИКИ

И ФРАЗЕОЛОГИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Синтаксическая пестрота светско-деловых стилей литературного языка сочеталась с разнородностью их лексико-фразеологического состава, с широтой социально-диалектального их объема. Одним кра­ем они уходили в разговорный язык города и в крестьянский язык, включая в себя и областные диалектизмы. В «просторечии» так же, как и в книжном языке, в области лексики и фразеологии не было устойчивых норм, и широко применялись синонимы, диалектологиче­ские дублеты обозначения. Интересны, например, такие параллели в «Книге лексикон или собрание речей по алфавиту, с российского на голанский язык» (1717)*': Постоялой двор, или нослежной двор; постройка, пристяжь, или веревка у шор, которыми лошади тянут; ширинка, или платок, его же пристегивают у малых робят под шею, чтобы платье нг заслинить; брюзга, или журливость (67); хижка, шалаш (69); пень, колода, чурбан, отсечек (195); сосудец, в него же плюют, сиречь плевок (158) и т. д.1. В. Н. Татищев указывал в сво­ем «Разговоре о пользе наук и училищ» на множество просторечных и деревенских слов, которые «до днесь употребляются» в дворянской среде: вот, чють, эво, это, пужаю, чорт, вместо се, едва, здесь, стра­шу, бес и пр. (с. 91), Ср. формы просторечия в сатирах Кантемира.

В сатире I (1729):

...Глупо он лепит горох в стену. Румяный трожды рыгнув Лука подпевает...

Когда все дружество, вся моя ватага

Будет чернило, перо, песок да бумага... Вот для чего я, уме, немее быть клуши советую. Плюнь ему в рожу; скажи, что врет околесну...

В сатире II:

Гнусна бабья рожа...

А благородство мое во мне унывает,

И не сильно принести мне ни какой полый.

Лесть, похлебство не люблю...

Спросить хоть у Нейбуша, таковы ли дрожжи

Любы, как пиво ему, отречется трожжи.

Грозно соплешъ...

Тянешься уж час—другой, нежишься ожидая

Пойла...

Часть (волос) над лоским лбом торчать будут сановиты..

Деревню взденешь потом, на себя ты целу.

Приложился сильный жар к поносному резу.

В сатире III:

Весь вечер Хрисипп без свеч, всю зиму колеег.

Тут-то уж без мелу, Без верви кроить обык, без аршина враки...

' Ср.: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2, с. 384.

80 —

Глаза красны, весь распух, из уст смердит стервой... Когда примется за что, дрожат руки, ноги, Как под брюхатым дьяком однокольны дроги.

В сатире IV:

Кто всех бить нахалится, часто живет битый... Сколько ногти не грызу и тру лоб вспотелый, С трудом стишка два сплету, да и те не спелы. ... и в зубах вязнет твое слово.

В сатире V:

...И зубы с вином блюет изо уст смердящих. ...ты к работе угож; буде ты охоту Имеешь служить, я дам сносную работу.

Но те же светско-деловые стили другим краем глубоко врезыва­лись в область церковнокнижного языка. Такова, например, в указе о предании проклятию бывшего гетмана Ивашки Мазепы, торжест­венная фразеология «славенского диалекта». «По внешнему образу был сосуд потребен, а потом явился сосуд диаволь. Он оставя свет возлюбил тьму, от нея же внутренния ослепоста ему зеницы» и т. п. Предисловие к «Грамматике» Ф. Поликарпова*2 (1721) обнаружива­ет явный уклон к высокому «славенскому» стилю «еллинского» образ­ца хотя бы в характеристике «богомудрых российских отроков»: «Мнози ныне различная государства пчелоподобно облетающе да от-туду соберут себе благовонныя различных учений цветы, из них же бы могли себе и прочим оных желателем сладкий на славенском ди­алекте сот преводом своим различных языков представити» и т. д. «Треязычный лексикой» Ф. Поликарпова (1704)1 больше всего отра­жал систему «славенского диалекта», хотя нередко включал в себя дублеты, синонимы делового или разговорного языка и просторечные выражения, например: лоно, или пазуха (I, 163)2; извиняюся вину приношу (I, 130); извнутряю, или потрошу (II, 130); яко же ре-щикак наприклад сказать (II, 179); фальшивый, зри лживый (II, 148 об.); фортеца, зри твержа, или крепость (II, 149); франт шут, скомрах (II, 149);-глот, емлет ся у россов за обидлива человека (I, 73); гомон, зри мятежь (I, 75 об.); драка, зри бой (I, 94); дуда, зри труба (I, 95); живот (vita, bios, zoe)—жизнь и животы, богатст-во (I, 106); жижа, уха (I, 106 об); забобоны притворная вера (I, 112); зад главы, или затылок (I, 114); задорю, зри прогневляю; эадышка, зри одышка (I, 114); бабствую, бабю тож (1,5); бичъ, кнут (I, 14 об.); брак, или свадба (I, 32); варница, поварня (I, 39); ви­таю, гощу (I, 47); вожатый, зри вождь (I, 52); возглавие, подушка (I, 53); выкидок, зри изверг (I, 65 об.); захапляю, зри похищаю (I, 123 об.); конура, зри пещера; крадебница, воровка (I, 155); могу-та, зри сила (I, 171 об.); мешанина, смесь (I, 178); няня, зри дето-

1 См.: Поликарпов Ф. Лексикон треязычный сиречь речений славенскнх, ел-линогреческих и латинских сокровище из различных древних и новых книг со­бранное и по славенскому алфавиту в чин расположенное. М., 1704. В скобках указаны тома и страницы лексикона.

4-1081

— 81 —

водница (I, 201 об.); пора, зри время (II, 23 об.); постройка, зри созидание (II, 27); притон, зри прибежище (II, 57); рожа, зри лиуе (II, 83); скус, зри екус (II, 97); смрад, вонь тоже (II, 102 об.); охаб-ка, зри объятие (II, 178); оковрач, очник, окулист (I, 203 об.) и мн. др.

В лексиконе Ф. Поликарпова иногда встречаются выражения живой народной речи и независимо от синонимического параллелизма с церковнославянизмами. Например, баклашка (I, 30); брюхатая же­на (I, 34); возгри сморкаю (I, 58); вошливый (I, 6); гульба (I, 81); корец, ковш (I, 152 об.); обора, зри веревка (I, 203); помело, метла (II, 21); помывки, зри полюй (II, 22); придурь (II, 49 об.); пронюх-лый, зри провонялый (II, 62); прею, зри потею (II, 67 об.); протори, убыток (II, 66) и мн. др. Но, по-видимому, недостаточной полнотой охвата светско-деловой лексики, новых иностранных слов и бытовых выражений и пристрастием к церковнославянизмам, даже архаиче­ской окраски, «Треязычный лексикон» Поликарпова не удовлетворил Петра I. По крайней мере, в 1716 г. 2 января И. А. Мусин-Пушкин писал Ф. Поликарпову об оценке Петра: «История твоя и лексикон... не очень благоугодны были»1. Петр I именно в светско-деловмх сти­лях видел основу новой «европеизованпой» системы русского литера­турного языка.

Таким образом, и в области лексики в эту переходную эпоху об­наруживается брожение и смешение разноязычных и разностильных элементов, сказывающееся в обилии недифференцированных синони­мов. Понятно, что потребность стилистической дифференциации и нормализации языковых форм в новой системе русского литературно­го языка становится все более ощутимой и неотложной.

§ 13. ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА ПРАВИТЕЛЬСТВА

И ПРОЦЕСС МОДЕРНИЗАЦИИ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО

ПРЕОБРАЗОВАНИЯ ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

Процесс образования новых литературных стилей посредством смешения элементов церковнокнижной речи с формами светско-дело-вого языка, живой разговорной русской речи с западноевропейскими заимствованиями ускоряется и регулируется правительственными ин­струкциями. Этот процесс был симптомом национализации русского литературного языка, отделения его от профессионально-церковных диалектов и сближения с общественно-бытовыми стилями устной ре­чи. Тот строй литературного изложения, который культивировался Петром I и его сподвижниками, довольно ясно вырисовывается из инструкций переводчикам. И. А. Мусин-Пушкин, один из исполни­телей литературно-переводческих предприятий Петра I, предлагал Ф. Поликарпову исправить «хорошенько» перевод «Географии», «не высокими словами, но простым русским языком, також и лексиконы»: «Со всем усердием трудися и высоких слов славепских класть не на-

1 Цит. по: Браиловский С. Н. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор москов­ской типографии.—ЖМНП, 1894, № 9—11.

- 82-

добеть, но посольского приказу употреби слова». Живая устная речь и формы выражения, выработанные переводчиками посольского при­каза, т. е. публицистические, повествовательные, дипломатические, канцелярские и технические стили, отчасти опирающиеся иа то же бытовое просторечие, иа живой разговорный язык, на формы деловой речи и иа систему церковиокнижного языка, отчасти же обращенные к лексике, фразеологии и семантике западноевропейских языков, пре­имущественно латинского, польского, немецкого и французского,— вот та языковая сфера, откуда пополняется инвентарь «общего» на­ционально-литературного языка.

Система церковнославянского языка объявлялась недостаточной для выражения идеологии реформирующегося общества. Сфера цер­ковнославянизмов в литературно-светском употреблении от этого сужается. Некто Максимович, составивший лексикон латинский с русским толкованием (Рукопись Ленинградской Публичной библио­теки, Q. XVI, № 21), писал в предисловии (1723): «Власть духов­ная, ея же честь учения расширяти, долг нерушимый... о размножении иаук на языках политических не прилагала попечения. Несть дивно, зане духовных лиц прежних времен закоснелый бе обычай никаких кроме церковных, и то греческого чиноположения, с греческого на словенский язык преводиых книг и имети, и читати, и почитати; к иавыкиовению же и учению иностранных языков (кроме словенского и греческого) и малейшего не бысть усердия»1.

Иллюстрацией к этой тенденции — ограничить сферу употребле­ния «славенского диалекта» — и вместе с тем ярким свидетельством непонятности церковнославянизмов для широкой публики, симптомом разрыва между высокой «славенской» лексикой и формами «граждан­ского посредственного наречия» могут служить синонимические пере­воды церковнославянизмов на русский язык в сочинении Дм. Канте­мира «Книга систима или состояние мухамеданския религии» (1722); хранилище магазин или житница; ветрило парус; клятва бож­ба; косный нескорый; овн баран; ковчег сундук; скала ка­менная гора и т. п.2 Принцип национализации церковнославянского языка, сближения его с устной разговорной речью очень ярко и ясно выступает в грамматике иподиакона Федора Максимова (1723)3, где также широко применяется прием перевода церковнославянизмов на иационально-бытовой язык. Например: древле — давно; дондеже — на всякое время; присно — беспрестанно; искони — сначала; аде — здесь; горе— вверху, высоко; далече — далеко; добре — хорошо; зле — худо, неладно; сладце— сладко и т. п. Федор Максимов реши­тельно призывает к литературной канонизации просторечия, к вклю­чению его в систему славянского языка, «ибо многая употребления

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с. 193—194.

2 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с 584.

J См.: Грамматика слазенская в кратце собранная в Грекославенской школе "же в великом Нове Граде при доме Архиерейском. Лета от рождества Христо­ва 1723.

обносима зрятся, а правил себе в славенстей грамматице не имеют. Например: «Давид роди Соломона от Уриииы». Се полагается едино имя прилагательное со отнятием существительного, еже прислыши-мо бывает (т. е. подразумевается) сие: жены; но и просте употребля­ется по сему правилу: яко же сие; держи обема, приразумевается су­ществительное сне — рукама».

Упрощение строя литературного языка, приближение его грамма­тической, лексической и семантической структуры к пониманию ши­роких кругов русского народа, удобопонятность языка — лозунг пра­вительства и живая потребность самого общества. Переводчик Виниус писал Петру I ( 1709) о языке перевода книги по механике: «Унижен­но молю величество ваше, дабы прежде изволил еси тот трактат вы­слушать и свыше данным вам разумом рассудить, от неа кая польза людем будет ли? Понеже автор сего трактата писал зело сокращенно и прикрыто, ие толико зря на пользу людскую, елико на субтиль­ность своего философского письма»1. Относительно перевода книги Пуффендорфа Петр приказывал Гавриилу Бужинскому: «Прошу, да­бы не по конец рук переведена была, но дабы внятно и хорошим штилем»2. Феофан Прокопович в предисловии к переводной книге «Изображение христмано-политического властелина» обращался к Петру (1709), выражая опасение, что перевод не удовлетворит «же­ланию пресветлеишаго величества... отнюд бо невозможно есть... всю темность и стропотность прогнати во преведении па славенский язык киижицы сея»3. Ивана Зотова Петр убеждал в письме от 25 февраля 1709 г.: «Надлежит вам к той книжке, которую ныне переводите, остерегаться в том, дабы внятнее перевесть и не надлежит речь от речи хранить в переводе, но точию сенс выразумев, на свой язык уж так писать, как внятнее»4. Брюс, стараясь оправдать необычность не­которых терминов в переводе на российский язык голландской грам­матики, писал Петру от 6 мая 1717 г.: «И хотя... сыщутся не мало слов, не сходных с простым наречием и со иными лексиконы, однако ж я принужден был следовгти лексикона автора тое грамматики, ко­торый ко мне прислан из Амстердама...»5. Характерно распоряжение Петра синоду (19 апреля 1724 г.) о составлении катехизиса, «...чтоб просто написать так, чтоб и поселянин зиал, или на две: поселяном простяе, а в городах покрасивее , для сладости слышащих, как вам удобнее покажется»5. Тут «славенский высокий диалект» и просторе­чие, простой слог русского «гражданского» языка, противопоставля­ются не только как разные стили литературного языка, но и как со­циально дифференцированные и эстетически ие равноценные типы словесного выражения.

' Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1, с. 206.

2 Цит. по: Там же, с. 213.

3 Цит. по: Там же, т. 2, с. 216.
* Цит. по: Там же, т. 1, с. 227*;.

5 Там же, с. 302.

6 Цит. по: Там же, с. 181.

— 84 —

Едва ли не самое меткое и точное обозначение того стиля, кото­рый культивировался правительством как норма литературного язы­ка, принадлежит Мусину-Пушкину. Он доносил Петру (10 декабря 1716 г.) о переводе «книжки г. Еразма»: «Я префекту приказал, что­бы исправил и речения б клал некоторые русским обходительным языком»1. Характерно также заявление Ф. Поликарпова о языке пе­ревода «Географии генеральной» (1718): «Преводих сию не на самый высокий славенский диалект против авторова сочинения и хранения правил грамматических, но множае гражданского посредственнаго употреблял наречия, охраняя сеис и речи оригинала иноязычного»". Таким образом, в первой трети XVIII в. пролегла более глубокая и более широкая грань между «славеиским диалектом» и светскими — деловыми, научно-техническими, повествовательными — стилями рус­ского литературного языка. Славенский диалект в XVIII в. становил­ся, по выражению Тредиаковского, «очюнь темен». Иподиакон Федор Максимов, издавая грамматику «с приложением простых речений», указывал, что в прежних грамматиках «обдержатся славянские рече­ния, российски вмале разумеваема»3. Однако даже в пределах свет-ско-деловых стилей вопрос шел не о полном разрыве с церковнокниж-ной традицией, а об ее модернизации, об ее идеологическом преобра­зовании, о выделении из нее живых элементов для последующего развития европеизированной русской литературной речи. Происходи­ло в пределах церковнославянского языка разграничение профессио­нально-культовых церковнобогословских элементов и национально-литературных, секуляризованных обществом. Поэтому не было заме­ны, вытеснения одного языка другим. А. П. Веселовский, русский по­веренный в Вене, доносил Петру о переводах лексиконов: «И мнится мне, что помянутые переводы малого труда к исправлению требуют, а именно Кроликов (т. е. переводчика Феофила Кролика) склоняется на киевское знаменоваиие языка, а Воейков на славянский»4. Итак, дело идет только о грамматической, лексико-фразеологической и сти­листической реорганизации литературного языка, который теперь составлен из смешения русизмов, церковнославянизмов и европе­измов.

Литературный стиль Петровской эпохи, несмотря иа свой смешан­ный состав, не переставал быть и называться «славенским». Перевод­чик Виниус писал Петру от 17 января 1709 г.: «Трактат о механике... на словенский язык преложил»5. В 1715 г. Петр писал Коноиу Зото­ву: «Все, что ко флоту надлежит, иа море и в портах, сыскать книги; также чего нет в книгах, но чинят от обычая, то помнить и все пере­весть на славянский язык нашим стилем, а за штилем их не гнаться»0. 19 ноября 1721 г. Петр велел Синоду распорядиться о переводе иа

1 Цит. по: Пекарский П. П, Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с. 368.

2 Цит. по: Там же, с. 433.

3 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1,
с 185.

4 Цит. по: Там же, с. 234.

5 Цит. по: Там же, с. 206, ср. с. 231, 232.

6 Там же, с. 157. ,

— 85 —■

«словенский диалект» труда Пуффендорфа «De officiis hominis et civis» («О должности человека и гражданина»)1. Между русским или «российским диалектом» и «славенским» языком ставился нередко даже знак равенства. Иногда употреблялся и термин «славенороссий-ский язык» (см. письмо к Петру Мусина-Пушкина от 2 октября 1716 г.) для обозначения новой системы русской национально-лите­ратурной речи, сохранившей связь с церковнославянской традицией, но полуосвобожденной от профессионально-церковного гнета.

§ 14. ИЗМЕНЕНИЯ В СТРУКТУРЕ ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОГО ЯЗЫКА

Преобразование «светских» стилей литературного языка не могло не отразиться на структуре самой церковнокнижной речи. Целый ряд жанров церковнославянского языка, например жанр обличительной, проповеднической литературы, подвергается еще более глубоким воз­действиям светско-деловых и публицистических стилей. Завершается процесс церковной «специализации» и богословской «профессионали­зации» «еллиио-славянских» стилей XVII в. Бывший «восточник», защитник «еллинизма» Ф. Поликарпов в 1723 г. 9 января писал в своем заявлении Синоду: «Книга Григория Богослова Низианзена, с прочими, иже с ней, переведена необыкновенною славянщизною, паче же реши еллииизмом, и затем о ней мнози недоумевают и отбегают. А можно оную вновь превести удобнее, и иеудобопроходные стези в пути гладки устроить»2. В системе церковнокиижного языка берут решительный перевес те семантические, синтаксические, а отчасти и лексико-фразеологические формы, которые принесены юго-запад­ной «славенской» традицией. Но прямые «украинизмы» постепенно вытравляются из русско-славянского языка3. Однако еще Сумаро­ков жаловался, констатируя зависимость ломоносовского высокого слога от украинской традиции: «Лети вместо лёта г. Ломоносов ут­вердил, быв не москвитянином, а не ввел сам собою; ибо малороссия-ня то ввели; а потому, что все школы ими были наполнены; так сие провинциальное произношение и вкоренилось, яко всигды, теби, мья и протчие малорусские испорченные выговоры...», «Знатнейшие наши духовные были ко стыду нашему только малороссиянцы, почти до времени владеющие нами самодержицы», и далее обличалось слепое следование русского духовенства «их неправильному и провинциаль­ному наречию»4. Но если отражения живых форм украинского языка постепенно стушевывались, исчезали, то влияние юго-западной рито­рики долго, до второй половины XVIII в., сохраняло свою силу. Особенности этого фигурально-изысканного стиля церковнославян­ской речи выступают в таком виде: «Заметно увлечение реториче-скою фигуральностью, часто слишком изысканною и однообразною;

' См.: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 1, с. 213.

2 Цит. по: Браиловский С. Н. Ф. П. Поликарпов-Орлов, директор москов­
ской типографии, с. 31.

3 См.: Житеичии П. И. К истории литературной речи в XVIII в., с. 25—28.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. М., 1787, ч. 10,
с. 24, 26.

- 86 -

иногда один оборот идет через три страницы. В конструкции речи, конечно, не всегда, ио заметен латинизм: расстановка слов и длин­нота периодов, запуганных вставными предложениями, напоминают латынь, употреблявшуюся в школах. К красотам языка думали при­числить и употребление слов иностранных, которыми со времени Петра были наполнены и официальные бумаги; в поучениях тогдаш­них, конечно, такие обороты не были дики для слуха, каковы, на­пример, следующие: «Посмотри на салдат, не токмо когда в ордер баталии устроеваются, но и когда в екзерцициях воинских обраща­ются, каково чинно, каково с береженнем регулы, каково по науке их артикула прохождение и возвращение, каково по гласу командую­щего соотвечание, словом: дивная армониа». (Слово Кирилла Фло-ринского на освящение храма, 1742). В проповедях часто встречают­ся слова: економия, инструкция, потентаты, екстракт, експеримент, кондиция, презерватива; Иоав называется фельдмаршалом войска Давидова и т. п.1. Внутри сферы самого церковнославянского языка усиливается брожение; происходит дифференциация стилей, некото­рые из них переживают процесс «обмирщения». В языке проповедей Стефана Яворского, слов и речей Феофана Прокоповича «ярко явля­ется характер тогдашнего слога, — эта смесь церковнославянского языка, простонародных и тривиальных слов, тривиальных выраже­ний и оборотов русских и слов иностранных»2. Например, в пропо­ведях Феофана Прокоповича чрезвычайно ярко выражены симптомы «обмирщения» церковнославянского языка; «Естьли бы к нам доб-рии гости, не предвозвестя о себе, морем ехали, узревше их, немощ­но бы уготовати трактамент для них, как же на так нечаянно и скоро нападающего неприятеля мощно устроит» подобающую оборону? едина конфузия, един ужас, трепет и мятеж»3. «...Когда слух пройдет, что государь кому особливую свою являет любовь, как вси возмятут-ся, вси к тому на двор, вси поздравляти, дарити, поклонами почита-ти, служити ему, и умирати за него будто бы готовы, и тот службы его исчисляет, которых не бывало, тот красоту тела описует, хотя прямая харя, тот вводит рода древность из-за тысячи лет, хотя бы был харчевник или пирожник... А с тем, кто в такое добро вбрел, что делается, тот уже и сам себя забыв кто он, не ведомо что о себе меч­тает. Между тем от зеркала ие отступит, и делает экзерцицию, как бы то честно и страшно являти себе, как то и сидети, и постаивати, и поглядывати, и поговаривати»4.

Но, с другой стороны, высокие, торжественные стили «граждан­ского наречия» питаются церковнокнижной риторикой. Для иллюст­рации смешения «высокого славеиского диалекта» с формами евро­пеизированной деловой и разговорно-светской речи можно извлечь яркий материал из панегирика «Сказание радостного и торжествен-

1 Смирнов С. К. История московской Славяно-греко-латинской академии. М.,

1855, с 119-120.

2 Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка,
с. 252.

3 Феофан Прокопович. Слова и речи. СПб., 1760, ч. 2, с. 54.

4 Там же, ч. 3, с. 34—35.

61 —

ного триумфа, еже сотворися вхождением его пресветлейшего величе­ства, великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержца, преславного су­ща победителя шведов и внутренних своих врагов (многоглавой гид­ры). Како той великий монарха, сего 1709 года, декабря 21 ...с пле­ненными шведскими генералы, вышними и с нижними офицерами и с прочими шведского короля служительми, со зиамеиы, артиллериею, мунициею, канцеляриею и с прочими различными добычами в своих свышеполученных под Полтавою, Лесным и Переволочною виктори­ях, со славою и помпою велиею, в Москву благоволил есть внити». Здесь встречаются во множестве грамматические и лексические при­меты высокого славенского слога, которые для «обходительного» или «посредственного» гражданского языка той эпохи были церковио-книжиыми архаизмами. Таковы, например, архаизоваиное образова­ние причастия восставших, частое употребление форм аориста: бе, прогна, победи, порази, воздвигоша своя оружиа и т. п.; слова и вы­ражения вроде вознепшуя, абие, обаче; наблюдаются даже формы, лишенные йотации: «... иже... вместо помощи воздвигоша своя оружиа» и т. п. Характерно соседство и столкновение стилистически разнородных словесных рядов — высоких и разговорно-бытовых: «...и те русацы, увидя храбрость вашу, абие оружие брося сами побегут»; «наши воины... задних не­сколько верст гнали, иже ушед стали обозом под местечком П е р е в о л о ч н о и ...» и т.п. Рядом с церковносла­вянизмами располагаются и иноязычные заимствования: «объездя свои полки и всем кураж наговоря, викторию приял»; «и тако мень-ши дву часов с небеси дарованная, царского величества оружием по­лученная виктория совершилася»; редуты; «советы искусных своих генералов презрев»; «багинетами... поколов» и т.п. Конструкция фразы, предложения, периода является отражением латинского син­таксиса. Ср. хотя бы порядок слов в предложении, которое замкнуто глаголом: «...и тако меньши дву часов с небеси дарованная, царского величества оружием полученная виктория совершилася»; «...како злокозненных тех врагов мысли, яко воду, рассыпа и, яко прах пред лицом ветра, прогна»; «...на редуты государские дерзиовеиио пошел и два редута недоделанных взял» и т. п. Но это смешение и взаимо­проникновение церковнокнижных и светских «высоких», риториче­ских стилей лишь углубляет идеологические и формально-граммати­ческие противоречия между архаическим строем церковной речи, между ее профессионально-культовым характером и живой общест­венно-бытовой основой светского литературного языка.

Отжившие формы церковнославянского языка (вроде форм «сла­венского» склонения, форм со смягчением заднеязычных, форм аориста, имперфекта, деепричастий на -юще, -яще, и т.п.) должны были постепенно выветриться из литературного языка.

На передний план в «обходительном» языке выдвигались русские общественно-бытовые элементы, или тождественные с церковносла­вянскими, или приведенные в большее или меньшее согласие с ними, и «европеизмы».

88 —

§ 15. ПЕРЕЖИТКИ СРЕДНЕВЕКОВОГО ФЕТИШИЗМА В СФЕРЕ ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ РЕЧИ

Однако в семантике русского литературного языка очень долго, до второй половины XVIII в., сохранялись пережитки религиозно-культового, магического отношения к «священным» словам и следы богословско-схоластической интерпретации их. Эта черта отличает главным образом язык духовенства и выходцев из духовной среды. Поучительным примером может послужить Тредиаковский, который после неудачных попыток переустройства литературного языка на основе разговорной речи образованных слоев города вернулся к куль­ту церковнославянского языка (в 50—60-е годы) с возрождением национально-патриотических настроений в правящих сферах. Тредиа­ковский наряду с европейскими замашками обнаруживает характер­ное для церковнокнижника фетишистское отношение к словам, кото­рые в богословском или церковнобогослужебиом языке имели услов­но-символическое, религиозное значение. Адъюнкт Теплов*1 так писал об этом свойстве Тредиаковского: «На всякого сочинителя толк безбожия наводит из маловажных слов... По его мозгу никакого из сих слов прилагательных употребить нельзя: совершенный, беско­нечный, беспредельный, бесчисленный, безмерный, хотя бы такие слова к хлебу, к пище, к народу, к вкусу и пр. приложены были. Тотчас скажет: когда бесчисленный, тогда неограничаемый, а когда неограничаемый, го безначальный, а когда безначальный, то всесо-вершенный, а когда всесовершенный, то самобытный и пр. И после таковых глупостей софистических восклицает как бешеный: «О без­божное утверждение»1.

Очень любопытны для понимания принципов этой магически-бо­гословской интерпретации религиозных понятий, укоренившейся в среде духовенства и разночинцев из духовной школы, замечания Тредиаковского о словоупотреблении Сумарокова. Тредиаковский осуждает сумароковские стихи: Отверзлась вечность, все герои пред­стали во уме моей. «Автор прорицает о прошедшем... и говорит не­право, что ему отверзлась вечность; ибо ему отверзлась вместо ея древность... Вечность единому токмо богу свойственна, а не героям *г. Еще более показательно следующее затем богословско-схоластическое истолкование понятия вечности: «Ежли б я не был совершенно уве­рен, что автор отнюдь не знает богословия, тоб подумал, что он го­ворит о так называемой у богословов предней вечности, aeternitas a parte ante... а от сея, и так же по кончине тварей, пойдет задняя вечность aeternitas a parte post. Но проявления такого церконнобого-словского отношения к слову в сфере литературной речи представля­ли своеобразный атавизм и были свойственны по преимуществу духо­венству. Они были лишены внутренней целостности и последователь­ности. Ведь и Тредиаковский сначала боролся за «обмирщение» ли-

1 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2, с 190.

-99-

тературиого языка, за создание национального русского литератур­ного языка на основе живой устной речи и только потом преклонился пред величественной «славянщизной» высокого слога. И схоластиче­ский номинализм Тредиаковского был далек от словесного фетишиз­ма раскольников.

Чрезвычайно симптоматично, что тот же «вечный труженик» Тредиаковский (в «Слове о богатом, различном, искусном и несход­ственном витийстве»*3) заявляет о необходимости порвать вообще с источниками схоластической образованности, выступая против ис­ключительной роли не только греческого языка, но и латинского (буд­то ои «есть ие начало и основание, а верьх всех наук и знаний»), и призывая к более глубокому освоению западноевропейских языков и западноевропейской культуры.

Резкий удар средневековому фетишизму в сфере церковнославян­ского языка был нанесен реформой азбуки (1708). Это было ярким выражением упадка гегемонии церковной идеологии.

§ 16. РЕФОРМА АЗБУКИ И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРНО-КНИЖНОГО ЯЗЫКА

Внешним, однако полным глубокого значения символом расхож­дения между церковнокнижным языком и светским—техническими, публицистическими, деловыми и литературно-художественными — стилями письменной речи была реформа русской азбуки. Новая гражданская азбука приближалась к образцам печати европейских книг. «Это был первый шаг к созданию народного русского письмен­ного языка» (Я. Грот)*', призыв к созданию живого литературного языка '. Церковнославянская графика переставала быть нормой ли­тературности. Она низводилась иа роль иероглифического языка религиозного культа. Изменение графики снимало с литературной семантики покров Священного писания (ср. например, устранение титл над словами, внушавшими благоговение), предоставляло боль­шие возможности революционных сдвигов в сфере литературного языка, открывало более широкую дорогу русскому литературному языку к стилям живого устного языка и к усвоению западноевро­пейских элементов речи. Словом, введение русской гражданской азбуки обозначало упадок церковиокнижной культуры средневековья, утрату церковнославянским языком господствующего положения в структуре русского литературного языка и вместе с тем намечало пути дальнейшей борьбы за создание на народной основе националь­но-русского литературного языка. Правда, реформа графики не была коренной. «Преобразование церковной азбуки для гражданского письма ограничилось почти единственно упрощением и округлением начертаний—сближением их с латинскими буквами»2. Новый шрифт

1 См.: Брандт Р. Ф. Петровская реформа азбуки. М., 1910.

г Грот Я. К. Спорные вопросы русского прапописания.— В ки.: Грот Я. л. Филологические разыскания. СПб., 1899, с. 600, 603.

90 -

«разнился от славянского тем, что в нем сначала были вовсе исклю­чены буквы П, S, ы, W, Ч*-, |, у, v и др. и устранены титлы и силы (т. е. ударения). Остальные буквы изменили свое начертание, приспосо­бившись к латинской графике. Но вскоре были сделаны как бы уступки славянской азбуке: являются силы-ударения, возвращаются буквы Y. W , над i ставятся везде две точки: постепенно начинает употреб­ляться V»1. Таким образом, реформа шрифта, не разрушая в корне графических основ церковнославянской письменности, отражала «пе­реходное», «смешанное» состояние русского литературного языка. Однако значение ее было велико. Усиливалась потребность в более четком разграничении «церковных» и гражданских форм и катего­рий речи. Симптоматична произведенная Тредиаковским в «Разго­воре об ортографии» глубокая критика фонетических и морфологиче­ских оснований церковной графики. Анализ церковной графики сопровождался указаниями на различия в грамматическом строе церковного и гражданского языков (например, формы дат. пад. мн. ч. человеком «точно славенскии, а мы их ныне произносим и пишем че­рез а так: человекам»2, формы им. пад. мн. ч. прилагательные доб­рым, добрыя, добрая «употребляются точно в церковном языке, но гражданский наш инако»3»; «славенскими» же признаются формы аориста, формы двойственного числа4 и др.). Характерно отрица­тельное отношение Тредиаковского к грамматическим утверждениям и правилам «литвина» Мелетия Смотрицкого и архаиста Федора По­ликарпова. Сама мысль Тредиаковского писать и печатать книги «по звонам», т. е. в соответствии с фонетикой живого московского разговорного языка, служит ярким свидетельством растущей в рус­ском обществе потребности национально-языкового самоопределения, эмансипации от феодальной церковнокнижной культуры.

§ 17. ВОЗНИКНОВЕНИЕ НОВЫХ ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫХ СТИЛЕЙ

В атмосфере хаотического смещения старых и новых речевых эле­ментов, в атмосфере борьбы церковной и «гражданской» языковых систем, беспорядочного столкновения и механического сцепления на­циональных и чужеязычных форм речи в русском литературном языке начала XVIII в. восходят и развиваются своеобразные ростки новых стилей повествования и лирического выражения.

Они создают оригинальный синтез национально-русской и запад­ноевропейской культуры художественного слова. В этих поэтических стилях обозначаются признаки образно-идеологического приспособ­ления русского литературного языка к художественной системе за­падноевропейского словесного выражения. Но вместе с тем углубля­ется связь литературно-художественной речи с устной народной сло-

1 Цит. по: Пекарский П. П. Наука и литература при Петре Великом, т. 2,
с 645.

2 Трсдиаковский В. К. Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 50.

3 Там же. с. 61 Г2.

4 См. там же, с. 202,

91 —

весностью. Сама структура русского книжного стиха изменяет свои силлабические формы, тонизируясь по русским народно-поэтическим и западноевропейским литературным образцам '.

В этом направлении очень интересные разведки произведены акад. В. Н. Перетцем2. Он доказывает, что Под влиянием общения русских с иностранцами из немецкой слободы и европейцами начи­нает складываться в русском литературном языке своеобразный «ев­ропейский» стиль интимно-лирического выражения. Например, цер-ковнобиблейское мифологическое представление о страсти как огне проявляется теперь в таких фразеологических формах, которые сбли­жены с образами и лексикой западноевропейской лирической поэзии.

Мне же бедному достоить

Искры в пепел закопать...

На сто (что) же в них любовь искры родила,

Иже сердце во мне нещадно жгут.

Мысль меня сиедает.

Надежды лишает,

Невидимо пламень

В сердце зажигает 3.

И те же образы, та же фразеология отражаются в повествова­тельном стиле: «Яко огнь распалилось сердце ея» («История о рос­сийском купце Иоанне и о прекрасной девице Елеоноре»). Любовь, по словам В. Н. Перетца, изображается в виде негасимого огня, за-паляющего душу; любить — это «болети и огнем горети, и сердцем скорбети...». Ср. также в драматической речи «Акта или действия о Петре Златых ключах». «И любовны пламень пространно пылаешь... Растерзаю мое сердце, и виждь, как пылает»4.

В польской любовной лирике: Ogien' srogi pali (Перетц, с. 35). Ср. у Симеона Полоцкого в пьесе «Вдовство»: «Срам возбраняет любве изъявляти, а в персех пламень, нужда есть страдати» (Л. Н. Майков. Очерки из истории русской литературы XVII и XVIII столетий) *2.

Фразеология западноевропейского сентиментального романса и сентиментальной повести обнаруживается и в образах сердечных

' О песенно-стиховом творчестве разных социальных групп в XVII в. см. сборник песеи П. А. Квашнина 1681 года.— В кн.: Сперанский М. Н. Из ма­териалов для истории устной песни.— Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1932, 10; ср.: Данилов В. В. Сборники песен XVII столетия Ричарда Джемса и П. А. Квашнина.—ТОДРЛ. М—Л., 1935, т. 2; ср.: Майков Л. Н. О старин­ных рукописных сборниках народных песеи и былии. — ЖМНП, 1880, ноябрь. с. 197—216.

2 См.: Персти, В. Н. Очерки по истории поэтического стиля в России. Эпоха
Петра Великого и начало XVIII столетия. I—IV.—ЖМНП, 1905, № 10, с. 1 —
62. ср. также: его же. Историко-литературные исследования и материалы. СПб.,
1900—1902, т. 1—2.

3 Ср. в немецких стихах В. Монса, любимца царицы Екатерины Алексеевны:
Und also lieb'ich mein Verderben Und heg' in Feuer in meiner Brust*1.

4 Цит. по: Бадалич И. М. Об одном драматическом памятнике Петровского
времени. «Акт или действие о Петре Златых ключах» — ИОРЯС. Л., 1926, т. 31,
с. 252.

92 —

ран — Купидона, уязвляющего стрелами сердце, в символе раненого сердца. В записной книжке В. Монса, содержавшей материалы для будущих любовных посланий на немецком и русском языках, и в его письмах читаем: «...мое сердце ранено... сердечное мое сокровище и ангел и купидон со стрелами, желаю веселого доброго вечера...»

Купило вор прокляты вельми радунтса,

Пробил стрелою серца. лежу без паметн,

Не магу я ачнутца, и очимы плакати:

1 аска великая, серца крававая,

Рудою запеклоса и всо прабитая.

Вы, хороший стрелы, всегда вам услужал.

А ныне ж мое серце люто изнуренно

И стрелою внутрь острою зело простреленно.

Немедля, драгая, милость мне явити,

Ах, рана, смертная в серцы застрелила:

Злая купила насквозь мя пробила.

Видите рану, мне от вас данну;

Прошу вас исцелить, служить вам стану *3.

Ср. у В. К. Тредиаковского в стихотворении «Прошение люб-

ве» .

Покинь, КунИдо стрелы Уже мы все не целы, Но сладко уязвлены Любовною стрелою Твоею золотою '.

Те же образы характерны для повествовательной и драматиче­ской речи начала XVIII в.: «Острыя очей взоры так сердцу моему раны дали, что кроме вас самих никто исцелити не возможет» («Ис­тория о Александре российском дворянине»); «Лютые стрелы кра­сота ваша в сердце мое вонзила» (там же); в «Акте или действии о Петре Златых ключах»: «Стрелю, стрелю вам сердца и дам вам язву зелну»*5.

Одним из общих мест этой сентиментальной фразеологии, воспро­изводящей чувствительную галантность западноевропейского «кава­лера», является также образ оков, плена или образ таяния. Влюб­ленный «тает от любви»:

Аки воск растаяше. Аки воск в печали тает.

В другой песне—у влюбленного, которого уязвил злой Купида,— сердце, «как воск, от огня тает».

Возлюбленная сравнивается с цветком. Сама любовь — «цвет весенний». «Цвет любви»—любовь и ее радости; сердце в горе от неудачной любви, «аки цвет во осени тако иссыхает». Злая судьба, — жалуется автор одной песни, — «не дала расцвесть цвету моему».

«Друг любезный — цвет благоуханнейший» или «цвет благоухан­нейший сапфир драгий прекраснейший...»2

1 Ср. в виршах Симеона Полоцкого «Лица их стрелы в сердца пущают. Не­
опасную вдову уязвляют» («Вдовство»).

2 Цит. но: Персту, В. Н. Очерки по истории поэтического стиля в России.
Эпоха Петра Великого и начало XVIII столетия. I—IV, с. 40—41.

93

В этот сентиментальный строй лирической фразеологии вступают многочисленные образы школьного классицизма, его мифологические аксессуары. Тут действует «Фортуна», вертящая колесо:

Ах злая фзртуна здела!\а так вдруг. Обратила вскоре колом своим вкруг.

Выступает толпа богов древнего Олимпа: Венера, Купидо, Апол­ло, Музы, Волкан, Перзефона, Беллона, Марс, Минерва, Паллада, Еол, Химера, Анфион. Характерно смешение христианской лексики с мифологическими образами классицизма:

Ах, боже, дай милости, Узри мя в жалости, Убий злую Купиду За мою обиду.

Ср. эротически-галантное переосмысление образа ангела: «Оста­юсь мой ангел, верный твой слуга по гроб» (Монс).

Где твоя верна мысль? мой ангел отлетел

(Столетов)

Так в русский литературный язык начала XVIII в. вливается эмоционально насыщенный поток западноевропейской галантной фра­зеологии, соответствовавшей изменившемуся светскому этикету и европеизованным формам светского обхождения, особенно в отно­шениях мужчины и женщины светского общества. «Зарождавшаяся галантность между мужчинами и женщинами высшего, более образо­ванного, сословия породила значительное количество любовных сти­хов»1. «Самая нежная любовь, — пишет о несколько более поздней эпохе (40—50-е годы XVIII в.) А. Т. Болотов*6, — толико подкреп­ляемая нежными и любовными и в порядочных стихах сочиненными песенками, тогда получила первое только над молодыми людьми свое господствие... но оне были в превеликую еще диковинку, и буде где какая проявится, то молодыми боярынями и девушками с языка бы­ла неспускаема»2. Стиль повествования также проникается этим чув­ствительно-галантным тоном. Но эта фразеология в своем лексиче­ском составе обнаруживает типичные для Петровской эпохи формы пестрого, неорганического смешения разных языков и стилей. Лекси­ческой основой как лирического, так и повествовательного стиля продолжают служить церковнославянизмы и вообще слова и выра­жения старого церковнолитературного языка: глаголы, зрак, сицеву, не хощу, обаче, препятие, пресецает, тя обрящу, двоелична, неизгла-голанный и т. п. Сюда же примыкает и морфология этого языка —■ архаические формы склонения со смягчением заднеязычных: мноаи, неподолзе и т.п.: формы склонения нечленных причастий и сравни­тельной степени прилагательных: цветуща, имущи, любезнейша; дее­причастия на -яще, ~юще и т. п ; формы аориста: обретох, принесох,

1 Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVI]—XVIII сто­
летий, с. 213.

2 Болотов А. Т. Записки. СПб., 1871, т. 1, с, 179,

94 —

отлучихся, вкоренися, получих и т. д. Не обходится этот язык и без участия приказной лексики: что чинишь; фортуна злая учинила; фортуна злая мне ничему не служит и др.

Глубоки следы польско-украинского влияния, особенно в лириче­ском стиле самого начала XVIII в.: шукати, еднак, мушу (music'), зрадлива (фортуна), красна панна, с великим далем, кохает, в сле­зах уплываги, жерточки жертовать и т. п.1. Ощутительно веяние того пристрастия к варваризмам, «европеизмам», которое так характерно для языка первых десятилетий XVIII в.: афект, конпания, дамы, на­тура, персона и т. п.

И наконец, в очень своеобразной форме выступают русское раз­говорно-бытовое просторечие и отражения народной поэзии. Едва ли прав акад. В. Н. Перетц, утверждая: «Авторы песенок лишь в сла­бой степени вносят словарные особенности простонародной речи, вроде дружечка, не допущает, лапушка и т. п.». На самом деле, раз­говорный язык города играет заметную роль в этом новом стиле — светского выражения галантности и эротических томлений. Харак­терны, например, такие слова и выражения: Ты, сердце, спишь, бес памяти лежишь; лежу бес памяти; не могу я ачнутца...

А я свои глаза Проклятый враг, поть вон.

Мочу слезами. Для ча мне мстишь

Для чево так? я не бывал И милова манишь —

твой враг. Прочь отгоняешь.
Одумайся, от сна пробудися,

Ср. бытовую разговорную речь застольной песни:

Малой вор, куди ты ходишь? Вам, Голицыным скончати.

Дай мие ренско з сахаром. Князь Иван, до тебе я пню,

Брат Масалской, куда ты fipo- Князь Борис, изволь нас ждати:

дишь? Завтра я к тебе приду.

Поднеси нам всем кругом. Дружба наша так велика;

За здоровье, кого мы знаем Хлеб да соль — заемная дела*7,
Дай ему бог, что мы желаем

§ 18. ПРОЦЕСС ФОРМИРОВАНИЯ СВЕТСКИХ

ЛИТЕРАТУРНЫХ СТИЛЕЙ НАЦИОНАЛЬНОГО

РУССКОГО ЯЗЫКА

Новые «европеизированные» формы русской литературной речи, возникавшие в сфере повествования и лирической поэзии, были симп­томом роста и укрепления светских национально-литературных сти­лей. Литературный язык сближался с разговорной речью образован­ного общества. Новые веяния шли от западноевропейской литерату­ры, т.е. новые формы литературного языка создавались в процессе перевода. «Езда в остров любви» (1730) В. К. Тредиаковского (пе-

1 Ср. наличие украинизмов в стихах М. Г. Собакина, одного из раиних пред­ставителей дворянской поэзии первой половины XVIII в. «Характерные для это­го периода русской поэзии особенности языка — украинизмы — имеются налицо и здесь»,— пишет П. Берков в статье «У истоков дворянской литературы XVIII в.»—Так, в оде на 1735 г.: «писать благодарные стихи s (вместо из) сердца иыне», и т. д.— В ки.: Литературное наследство. М., 1933, № 9—10, с 424—425.

_ 95 -

реЕод аллегорической любовной повести Paul Tallement «Voyage a l'is-le d'Amour», Paris, 1713)*1 ярче всего отразила эту потребность в новом языке, ощущаемую европеизировавшимся обществом. В преди­словии от переводчика «К читателю» объявляется о кризисе церков-нокнижного языка, «глубокословныя славенщизны», о необходимости сближения литературного языка с «простым русским словом, то есть каковым мы меж собою говорим», о необходимости разработки сти­лей «мирской», т. е. светской, литературной речи на основе «нашего природного языка»1. Перевод повести Таллемана и выставлялся как творческая попытка содействовать образованию литературного «не-славенского» языка, пригодного к передаче чувств, мыслей и поня­тий реформирующегося русского общества. Социальное значение такой попытки определяется, по словам Тредиаковского, тремя при­чинами. «Первая: язык славенской у нас есть язык церковной; а сия книга мирская. Другая: язык славенской в нынешнем веке у нас счюнь темен; и многия его наши читая неразумеют; а сия книга есть сладкия любви, того ради всем должна быть вразумительна. Третия: которая вам покажется может быть самая легкая, но которая у меня идет за самую важную, то есть, что язык славенской ныне жесток моим ушам слышится, хотя прежде сего не только я им писывал, но и разговаривал со всеми: но зато у всех я прошу прощения, при ко­торых я с глупословием моим славенским особым речеточцем хотел себя показывать». Между тем современники говорили об этом пере­воде, что «Тредиаковский пренебрег духом родного языка, слишком следуя французскому словосочинению»2 (свидетельство Мюллера). Анализ языка этого перевода, как и других переводных и ориги­нальных повестей первой половины XVIII в., приводит к выводу, что в разных комбинациях и в разных пропорциях здесь наблюдается то же смешение русских (с примесью живой народной речи), церков­нославянских и западноевропейских элементов литературного языка, как и в лирической поэзии. При этом польская струя начинает по­степенно иссякать и замещаться немецкой и французской (особенно

' Литературные нормы «природного языка» В. К. 1 реднаковский ищет в речи дворянской знати и просвещенной буржуазии: «С умом ли общчим употреб­лением называть, какое имеют деревенский мужики, хотя их и больше, нежели какое цветет у тех, который лучшую силу знают в языке? Ибо годится ль пе­ренимать речи у сапожника, или у ямшчика? А однако все сии люди тем же говорят языком, что и знаюшчии (то есть который или хорошее имеют воспита­ние, или при дворе обрашчаются, или от знатных рождены, или в науках, и в чтении книг с успехом упражнялись), но не толь исправным способом, природ­ным языку, коль искусны. Первый говорят так, как они для нужды могут, но другии, как должно и с рассуждением» (Разговор об ортографии.— В кн.: Тре­диаковский В. К. Соч. СПб, 1849, т. 3, с. 215).

...«Ежели между двемя, или многими такими неважными разностями, ни од­на разумом утверждена быть не может, то я оную праведною называю, которая и от большия части людей и от искуснейшия восприята. Большая часть людей ие пахатники, но учтивый граждане; а искуснейшая, не иеучи грубый, но наука­ми просвешчениыи: обеж не две разные, но одна и таж, что до важности. Ибо, лучше полагаться в том на зиаюшчих и обходительством выцееченых людей, нежели иа нестройную и безрассудную чернь» (там же. т. 3. с. 220).

2 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии иаук в Петербурге, т* 2, с. 24.

- 96 -

в творчестве высших слоев общества)1. В повести, может быть, не­сколько резче и определеннее выступают различия между разными стилями литературной речи. При общности основных элементов —■ принципы их связи и употребления были неоднородны в письменном языке разных слоев общества. В демократических, «мещанских» сти­лях русской литературы XVIII в. язык более «простонароден», бо­лее близок к устной народной словесности и вместе с тем иногда более архаичен, более скован отмирающими нормами старой церков-нокнижной и приказно-канцелярской грамматики, лексики и фразео­логии. Он менее «литературеп» с точки зрения возобладавших стилей и жанров, ориентирующихся на высшие круги общества. Характерна, например, долгая живучесть украино-польских вирш, кантов, псальм и старинных переводных повестей в «среднем сословии» в течение XVIII в., когда литературные вкусы и стилистические нормы высше­го общества резко изменились. Записи на сборниках вирш и кантов в XVIII в. показывают, что старинная поэзия хранится среди лиц духовного звания, мелких чиновников, купцов, низшего офицерства и солдат, т.е. преимущественно в среде полуинтеллигенции. Рукопи­си старых переводных повестей и романов XVI—XVII вв. также обслуживают читателей из этой среды. Эти архаические литератур­ные жанры, еще не вытесненные новым литературным движением, не могли не оказывать влияния па соответствующие «мещанские» стили литературно-письменного языка. Эти стили, меняясь и впиты­вая элементы «высокой» литературы, почти до самого конца XVIII в. еще остаются на периферии «словесности». История русского лите­ратурного языка в XVIII в. характеризуется ростом и укреплением «европеизированных» литературных стилей, которые растворяют в себе и ассимилируют элементы народно-поэтичесокго творчества.

Обрусение русского литературного языка происходит при посто­янном контакте не только с городским просторечием, но и с крестьян­ской речью. Язык крестьянства, хотя его старательно и проти­вопоставляли барскому, в период отречения от церковнославянщины, являлся естественным союзником нового литературного языка. Од­нако степень демократизации литературного языка была еще очень ограничена, это были лишь всходы нового строя национально-лите­ратурного языка. Тредиаковский в своей речи «О чистоте российско­го языка» (1735) предрекал: «Впредь твердо надеюсь, малый, узкий и мелкий наш. источник, наполнився посторонними струями, возрас­тет в превеликую, пространную и глубокую реку. Довольно с нас ныне и сея единыя славы, что мы начинаем»*2. Но характерно, что тот же «попович» Тредиаковский, Приняв петровскую европеизацию литературного языка («совершеннейший стал в Петровы лета язык, Нежели в прежде его бывшия»), готов считать структурной основой Литературной речи язык «знатнейшего и искуснейшего» дворянства.

1 Ср. список церковнославянских архаизмов, народных выражений, «европе­измов и полонизмов» в языке «Тилемахиды» В. К. Тредиаковского у акад. А. С. Орлова в статье «Тилемахида» В. К. Тредиаковского».— В сб.: XVIII век. М.-Л.. 1935.

97 —

«Украсит оной в нас двор... в слове наиучтивейший, и богатством наивеликолепнейший. Научат нас искусно им говорить благоразум­нейшие... министры, и премудрейшие священноначальники... Научат нас и знатнейшее и искуснейшее дворянство» (Речь о чистоте рос­сийского языка, 1735 г.)1. Ссылки на «общее учтивое употребление» как норму литературного языка находятся и в предисловии к пере­воду «Речей кратких и сильных (1744)*4.

Нормы литературного языка, опиравшегося на разговорную речь высшего общества, по мнению Тредиаковского, необходимо перенести и в сферу высокого слога, «витийства». Так, в «Известии» (1744), сопровождавшем «Слово о терпении и нетерпеливости», Тредиаков-ский объявляет: «Прилагается здесь следующее слово... для сего, да­бы самым делом показать, что истинное витийство может сос­тоять одним нашим употребительным языком, не употребляя мнимо высокого славянского сочинения»2. Но эта задача построения нацио­нального литературного языка, даже в таком социально урезанном и ограниченном виде, была еще не по силам и не по рангу Тредиаков-скому. Язык европеизированного разночинца не соответствовал нор­мам того дворянского вкуса, на который склонен был ориентировать­ся В. К. Тредиаковский. Тредиаковский, несмотря на свои филиппи­ки по адресу «мужицкого», «подлого заблуждения», сам нередко впадал в «подлость»: он не мог освободиться от мещанского просто­речия и от тривиальной церковнокнижности выученика духовной академии. В произведениях Тредиаковского причудливо смешиваются церковные слова и слова самого «подлого» просторечия, архаизмы, варваризмы и многочисленные неологизмы «профессора красноре­чия». Даже в его лучших стихах сталкиваются самым резким образом наиболее далекие по стилистической окраске слова. Например, в торжественной оде:

Петр, глаголю, Российский отбыл с сего века Не внушила вселенна сего необычно, Ибо вещала слаза уж сипко, незычно...

В оде «Вешнее тепло»:

Премножество явилось птиц,

На ветвь с той зетви от поспехи,

Препархивающих певиц:

Вещает аык от иих громчайший,

Что их жжет огнь любви жарчлйший...

От яркой разности гласов,

Котора всюду раздается,

В приятность слуху все мятется

Молчание густых лесов.

То славий, с пламеня природна,

В хврастиниых окутавшись кустах,

Возгласностию, коя сродна,

1 Цит. по: Куник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук
в XVI]] в. СПб., 1865, ч. 1, с. 11, 14; ср.: Разговор об ортографии, с. 215—
225*3.

2 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2,
с. 104. Примечание.

- 58 —

К себе другиню в тех местах

Склоняет, толь хлеща умильно,

Что различает хлест обильно;

Токрастель в обоей заре,

Супружку кличет велегласно,

А клик сей слышится нам красно,

Несущийся по той поре.

Там стенет горлица печально,

Рыдая сердца в тесноте.

Как скроет друга место дально.

Сего взывает в чистоте;

Повсюду жавранок поющий

И, зрится вкось и впрямь снующий;

Кипя желаньми солнце зреть.

Взвивается к верьхам пространным,

Путем, бескрильной твари странным;

Так вьясь, не престает сам петь *5.

В записке адъюнкта Теплова приводятся характерные для стиля Тредиаковского вульгарные шутки, которые «у него за bon mot при­емлются», например: вог первая белянка в кузов... да голь нелюдим; с копылья сбился автор и пр.1 Ср. в «Письме к приятелю»1 прилеп­лен, как горох к стене; соваться во все стороны, как угорелой кошке; поправиться с печки на лавку; два гриба в борщ,, говоря по-украин­ски; сам ни шкиля, как говорят, не умеет; ты молокососиха была: в «Разговоре об ортографии»: пригнала нужа к поганой луже т.п.— и все это рядом с церковнокнижными архаизмами вроде нощеденст-во, давцы, возгаасность и т. п. Естественно, что Сумароков находил «изъяснения» Тредиаковского «подлыми»2. Но дело было не в лич­ных задачах и неудачах, а в соотношении и колебании стилей лите­ратурного языка, тем более, что Тредиаковский скоро перешел, под­чинившись возобладавшему стилю, на иной путь.

§ 19. ТЕНДЕНЦИИ К РЕСТАВРАЦИИ

ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ ТРАДИЦИИ

ВО ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII в.

Борьба с засильем иностранцев в высшем правительственном и бюрократическом аппарате, рост национального самосознания в рус­ском обществе 40-х годов XVIII в. отразились на понимании лите­ратурных функций церковнославянского языка, особенно в сфере высокого слога.

Стремление ограничить увлечение «европеизмами», искоренить искажения русского языка на немецкий или французский лад вело к переоценке исторической роли церковнославянского языка в сис­теме национального русского литературного языка. Приобретал не­обыкновенную остроту вопрос о регламентации литературных стилей на основе смешения в разных дозах и пропорциях церковнославян­ского языка с народным русским. Исторически целесообразные пути

1 Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге, т. 2,
С 189.

2 Сума роков А, П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 95.

99 —

решения этого вопроса были найдены не сразу. Обозначились край­ние течения.

Так, новые общественные настроения стремительно отбросили чуткого к веяниям времени Тредиаковского в другую сторону, вернув его к церковным истокам «славянщизны». В 40—50-х годах начина­ется усиленная реставрация литературных прав церковнославянского языка. В это время громче раздаются протесты против засилья за­падноевропейских языков и в то же время еще резче обнаруживается отрыв высоких стилей литературы от русских национально-языковых основ. «На чгож нам претерпевать добровольно скудость и тесноту французскую, имеющим всякородное богатство и пространство сла-венороссийское?...» («Предъизъяснение об ироической пииме» при «Тилемахиде»*1). «Когда некоторый из наших (привыкших к фран­цузскому и немецкому языкам, не имеющим кроме гражданского употребления, а в нашем гражданском сочинении увидевших два, три речения славенские или славенороссийские) восклицают, как будто негодуя, это не по-русси, то жалобы их не в том, чтоб те речения были противны свойству российского языка, но что оные положены не площадные, не рыночные, и словом не подлые, да и знающим знаемые». Таким образом, здесь звучит одновременно про­тест против расширения литературных прав простонародной речи и против нормативного приспособления «высоких» стилей литератур­ного языка к системе французского и немецкого языков. Утвержда­ется значение стилей, организуемых «сланенским языком или уже славенороссийским, непосредственно проистекающим от того»; осо­бенно в таких сочинениях, «когда содержание пишемого или прямо возносится к святилищу божества или принадлежит токмо до свя­щенного обиталища любомудрыя мусы». Торжественные и официаль­ные стили литературного языка архаизуются. Внешним выражением этой архаизации высокого слога являются, между прочим, измене­ния во внешней форме слов, их морфологическая славянизация. «В гражданском языке писать бы по западных выговору, а в церков-нейшем несколько по восточных и правописанию для взора, и произ­ношению для слуха. Сия есть причина, что в «1 илемахиде», нашей (книге, по содержанию своему и языку, высящейся толико над град­скою площадию, колико святый холм Афона превышает подлежа­щую себе дебелобренную в низостях земных основу) Тилемах напи­сан есть и произнесен Тилемах, а не Телемах или не право Телемак; Одхссей или 0.4Vcc, a не У/П'сс или Улхкс; Ментор (Mentor), a не всемерно ложно Мантор; Омир, а не Гомер; Ирой, ироический, а не герой, героический; пиима, а не поэма» и т.д. Такой несколько ар­хаизирующий оттенок принимает борьба с неумеренной «европеиза­цией» внешних форм литературной речи у выходца из духовенства. В 1752 г., перепечатывая «Речь к членам Российского собрания» 1735 г., Тредиаковский подвергает ее систематической обработке, соз­нательно славянизируя и архаизируя свой язык, изгоняя из него эле­менты живой устной и приказно-канцелярской речи. Примеры, из­влеченные П. Н. Берковым для сопоставления двух редакций «Речи», достаточно выразительны:

— 100 —

Издание 1735 г. Издание 1752г.

пред мои представляют очи ...мысленному зрению моему пред­
ставляют...

вижу уже ту любезну, прибыточну, вижу ее уже любезну, плодоноси)-,

честну... похвальну... <

ие будет никаковыя отговорки ...не будет отнюд отречения

...достойным меня несколько быть ва- несколько меня достойным изобря-

шего сообщества найдет щает вашего сообщества

...один все хотя вскатить ...один токмо хотя вскатить

что все чрез меру а сие все безмерно '.

Обличая Сумарокова в склонности к «подлому» словоупотребле­нию, Тредиаковский утверждает, что «толикие недостатки и толь многие как в речах порознь, так и вообще в сочинении, проистекают из первого и глаанейшего сего источника, именно же, что не имел в малолетстве своем автор довольного чтения наших церьковных книг, и потому нет у него ни обилия избранных слов, ни навыка к правильному составу речей между собою»*2. Тредиаковский, по сло­вам Сумарокова, старался в последний период своей деятельности испортить литературный язык «глубокою и еще учиненною самим собою глубочайшею славенщизною», вопреки молодому увлечению своему «простонародным наречием». Отсюда Сумароков выводит мораль: «Истина никакая крайности не причастна»*3.

Преодоление «крайностей» могло быть достигнуто лишь стройным синтезом живых церковнославянских, русских народных и необходи­мых западноевропейских элементов в структуре национального рус­ского языка. Тредиаковский же бросался из одной крайности в дру­гую. Ему не хватало художественного вкуса, «чувства соразмерности и сообразности» (Пушкин) и исторической широты гения. Проблема синтеза национально-языковой культуры и в то же время широкого раздвижения границ литературного языка в сторону живой народной речи была по-разному разрешена двумя великими русскими писате­лями XVIII в. — М. В. Ломоносовым и А. П. Сумароковым.

* * *

Таким образом, в первых десятилетиях XVIII в. проблема созда­ния литературной системы русского национального, «природного» языка и проблема структурного объединения в ней церковнославян­ских, русских и западноевропейских элементов остались не вполне решенными. Хотя и обозначались контуры новых «европейских» сти­лей русского литературного языка, однако роль и соотношение раз­ных социально-языковых стихий в процессе общенационального ли­тературно-языкового творчества еще недостаточно определились и традиции феодальной эпохи в литературном языке еще не были пре­одолены.

1 Берков П. Н. Литературно-теоретические взгляды Тредиаковского.— В кн.: Тредиаковский В. К. Стихотворения. Л., 1935, с. 312—313.

— 101 —

III. Нормализация трех стилей на основе синтеза народного

и церковнославянского языков.

Распад этих стилей в связи

с расширением национальных

и западноевропейских элементов в литературном языке

§ 1. ПРОБЛЕМА СИНТЕЗА ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКОЙ И РУССКОЙ ЯЗЫКОВЫХ СТИХИЙ

Расширение границ русского литературного языка в сторону жи­вой народной речи, смешение стилей и контекстов (особенно «высо­кого» с «простым»), бурный процесс освоения «внешних» лексиче­ских заимствований из западноевропейских языков, политехнизация языка, осложнение функций и содержания деловой, официально-кан­целярской речи, распад тех идеологических звеньев церковнославян­ского языка, которыми раньше, до XVII в., скреплялась система литературной речи, — все эти явления социально-речевого брожения к 40-м годам XVIII в. умерили свой темп. Процесс демократизации и европеизации русского книжного языка не мог сгладить резких различий между социально-групповыми и стилистическими разно­видностями литературной речи. Русская культура еще не выработала устойчивой системы литературно-языковых стилей и жанров, хотя уже с Петровской эпохи стали рельефно обозначаться новые формы литературного выражения. Стилистические противоречия в литера­турном языке, его хаотическая бессистемность, совмещавшая варва­ризмы, канцеляризмы, просторечие и церковнокнижную речь, отсут­ствие твердых признаков жанра и стиля могли бы быть преодолены или новым синтезом тех языковых элементов, тех стихий, которые и в прошлой истории русского языка имели основное национально-объединяющее значение, т. е. церковнославянского языка и разных стилей русской письменной и разговорно-бытовой речи, или же по­строением новой «европеизированной» структуры русского нацио­нально-литературного языка, которая удовлетворяла бы идеологиче­ским и культурно-политическим потребностям реформирующегося русского общества и вобрала бы в себя основные категории грамма­тики, семантики и стилистики западноевропейских языков, их освоив.

Путь нового синтеза церковнославянской и русской разговорно-бытовой стихий более соответствовал принципам национально-исто­рического реализма и мог скорее всего содействовать демократиза­ции литературного языка. Кроме того, здесь открывалась возмоЖ'

— 102 -

ность на почве новой системы литературных стилей постепенно ассимилировать и национализировать внутренние конструктивные формы западноевропейских языков и освободиться от «внешних» лек­сических заимствований, от «диких и странных слова нелепостей». Западноевропейская струя в литературных стилях начала XVIII в. была еще слишком слаба и поверхностна, чтобы претендовать на равноправие с церковнославянским языком в системе русской лите­ратурной речи.

§ 2. ИСТОРИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ТЕОРИИ ТРЕХ СТИЛЕЙ

С именем Ломоносова — великого реформатора русского языка и создателя первой научной русской грамматики — связана попытка теоретически обосновать новую систему литературных стилей, обус­ловленных взаимодействием церковнославянских и русских, народных элементов в составе литературной речи. Теория Ломоносова извест­на под названием учения о трех стилях. Учение о трех стилях, зна­комое античным риторикам и встречающееся во многих старых сла­вянских риториках XVI—XVII вв., послужило Ломоносову лишь удобной рамкой для схематического разграничения основных стили­стических контекстов русского литературного языка*1. Предпосылки ломоносовской реформы сводились к трем основным положениям: 1) к констатации того, что пределы и функции литературного упот­ребления церковнославянского языка сузились и что реставрация «обветшалых» систем церковнокпижной речи нереальна и нецелесооб­разна, что следует развивать и разрабатывать из круга старой сла­вянской традиции лишь живое, понятное, образно-выразительное и идейно-содержательное; 2) к доказательству того, что живые струк­турные элементы церковнославянского языка необходимо искать в кругу библии, употребительных богослужебных книг, популярных религиозных сочинений вроде прологов *2, житий святых и т. п., т. е. не в старых традициях профессионально-богословской (догматиче­ской, полемической, обличительной) литературы, а в сфере «обоб­ществленной», широко известной массам и признанной государством бытовой практики религиозного культа; 3) к утверждению того ис­торического факта, что формы народной речи являются существен­нейшей составной органической частью структуры литературного языка и что состав и соотношение разных жанров литературы обус­ловлены приемами и принципами смешения и взаимодействия церков­нославянизмов с русизмами.

1 аким образом, Ломоносов делает новый крупный шаг на пути национализации и демократизации русского литературного языка. Уже в своих пометках на экземпляре «Нового и кратного способа к сложению российских стихов» В. К. Тредиаковского Ломоносов (1736) выступает против устарелых и ветшающих церковнославяниз­мов (в морфологии и лексике, вроде .ия, тя, вем, бо), иноязычных заимствований и просторечных вульгаризмов (ср. замену слова — угре

- 103 -

общерусским завтра)1. Любопытен и прогрессивен общий морфоло­гический принцип, выдвигаемый здесь великим реформатором: «Но­вым словам ненадобно старых окончаниев давать, которые неупотре­бительны». Но еще ярче новые национально-демократические тенден­ции ломоносовской реформы выражаются в «Письме о правилах рос­сийского стихотворства» (1739). Тут Ломоносов углубляет ту мысль, что русский литературный язык должен развиваться «соответствен­но его национальному складу, но не. в отрыве от общечеловеческой культуры»2. Он выдвигает такие тезисы:

  1. употребление и развитие языка должно покоиться «на природ­ном его свойстве»: «того, что ему весьма не свойственно, из других языков не вносить»;

  2. необходимо употреблять и углублять «собственное и природ­ное»;

  3. следует «из других языков ничего неугодного не ввести, а хорошего не оставить».

В другом своем рассуждении («О качествах стихотворца рассуж­дение») Ломоносов *3 еще более остро и выразительно формулирует свой взгляд на национальные основы русского литературного языка в виде совета начинающему писателю: «Рассуди, что все народы в употреблении пера и изъявлении мыслей много между собою разнст­вуют. И для того береги свойства собственного своего языка. То, что любим в стиле латинском, французском или немецком, смеху достой­но иногда бывает в русском. Не вовсе себя порабощай однакож упот­реблению, ежели в народе слово испорчено, но старайся оное испра­вить»3. Итак, Ломоносов стоит за «рассудительное употребление» «чисто российского языка», обогащенное культурными ценностями языка церковнославянского. В новом «понятном и вразумительном» литературном языке необходимо «убегать старых и неупотребитель­ных славенских речений, которых народ не разумеет, но при том не оставлять оных, которые хотя в простых разговорах не употреби­тельны, однако знаменоваиие их народу известно»4.

Основные идеи, лежащие в основе ломоносовской системы трех стилей, Ломоносов изложил и развил в рассуждении «О пользе книг церьковных в Российском языке»*4.

Значение церковнославянского языка здесь обосновано и укреп­лено историей. Прежде всего он — восприемник и передатчик антич­ной и христианской византийской культуры, «греческого изобилия»: «Оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собст­венным своим достатком велико и к приятию греческих красот по­средством славенского сродно». Из славянского языка вошло в рус­скую литературную речь «множество речений и выражений разума»

1 См.: Берков П. Н. Ломоносов и проблема русского литературного языка

в 1740-х годах.—Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1937, № 1, с. 207—210.

2 Там же, с. 204.

3 Цит. по: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени.
1750—1765. М—Л., 1936, с. 184.

4 Ломоносов М. В. Соч СПб., 1895, т. 3, с 67—68,

— 104 —

(т.е. отвлеченных понятий и научно-философских терминов). Исто­рию русского литературного языка Ломоносов противопоставляет истории литературных языков Западной Европы. Там процесс обра­зования национальных литературных языков был связан во многих странах с отрывом от культуры церковнокнижного языка феодаль­ной эпохи. В отличие от «интернационального» — культового и уче­ного— языка западноевропейского средневековья, именно языка ла­тинского, который был далек от родной национальной речи многих европейских народов, например немцев и поляков, церковнославян­ский язык состоит в прямом, непосредственном, ближайшем родстве с русским народным языком. Церковнославянский язык национализи­рован русской культурой и, будучи «священным» языком религии и цер­ковных книг, в то же время обогащает, развивает народную речь, является неисчерпаемым источником идейного и художественного воздействия на стили общественного языка. Это сродство церковно­славянского и русского языков, по Ломоносову, — непререкаемое до­казательство необходимости строить систему литературного языка русской нации на основе синтеза церковнокиижных и народных рус­ских форм речи. Таким образом, русское общество, стремясь к соз­данию новой системы национального языка, соответствующей идей­ному, научно-техническому и культурному уровню века, может построить ее (по убеждению Ломоносова) не путем огульного отри­цания всей культуры церковнославянского языка, языка средневеко­вой науки и литературы, но в действенном союзе и общении с живы­ми традициями церковнокнижной речи. В этом отношении Ломоно­сов противопоставлял историческую судьбу русского литературного языка истории немецкого и польского языков, т.е. тех европейских языков, которые с XVII в. сильнее всего влияли на русский язык. «Немецкий язык по то время был убог, прост и бессилен, пока в служении употреблялся язык латинский. Но как немецкий народ стал священные книги читать и службу слушать на своем языке, тогда богатство его умножилось и произошли искусные писатели». Напро­тив, богатство и «великолепие» русского литературного языка только возрастают от связи и единения его с родственным церковнославян­ским языком. Когда же церковный язык чужд народу, он только тормозит развитие национального языка. Пример — поляки. «Поля­ки, преклонясь издавна в католицкую веру, отправляют службу по своему обряду на латинском языке, на котором их стнхи и молитвы сочинены во времена варварские по большей части от худых авторов, и потому ни из Греции, ни от Рима не могли снискать подобных преимуществ, каковы в нашем языке от греческого приобретены».

В этой исторической концепции не только утверждается тесная связь между традицией церковнославянской письменности и после­дующим развитием национально-русского языка, но церковнославян­ский язык провозглашается даже хранителем национального единства русского языка. Ломоносов еще в «письме о правилах российского стихотворства» выдвигает ту точку зрения, что славянский язык «с нынешним нашим не много разнится». В «Предисловии о пользе книг церьковных в российском языке» он этот взгляд развивает

- 105 -

дальше. «Народ российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах. Напротив того, в некоторых других государствах, например в Германии, баварский крестьянин мало разумеет мекленбургского или бранденбургского, швабского, хотя все того же немецкого народа». Таким образом, Ломоносов под­черкивает структурное единство национального русского языка, от­сутствие в нем такой резкой диалектной разобщенности, как, напри­мер, в языке немецком. Ломоносов склонен объяснять эту «однород­ность» русского языка, сравнительно слабое отражение в его диалек­тах феодальной раздробленности воздействием церковнославянского языка. «Ломоносов считает церковный язык как бы уравнительным маятником, который своим влиянием сближает расходящиеся диалек­тические формы и задерживает слишком быструю изменчивость языка живого»1.

Действию церковнославянского языка Ломоносов приписывает также историческую устойчивость основного ядра литературного языка. «Российский язык от владения Владимирова до нынешнего веку, больше семи сот лет, не столько отменился, чтобы старого ра­зуметь не можно было: не так как многие народы, не учась, не разу­меют языка, которым предки их за четыреста лет писали, ради вели­кой его перемены случившейся через то время». Таким образом, церковнославянский язык выступает не только как источник и опора национального единства русского языка, но и как конструктивная основа русской литературной речи. Отсюда и вытекают своеобразия теории трех стилей — высокого, среднего и низкого.

§ 3. ТРИ СТИЛЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА;

РАЗЛИЧИЯ В ИХ ЛЕКСИКО-ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКОЙ

СТРУКТУРЕ И В СФЕРАХ ПРИМЕНЕНИЯ

КАЖДОГО ИЗ НИХ. РАБОТА ЛОМОНОСОВА

НАД СОЗДАНИЕМ РУССКОЙ НАУЧНОЙ

ТЕРМИНОЛОГИИ

Структура каждого стиля русского литературного языка опреде­ляется соотношением церковнославянских и русских форм речи. Но Ломоносов ссылается только па употребительные, живые в церков­ной традиции элементы книжнославянского языка и устраняет из всех стилей неупотребительные и обветшалые церковнославянизмы, например: обаваю, рясны, свенс и т. п. Церковнобогослужебное упо­требление как составная часть бытового обихода — вот для Ломоно­сова критерий живых и мертвых слов и выражений церковнославян­ского языка. «Российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку неподвержен утвердится, коль долго церковь Российская славословием божиим на славянском языке украшаться

1 Будилович А. С. М. В. Ломоносов как натуралист и филолог. СПб., 1869, с 95.

— 106 —

будет», — пишет Ломоносов. Эта точка зрения находила опору и в литературной практике Ломоносова. Церковнославянские слова и выражения заимствованы Ломоносовым главным образом из книг богослужебных, т.е. прежде всего они падают па те книги Священно­го писания, которые по преимуществу употребляются в церковном богослужении, а именно: Псалтырь, Апостол, Евангелие. Довольно много заимствований из паремий, а также из церковных песнопений (стихир, ирмосов и т.п.) и молитв1. Ломоносов описывает объем и границы литературного языка — в то же время своего стиля, рисуя «образ природного российского ученого» (т. е. Ломоносова), который «с малолетства спознал общий российский и славенский языки, а достигши совершенного возраста с прилежанием прочел почти все древним славено-моравским языком сочиненные и в церкви употре­бительные книги. Сверх того, довольно знает все провинциальные диалекты здешней империи, также слова, употребляемые при дворе, между духовенством и простым народом»2. Так утверждается прин­цип синтеза разных категорий речи — с точным указанием их иерар­хического соотношения. Но еще важнее произведенная Ломоносовым грамматическая реконструкция литературного «славянороссийского» языка: из него решительно исключаются архаические церковнокниж-ные формы грамматического построения, а те грамматические катего­рии, которые, будучи еще живыми и производительными, сближают литературный язык с церковнокнижной письменностью, заключают­ся в границах высокого слога. Таким образом, «высота» и «низость» литературного слога зависят ог связи его с системой церковнокниж-ного языка. Литературный язык «через употребление книг церков­ных по приличности имеет разные степени: высокой, посредственной, и низкой». Ломоносов к каждому из трех стилей прикрепляет строго определенные жанры литературы. Высоким штилем «составляться должны героические поэмы, оды, прозаичные речи о важных мате­риях... Сим штилем преимуществует российский язык пред многими европейскими, пользуясь языком славенским из книг церковных». Средним штилем рекомендуется «писать все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия. Однако может и первого рода штиль иметь в них место, где потребно изобразить геройство и высокие мысли; в нежностях должно от того удаляться. Стихотворные дружеские письма, сатиры, еклоги и элегии сего штиля больше должны дер­жаться. В прозе предлагать им пристойно списания дел достопамят­ных и учений благородных». Низким штилем пишутся комедии, уве­селительные эпиграммы, песни, фамильярные дружеские письма, изложение обыкновенных дел. Стили разграничены не только грамма­тически, лексически и фразеологически, но и фонетически. В рассуж­дении «О пользе книг церковных» Ломоносов остановился бегло

См.: Солосин И. И. Отражение языка и образов, св. писания и книг бого­служебных в стихотворениях Ломоносова.— ИОРЯС, 1913, т. 18, кн. 2, с. 241 — 242.

2 Билярский П. М. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865, С. 603—604.

— 107 —

только на словарном различении стилей. Ломоносов указывает пять групп слов: 1) церковнославянские «весьма обетшалые» и «неупо­требительные»— как, например, обоваю. рясны, овогда, свене и т. п.; 2) церковнославянские слова, хотя в разговоре не употребляемые, но понятные всем грамотным людям: отверзаю, господень, насажден­ный, взываю и т.д.; 3) слова общие и русскому и церковнославян­скому: бог, слава, рука, ныне, почитаю и т.д.; 4) слова русские, неиз­вестные в церковнославянском языке, принятые в разговорной речи культурного общества: говорю, ручей, который, пока, лишь и 5) прос­тонародные слова. Первая категория слов исключается Ломоносовым и изгоняется из живого лексического фонда литературного языка. Смешением других четырех видов слов в разной дозировке образу­ются три штиля: высокий, посредственный (или средний) и низкий1. В высокий штиль, по мнению Ломоносова , входят церковнославян­ские слова, понятные русским, и слова, общие церковнославянскому и русскому языкам. Средний штиль состоит из слов, общих для цер­ковнославянского и русского языков. В нем можно употребить и не­которые русские просторечные слова, но не вульгарные, не слишком «низкие». В него можно подмешать в небольшом количестве «высо­кие» церковнославянизмы, «однако с великою осторожностью, чтобы слог не казался надутым». Низкий штиль чуждается церковносла­вянских слов. Он состоит из разговорно-бытовых, просторечных слов и выражений и допускает «по рассмотрению» даже простонародную лексику *'.

«Такое разделение церковнославянского материала, — говорит акад. А. И. Соболевский, — принадлежит вполне Ломоносову. К не­му подходили Кантемир и Тредиаковский, но лишь отчасти, не да­вая себе отчета. Если бы Ломоносов ограничился этим разделением церковнославянского материала, он сделал бы уже крупное дело. Но он им не удовлетворился. Он присоединил к нему также разделение элементов живого русского языка. Ломоносов понял, что соединение церковнославянских элементов с вульгарными русскими в литератур­ном языке не может звучать приятно для человека с развитым вку­сом, и потому устранил это соединение. Он воспользовался живым русским языком, тем русским языком, которым говорили при цар­ском дворе и в лучшем обществе того времени, но, где было нужно, облагородил его, возвысил и украсил прибавлением тех элементов литературного церковнославянского языка, которые вошли в него из церковных книг, которые действительно были церковнославянскими. Эти элементы были точно определены Ломоносовым».

Ломоносов, регламентируя на национальных началах стили совре­менной ему литературной речи, исходит из идеи непрерывности и преемственности языковой эволюции. Таким образом, Ломоносов «пожелал совместить старину и новизну в одно гармоничное целое, так, чтобы друзья старины не имели основания сетовать о крушении

1 См. статью С. М. Бонди «Тредиаковский. Ломоносов. Сумароков».— В кн.: Тредиакоеский В. К. Стихотворения. Л., 1935.

— 108 —

этой старины, а друзья новизны не укоряли в старомодности»1. Ре­форма Ломоносова имела своей задачей концентрацию живых нацио­нальных сил русского литературного языка. Язык самого Ломоносо­ва не чужд вульгаризмов и разговорных крестьянских диалектизмов даже в высоком слоге *■'. В нем иногда вдруг проступает яркая прос­тонародная областная окраска. Например:

То где лыва кустовата

По истокам вдоль ростибт...2

Из лыв густых выходит волк...3 Пустыня, где быстриною Стрибж моей реки шумит...4

В поэме «Петр Великий»:

Сломив уразину, нагие члены рвут 5.

Ср. в «Оде, выбранной из Иова»:

И тяготу землн тряхнуть

Дабы безбожных с ней сопхнуть б.

Ср. в простом слоге:

Каков то, молвил, лук,

В дожже чагь повредился7

В стихотворении «Зубницкому»:

Никто не поминай нам подлости ходуль

И к пьянству твоему потребных красоуль 8 и т. п.

За эту крестьянскую областную окраску языка, особенно в высо­ком слоге, а также за недостаточно архаическую «славянщизну» Ло­моносова (так же, как и Сумарокова) порицал Тредиаковский:

Он красотой зовет, что есть языку вред:

Или ямщичей вздор, или мужицкой бред.

Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный.

Престанет злобно врать и глупством быть надменный...

Увидит, что там коль не за коли, но только

Кладется как и долг — в количестве за сколько.

Не голос чтется там, но сладостнейшнй глас;

Читают око все, хоть гоаорят все глая;

Не лоб там, но чело; не щеки, но ланиты:

Не губы, и не рот, уста там багряниты;

Не нонь там и не вал, но чыне и волна.

1 Соболевский А. И. Ломоносов п истории русского языка (речь на торжест­
венном собрании Академии наук). СПб., 1911, с. 7, 8; ср. также: Карский Е Ф.
Значение Ломоносова в развитии русского литературного языка.— РФВ. Варша­
ва. 1912. т. 67*2.

2 Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1891, т. 1. с. 5; лыва лужа, болото; лес,
поросль на болотистой местности, куча наносной поросли в море; ср.: Подвысои,*
кий А. О.
Словарь областного Архангельского наречия. СПб., 1885, с. 84.

3 Там же, с. 14.

Там же. с. 31

T"-im же, т. 1. с. 1 '•Я

Там же, т. 2

4 Там же, с. 5: Сгпсж—русло, фарватер.
s Там же, т. 2, с. 219.

142.

— 109 —

Но где ему то знать, он только что зевает, Святых он книг отнюдь, как видно, не читает. За образец ему в письме пирожной ряд, На площади берет прегнусной свой наряд, Не зная, что писать у нас слывет — иное, А просто говорить по дружески— другое. Славеиский наш язык есть правило неложно, Как книги чище нам писать, коль и возможно. В гражданском и доднесь, однак не в площадном, Славенском по всему составу в нас одном, Кто ближе подойдет к сему в словах избранных, Тот и любее всем писец есть, и не в странных. У немцев то не так, ни у французов тож: Им нравен тот язык, кой с общим самым схож. Но нашей чистоте вся мера есть славенскин, Не щегольков, ниже и грубый деревенский...1

Любопытны также нападки на «простонародность» Ломоносовско­го языка со стороны Сумарокова. Сумароков, например, осуждает в оде Ломоносова чудился («И с трепетом Нептун чудился») как «сло­во самое подлое, и так подло, как дивовался». Фигурирующее позд­нее как пример в грамматике Ломоносова слово грамотка («Написав я грамотку, посылаю за море») в «Епистоле о русском языке» (1748) Сумарокова квалифицируется как слово простонардное («Письмо, что грамоткой простой народ зовет») и т.п.

Стремясь к демократической национализации церковнокнижной речи, Ломоносов вместе с тем ограничивает сферу воздействия на русский язык «чужих», т. е. западноевропейских, языков. «Стара­тельным и осторожным употреблением сродного нам коренного сла-венского языка купно с российским, — пишет Ломоносов, — отвратят­ся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков... Оные неприличности ныне небрежением чтения книг цер­ковных вкрадываются к ним нечувствительно, искажают собственную красоту нашего языка, подвергают его всегдашней перемене, и к упад­ку преклоняют».

Любопытно, что даже церковные проповеди того времени, пред­ставлявшие рецидив схоластического проповедничества юго-западных «казнодеев» XVII—начала XVIII в. и бывшие объектом литератур­ных нападений Ломоносова, были переполнены иноязычными заимст­вованиями официально-канцелярского или общественно-политического характера. «Вот образцы смешения лексики в предиках тогдашних ораторов»; «нейтралитета Христос наш не любит», «Иоанн Дамас-кин — философии и богословия прехрабрый кавалер, монашеских ли­ков генерал»; «для науки и всякой експериенции»; «заводили регу-лярство»; под разными претекаами»; «абие декрет оных изречется кеключимому рабу»; «во всероссийскую империю сукцессора из­брать» и т. д. 2

1 Библиографические записки, 1859, № 17, с. 518—520.

2 Берков П. Н. Ломоносов и проблема литературного русского языка в
1740-х годах, с. 221—222. Примеры заимствованы Берковым из книг П. Заве-
деева «История русского проповедничества от XII в. до настоящего времени»
(Тула, 1873) и Г. А. Воскресенского «Придворная и академическая проповедь
в России полтораста лет назад» (М., 1894).

— 110 -

Вместо излишних заимствований Ломоносовым в кругу отвлечен­ных понятий и научной терминологии вводятся неологизмы, образо­ванные из русских или употребительных церковнославянских морфем. Е. Станевич *4 так писал об этом: «До Кантемира, Ломоносова и других наших писателей не было много таких слов, которые потом искусно ими составлены; но из сего еще не следует, чтобы слова сии не существовали в языке нашем; а иначе откуда бы они их почерп­нули? Их не было в сложности, но был их корень... Не было окру ж* ность, которое слово сначала по незнанию согласно с иностранным наименованием называли сиркумференция; но было округ и глаголы кружить, окружить; не было поперешник, вместо которого также пере­водили диаметр. В новейшие времена вздумалось кому-то горизонт небосклоном назвать... Слово сие довольно объясняет описываемую вещь и довольно удачно составлено, но старинное слово обзор не­сравненно лучше сие выражает, представляя моему воображению все пространство мною обозреваемого неба...»1

Избегая иноязычных заимствований, Ломоносов в то же время стремился содействовать сближению русской науки с западноевропей­ской, используя, с одной стороны, интернациональную научную тер­минологию, составленную преимущественно из греко-латинских кор­ней, а с другой стороны, образуя новые русские термины или пере­осмысляя уже существующие слова. В предисловии к своему переводу «Вольфиянской експериментальной физики» (1748) Ломоносов пи­сал: «Сверх сего принужден я был искать слов для наименования некоторых физических инструментов, действий и натуральных пещей, которые хотя сперьва покажутся несколько странны, однако надеюсь, что они со временем через употребление знакомее будут».

Проф. Б. Н. Меншуткин так характеризует значение Ломоносова в образовании русского научного языка: «Столь же значительна роль Ломоносова в создании русского научного языка. Этот язык у нас начинает появляться лишь при Петре I и представляет собой почти исключительно заимствования из иностранного: каждый спе­циалист пользовался немецкими, голландскими, польскими и латин­скими словами для обозначения технических вещей словами, не по­нятными другим. Кто, например, может догадаться, что текен обо­значает чертеж, киянка — молоток, бер — запруда, дак — крыша, кордон—шнурок и т.п. Понемногу стали появляться и химические обозначения, опять-таки совершенно непонятные, как: лавра — кубо­вая краска, тир — жидкая смола, шпиаутер—цинк (это выражение до сих пор имеет хождение на заводах) и научные термины, как-то: перпендикул— маятник, радис—корень, триангул — треугольник, кентр — центр, аддииия — сложение.

Всестороннее знание русского языка, обширные сведения в точных науках, прекрасное знакомство с латинским, греческим и западно­европейскими языками, литературный талант и природный гений по­зволили Ломоносову заложить правильные основания русской тех­нической и научной тремииологпи.

1 Станевич Е. Рассуждение о русском языке. СПб., 1809, ч. 2, с. 4.

— 111 —

Эти основные положения, которых держался он, а затем после него и другие русские ученые <...> таковы:

а) Чужестранные научные слова и термины надо переводить на
русский язык.

б) Оставлять иепереведенными слова лишь в случае невозмож»
пости подыскать вполне равнозначное русское слово или когда ино­
странное слово получило всеобщее распространение.

в) В этом случае придавать иностранному слову форму, наиболее
сродную русскому языку.

Очень многие из научных выражений на русском языке, состав­ленных соответственно этим правилам самим Ломоносовым, применя­ются нами всеми. Вот несколько примеров: а) воздушный насос, за­коны движения, зажигательное стекло, земная ось, огнедышащие го­ры, преломчение лучей, равновесие тел, удельный вес, кислота, магнитная стрелка, квасцы, крепкая водка, негашеная известь.

Сюда же он присоединил ряд русских слов общераспространен­ных, но имевших иное бытовое значение, как: а) опыт, движение, наблюдение, явление, частица <...> б) горизонтальный, диаметр, квадрат, пропорция, минус, формула, сферический, атмосфера, баро­метр, горизонт, эклиптика, микроскоп, метеорология, оптика, перифе­рия, сулема, эфир, селитра, поташ.

Ломоносовские научные и технические слова и выражения мало-помалу заменили собой прежние неуклюжие термины <...> Он (Ломоносов) положил начало нашему точному научному языку, без которого теперь никто не может обходиться»1.

§ 4. ФОНЕТИЧЕСКИЕ РАЗЛИЧИЯ МЕЖДУ СТИЛЯМИ

Различие трех стилей не сводилось только к словарному и фра­зеологическому составу их. Оно было обосновано грамматически, т. е. подкреплялось фонетическими, морфологическими и синтаксическими особенностями. Разделение языка на три стиля вносило порядок в ту пестроту внешних форм—русских и церковнославянских, которая была особенно характерна для стилей литературного языка конца XVII — первой трети XVIII в. Это была великая грамматическая реформа. Но в области фонетической дифференциации стилей резко обозначались только отличия высокого слога от низкого. «Важному и красноречивому слогу приличен такой же выговор слов» (Ш и ш-к о в).

Орфоэпические принципы высокого слога состояли главным обра­зом в тенденции к оканью, в различении звуков Ь и е, в сохранении ударяемого е перед твердыми согласными (т.е. в сохранении церков­нославянской огласовки е на месте русского о после мягких соглас­ных), в широкой распространенности фрикативного h (звучавшего в тех словах, которые низкий слог знал только с взрывным г), неред­ко в своеобразиях ударения и в особой системе декламативных инто-

1 Меншуткин Б. Н. Жизнеописание Михаила Васильевича Ломоносова.— Изв. АН СССР. Отд. ОН, 1937, № 1, с. 132-134.

- 112 —

наций. Конечно, господство церковнославянских морфем (без полно­гласия, с щ и жд на месте русских чижи т.п.) еще более выделяло высокий слог как особую разновидность литературного языка. Необ­ходимо подробнее рассмотреть орфоэпические нормы высокого слога. 1. О произношении о там, где звучало церковнославянское ударя­емое е (перед твердым согласным), писал Тредиаковский: «ыо... для простых и народных слов несколько»1. А. А. Барсов в своей грамма­тике указывал, что «е под ударением часто переменяется в просторе­чии на ыо: лед, мед, веселый, Семен произносятся: миод, лиод, весио-

лый, Семион. Собственное имя Петр хотя и переменяет в просторечии с на ыо, но когда принадлежит высоким особам, то удерживет е: Петр Великий, Петр апостол, а не Пиотр»2. В «Грамматике» Ломоно­сова правиле перехода е в о было тоже ограничено областью просто­речия. Во-первых, Ломоносов выделял формы склонения и спряже­ния, в которых е оказывается под ударением. Например: «три, трех;

везу, везешь; огонь, огнем, выговаривают в просторечии, триох,

везиош, огниом. Также когда в разных падежах или временах перене­сено будет ударение на е: несу, нес; верста, верст; бревно, бревна,

выговаривают ниос, виорст, бриовна». Во-вторых, Ломоносов указы-

/X /X /X

вал на произношение суффикса иок: кулиок, якориок — в уменьши­тельных на -ек. В-третьих, он давал перечень «имен», в которых ре­комендовалось выговаривать е под ударением, как ио: мед, лед, семга, едрен, лен, овес, орел, осел, пес, перст, пестр, тепл, темен, Петр, Фе­дор, Семен 3.

Таким образом, сфера произношения е первоначально замыкалась простым слогом4. В высоком слоге господствовала церковнославян­ская огласовка. Даже в начале XIX в. А. С. Шишков признавал

звук ио (ё) на месте церковнославянского е перед твердыми соглас­ными «несвойственным благородству и чистоте» книжного языка5. В среднем слоге ё вместо е было окончательно канонизировано ка-рамзинской реформой, хотя в бытовом разговорном языке образован­ного общества оно уже давно преобладало.

2. На неполное «аканье», на тенденцию к чтению звука о как произносительную иор.му высокого слога, помимо косвенных свиде­тельств долго державшегося церковного произношения, указывет так-

1 Тредиаковский В. К. Разговор об ортографии. — В кн.: Тредиаковский В. К.

Соч. СПб., 1849, т. 3, с. 45.

2 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1878,
вып. 4, с. 280.

3 См.: Ломоносов М. В Российская грамматика. § 94 по I—IV изданиям,
§ 97 по изданию: Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1898, т. 4. См. примечания в
этом томе, с. 34.

4 Ср. у В. К. Тредиаковского в «Разговоре об ортографии»: «Но всего на­
рода, а сей то есть нискин и почитай могу сказать самый ттростои выговор такое
у нас свойство имеет, что едва не все или по самой большой части е ударяемые
произносит двугласного ио» (с. 252).

3 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824, ч. 3, с. 32.

5—1081 _ 113 —

же замечание Ломоносова, что произношение «в чтении книг и в предложении речей изустных к точному выговору букв склоняется»1. На оканье же косвенно намекают и такие слова Ломоносова о «помор­ском диалекте»: «Поморский несколько склонен ближе к старому славянскому»*1. В «Российской грамматике» Российской академии закон об аканье формулируется так: «Буква о, когда не имеет над со­бою ударения, во многих словах произносится в обыкновенных раз­говорах, для смягчения выговора, подобно букве а»2.

Отголоски такого произношения сохранялись долго, до начала XIX в. М. Макаров в своих записках о знакомстве с А. С. Пушки­ным вспоминает: «Некто NN прочел детский катрен поэта и прочел по-своему, как заметили тогда, по образцу высокой речи на о»3. Впро­чем, московское аканье врывалось в церковное произношение и сбли­жало в этом отношении высокий слог с фонетикой бытового языка4. Ср. у Тургенева в рассказе «Пунин и Бабурин»: «Я даже... вдохно-вясь Рубаном, четверостишие... сложил. Постойте... как бишь! Да!

С пеленок не щадя гонений лютых, рок

Ко краю бездны зол Бабурина привлек.

Но огнь во мгле, злат луч на гноище блистает,—

И eel Победный лавр чело его венчает!

Пунин произнес эти стихи размеренным певучим голосом, и на о, как и следует читать стихи»*2.

3. Разница в произношении звуков е и Ъ в церковнославянском языке, воспринятая высоким слогом, подтверждается рядом свиде­тельств XVII—XVIII вв.5, но в половине XVIII в. уже начинает исчезать. В «Технологии» 1725 г. (рукопись Ленинградской Публич­ной библиотеки) читается: «Буква t> произносится аки ые... вместо Ъ писатися и произноситися е или и не может; аще ли же кто сице употребляет, той убо не весть ни разума речений ниже силы писа­ний...» (24 л.). В грамматике 1731 г., помещенной в приложении к немецко-латинско-русского словарю (изд. Академии наук), заявляет­ся, что Ъ принадлежит к дифтонгам (Anfangsgriinde der Russischen Sprache, с. З)*3.

В. К. Тредиаковский, отличая Ъ от е и сближая Ъ с йотированным е, обозначавшим «звон латинских букв ие по немецкому и польскому

1 Ломоносов М. В. Российская грамматика, § 100 (104).

2 Российская грамматика, сочиненная Российской академией. 2-е изд., 1809,
с. 6.

3 Современник, 1843, т. 29, с. 381.

4 Ср. у В. К. Тредиаковского в «Разговоре об ортографии»: «Нашего рос­
сийского произношения природа есть такая, что оно каждый звон свойственным
ему отверстием произносит а, е, и, о. у. Однако сие надобно знать, что москов­
ский выговор все неударяемые о произносит как а» (с. 252).

5 Подробнее см. в работах Л. Л. Васильева «К истории звука Ь в московском
говоре в XIV—XVII вв.» (ИОРЯС, 1905, т. 10, кн. 3) и в моей книге «Иссле­
дования в области фонетики севернорусского наречия» (Пг., 1922, гл. 5, с. 325
и след). Л. А. Булаховскнй в дополнение к собранному мною материалу указал
еще на «Лиродидактическое послание кн. Е. Р. Дашковой» Н. Николева. См.:
Булаховскнй Л. А. Исторический комментарий к литературному русскому языку.
Харьков, 1937, с. 60.

— 114 -

латины произношению», признает смешение звуков Ъ и е «толь по­рочным, что невозможно изобразить, сколько, разве токмо, что оно пребезмерно порочное»1.

А. П. Сумароков о различии в произношении Ъ и е высказывается так: «Когда которая литера остра и когда тупа, сие и сам нежный слух являет, например, мёд, мЪдь; в одном слове и м и д тупые, а в другом ими д — острые»2. Характерно также заявление, что «Ъ всег­да несколько в и вшибается»3. Однако тот же Сумароков свидетель­ствует, что под напором разговорно-бытового языка церковнославян­ская традиция различного произношения Ъ и е умирает и что t> и е в высоком славянском слоге нередко сливались в один звук. «Мне труднее многих, — говорит Сумароков, — научиться было отличать Ъ от е, ибо в прекрасном произношении московском, которое почти од­ни только приближенные к Москве крестьяне употребляют, не шпи-куя языка своего чужими словами и не пременяя древнего произно­шения, мы находим то, что благородные люди, наши предки, многие тупые слова в острые пременили»4.

Ломоносов в своей грамматике уже почти отказывается различать ■Ь и е в просторечии. Однако, по его словам, эту разность «в чтении весьма явственно слух разделяет и требует в е дебелости, в Ъ — тон­кости». Иными словами, фонетическое различие между Ъ и е, уже чуждое просторечию и состоявшее в более узком произношении Ъ по сравнению с е и в смягчении согласных перед Ъ при неполной пала­тализации их перед е, — это различие продолжало еще держаться в церковном языке и в высоком слоге [но ср. «Российскую грамматику» Ломоносова, § 113 и 114; ср. также свидетельство А. Л. Шлецера*4 в «Русской грамматике» (Сборник II отделения Академии наук. Т.XIII. СПб., 1875, с. 432)], постепенно сглаживаясь, и приблизитель­но в 60-х годах XVIII в. исчезло совсем из литературного языка.

4. Указания на произношение г как звука фрикативного в русском литературном языке XVIII в., т.е. в высоком слоге славяно-россий­ского языка, встречаются в конце XVII — начале XVIII в. (напри­мер, в грамматике Генриха Вильгельма Лудольфа, в «Anfangsgriinde der russischen Sprache», 1731). Тредиаковский писал, конечно, о литературном произношении: «Все мы россиане наш г про­износим как латинское b. Поэтому тут гке развивается мысль о не­обходимости введения буквы g для обозначения взрывного г: «В на-'шем великороссийском произношении давно, или еще исстари уже она употребляется. Ибо никто у нас сего слова гусь, и бесчисленно многих других, не произносит так, как оно написано через г, т.е. как через /] латинское по немецкому и польскому латины произношению, но как через g латинское ж, как например, gyct>; однако, все такие

1 Тредиаковский В. К. Разговор об ортографии, с. 128.

2 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. М., 1787, ч. 10,
с. 48.

3 Там же. с. 49.

4 Там же, с. 42.

6 Тредиакозский В. К. Разговор об ортографии, с. 260.

5*

— 115 -

слова пишем мы через г в противность произношению»1. В «Россий­ской грамматике»*5 Ломоносова, которая, несомненно, страдала укло­ном к севернорусскому областному произношению, пределы употреб­ления славянского г (h) рисуются более узко, хотя и не вполне от­четливо: «Сие произношение осталось от славенского языка, а особ­ливо в косвенных падежах речения бог... в речениях господь, глас, благо и в их производных и сложенных»2.

Ближе к нормам церковного произношения стоял Аполлос Байба­ков *7, который в своей «Грамматике» заявлял: «В церковных словах г произносится мягко, например, господи, глас грома твоего грядет; а в простонаречии жестко, как латинское g, например гром гремит...; г произносится жестко, ежели стоит перед р, например, грабли, гри­бы; перед л: глаз, гладко. Когда соединяется с гласными е, и, Ъ, о, у, произносится по большей части мягко: гибель, нагибаю, гости, гумно и пр.»3. Ср. указание на распространенность «латинского звука п» в высоком слоге в «Российской грамматике», сочиненной Российской академией4. О преобладании фрикативного г в высоком слоге гово­рил А. С. Шишков даже в начале XIX в.5

5. Различия в ударении слов между высоким и простым слогом подчеркиваются разными писателями и грамматиками. Чаще всего уклонения от церковнославянского языка истолковываются как иска­жение норм литературной речи. Так, А. А. Барсов указывает, что недостаточное знакомство с церковными книгами, классическими сти-

' Трелиаковский В. К. Разгонор об ортографии. с. 261.

2 Российская грамматика, § 99 (102)*°. Ср. стихотворение Ломоносова, пе­
реполненное словами со звуком: г:

Бугристы берега, благоприятны вла- ' Багровые глаза, продолговаты,

ги, круглы,

О горы с гроздами, где И кто горазд гадать, и лгать,

греет юг ягнят. да ие мигать,

О грады, где торги, где Играть, гулять, рыгать и ногти ог-

мозгокружны брагн, рызать,

И деньги, и гостей, и годы Ногаи, болгары, гуроны, геты,

их губят. гунны,

Другие ангелы, пригожие Тугие головы, о иготи чугунны,

богини, Гневливые враги и гладкословный

Бегущие всегда от гадкия Друг,

гордыни, Толпыги, щеголи, когда вам

Пугливы голуби из мягкого есть досуг.

гнезда. От вас совета жду, я вам даю

Угодность с негою, огромные на волю:

чертоги, Скажите, где быть га, и где

Недуги наглые и гнусные стоять глаголю.

остроги, Богатство, нагота, слуги и

господа, Угрюмы взглядами, игрени,

пеги, смуглы,

(Ломоносов М. В. Соч. СПб., 1891, т. 2, с. 286).

3 Грамматика, руководствующая к познанию славяно-российского языка. Пе­
чатана в типографии Киевопечерския лавры. 1794.

4 См.: Российская грамматика СПб., 1809, с. 7.

5 Шишкоз А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1824, ч. 3, с. 31—40.

— 116 —

хотворениями и словарями «подало причину к некоторым неправиль­ным и странным, ныне усиливающимся ударениям слов, на польское по большей части и вообще на чужестранное или безграмотное и низ­кое произношение склоняющимся. Например: должны и даже долж­но вместо дблжны и дблжно; также множественное, общественное, римляне россияне, I ектбр и пр. вместо множественное, общественное, римляне, россияне, Гектор и пр. Он же отмечает все усиливающееся воздействие русского общественно-бытового ударения на высокий, славянский слог: «...вместо вбздух мнится, нельзя уже ныне сказать воздух по-церковному»1. В начале XIX в. А. С. Шишков писал о разнице в системе ударения между высоким слогом и просторечием: «Высокий слог отличается от простого не только выбором слов, но да­же ударением и произношением оных (в высоком слоге на hopy, в просторечии на-гору)»2. И в другом месте: «Хотя простой безгра­мотный народ, всегда искажающий произношение, вместо смыслен,

хитр, и говорил: слышлыон, хитиор, однако грамотные люди никогда в письменной язык сего грубого и низкого произношения не вводи­ли: оно противно было и глазу их и слуху»3.

Конечно, при отсутствии твердых норм высокого произношения проникали в высокий слог просторечные и даже диалектальные уда­рения. Так, Сумароков упрекал Ломоносова в провинциальном север­норусском произношении, например: вместо лёга — лети, вместо градов градбв и пр. и констатировал: «Многие не размышляя та­ковые... ошибки приняли украшением пиитическим и употребляют оные к безобразию нашего языка, что г. Ломоносову яко провинци­альному уроженцу простительно, как рожденному еще и не в городе, а от поселян, но протчим, которые рождены не в провинциях и не от поселян, сие извинение быть не может»4. Однако и сам Сумаро­ков, внося в высокий слог формы московско-дворянской разговорной речи, подвергался нападкам и обличениям со стороны Тредиаковско-го, отмечавшего и акцентологические несоответствия в языке Сума­рокова: «Слово сыны положены ямбом неправо: надо сыны, а по словенски сЫнове» мы произносим не дальнейший, но дальнейший... Неправо ударяется вреднейший за вреднейший, важн^йше за вйж-нейше... освирепел за освирепел; разрушил за разрушил; изыдите за изыдЧтг; кр^ме за кроме и т. п.»5 Ср. у В. И. Майкова: знатнейше-го, разрушу 6.

А. А. Прокопович-Антонский *8 в «Трудах Общества любителей российской словесности» (М., 1812, ч. IV, с. 71—77) напечатал за­метку о различиях ударения «по выговору церковному и граж­данскому» и выставил такое правило: «В разговорах и в простом

' Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 282.

2 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов, ч. 3, с. 31—40.

3 Там же, ч. 5, с. 96.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 7.

5 Цит. по: Куник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук в
XVIII в. СПб., 1865, ч. 2, с. 450, 469, 481.

6 Цит. по: Чернышев В. И. Заметки о языке басен и сказок В. И. Майко­
ва.— В кн.: Сборник памяти Л. Н. Майкова. СПб., 1902, с. 147.

— 117 —

слоге мы должны держаться московского наречия, как самого лучше­го в России, а в книжном и высоком слоге следовать ударению сла-венского языка» (72). Вот примеры различий в церковном и граж­данском ударении, отмеченные Прокоповичем-Антонским:

Церковное Гражданское Церковное Гражданское ударение ударение ударение ударение

воинствующий

высоко (наречие)

дары

дерзнет

жёсток

защитить

знаменует

избавитель

избран, изгнан

крамола

милостыня

нарочитый

подруга

посрамлен

преданный

воинствующий

высоко

дары

дерзнёт

жесток

защитить

знаменует

избавитель

избран, изгнан

крамола

милостыня

нарочитый

подруга

посрамлён

преданный

преждспомЯнутыи

посягнет

преукрашённый

призван

принесено

рамена

сумрак

семена

терпит

удержан

ужаснется

утешитель

философ

цена

преждепомянутыи посягнёт преукрашённый призван принесено рамена сумрак семена терпит удержан ужаснётся утешитель философ цена и др.

6. Высокий слог отличался от среднего и простого особой систе­мой интонаций и мимической «игры», жестовых иллюстраций, по-ви­димому, видоизменявших традицию церковного ораторства.

Таковы наиболее резкие фонетические особенности высокого сло­га. Они углубляли грамматическую разницу между стилями.

§ 5. ПРИНЦИПЫ ГРАММАТИЧЕСКОЙ

ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ СТИЛЕЙ.

МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ РАЗЛИЧИЯ

Вопросы грамматической дифференциации стилей были особенно существенны. Ощущалась неотложная потребность узаконить отход высокого «славяно-российского» слога от староцерковной речи. Грамматические категории, уже вымершие в общем употреблении, но сохранившиеся в церковном языке,— например формы простых про­шедших времен аориста, имперфекта, формы склонения со смягчением заднеязычных типа руце, вразй и т. п., — еще появлялись в книжно-мещанской литературе, а иногда попадали и в письменный язык дво­рянства, близкий к канцелярскому и церковнославянскому. Напри­мер, в «Записках» В. А. Нащокина: от сего временного в вечное блаженство отыде ', умре 2 и т. п. В. К. Тредиаковский свидетельст­вует: «Многие не токмо говорят, что простительнее, но и пишут: по горгом и рынком, в рядех и на площадех, вместо по торгам и рын­кам, в рядах и на площадях»*. Нормализация еысокого слога была связана с точным определением тех морфологических категорий цер-

1 На щокин В. А. Записки. СПб., 1842, с. 20, 28, 31.

2 Там же, с. 26, 35.

3 Тргдиаковский В. К. Разговор об ортографии, с. 223.

— 118 -

ковнославянского языка, за которыми еще сохранились литератур­ные права '. Ограничение церковнославянского языка открывало ши­рокий доступ в литературу грамматическим формам национальной русской бытовой речи.

Грамматические отличия высокого слога от простого сводятся к следующим формам:

1. В род. пад. ед. ч. существительных муж. р. твердого и мягкого склонения у «славепских» слов, у слов высокого слога преобладает окончание -а, у русских -у, и русские слова «тем больше оное прини­мают, чем далее от славенского отходят». Например, размаху, часу, взгляду, визгу, грузу, попреку, переносу, но возрасту и возраста; ви­ду и вида, трепет — только трепета. «Сие различие древности слов и важности знаменуемых вещей весьма чувствительно, и показывает себя нередко в одном имени. Ибо мы говорим: святаго духа, челове­ческого долга, ангельского гласа, а не святаго духу, человеческого долгу, ангельского гласу. Напротив того свойственнее говорится: розоваго духу, прошлогодняго долгу, птичья голосу, нежели розоваго духа, прошлогодняго долга, птичья голоса»2.

2. В общем то же стилистическое отношение устанавливается между формами предл. пад. ед. ч. существительных муж. р. на -е (-Ь) и на (особенно при предлогах в и на) (§ 188—189).

  1. Простой слог отличается от высокого широким распространени­ем «имен увеличительных и умалительных» (§ 246-256).

  2. Формы сравнительной и превосходной степени на -ейший, -ай-ший, -ший признаются приметой «важного и высокого стиля, особ­ливо в стихах»: дагечайший, светлейший, пресветлейший, высочай­ший, превысочайший, обильнейший, преобильнейший. «Но здесь дол­жно иметь осторожность, чтобы сего не употребить в прилагательных низкого знаменования или в неупотребительных в славенском нзыке, и не сказать: блеклейший, преблеклейший; прытчайший, препрыт-чайший и сим подобных» (§215).

  3. Категория числительных в высоком с\оге сохраняет архаичес­кие формы, например: четыредесятый (сороковой), девятьдесятый (девяностой) (§258); точно так же девять производных числитель­ных от одиннадцати до девятнадцати, «составляющиеся приложени­ем надесять: первойнадесятъ, вторыйнадесять и протчие, употребля­ются только в важных материях и в числах месячных: Карл вторый­надесять, а не двенатцатой; Лудвиг пягыйнадесять, и не пятнатца-той; сентября пятоенадесять число, а не пятнадцатое число» (§259).

  4. Числительные двое, трое, четверо, десятеро и пр. «употребля­ются только о людях — и то по большей части низких. Ибо не при-

1 Характеристику языковой реформы Ломоносова и описание его языка
см. в книге: Martel Antoine. Michel Lomonosov et la langue literaire russe. Pa­
ris, 1933, особенно в разделах гл. II: "La doctrine", III: "Le probleme de la nor-
n;e et de I'usagc" и "La pratipue" н IV: "La thcorie dcs styles".

2 Ломоносов М. В. Российская грамматика.— В кн.: Ломоносов М. В. Соч.
СПб., 1898, т. 4, § 171, 172. В дальнейшем указываются параграфы того же из­
дания

— 119 —

лично сказать: трое бояр, двое архиереев; но три боярина, два архие­рея» (§491). Так устанавливаются ограничительные нормы употреб­ления собирательных числительных в высоком слоге.

  1. Формы причастий признаются характерной особенностью вы­сокого «славенского» слога, Поэтому «причастия только от тех рос­сийских глаголов произведены быть могут, которые от славянских как в произношении, так и в знаменовании никакой разности не име­ют (§343), например (венчающий, питающий, пишущий (§440), питавший (§441), венчаемый, пишемый, питаемый, подаемый, види­мый, носимый (§444); также в глаголах на -ся: возносящийся возносившийся, борющийся боровшийся, боящийся боявшийся (§450); с суффиксом -ну двигнувший, свернувший (§442). При­частные конструкции «употребляются только в письме, а в простых разговорах должно их изображать через возносимые местоимения который, которая, которое. Весьма не надлежит производить причас­тий от тех глаголов, которые нечто подлое значат и только в простых разговорах употребительны» (§ 338 и 343), например говорящий, чав­кающий (§ 440), трогаемый, качаемый, мараемый (§ 444), брякнув­ший, нырнувший (§ 442). Поэтому же от глаголов типа сматривагь употребительны только краткие формы причастий — сматриван, -на, -но, -ны; а сматриваной, сматриваная, сматриваное и сим подобные не в частном употреблении. Славенские глаголы, редко в российском языке употребительные, сих причастий ке имеют» (§448)*'. Вместе с тем в тех стилистических условиях, где представляется целесообраз­ным употребить причастие, «можно в пристойные места взять из славенского языка...: колдующий, дерущийся ие принимаются; но вместо их служить могут: волшебствующий, воюющий» (§ 453).

  2. Причастия «прошедшие» страдательного залога в «славенских» глаголах имеют окончания -ый, род. -аго и пишутся с двумя н (-нн), например: питанный, венчанный, писанный, написанный, виденный; в русских они кончаются на -ой, род. -ого (и -ово) и пишутся с од­ним н, например: качаной, мараной (§ 446).

  3. В формах деепричастий также устанавливается стилистическое разделение: «Деепричастия на -ючи пристойнее у точных российских глаголов, нежели у тех, которые от славенских происходят»; и напро­тив того, деепричастия на -я, «употребительнее у славенских, нежели у российских» (например, лучше сказать толкаючи, чем толкая; но дерзая, а не дерзаючи) (§ 356).

  1. В «простом российском языке» для изображения «скорых дей­ствий» употребительны междометные формы глаголов, «производимые от прошедших неопределенных (т. е. несовершенного вида.— В. В.): от глядел глядь; от брякал бряк; от хватал хвать; от совал— сов, от пыхал — пых» (§427). Ср. у В. И. Майкова: «Тут щука при­плыла и уду трях»; «Медведь на пашню шасть» и др.

  2. Возвратные формы страдательного залога на -ся считаются особенностью высокого слога: «Он от нас превозносится, для при­ближения к славенскому свойству, слуху не противно» (§ 510). «Сла­венские речения больше позволяют употребление возвратных, вместо страдательных; к чему требуется прилежное чтение и довольное ра-

— 120 —

эумение книг церковных» (§ 512), например: ветром или от ветра колеблется море (§511). Но «всегда безопаснее употреблять страда­тельные глаголы» (т. е. формы с причастиями страдательного зало­га): «Фараона вода потопила; Фараон водою потопился; последнее уже другую силу имеет будто бы Фараон потонул по своему жела­нию. Прямое страдательное знаменование: Фараон потоплен водою» (§512).

  1. Глагол есмь «редко явственно изображается, особливо в обык­новенном штиле и в разговорах» (§ 518), но в высоком стиле приме­нение этой формы все же возможно.

  2. В употреблении междометий как свойство славянского языка отмечается «восклицательное о/ с род. пад.: о чуднаго промысла! Но россиянам свойственнее именительный: о, чудный промысл!» (§ 570).

  3. С этими морфологическими различиями Ломоносов объединя­ет синтаксический оборот дательного самостоятельного («восходящу солнцу»). В высоком слоге «с рассуждением» допустимо его употреб­ление. «Может быть со временем общий слух к тому привыкнет, и сия потерянная краткость и красота в росийское слово возвратится» (§ 533).

Проф. А. А. Барсов,*2 отстаивавший литературные права город­ской бытовой речи в своей грамматике (1771 г. и позднейшие пере­работки), пополняет этот перечень отличий высокого слога от прос­того новыми категориями:

  1. В области склонения существительных: а) в простом слоге им. пад. мн. ч. существительных ср. р. оканчивается на -ы, -и, -ии: желании, селы, правилы и т. п.; ср. у Державина: отдохновенъи, по-ученъи («Фелица»), раченьи и т. п.; б) имена существительные средн. рода на -не, имеющие в просторечии вместо -и -ь, в род. пад. мн. ч. по большей части оканчиваются на -ее, например желаньев; в высо­ком же слоге употребительны только формы на -ий; в) имена на -мя склоняются в простом слоге по образцу слов среднего рода, напри­мер род. пад. ед. ч. типа время, бремя «от поврежденного и самого низкого именительного»; поэтому не только в высоком, но и в сред­нем слоге нельзя позволять себе такого употребления '; ср. в «За­писках» В. А. Нащокина: со знамем; у Державина: сын время; в во­дах и в пламе и т. п.

  2. В области склонения прилагательных: а) им. пад. муж. рода в «штиле» оканчивается на -ый в ударяемом и безударном положе­нии, в просторечии на -ой. «Кажется,— говорит также В. П. Светов*1 в «Опыте нового российского правописания» (1773),— что в высо­ком слоге высокие особливо слова лучше кончить на -ый, -ий, оста­вив окончания -ой, -ей просторечью и низкому, каков комической, роду сочинения» (17); по словам Академической грамматики*4, «пе­ред простыми существительными именами приличие слога требует и прилагательные ставить простые же, т. е. с простым окончанием, как например: большой палец у руки, маленькой домик, ветхой сарай и

1 См.: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4. с. 284— 285,

— 121 -

проч., ибо в сем случае не хорошо бы было сказать: больший, ма­ленький, ветхий» [; б) в просторечии род. пад. ед. ч. прилагательных муж. и ср. р. оканчивается на -ово, -ево и -ова, -ева: великова, знат-нова, божьево и пр., вместо книжных: великого, божьяго и пр.2; ср. у В. И. Майкова: езо, гоео, ково, одново, жаренова, худова, нашева.

17. В области склонения числительных отмечается как свойство
просторечия совпадение падежей от слова сорок в одной форме соро­
ка.
Впрочем, возможны были варианты. Например, двумя сты пятью
тысячью, сорпком часов
или, по простому употреблению, сорока ча­
сами,
либо сорокью часами 3.

В. П. Светов присоединяет еще несколько указаний на граммати­ческую разницу между высоким и простым слогом, между просторе­чием и «штилем».

  1. В формах род. пад. ед. ч. жен. р. прилагательные «в важном слоге, а наипаче высокие слова пристойнее, кажется, кончить на -ыя, -ия. Напротив того, не говорится и не пишется цена черепаховыя та­бакерки, человек лоллыя природы»; но ср. у В. И. Майкова: средь склизкия дороги; крестьянския кобылы и др.4; ср. также смешение русских и «славенских» форм в языке Сумарокова.

  2. По указанию В. Светова в «Грамматике», изданной в 1790 г., формы склонения на -ие, -ия, -ием и т. п., в которых сохранялось и (а не ь: ье, ья, ыо и т.д.), характеризуют «важную материю», напри­мер, житие (а не житье) Петра Великого, дреколие, верою и любовию и т.п.; напротив, было бы странно говорить и писать пылию засыпан вместо пылью и т. п.

  3. То же явление отмечается «при глаголах, в просторечии и в низком роде сочинений, кончаемых на -ью, которые в слоге, важность некую заключающем, вместо ь принимают и: пиется, бию, пию» и др.

  4. В формах инфинитива (например, вещати, глаголати, облещи-ся в бодрость и т. п.) высокий слог допускает окончание -ти (ср. ре-щи), а во 2-м лице настоящего времени -ши, -шися (трудишися, под-визаешися и пр.). «Чем ближе глагол к славенскому свойству под­ходит, тем сие окончание слуху приятнее становится»5. В «Началь­ных основаниях Российския грамматики» Петра Соколова *5 (Спб., 1806, с. 19) рекомендовалось: «Славенские глаголы, в Российском языке употребляемые, в высоком слоге, а особливо в поучительных словах, второе лице наст, времени, так же и в неокончательных (т.е. в инфинитиве.—В. В.) можно писать через и».

1 Цит. по: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской литературе
и просвещению. СПб., 1889, т. 1, с. 454. В руководстве для школы «Начальные
основания российской грамматики» Петра Соколова (4-е изд. СПб., 1806)
предлагалось такое правило: «Прилагательные имена в высоком слоге пристойнее
кончить на -ый, -ий, а в простом или низком на -ой и ей, ибо непристойно гово­
рить и писать: острый ножик вместо вострой ножик; так же великой государь
вместо великий государь»... (с. 17).

2 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 281.

3 Пит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 290.
* 11ит. по: Чернышев В. И. Заметки о языке басени сказок В. И. Майкова,

с. 139.

5 Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 312.

— 122 —

Количество морфологических параллелей высокого и простого слога можно было бы еще увеличить.

  1. Например, сюда относятся различия форм им. пад. множ. ч. имен существительных мужского рода на -а, -а, -ьЯ, -ья и на -е, -и, -ы (ср. замечание Тредиаковского о просторечном дворяна вместо дво­ряне ').

  2. Формы сравнительной степени на -яе постепенно вытесняют­ся в просторечие, а в высоком и среднем штиле утверждаются обра­зования на -ее. Еще Ломоносов писал (Грамматика, § 218): «Неред­ко ради двух или трех е, первые склады составляющих, вместо ее употребляется яе: бгхкляе, светляе. Однако и блеклее, светлее равное или и лутчее достоинство имеют». Сумароков, отстаивая литератур­ные права просторечия, защищал миляй, складняе (Соч., ч. 10, с. 43). А. А. Барсов, следуя за Ломоносовым, писал в «Кратких правилах Российской грамматики» (изд. 3-е, М., 1780): «Рассудительный сте­пень происходит от именительного женского, переменяя на яе, а лучше на -ее, например: смирна смирнее, бодра — бодрее, весела — веселее». В светско-дворянских литературных стилях конца XVIII в. форма на -яе была окончательно запрещена как «простонародная».

  3. Характерны стилистические различия в видах глагола (ср. широкое развитие многократного вида в простом слоге, например у В. И. Майкова: станавливалась, приезживал и т. п.), и некоторые другие.

Но и без того ясны глубокие морфологические разделы между стилями. Вместе с тем становится еще явственнее структурная рознь между профессиональным церковнославянским и литературным сла­вяно-русским языком2. Русский литературный язык постепенно осво­бождается от грамматических архаизмов языка церковнославянского. Устанавливается грамматическая автономия славяно-российского языка. Область применения церковнославянских форм суживается, количество их сокращается. Морфологическая система русской лите­ратурной речи сближается с устным бытовым языком, а в простом слоге стремится к совпадению с ним. В сфере грамматики остро и глубоко обозначается национальное преодоление церковнокнижной феодальной культуры. М. В. Ломоносов справедливо писал в своем прошении (1762): «На природном языке разного рода моими сочи­нениями грамматическими, риторическими, стихотворческими, также и до высоких наук надлежащими физическими, химическими и меха­ническими, стиль российский в минувшие двадцать лет несравненно вычистился перед прежним и много способнее стал к выражению идей трудных, в чем свидетельствует общая апробация моих сочине­ний и во всяких письмах употребляемые из них слова и выражения, что к просвещению народа много служит»3.

' См.: Т редиаковский В. К. Разговор об ортографии, с. 223. Ср. также статьи проф. Е. Ф. Будде «Несколько заметок из истории рус­ского языка».— ЖМЫП, 1898, № 3, № 3, а также «Из истории русского лите­ратурного языка конца XVIII и начала XIX в.».—ЖМНП, 1901, № 2.

Цит. по: Пекарский П. П. История Академии наук в Петербурге. СПб.,

1873, т. 2, с. 772.

— 123 —

§ 6. СИНТАКСИС ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

В области синтаксиса литературно-языковая нормализация поло­вины XVIII в. была сосредоточена почти исключительно на формах высокого слога. Это понятно. За высоким слогом стояла богатая тра­диция церковнокнижной риторики, достигшей в конце XVII—нача­ле XVIII в. под латинским и польским влиянием блеска и изощрен­ности. Сюда присоединилось и влияние немецких риторик (например, «Ausfiihrliche Redekunst» Готшеда*1). В среднем и простом слоге царило смешение синтаксических форм просторечия с отражениями латино-немецкого синтаксиса, шедшими из церковнославянского язы­ка и официально-канцелярского слога. Только еще начинало разви­ваться влияние французской синтаксической системы, находившей опору в навыках и свойствах разговорного языка дворянского обще­ства. Но писатели отстаивают свободу словорасположения, особенно в стиховом языке. Е. Станевич в «Рассуждении о русском языке» (ч. 2, с. 75) писал: «Подобно грекам и римлянам мы можем ожив­лять слово наше разнесением прилагательных от существительных, и местоимений от имен их, и произвольным помещением глагола в на­чале или в середине или в конце речи, смотря по движению страсти и по приличию слога». Запутанные латино-немецкие конструкции встречаются и в деловом языке, и в разных стилях литературной речи до последних десятилетий XVIII в. Например, зависимые от имени существительного формы других существительных (особенно часто род. пад. объекта) со всеми относящимися к ним словами ста­вятся впереди определяемого имени и притом нередко размещаются между формой прилагательного и управляющим существительным. Например, в эпистолярном стиле: «И мы почти ежедневно ожидаем подлинного о Бухарестского конгресса разрыве известия» (письмо Бибикова к Фонвизину, 1773 г.). «Буду я самолично тебя благода­рить за все твои дружеские мне в бытность здесь одолжения» (там же , 16 апреля, 1773 г.). «Побить их я не отчаиваюсь, да успокоить почти всеобщего черни волнования великие предстоят трудности» (там же, 29 января, 1774 г.). Ср. такой оборот речи: «Я, по совер­шению договорных пунктов, считаю добрым его (перемирие) быть основанием к желаемому миру» (там же, 6—17 июня 1772 г.). Ср. в «предисловии от сочинителя» к «Душеньке» (Богдановича): «Общее единоземцов благосклонное о вкусе забав моих мнение заставило ме­ня отдать сочинение сие в печать, сколь можно исправленное». Ха­рактерен для прозаического языка этой эпохи порядок слов с глаго­лом на конце; например в «Записках» В. А. Нащокина: «Намерение восприять изволила оный брак в месяце майе, при помощи вышняго, совершить» (с. 23); «весьма от болезни слаб был» (с. 19) и др. под.

Противопоставляя новый европеизированный синтаксис русского литературного языка XIX в. старому, И. И. Дмитриев пояснял раз­ницу таким примером: «Елагин, помнится мне, третью книгу «Рос­сийской истории» начинает так: «Неизмеримой вечности в пучину отшедший князя Владимира дух...». Держась естественного порядка в словорасположении, следовало бы поставить: «Дух князя Владими-

_ 124 —

pa, отшедший в пучину вечности неизмеримой», хотя и таким обра­зом изложенная часть периода была бы надута и нетерпима образо­ванным вкусом»1. В 1775 г. (11 июня) приятель Карамзина Петров писал ему, пародируя синтаксис книжного языка первой половины XVIII в. и иронически советуя «сочинять» на славяно-русском языке «долгосложно-протяжно-парящими словами»: «Для дополнения же твоего искусства писать таким слогом советую тебе читать сочинения в стихах и в прозе Василия Тредиаковского, коего о в любви езде остров книжицею пользуюсь переводною ныне с французского языка и весьма ту читаю»2. Н. И. Греч *3 в «Чтениях о русском языке», указав на латино-немецкий синтаксис Ломоносова, продолжает: «Ло­моносов не говорит о собственной русской конструкции, т. е. о поряд­ке и размещении слов, свойственных русскому языку. От этого упу­щения возникло странное и нелепое правило позднейших грамотеев: ставь слова как хочешь» (с. 110—111). Порядок слов — это был больной вопрос синтаксиса русской литературной речи XVIII в. С ним соединялся вопрос о составе и протяжении предложения, о длине периода. Когда в начале XIX в. представители новой литера­туры говорили о «старом слоге», то они прежде всего обвиняли его в запутанной расстановке слов и в затрудненном движении мысли по тягучим периодам. Так, П. А. Плетнев, отмечая среди недостатков Милонова как писателя, который «стоит по языку назади от своего времени», запутанную расстановку слов, тут же прибавляет: «Встре­чаются у него периоды столь длинные, что внимание, будучи утом­лено набором подлежащих и сказуемых, теряет из виду связь мыс­лей»3. «Правильный ход всех слов периода, смотря по смыслу речи», «естественное словотечение» и «гармония» — вот те свойства слога, которые противополагались в светском языке, созданном дворянской интеллигенцией конца XVIII в., запутанности конструкций и одно­образию периодов «старого» языка, языка Ломоносова, Фонвизина, Державина. В заметке о сочинениях Жуковского и Батюшкова тот же Плетнев приводил в качестве иллюстрации к синтаксическому строю XVIII в. примеры из сочинений Державина:

Живи — и тучи пробегали Чтоб редко по водам твоим...

(Водопад)

Сия гробница скрыла Затмившею мать лунный свет...

(На смерть гр. Румянцевой)

1 Дмитриев И. И. Взгляд на мою жизнь.— В кн.: Дмитриев И. И. Соч. СПб.,
1895, т. 2, с. 60—61*1

2 Цит. по: Погодин М. П. IL. М. Карамзин по его сочинениям, письмам и
отзывам современников. М., 1866, ч. 1, с. 30.

а Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб., 1885, т, 1, с. 23—25.

- 125 -

«Всякий согласится, что подобная расстановка слов, при всех со­вершенствах поэзии, стихи делает запутанными»1. Н. Д. Чечулин пра­вильно указывал, что это «искусственное расположение слов, совер­шенно не соответствующее логическому отношению отражаемых ими понятий»2, было связано с классическими, преимущественно латин­скими, традициями в русском литературном языке. Искусственность, даже запутанность словоразмещения почиталась за одно из украше­ний речи в классической, особенно в римской, литературе; такой взгляд держался и в среде поэтов, писавших по-латыни и в XVI — XVII вв. Синтаксис Державина особенно пестрит запутанностью конструкций — например:

Кого ужасный глас от сна

На брань трубы не возбуждает...

И чем в Петрополе. будь счастливей на Званке..»

Забавно, в тьме челнов с сетьми как рыбаки

Ленивым строем плыв, страшат тварь влаги стуком...3

К. С. Аксаков в своей диссертации «Ломоносов в истории рус­ской литературы и русского языка» (1846) очень ярко описывает своеобразия книжно-письменной церковнославянской фразы (по его терминологии, «фразы органической»)—длинного периода с запутан­ной расстановкой слов, с глаголом на конце, с обилием союзов, вклю­чающих одно придаточное предложение в другое и разрывающих ткань главных предложений. «Риторика» Ломоносова стремилась в эти синтаксические формы «высокого» славенского слога, которые господствовали с XVII в., внести многообразие варьяций словораспо-ложения и сложность, фигурную затейливость синтаксической сим­метрии. Ср. в стихах поэта ломоносовского направления В. П. Пет­рова:

Бегущих провожая оком,

Я разными страстьми горю,

То сердце бьется мне от страху,

Чтоб сей герой теча с размаху,

Чем не был в беге преткновен:

То вдруг, лишь он мечом заблещет,

Его успеху совосплещет.

(Ода на карусель, 1766)

Так часто гады ядовиты. И куст им тронут затрясется,

Залегши в лесе под кустом, Грозя полудню их открыть,

Кудрявой зеленью покрыты Да мнимую напасть умалят,

И палым со древес листом, Прохожего от страху жалят,

Когда кто мимо пронесется, Чтоб им раздавленным не быть.

(На войну с турками)

Приподнятый, оторванный от бытовой повседневности, риториче-ски-изукрашенный, поражающий изобилием тропов и фигур, полный,

' Плетнев П. А. Сочинения и переписка. СПб.. 1885, т. 1. с. 25,

2 Чечулин Д. Н. О стихотворениях Державина. — ИОРЯС, т. 24, кн. 1,

с. 87-88.'

Грот Я. К. Замечания о языке Державина и словарь к его стихотворени­ям. — В кн.: Державин Г. Р. Соч. СПб., 1883, т. 9, с. 352—354.

— 126 —

по выражению В. Петрова, гадательных эмблем, иероглифики и алле­гории, орнаментальный «штиль» требовал сложного разнообразия различных синтаксических конструкций. Ломоносов разрабатывает теорию периодической речи. Он различает три рода периодов: круГг л ы е, или умеренные, зыблю щиеся и отрывные. Круг­лые, или умеренные,—это периоды, в которых «члены» (т.е. синтаг­мы-предложения), а «также подлежащие и сказуемые величиною не­много разнятся» (почти одинаковы по размерам); зыблющиеся—та­кие, в которых «части, т. е. члены, или в членах подлежащие и сказуемые будут очень неравны»; отрывные— когда «речь состо­ит из весьма коротких и по большей части одночленных периодов, в которые могут быть переменены долгие через отъятие союзов» (т. е. отрывистые периоды состоят из коротких бессоюзных предло­жений)1.

Например, зыблющийся период: «Смотреть на роскошь преизо-билующия натуры, когда она в приятные дни наступающего лета поля, леса и сады нежною зеленью покрывает и бесчисленными рода­ми цветов украшает, когда текущие в источниках и реках ясные воды с тихим журчанием к морям достигают, и когда обремененную семе­нами землю то любезное солнечное сияние согревает, то прохлаждает дождя и росы благорастворенная влажность; слушать тонкий шум трепещущихся листов и внимать сладкое пение птиц: есть чудное и чувства и дух восхищающее увеселение».

Пример отрывного периода:

Уже врата отвгрзло лето, Крутится чистый ток полями;

Натура ставит общий пир. Брега питает тучной ил,

Земля и сердце в пас нагрето. Древа и цвет покрылись медом,

Колеблет ветви тих зефир, Ведет своим довольство следом

Объемлет мягкий луг крилами, Поспешно ясный вождь светил.

«Порядок и обращение периодов в течении слова суть главное дело и состоят в положении целых и в переносе их частей и членов. Положение целых периодов зависит от умеренного смешения долгих с короткими, зыблющихся с отрывными, чтобы переменою своею бы­ли приятны и не наскучили бы одинаким течением, которое, как на одной струне почти ни в чем не отменяющийся звон, слуху неприят­но» («Риторика», § 177). Так возникает сложная и причудливая система расположения и соотношения периодов в пределах словесной композиции и устанавливается стройная иерархия соподчиненных элементов внутри периода. Речь превращается в торжественную дек­ламацию, подчиненную строгим и разнообразным схемам ритма и мелодики интонационного движения.

В области предложения Ломоносов также не отступает от тради­ции: в высоком слоге он санкционирует идущий от конца XVII в. тип церковнославянской конструкции, сближенной с формами латино-немецкой фразы, конструкции, отодвигающей глагол на конец пред­ложения и отличающейся причудливыми формами инверсивного сло-ворасположения. Лишь для некоторых конструкций были выставлены

1 Ломоносов М. В. Риторика, № 43—44*4.

— 127 -

твердые ограничительные правила. Так, «деепричастия с своими падежами полагаются приличнее напереди как в прозе, так и в сти­хах («Риторика», § 319), например:

Взирая на дела Петровы, На град, на флот и на полки, И купно на свои оковы, На сильну власть чужой руки, Россия ревностно вздыхала.

Вообще же принцип прихотливого, хотя и симметрического, раз-' нообразия, принцип варьирования конструкций—организующее на­чало синтаксического Строя в орнаментальном стиле половины XVIII в. Рекомендуется «осторожность», чтобы периоды не начинались всег­да с одной части слова, с одного падежа или времени; но «должно стараться, чтобы перьвое речение было то имя, то глагол, то место­имение. то наречие и прочая. То же надлежит наблюдать и при кон­це каждого периода» («Риторика», § 177)*5.

§ 7. ПРИЕМЫ И ПРИНЦИПЫ РИТОРИЧЕСКОГО ПОСТРОЕНИЯ ВЫСОКОГО СЛОГА

Для изучения стилистической структуры высоких жанров литера­турной речи XVIII в., опиравшихся на церковнобиблейскую фразе­ологию, представляет необыкновенный интерес «Риторика» Ломоно­сова. Она воспроизводит нормы той системы связей и соотношений идей и образов, которою определяется не только лексика и фразеоло­гия, но и «словесная композиция» высокого стиля. «Своими «Ритори-ками» Ломоносов нарушает многовековую традицию, согласно кото­рой преподавание правил красноречия и обучения приемам оратор­ского искусства считались прерогативой духовенства, а самая риторика — одним из краеугольных камней высших церковных школ. Появление «Риторики» на русском языке, а не на славянском или на еще менее доступной латыни «было фактом исключительной демокра­тической тенденции Ломоносова и не могло не рассматриваться как вторжение в привилегированную компетенцию церкви»1.

Каждая «тема»2 распадается на «термины», к которым влекутся определенные идеи — «первые», «вторичные», «третичные», и они все должны быть «пристойны предлагаемой материи». Это своего рода морфология идей обусловлена «общими риторическими местами», композиционно-логическими категориями. Индивидуальная «сила со-

' Берков П. Н. Ломоносов и проблема русского литературного языка в 1740-х годах, с. 224.

2 Тема — это мысль, «сложенная идея», «материя» сочинения. Например, вот тема: неусыпный труд препятства преодолевает. Термины — это слова, обозначе­ния «простых идей» или сами «простые идеи», из которых «составляется» (т. е. состоит) тема. Например, «сия тема «неусыпный труд препятства преодолевает» имеет в себе четыре термина: «неусыпность, труд, препятства и преодоление. Предлоги и другие вспомогательные части слова (т. е. служебные части речи) 3d термины не почитаются» (§ 25).

— 128 -

ображения», т.е. «душевное дарование с одною вещию, в уме пред­ставленною, купно воображать другие, как-нибудь с нею сопряжен­ные», не отрицается (например, «когда, представив в уме корабль, с ним воображаем купно и море, по которому он плавает, с морем бурю, с бурею волны, с волнами шум в берегах, с берегами камни и так далее») (§ 23). Но это индивидуальное творчество действует и обнаруживает себя на фоне грамматики идей, связанной «общими риторическими местами», строго определенными типами «изображе­ния страстей», правилами сочетания тропов и фигур, приемами син­таксического расположения. Прежде всего устанавливается типичес­кая, «стандартная» система связей между предметами. Она покоится на таких категориях, как «род и вид», «целое и части», «свойства материальные», «свойства жизненные», «имя», «действия и страда­ния», «место», «время», «происхождение», «причина», «предыдущее и последующее», «признаки», «обстоятельства», «подобия», «против­ные и несходные вещи», «уравнения». Это—не только обязательные точки зрения на предмет, принципы его словесного «представления», но и формы познания, формы языкового мышления. Например, в катего­рии «жизненных свойств», определяющих смысловую структуру оду­шевленного предмета, не только точно разграничены душевные даро­вания, страсти, добродетели, пороки, внешнее состояние, «телесные свойства» и чувства, но и нормированы принципы соотношения между элементами внутри одного разряда. Так, в кругу страстей устанавлива­ются контрастные пары: удовольствие и раскаяние, надежда и боязнь, упование и отчаяние, гнев и милосердие, удивление и гнушение, честь и стыд и т.д. (§ 91). Точно так же и в отношении, например, имени заданы формы его понимания и интерпретации. Тут выступают прин­ципы этимологизации и морфологического осмысления {Владимир — владетель мира), перевод с одного языка на другой (Андрей — му­жественный), игры омонимами (свет — вселенная и свет—в проти­воположность тьме), буквенно звуковых перестановок (Рим мир), образно-исторических характеристик (Аттила — бич божий) и т.п. (ср. риторики XVII в.). Особенно ярко связь идей проявляется в тех соотношениях, которые подводятся под категорию «противных и несходных вещей».

Очень любопытен пример из «Опыта риторики» проф. Ивана Рижского '. Тема: «Соболезнование утешает несчастного» через «изображение» идей по принципу синонимии и антономии обставля­ется такими словесными рядами: соболезнование. К нему «приищем подобозначащие слова: сожаление, сострадание, и синонимическое выражение: человеколюбивое участие в горестях ближнего; прилага­тельные имена: искреннее, усердное; противные (т.е. противополож­ные) понятия: нечувствительность, беспристрастие. Ответ на вопрос: кто?—Имеющий чувствительное сердце. Что? — Желает помочь. Ка­ким способом?—Видя страдания подобного себе. Для чего? —Для Удовлетворения своему человеколюбию. Как?—Даже до слез; даже До ненависти к гонителю. Когда?—Есть ли сам испытал когда-ни-

См.: Рижский И. Опыт риторики. 3-е изд. М., 1809, с. 69—72.

— 129 -

будь подобную участь». В той же последовательности раскрывается термин утешение. Его синоним: отрада. Антонимы: огорчение, ос­корбление. Подобнозначащее выражение: уменьшение горести друго­го. Прилагательные имена: восхитительное, трогающее. Путем ответа на те же вопросы создается период: «Благоразумный приводит в радостные слезы в темницах, на смертном одре советами, примерами, по причине дружества, привязанности заставляет несчастного забыть на время свое состояние во время отчаяния». Так же обрабатывается и последний термин темы несчастный. Синонимы: бедствующий, зло­получный. Подобнозначащие выражения: гонимый, утесняемый судь­бою. Наречия: невинно, внезапно. Противные понятия: благополучие, благоденствие. Путем развития «вторичных» и «третичных» идей можно получить период: «Малодушный плачет, ропщет в обществе, в семействе, от злобы и зависимости других или от собственной не­осторожности, так что лишается всего во время или юности, или му­жества, или старости». Таким образом, тема обрастает со всех сто­рон соответствующими образами, терминами, идеями.

В «Риторике» Ломоносова принципы всестороннего сцепления вокруг темы «терминов» первых, вторичных и третичных идей на основании «риторических мест» детально не раскрыты. Они лишь иллюстрированы темой «неусыпный труд препятства преодолевает». •Например, к термину препятства влекутся первые идеи: от жизнен­ных свойств — страх, от времени — зима, война, от места — горы, пус­тыни, моря. Так разъясняется образная сфера «препятства» в ее ос­новных семантических формах. Непосредственно притягиваемые обра­зом «препятства» слова не только определяют те направления, по которым может двигаться развитие идеи препятства, но сами, в свою очередь, связаны со строго очерченным кругом фразеологии. Так, слово страх окружается «образами» бледности, трясения членов (как листы от ветра в осень); зима тянет за собой мороз, снег, град, де­ревья, лишенные плодов и листьев, отдаление солнца; война вызы­вает представление о лютости неприятелей, мечах, копьях, огне, разорении, о слезах разоренных жителей. Тем же способом вокруг каждой темы собираются «слова, которые не без разбору принима­ются, но от идей подлинные вещи или действия изображающих про­исходят, и как к предложенной теме, так и к самим себе некоторую взаимную принадлежность имеют» (§ 32).

Те же риторические категории приходят в действие, когда возни­кает проблема распространения, т. е. «присовокупления идей к крат­ким предложениям, которые их изъяснить и в уме живяе представить могут» (§ 48). Однако в этом случае риторические правила («места») управляют уже не системой связи идей-слов, а формами композици­онных сочетаний больших синтактико-семантических групп, типами фразеологических сцеплений. Отсюда следует, что в структуре высо­кого стиля половины XVIII в. (как, впрочем, и в более ранюю эпоху) константные, устойчивые (так сказать, грамматические) формы смыс­ловых соотношений располагаются по одним и тем же направлениям и категориям как между словами, так и между фразами, идиомами. Можно думать, что обилие идиом и устойчивость фразеологических

- 130 —

сращений, выступающих как целостные смысловые единстза.— ха­рактерная особенность высокого стиля первой половины XVIII в., резко отделяющая его в эту эпоху от «среднего стиля», который до конца XVIII в. в кругу своих светско-бытовых и литературно-худо­жественных контекстов не имел устойчивой фразеологической систе­мы, находясь все время в состоянии брожения. Иллюстрацией к этой особенности высокого стиля могут служить такие примеры из прак­тики самого Ломоносова ':

Россия как прекрасный крин Цвет под Анниной державой...

(Ода на взятие Хотина)

Тобою наш российский цвет

Во всех землях, как крин, цветет...

(Первые трофеи Иоанна Антоновича, стихи 194195)

Ср. церковную фразеологию; Да возрадуется пустыня и процве­тет. я/со крин (Исайи, 35, 2, 1; паремия на освещение воды в навече-рии богоявления и т.д.).

Брега Невы руками плещут, Брега Ботнийских вод трепещут...

(Ода на прибытие Елисаветы Петровны, 1742 г., стихи 910)

Но холмы и древа скачите, Ликуйте множество озер. Руками реки восплещите...

(Там же, стихи 251254)

Тебе от верной глубины Руками плещут волы белы; Ликуют западны пределы...

(Ода на восшествие на престол Петра 111)

Ср. псалом 97,8: «Реки восплещут рукою вкупе, горы возраду­ются».

Но зрю с весельем чудо славно: Дивняе нсж Алцид чинил: Как он лишь был рожден недавно, Скрутив змиям главы сломил.

Ср. псалом 73,13: Ты стерл ecu главы змиев в воде; ср. стихиру в навечерии богоявления, гл. 2: Сокрушил ecu главы змиев.

Ты как змею попрешь пороки, Пятой наступишь ты на льва...

(Ода на день тезоименитства е. кн. Петра Федоровича)

' Ср.: Солосин И. И. Отражрние языка и образов св. писания и книг бого­служебных в стихотворениях Ломоносова.— ИОРЯС. СПб., 1913, т. 18, ки. 2.

— 131 -

Ср. псалом 90,13: На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змея.

И от российских храбрых рук Рассыплются противных стены, И сильных изнеможет лук...

(Ода на бракосочетание в. кн. Петра Федоровича)

Ср. ирмос 3'канта преображения: Лук сильных изнеможеК

Но эта грамматика идей подчинена своеобразным требованиям «поэтичнос­ти». Между речью высокой, «поэтической», между «штилем» и речью обыденной, «подлой» — образуется качественная грань. Существенным элементом организо­ванной литературной речи являются «украшения» ее, тропы и фигуры. Создает­ся торжественный, условный орнаментальный стиль, организующими формами которого делаются церковпобиблейская фразеология и символика. Церковносла­вянизм лексический и фразеологический выступает как элемент отвлеченного ор­намента. «Увеличительное распространение» «важностью» присоединяемых идей обогащает формы выражения. Речь должна быть насыщена патетикой, пиитиче­ским восторгом. «Сочинитель... предлагаемой .материи должен слушателей учи­нить страстными к оной2. Действие красноречия «долженствует быть велико, стремительно, остро и крепко, не перьвым токмо стремлением ударяющее и по­том упадающее, но беспрестанно возрастающее и укрепляющееся»3. Такому дей­ствию должны помогать «правила для возбуждения, утоления н изображения страстей». Церковнославянская стихия своей «важностью», «великолепием», «изо­билием», «величием» вполне гармонирует с этой атмосферой напряженного вол­нения «страстей». «Возвышению» и «оживлению» стиля содействуют «витиева­тые речи», «предложения», в которых «подлежащее и сказуемое сопрягаются не­которым странным, необыкновенным или чрезъестественным образом, и тем со­ставляют нечто важное или приятное»4. Устанавливается четырнадцать типов «витиеватых речей». В определении и классификации этих приемов стилистичес­кой орнаментации ярко отражается связь ломоносовской теории с теми принци­пами церковнокиижного «извития словес», которые разрабатывались риториками юго-западной киевской школы XVII — начала XVIII в. под влиянием латино-польской литературно-книжной традиции. Но у Ломоносова эти стилистические приемы осложнены влиянием немецкой литературы (ср. германизмы в языке Ло­моносова, наприм?р: Грусть прочь забава бьет; прочь бить — wegschlagetl) 5. Примеры витиеватых речей, демонстрируемые Ломоносовым:

Сребро скупым сребро, железо людям щедрым

(разделение, § 132) Раздранный коньми Ипполит Несходен сам с собой лежит.

(Уподобление, § 143)

1 Ср. указания А. С. Шишкова иа слова и выражения священного писания
в языке Ломоносова: Свяэуешь воду в облаках (связуяй воду в облаках) и мн.
др.— Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 156 и след.;
ср. комментарии акад. М. И. Сухомлинова в кн.: Ломоносов М. В. Соч. СПб.,
1891, т. 1; СПб., 1893, т. 2.

2 Ломоносов М. В. Риторика, § 94.

3 Там же, § 99.

4 Там же, § 129.

5 Ср. в романе Мельникова-Печерского «В лесах» рассуждение о термине
Северное сияние: «Пазори— северное сияние. Слова северное сияние народ ие
знает. Это слово деланное, искусственное, придуманное в кабинете, едва ли не
Ломоносовым, а ему как холмогорцу не могло быть чуждым настоящее русское
слово пазори. Северное сияние — буквальный перевод немецкого Nordlicht».

— 132 —

Смотря на цепь свою, он сам оцепенел, И жалким голосом металл об нем звенел.

(Превращение, § 142)

Хоть ныне я в волнах плыву,

но воды не гасят любви (§ 138) и т. п.

Таким образом, утверждается в высоком стиле игра слов; канонизируются приемы образования резких и неожиданных метафор, принципы употребления смелых эпитетов, нарушающих логическую связь понятий; вводится целая систе­ма сопряжения «далековатых идей», «противных или несходственных вещей».

Слова и фразы сочетаются и размещаются не столько по смежности и со­ответствию их вещественных значений, сколько по их экспрессивным оттенкам. «Рядом с церковнославянизмом может стоять мифологическое имя... необыкно­венное слово, связанное с представлением об античной древности, об Олимпе, т. е. вводящее в ряд возвышенных ассоциаций. Таким же образом могут вво­диться и научные термины и имена собственные, в смысле антономазии, в пери­фразе и т. п. Все эти слова иного порядка, чем те, из которых составляется прак­тическая речь, и иначе употребляемые» '. Таким сложным приемам «сопряжения идей» и сочетания образов-метафор подчинен высокий слог2, который по замыс­лу Ломоносова должен был преимущественно вращаться в сфере общественной, героической, государственной или религиозно-философской тематики *'.

§ 8. ПРОТИВОРЕЧИЯ МЕЖДУ ТЕОРИЕЙ

ТРЕХ СТИЛЕЙ И РЕЧЕВОЙ ПРАКТИКОЙ

ОБРАЗОВАННЫХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

Учение о трех стилях не давало исчерпывающих критериев для стилистического разграничения слов, фраз и конструкций русского литературного языка. Ломоносовская реформа обновила старый прин­цип, предоставив его развитие и варьирование индивидуальному вку­су. В общественно-бытовом употреблении дифференциация стилей была сложнее. Труднее всего было определить структурные свойства прозаического среднего стиля. В этой области почти до самого кон­ца XVIII в. царило пестрое смешение церковнокнижных или при­казных, канцелярских конструкций с формами «нейтрального», обще­го светско-литературного и разговорно-бытового языка. Например, Подшивалов*1 писал о языке «Палефата» Туманского: «Сверх мно­гих славянских слов, не кстати употребленных, например, дондеже, весь (село), якобы он могл видеть и пр.; сверх неприличной смеси славянского с русским, например: уста и глотка возеели на объезжен­ных лошадей; не мог решиться на убиение отрочати... заметили мы еще большие странности»3. А. Т. Болотов так писал о пристрастии П. Львова*2, сочинителя романа «Российская Памела, или история Ма рии добродеятельной поселянки» (2 части, 1789), к производству

1 Гуковский Г. А. Русская поэзия XVIII в. Л., 1927, с. 16; ср. также
статью Л. В. Пумпянского «Очерки по литературе первой половины XVIII ве­
ка».—В сб.: XVIII век. Л., 1935.

2 Ср. статья Ю. Н. Тынянова «Ода как ораторский жанр».— В кн.: Тыня­
нов Ю. Н.
Архаисты и новаторы (Л., 1929) и особенно Г. А. Гуковского «Из
истории русской оды XVIII в.» — В сб.: Поэтика. Л., 1927, вып. 3.

Цит. по: Грот Я. К. Карамзин в истории русского литературного языка,— В кн.: Грог Я. К. Филологические разыскания. СПб., 1899, т. 2, с. 57.

- 133 —

сложных слов по церковнославянским образцам: «Что касается до отваги господина сочинителя помещать тут же в сочинении своем многие совсем вновь испеченные и нимало еще необыкновенные слова, как, например, себялюбие, себялюбивый, белолънистая борода, флей-тоигральщик, челопреклонцы, великодумцы, щедрахищники и другие тому подобные; так в сем случае он совсем уже неизвинителен, и ему б было слишком еще рано навязывать читателям подобные новости, а надлежало б наперед аккредитоваться поболее в сочинениях»1.

А П. Сумароков в статье «К типографским наборщикам» отме­чал сильное влияние канцелярского, чиновничьего слога на литера­турный язык: «Вы знаете, что не только многие переводчики, но и некоторые авторы грамоте еще меньше знают, нежели подъячие, ко­торые высокомерятся любимыми своими словами: понеже, точию, якобы, имеет быть, не имеется и прочими такими»2. Сумароков уп­рекнул Ломоносова в употреблении канцеляризмов даже в высоком слоге. Например, по поводу ломоносовского стиха:

И токмо шествуя желали

Сумароков писал: «Токмо есть слово приказное, равно так, как якобы и имеется»5. Ср. у Ломоносова:

В сей час старалась то чинить, В чем щастья верх себя являет.

(Соч., - 1,43)

Ср. своеобразное и частое употребление наречия купно в языке Ломоносова:

Богатство, счастье и полки И купно дел геройских слава. Мне вдруг ужасный гром блистает И купно ясный день сияет и т. п. 4

Таким образом, сложная и противоречивая эволюция литератур­ной речи не могла уместиться в русло трех стилей, так как только высокий слог елизаветинской поры вырисовывался в более или менее ярких очертаниях. Но и тут ломоносовские краски должны были померкнуть: дворянское общество, подвергаясь непосредственному воздействию французской предреволюционной культуры, пленялось

1 Литературное наследство. М., 1933, № 9—10, с. 217. В литературе более
демократических слоев общества состав стилей, их границы и их структура были
иные. Интересен, например, язык Ф. В. Кречетова, «забытого радикального пуб­
лициста XVIII в.»: «Кречетов писал тяжелым языком с очень путанной конст­
рукцией фраз, длиннейшими периодами, с большой примесью церковнославянских
слов, со множеством сложных словообразований, в особенности любил он при­
бавлять к разным словам слово благо, как, например: Итак благоволите же бла-
говнимательное человечество быть благоснисходительны.
Часть фразы у него пре­
рывается доказательствами какого-нибудь положения и возобновляется через
много строк». См. статью Н. Чулкова о Кречетове в «Литературном наследстве»

№ 9—10, с. 453—470.

2 Трудолюбивая пчела. СПб., 1759, май, с. 266—267.

3 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 86.

4 Ср. примеры у акад. М. И. Сухомлинова: Ломоносов М. В. Соч., т. 1. Объ­
яснительные примечания, с. 160.

— 134 —

французским красноречием. Завоевывался язык для передачи обыч­ных житейских, более простых, но более тонких, сложных и разно­образных чувств и мыслей, охватывающих весь культурный слой русского общества. Недаром А. П. Сумароков в своих «Вздорных сдах» остро и зло пародировал беспредметный, услопныи и много­словно-пухлый символизм ломоносовских метафор и их причудливую композицию:

Трава зеленою рукою Покрыла многие места; Заря багряною ногою Выводит новые лета..,

(Валорная ода III)

Ср. у Ломоносова в оде VI:

И все уже рукой багряной Врата отверзла в мир заря,

и особенно в оде IX:

Заря багряною рукою От утренних спокойных под Выводит с солнцем за собою Твоей державы новый год.

у Сумарокова:

Там вихри с вихрями дерутся, Там громы в громы ударяют...

(Вздорная ода I)

Вы, тучи, с тучами спирайтесь, Во громы, громы, ударяйтесь, Борей на воздухе шуми...

(Вздорная ода Ш)

От пепла твердь и солнце тмится; От грома в гром, удар в удар...

(Дифирамб Ileiacy)

Ср. у Ломоносова:

Что вихри в вихри ударялись И тучи с тучами сражались, И устремлялся гром на гром...

(Ода на день восшествия на престол, 1746)

Ср. у Ломоносова (в оде X):

Там кони бурными ногами Взвивают к небу прах густой

и У Сумарокова во «Вздорной оде III» и в «Дифирамбе Пегасу» изде­вательство над образом бурных ног.

Крылатый KOHh перед богами

Своими бурными ногами

В сей час ударит в вечный лед..<

- 135 -

у Ломоносова: у Сумарокова:

Стремись, Пегас, под небеса: Дави эфирными брегами И бурными попри ногами Моря и горы и леса '.

(Что) здесь зимой весна златая,-

На севере я вижу полдень (т. е. юг), У Колы Флору на лугах.

у Ломоносова (в оде XV):

Целуйтесь громы с тишиною;

Упейся молния росою;

Стань ряд планет в щастливый знак...

у Сумарокова:

Там громы в громы ударяют И не целуют тишины: Уста горящих тамо молний Не упиваются росою.

Итак, язык светского общежития, письменный язык общества, развивается в ином направлении, идет другими, не «славенскими» путями. И дело Ломоносова оче.чь быстро у его подражателей потре­бовало поправок, а писателей, стремившихся создать стили русского литературного языка, сближенные с семантическими системами за­падноевропейских языков, оно побудило на прямое противодействие.

Кодифицированные Ломоносовым три контекста, три стиля лите­ратурно-книжного языка не покрывали жанров переводной «европей­ской» литературы. Трудно было подыскивать фразеологические экви­валенты семантике западноевропейских языков в условно-метафори­ческой, церковнокнижной структуре высокого слога. Поэтому прихо­дилось или сочетать славянизмы с варваризмами, чем разрушались принципы строения высокого стиля, или же создавать кальки, морфо­логические «снимки» с западноевропейской [преимущественно фран­цузской] фразеологии, допуская пестрое смешение разных лексичес­ких категорий. В обоих случаях происходило нарушение границ сти­лей и возникали новые структурные формы высокого и «среднего» слога, мало соответствовавшие ломоносовским нормам. Таким обра­зом, теория трех стилей, обоснованная на разных принципах и прие­мах соотношения «славенского» и русского языков, вернее — на посте­пенном переходе от «славенских» жанров к смешанным, славено-рус-ским и, наконец, к чистым «российским», обнаруживала свой схема­тизм, свое несоответствие с более сложными стилистическими категориями литературно-книжной речи и с разнообразием социаль­ных диалектов разговорно-бытового языка. Разграничение стилей в этой теории было не историческое, не этимологическое, а нормативно систематизирующее. Острие реформы было направлено против ино­язычных влияний. Но именно в этом направлении сильнее всего

' Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. М., 1787, ч. 2, с. 303, 30.^, 309. Ломоносов М. В. Соч., т. 1, с. 206, 209,

— 136 —

нарушались и разрушались нормы ломоносовского высокого и сред­него слога. Структура высокого слога была обращена к традиции употребительных «церковных книг», которая в своем основном русле становилась все более и более профессионально-богословской, церков-нокультовой. Эволюция же высокого слога на путях «светских» лите­ратурных жанров приводила его к отрыву от первоначального цер-ковнокнижного контекста, следовательно, к органическому перерож­дению в средний «французский стиль» или в высокий «цветной» слог с иным строем фразеологии и образов, чаще всего тоже восхо­дивших к французским поэтикам и риторикам. Таким образом, высо­кий славенский слог мог развиваться преимущественно за счет вет­шавших церковных книг или же за счет профессионально-богослов­ской, проповеднической литературы. Но от этой церковной культуры все дальше отходила русская художественная литература, стремясь вступить в культурно-исторический контекст западноевропейских ли­тератур. Этой антиномии высокого слога, которая исторически ска­зывается в умирании ряда прикрепленных к нему литературных жан­ров или в их трансформации [например, героической поэмы, траге­дии, оды], соответствовала механическая зыбкость, ненормирован-ность «посредственного» слога. Это была промежуточная сфера без устойчивых границ. Но именно эти две стилистические сферы — вы­сокого слога, подвергшегося воздействию французской риторики, и среднего стиля — более всего отвечали интересам европеизировавше­гося образованного русского общества. В этом отношении очень ха­рактерна принадлежащая И. И. Дмитриеву оценка А. П. Сумароко­ва: «Из среды юношей кадетского корпуса выходит на поприще Су­мароков, и вскоре мы услышали новое благозвучие в родном языке, обрадовались игре остроумия: узнали оды, элегии, эпиграммы, коме­дии, трагедии, и, несмотря на привычку к старине, на новость в фор­мах, словах и оборотах, тотчас почувствовали превосходство молодого сподвижника над придворным пиитом Тредьякозским, и все прель­стились его поэзией. Это истинно шаг исполинский. Это права одно­го гения» [«Взгляд на мою жизнь»]*3. Кроме того, народная, иногда областная, диалектальная струя в общественно-бытовом обиходе да­же высшего общества была настолько широка и свежа, что ее не мог­ли остановить преграды среднего и простого стиля, как не останови­ли потом, в конце XVIII — начале XIX в., запруды карамзинского языка. Тем более, что простой слог пока вообще не подвергался ни­какой нормировке, он отражал вольность бытового разговора, не скованного салонным этикетом.

§ 9. СТОЛКНОВЕНИЕ ЦЕРКОВНОКНИЖНОЙ

ЯЗЫКОВОЙ ТРАДИЦИИ СО СТИЛИСТИЧЕСКОЙ

КУЛЬТУРОЙ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА

Процесс сближения русского литературного языка с семантиче­ской системой французского языка как «стиля» европейского «благо­родного» общества развивался в разных направлениях. Для нысоких торжественно-официальных стилей литературной речи задача своди-

— 137 —

лась к европеизации церковнославянского языка, к слиянию фран­цузской семантики с церковнокнижными формами выражения. Этого рода попытки были особенно активны со второй трети XVIII в. По­ка не были разработаны средние с гили русского литературного язы­ка, более доступные для широких кругов образованного общества и более связанные с западноевропейскими языками и живой русской разговорной речью [к этому стремился еще Тредиаковский, но с ук-- лоном в «подлость», в «простонародность»], вопрос о примирении и «смешении» церковнославянского языка с французским имел реши­тельное значение для последующего развития русской литературной речи. Требование синтеза церковнокнижного, торжественного витий­ства с французским красноречием исходило из кругов высшего обще­ства [преимущественно столичного]. Д. И. Фонвизин в своем «Чисто­сердечном признании» очень красочно на споем примере изображает, как провинциальный дворянин сначала изучал русский язык по сказ­кам дворового мужика и по церковным книгам ', затем, попав в сто­лицу и устремившись «к великолепию двора», убеждался, что без знания французского языка в аристократическом кругу «жить невоз­можно». «Стоя в партерах, — пишет Д. И. Фонвизин, — свел я зна­комство с сыном одного знатного господина, которому физиономия моя понравилась, но как скоро спросил он меня, знаю ли я по-фран­цузски, и услышал от меня, что не знаю, то он вдруг переменился и ко мне похолодел: он счел меня невеждою и худо воспитанным, на­чал надо мною шпынять... Но тут узнал я, сколько нужен молодому человеку французский язык, и для того твердо предпринял и начал учиться оному».

В первой редакции «Недоросля», относящейся, по-видимому, к 60-м годам, Д. И. Фонвизин очень ярко изображает культурно-язы­ковое расслоение высшего общества, борьбу между старой языковой культурой, опиравшейся на церковную книжность, и новой, светско-европейской. Отец недоросля, Аксен Михеич, мечтает о том, чтобы «одумались другие отцы в чужие руки детей своих отдавать»; «На-мнясь я был у Родиона Ивановича Смыслова и видел его сына... французами ученого. И случилось быть у него в доме всенощной, и он заставлять сыпка-то своего прочесть святому кондак. Так он не знал, что то кондак, а чтоб весь круг церковной знать, то о том и не спрашивай». Между тем же Аксеном Михеичем и Добромысловым, представителем просвещенного дворянства, происходит такой разго­вор о воспитании детей:

«Аксен. Неужли-то ваш сын выучил уже грамоту?

Добром ы слов. Какая грамота? Он уже выучился по-немец­ки, по-французски, по-итальянски, арифметику, геометрию, тригоно­метрию, архитектуру, историю, географию, танцовать, фейхтовать, фортификацию, манеж и на рапирах биться и еще множество наук

' «Как скоро я выучился читать, то отец мой у крестов заставлял меня чи­тать. Сему обязан я, если имею в российском языке некоторое знание, ибо, чи­тая церковные книги, ознакомился с славянским языком, без чего российского языка и знать невозможно».

— 138 —

окончил, а именно на разных инструментах музыкальных умеет играть.

А к с е н. А знает ли он часослов и псалтырь наизусть прочесть?

Добром ы ело в. Наизусть не знает, а по книге прочтет.

А к с е н. Не прогневайся ж, пожалуй, что и во всей науке, когда наизусть ни псалтыри, ни часослова прочесть не умеет, — поэтому он церковного устава не знает?

Добром ы ело в. А для чего же ему и знать? Сие представляет­ся церковнослужителям, а ему надлежит то знать, как жить d свете, быть полезным обществу и добрым слугою отечеству.

А к с е и. Да я безо всяких таких наук, и приходский священник отец Филат выучил меня грамоте, часослов и псалтырь и кафизмы наизусть за двадцать рублев, да и то по благодати божьей дослужил­ся до капитанского чину»1.

В высоком прозаическом стиле Д. И. Фонвизина обнаруживает­ся очень рельефно тенденция к синтезу французского и церковно-книжного языков, к «согласованию языка церковного с языком об­щества» (Вяземский). В пестроте галлицизмов и славянизмов языка фонвизинской прозы П. А. Вяземский со своей позиции ари­стократа-европейца видел попытку сочетать ломоносовскую реформу со вкусами европеизированного столичного общества: «Прозаический язык Ломоносова — тело, оживленное то германским, то латинским духом, коему даны в пособие славянские слова. Язык Фонвизина при тех же пособиях часто сбивается на галлицизмы. Ни в том, ни в дру­гом нет чисто русского, ни чисто славянского, ни даже чисто славяно­русского языка»2.

И. И. Дмитриев отмечал также тенденцию Фонвизина, мешая в высоком слоге русские слова с славянским, «для благозвучия на­блюдать некоторый размер, называемый у французов кадансирован­ною прозою».

Таким образом, высокий слог славяно-российского языка в лек­сике, фразеологии, синтаксисе, ритме терпел изменения под воздей­ствием французской риторики, управлявшей языковыми вкусами русского дворянства. Но и в среднем прозаическом слоге Фонвизина часто смешивались и скрещивались славянизмы с галлицизмами, и в них растворялись формы живого русского просторечия. Например, в языке «Писем из Франции» и в «Письмах из путешествия» легко обособить такие категории слов, выражений и оборотов3:

1. Церковнославянизмы, нередко торжественно архаической ок­раски: господь наградит со сторицею ту сумму, которую они согла­сятся ныне заплатить своему государю (10); главное рачение мое (13): потрясли основания сего пространного здания (13); общий или паче сказать природный характер нации (20); надобно отрещисъ

1 Коровин Г, Ранняя комедия Д. И. Фонвизина. Первая редакция «Недорос­
ля».— В кн.: Литературное наследство. М., 1933, 9—10, с. 256, 258.

2 Вяземский П. А. Фонвизин. СПб., 1848, с. 66.

3 Фонвизин Д. И. Поли. собр. соч. В 4-х частях. Изд. И. Г. Салаева. М,
1830, ч. 2 (В скобках указаны страницы этого издания.)

— 139 -

Еовсе от общего смысла (23); почтение, ему оказываемое, ничем не разнствует от обожания (27); кто из мудрых века сего (45) и мн. др.; ср. в «Жизни Н. И. Панина»: душ, заматеревших в робости ста­ринного рабства (ч. 4, с. 10). Но особенно архаичны у Фонвизина славянизмы в высоком стиле — например, в «Слове на выздоровле­ние цесаревича Павла Петровича»: колико тяжких воздыханий восхо­дило к небесам; воссиял поекрасных день по часах толико мрачных; видел его стеняща и сокрываюи±а слезы своя; обык творити в кре­пости сил своих; превечныи подвигся о людях своих на милосердие и т. п.; но ср. рядом же фразеологические славяногаллицизмы типа: воздать природе горестную дань (162): воображение, извлекающее слезы из чувствительных сердец и др.

2. Примыкающие к славянизмам канцеляризмы: препоручает
провинцию в... покровительство (16); надлежит присовокупить к не­
му и развращение нравов (2С/; он ниже взглянул на сундуки наши
(68) и др. под.

Ср. в «Жизни Н. И. Панина»: оно совокупно с его положением отвлекло его совсем от дел (ч. 4, с. 18) и т.д.

Ср. тесно связанные в языке той эпохи с церковнославянизмами и канцеляризмами латино-немецкие обороты и конструкции: считаю я остаться здесь до совершенного ея исцеления (21). Ср. порядок слов: дивиться надобно, как люди с пятью человеческими чув­ствами в такой нечистоте жить могут (5) и др. под.

  1. Галлицизмы, «европеизмы» разного рода, особенно часто заим­ствованные слова и буквально переведенные выражения, так назы­ваемые фразеологические кальки: взяв свои места (prendre place), ожидали прибытия графа (9); читал потом речь весьма трогающую (touchant) (10); я принял смелость (prendre l'audace) (11); взял я намерение (21); они дают тон всей Европе (37); душевные располо­жения (dispositions); утопает он в презрительных забавах (47) (ср. французское noyer dans quelque chose). Ср. слова: комплимент (10); в самых генеральных терминах (11); машинально на язык по­падаются (20); вояж (21); вояжеры (38); с мирными кондициями (24): публично (40); модель вкуса (60); репутация (73); одориро­вать (75); сделать визит (73) к т. д. Ср. в «Жизни Н. И. Панина»: приобрел эстиму (ч. 4, с. 9); негоциация (8); секрет (9); дать всю полную дозу (приема) (76). Ср. синтаксические обороты: прошед времена древних королей и упомянув, как оно перешло во владения французских государей, сказано в заключение всего... (9—10); пробиваясь лесом по узкой дороге, бы­ли у нас по несчастию подняты стекла (69) и мн. др.

  2. Слова и выражения национально-бытового просторечия: жить в грязи по уши (37); при въезде в город ошибла нас мерзкая вонь (77); церемония так смешна, что треснуть надобно (78); колокольня уже не Ивану Великому чета (78) и др. под. Таким образом, язык фонвизинской прозы служит типическим примером литературных сти­лей третьей четверти XVIII в., приспособлявших книжную традицию начала века к европейской системе выражения и к русской народной речи *'.

— 140 —

§ 10. ОБИХОДНАЯ РЕЧЬ РУССКОГО ОБЩЕСТВА

И ЕЕ «ОЛИТЕРАТУРИВАНИЕ»

(ЛИТЕРАТУРНАЯ НОРМАЛИЗАЦИЯ)

Однако не все слои высшего русского общества искали синтеза церковнокнижной культуры с французской. Напротив, для широких масс столичного и провинциального образованного круга, подвергав­шегося европеизации, была характерна тенденция к отрыву от цер­ковнославянской письменности. Русское образованное общество стре­милось выработать систему литературных стилей, освобожденных от излишнего груза «славянщизны» и сочетавших европейскую культуру устной и письменной речи с разновидностями русского общественно-бытового языка. Обиходная речь той эпохи не чуждалась мещанского просторечия и свободно включала в себя элементы «простонародно­го», крестьянского языка, даже областные, диалектальные. Ср., на­пример, в языке басен и сказок В. И. Майкова: «портняжка прибе­жал, пыхтит и, как собака, рьяст»1; не перекочкавши ни истца, ни судей, заплакав слезно, пошла»2; хлехочет (т. е. кричит, квакает), замать и др.; в письме И. И. Хемницера (1745—1784)3: «чтобы те места, которые нам не казались, переменены не были; в «Ябеде» В. В. Капниста: «где плохо лежит, там зетит он далеко» (д. I, явл. 1) (зетить—слоно воровское, офенское: видеть, зорко глядеть); «полно вам пороть-та дребедень» (реплика прокурора Хватанки, д. III, явл. 4); «свахляюг пусть они, а я уж пропущу» (д. III, явл. 5); «ка­кой хабар» (Фекла, д. I, явл. 8); «но не на олухов молодчик расска­кался» (д. I, явл. 9): у А. П. Сумарокова в притчах: «мужик осла еще навъютил и на него себя и с бородою взрютил» и мн. др.; у Богдановича в «Душеньке»: «иные хлипали, другие громко выли»; к рыбачьему наслегу (там же) и др.; в языке Нелединского-Мелец­кого: «Уж, матка, ты мне уши прожузжала.. что весь опричь меня переженился свет»; «ну, в этот год попы машонки понабьют» (пись­мо к Д. И. Головиной); «поспорить, почитать, меж дела подрюнить» (ответ В. Л-чу М...му в 1778 г.) и мн. др. Ср. язык «Писем к Фала-лею» в «Живописце» Н. И. Новикова.

Но внутри категории «простонародности» устанавливалась свое­образная дифференциация «подлого», «мужицкого» и того, что упо­треблялось или могло стать употребительным в быту высшего образо­ванного общества. Существовали условные нормы «мужицкого язы­ка». В «Записках» С. А. Порошина*1 (2-е изд. СПб., 1881, с. 184) читаем: «Желание народа такое, присовокупил я нарочно мужичьим наречием, штобы Павел Петровицъ был в свово прадедушку царя

В «Толковом словаре» Даля зарьять — загореться, задохнуться, надор­ваться с перегону; в статье С. П. Микуцкого «Охотничьи слова»: зарьять — лишиться дыхания. (Материалы для сравнительного и объяснительного словаря и грамматики. СПб., 1854, т. 1, с. 492.)

2 У Даля: перекочкать — нижегородское: переупрямить, поставить иа своем.

Ср.: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского язы­ка (XVII—XIX век).— В кн.: Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908, вып. 12, с. 66—67.

— 141 —

Петра Алексеевича». Характерно, что у Сумарокова в комедии «Опекун» старуха-простолюдинка также цокает (цесной, яблоцко и т. п.). Необычайно ярко это представление «о мужичьем наречии» отразилось в речи работников Мирона и Василия из комедии В. И, Лукина «Щепетильник». Тут отражаются и фонетические, и морфологические, и лексические приметы областного крестьянского языка. Мирон и Василий оба цокают, произносят и вместо мягкого т, дзекают, акают, вместо Ъ говорят и. Они употребляют член, частицы стани, ста. В их речи мелькают слова: пробаитъ, ляд ведает, галиться, голчить, позагугориться, фигли, шалбер, притаранить, посиденки, смямкатъ. Вот образцы их разговора на «костромском наречии»:

«Мирон [держа в руках зрительную трубку]. Васюк, смотри-ка. У нас в экие дудки играют: а здесь в них один глаз прищуря, не веть цаво-то смотрят... У них мне-ка стыда-та совсем кажется ниту. Да посмотрець было и мне. Нет, малец, боюсь праховую испорцить.

Василий. Кинь ее, Мироха. А как испорцишь, так сороми-то за провальную не оберешься. Но я цаю, в нее и подуцеть можно, и ко-либ она ни ченна была, так бы я сабе купил, и пришедши домой, скривя шапку, захазил с нею. Меня бы наши деули во все посиден­ки стали с собою браци, и я бы, брацень, в переднем углу сидя, чу-фарился над всеми.

Мирон [вынув группу купидонов, изображающих художества и науки, смеется]. Смотрит-ка! что за проказ? Какая их сарынь рабе-нок [испугавшись]. Ах, братень, никак это ангели божий! прости ме­ня, чарь небесный!.. Экие мемцы-та безбожники, как они их в кучу сколько смямкали.

Василий [смотря на купидонов]. И, дурачина! С вора вырос, а ума не вынес! Какие ангели? Я слушал от нашево хозяина, что это хранчуские болванчики»1.

Однако эти приемы разграничения «простонародных» элементов стали казаться недостаточными во второй половине XVIII в. Про­цесс сближения бытовой и литературной речи высшего общества с французским языком влек за собой переоценку функций и состава просторечия и простонародного языка в светском употреблении. На-щупывались новые формы национального и в то же время европей­ского выражения. Для этого процесса литературного «облагоражива­ниях- низкого слога характерны оценки, как, например, у Федора Дмитриева-Мамонова в предисловии к переводу лафонтеновской «Лю­бови Псиши и Купидона» (Ч. 1. М., 1769, с. 16—17): «Благородный стиль всегда привлечет меня к чтению, а низкими словами наполнен­ной слог я так оставляю, как оставляю и не слушаю тех людей, кото­рые говорят степною речью и произношением».

Эти новые общественные искания не могли не отразиться и на отношении к церковнокнижному языку. Упадок общественно-бытовой роли церковнославянского языка выразился в том, что в основу школьного обучения теперь ложится не церковнославянский язык, а русский (в сухопутном кадетском корпусе, в воспитательном доме).

1 Лукин В. И. Щепетильник.— В ки.: Лукин В. И. и Ельчанинов Б. Е. Соч. и переводы. СПб., 1868, с. 197—199.

— 142 -*

Очень интересны рассуждения о русском и церковнославянском язы­ке в «Генеральном плане воспитательного дома» И. И. Бецкого: «Смеха достойный присвоили мы обычай учить детей в школах гра­моте по книгам па языке и буквах славянских и провожать в сем уче­нии по несколько лет... Детям прежде начатия славянского, должно учить буквари печатные на употребляемом ныне языке... Известно, что всякому человеку в обществе должно знать всю силу и все про­странство языка своего отечества... Может быть, скажет кто: не мож­но совершенно знать обыкновенного языка незнающему славянского, которому для того прежде всего и учиться надобно. Таковое вообра­жение признавать должно справедливым... Не отрицается сей язык... да и познание оного некоторым образом за нужное почитается, пото­му что обряды в церкви нашей на том языке совершаются, от него же зависит и совершенство употребительного, но сие познание для детей отменно понятных и назначаемых к особливым искусствам...»1. Таким образом, церковнославянский язык как предмет изучения уступает место «природному» языку. Естественно, что на такой куль­турно-общественной почве должна была разрушаться и видоизме­няться, сближаясь с разговорной речью, структура высокого слога, и что в системе национально-литературного языка должны были все большее значение приобретать средние стили. Иллюстрацией к этому направлению в истории трех стилей может служить очерк языковой деятельности замечательного поэта и драматурга А. П. Сумарокова.

§ 11. ДЕФОРМАЦИЯ ВЫСОКОГО

И СРЕДНЕГО СТИЛЕЙ НА ОСНОВЕ ЖИВОЙ РУССКОЙ

БЫТОВОЙ РЕЧИ И СТИЛЕЙ ФРАНЦУЗСКОЙ

ЛИТЕРАТУРЫ

Опираясь на обыденный устный и письменный язык столичной об­разованной среды, на московское интеллигентское употребление, А. П. Сумароков объявляет борьбу ломоносовскому высокому слогу во имя «естественности» и простоты выражения. «Пухлость, пущенна к небесам», «многоглаголание тяжких речений», «высокопарность» высокого слога, по Сумарокову, несовместимы с красноречием и с «естественностью», простотой, чистосердечностью экспрессии живого общественного языка. Условная возвышенная речь, оторванный от повседневных нужд и потребностей быта «язык богов» кажутся на­дутыми и фальшивыми. «Природное изъяснение из всех есть луч­шее»2. «Что более писатели умствуют, то более притворствуют, а что боле притворствуют, то более завираются»". Сумароков бранит поэ-

1 Цит. по: Пекарский П. П. Русские мемуары XVIII в.— Современник, 1855,

№ 4, с. 88—89.

2 Сумароков А. П. О стихотворчестве камчадалов. — Трудолюбивая пчела.
СПб., 1759, январь, с. 63; ср. статью Г. А. Гуковского «Литературные взгляды
Сумарокова» в кн.: Сумароков А. П. Стихотворения. Л., 1935.

3 Сумароков А. П. О неестественности. — Трудолюбивая пчела. СПб., 1759,
апрель, с. 240.

- 143 -

тов, которые «словами нас дарят, какими никогда нигде не говорят». «Языка ломать не надлежит, лучше суровое произношение, нежели странное словосоставление»1. Сумароков выступает против искусст­венности «духовного красноречия», против высокого церковнославян­ского слога: «Многие духовные риторы, не имеющие вкуса, не допус­кают сердца своего, ни естественного понятия во свои сочинения, но умствуя без основания, воображая неясно и уповая на обычайную черни похвалу соплетаемую ею всему тому, чево не понимают, дерза­ют в кривые к Парнасу пути, и вместо Пегаса обуздывая дикого ко­ня, а иногда и осла, встащатся едучи кривою дорогою на какую-ни­будь горку, где не только неизвестны музы, но нигде имена их, и вме­сто благоуханных нарциссов, собирают курячью слепоту»2. Поэтому и церковнокнижная риторика высокого слога, которая основана на условных метафорах и перифразах, замещающих простые обозначе­ния, признается «многоречием». А «многоречие свойственно человече­скому скудоумию. Все те речи и письма, в которых больше слов, не­жели мыслей, показывают человека тупова»3.

«Чувствуй точно, мысли ясно, пой ты просто и согласно», — наставляет Сумароков свою ученицу в поэзии Е. В. Хераскову (Письмо Е. В. Херасковой. — В кн.: Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. СПб., 1787, ч. 2). «Витийство лишнее при­роде злейший враг», — пишет он другому своему ученику — В. И. Майкову.

Ум здравый завсегда гнушается мечты, Коль нет во чьих стихах приличной простоты Ни ясности, ни чистоты,— Так те стихи лишечны красоты И полны пустоты.

(Ответ на оду В. И. Майкова. — В кн.: Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе. СПб., 1787, ч. 1).

Насколько русской интеллигенции становилась чужда искусствен­но-риторическая фразеология церковнокнижного языка, наглядно показывает стиль «вздорных од» Сумарокова, пародирующих высо­кий ломоносовский слог, а также стилистические комментарии Сума­рокова к стихам Ломоносова:

Возлюбленная тишина, Блаженство сел, градов ограда...

«Градов ограда сказать не можно. Можно молвить селения ограда, а не ограда града; град от того и имя свое имеет, что он огражден. Я не знаю сверх того, чго за ограда града тишина. Я думаю, что ограда града войско и оружие, а не тишина»4.

Войне поставила конец.

«Войну окончать или сделать войне конец сказать можно, а войне по­ставить конец, я не знаю, можно ли сказать. Можно употребить, вме-

1 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 6, с. 313.

2 Там же, с. 298—299.

3 Там же, с. 349.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 77—78.

— 144 —

сто построить дом, поставить дом, а вместо окончать войну, весьма мне сумнительно, чтоб позволено было написать поставить конец»1. Между тем ломоносовское выражение явилось, конечно, как лексиче­ское видоизменение церковнославянской фразы: поставить предел.

Сумароков не знал так тонко, как Тредиаковский или Ломоносов, церковнославянского языка, его лексики, фразеологии и грамматиче­ской системы. Заставляя Ксаксоксимепиуса, героя комедии «Тресоти-ниус», говорить по-церковнослаьянски, Сумароков делает ошибки: «Подаждь ми перо, и абие положу знамение преславного моего име­ни, его же не всяк язык изрещи может», — говорит Ксаксоксимениус. Между тем «надобно было следующим образом: «Даждь ми трость, да абие положу знамение преславпаго моего имене, еже не всяк язык изрещи может», — поправляет Тредиаковский. Тредиаковский ирони­зирует: «В полутаре строчке пять грехов»2. Эти «грехи», во-первых, лексические: русское перо вместо церковнославянского трость, по­даждь вместо даждь; во-вторых, морфологические: род. пад. имени вместо церковнославянского имене; в-третьих, синтаксические: и абие вместо да абие, его же вместо еже (вин. средн. рода, согласованный со словом имя). Смешение русских и церковнославянских форм, про­сторечное искажение церковнославянизмов свидетельствует, что цер-ковнокнижный язык становился чужим, иностранным языком для русского интеллигента.. Поэтому в языке Сумарокова нередко лома­ется, теряет устойчивость и прочность семантика церковнославянско­го слова. Эти нарушения церковнокнижной системы очень зорко под­мечены Тредиаковским в «Письме к приятелю»:

«Простри с небес свою зеницу» (ср. простер премудрую зеницу). «Зеница есть славенское слово; а по нашему просто называется оза-рочко», — комментирует Тредиаковский. «Говоря распростерть оза-рочко, есть означать, что оно так простирается, как рука. Подлинно, можно сказать, что зрение далеко распростирается... Простри зеницу есть ложная мысль, и не свойственное зенице дело»3.

«Ложные знаменования, данные от автора словам..., происходят от того, что автор отнюдь не знает коренного нашего языка славенского. Пишет он коль, производя от подлого коли, за (вместо) когда и еже­ли весьма неправо и развращенно». В стихе «Не так свирепая, коль толь твой вреден взгляд...» коль за когда полагается от автора лож­но, потому что коль значит колико Пишет же автор отселе за отсю-ду, не зная, для того что отселе значит отныне... Пишет он и довле-7от за долженствуют, как-то: не их примеры нам во бронях быть дов­леют; однако слово довлеет значит довольно есть, а не должно есть». Неправильное употребление слова поборник (в значении противник, см. «Гамлет», д. II, явл. 1: «Поборник истины, бесстыдных дел ра­читель») показывает, что «автор мало бывает в церькве на великих

1 Сумароков А. П. Поли. собр. соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 8.

2 Т редиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поиыие иа свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю (1750).— В кн.: Куник А. А. Сбор­
ник материалов для истории Академии иаук в XVIII в. СПб., 1865, ч. 2, с. 438*1.

3 Там же, с. 446—447.

6-1081 _ 145 -

вечернях, и на всенощных бдениях, ибо инако, то б автор мог услы­шать в богородичне, что слово поборник значит не противника, но защитника и споспешника». «Под ними твердь трясется... Кто славен-ский язык наш знает, тот совершенно ведает, что через слово твердь разумеется у нас... французское firmament, то есть небо...» (француз­ский перевод «автору вразумительнейший»). Итак, Сумароков «не имеет искусства в употреблении и в избрании речей». У него Кий (в трагедии «Хорев», д. V, явл. 3, первоначальный вариант) «просит, пришед в крайнее изнеможение, чтоб ему подано было седалище... Знает автор, что сие слово есть славенское и употреблено в псалмах за стул, но не знает, что славенороссийский язык, которым автор все свое пишет, соединил с сим словом ныне гнусную идею, а именно то, что в писании названо у нас афедроном»1.

Таким образом, русское образованное общество, не вникая в тон­кости самого церковного языка, переосмысляло церковнославянизмы на основе бытового просторечия или семантики французского языка.

Нормой «литературности» для писателя становится не церковно­славянский язык, а «общее употребление». Его «почитал за устав» и Сумароков 2. «Я употреблению с таким следую рачением, как и пра­вилам; правильные слова делают чистоту, а употребительные слова из склада грубость выгоняют», — пишет он. В ответ на упрек Тре-диаковского, что нельзя в «красном слоге» говорить опять вместо па­ки, Сумароков заявляет: «Прилично ли положить в рот девице семь-надцати лег, когда она в крайней с любовником разговаривает стра­сти, между нежных слов паки? А опять — слово совершенно употре­бительное, и ежели не писать опять за паки, так и который, которая, которое надобно отставить и вместо того употреблять к превеликому себе посмешеству неупотребительные ныне слова иже, яже и еже, ко­торые хорошо слышатся в церковных наших книгах, и очень будут дурны не только в любовных, но и в геройских разговорах»3. Сума-роковский «высокий» стиль кажется защитникам церковнокнижной культуры «низким», так как «выбор слов» у Сумарокова недостаточ­но великолепен», и Сумароков даже в важном слоге не чуждается «обыкновенных народных речей» и в лексике и в морфологии. Напри­мер, возмущается Тредиаковский: «Чего б ради ему не положить воззри, вместо взгляни}»; «Петров прах (в стихах: «Что ты Петров воздвигла прах, Дела его возобновила») есть уничижительное изобра­жение. Надлежало бы... не вносить такия нискости... Благоразумный и богослов, и в приличной нравоучительной материи, назовет его или перстию, или мертвенностию, или останками, или как инак, только ж с почтением...» «Слово миг есть подлое. Вместо его высоким стилем говорится мгновение ока». То же в морфологии: «...любезной дщери, вместо любезныя дщери, есть неправильно, и досадно слуху... Аюбез-

1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух сд, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 479, 480, 481, 483.

2 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 98.

3 Там же, с. 97—98.

— 146 —

ной есть род. п. сокращенный или лучше развращенный от народного незнания, а в самой вещи он есть детальный»: «Красы безвестной, вместо красы безвестный, нерадивое соединение имен»; «Твоей дер­жавы, вместо твоея, неправо, и досадно нежному слуху». Ср. в «Оде парафрастической» смешение форм: «...защитник слабый сей груди». «Худой выбор» разговорных слов отмечается консервативными совре­менниками и в трагедиях Сумарокова: «Опять за паки, этот за сей, эта за сия, это за сие». Употребление слов, «кои худо в важное сочи­нение полагаются, для того что гнусное нечто по употреблению озна­чают»,— например, блудя вместо заблуждая, типично для сумароков-ского языка. «Неравность», «совокупно высокость и нискость», «ма­лое нечто приличное, а премногое непристойное... точный хаос...» — вот характеристические особенности сумароковского языка с точки зрения сторонника теории трех стилей. «Мило очень нашему автору непостоянное употребление слов, как то инде ево, инде на него, инде ся, а инде ее»1. Так создается путем смешения средний стиль русско­го литературного языка, более близкий к живой разговорной речи образованного общества.

Но выступая противником «крайностей», Сумароков отрицает ото­жествление, слияние книжного языка с разговорным, подмену лите­ратурной речи просторечием. «Для чего не писать так, как мы гово­рим? Такая вольность будет уже безмерно велика, и наконец, не останется следов древнего языка нашего. Мы отменим старое наре­чие в разговорах, отменив его в письмах, потом насеем в свой язык чужестранных слов, наконец, вовсе по-русски позабыть можем, что очень жалко, и такого убийства с природным языком ни один народ не делал, хотя уже и так конечным истреблением наш язык угрожа­ет»2. Бытовое просторечие образованных кругов общества само сбли­жается с литературным языком, ассимилируя себе церковнокнижные выражения. Формы высокого, среднего и даже простого слога сме­шиваются. Вот примеры из сочинений Сумарокова, выделенные Тре-диаковским: «Повергаются грады прахом... надобно — в прах»; «Гла­гол владаю... есть развращенный: искусный в языке говорят владею, а на аю произносят и пишут сей — обладаю, а не владаю»; «Вопящих вместо вопиющих есть весьма неисправно»3. Литературный язык, свободно комбинируя церковнокнижные морфемы с разговорными ка­тегориями словообразования, создает стилистические варианты и синонимы славянизмов, с одной стороны, а с другой — отбирает из наличных синонимов менее архаичные и более близкие к живой речи.

1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне в свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпис­
тол, писанное от приятеля к приятелю, с. 456—457, 459, 462. 474, 476, 477.

2 Сумароков А. П. О московском наречии. — В кн.: Свободные часы, 1763,
■февраль, с. 67—75.

3 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне в свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 454, 465, 470; ср. также «Ответ
на письмо о сафической и горацианской строфах» (Пекарский П. П. История
Академии наук в Петербурге, т. 2, с. 250—257).

6*

— 147 —

Таковы сумароковские замены: мгновенно вместо во мгновении, отко­ле в «Гамлете» вместо откуду, бремянило вместо отягощало и т. д.1 Вместе с тем в литературных стилях второй половины XVIII в. происходит переоценка прав простонародных выражений на «крас­ный» слог, особенно если эти выражения приняты обиходной речью дворянства. Тредиаковскип жаловался на Сумарокова: «У автора и сельское употребление есть правильное и красное: его жерновы, по присловию, толь добры, что все мелют»2. Но своеобразие сумароков-ского словоупотребления, например употребление слова седалище, в котором Сумароков игнорирует книжно-мещанские ассоциации3, и борьба Сумарокова с областными, «поселянскими» элементами в язы­ке Ломоносова доказывают, что сумароковский стиль чуждается спе­цифических особенностей старокнижного языка и избегает узких про-винциализмов простонародной речи. Он опирается на столичное (преимущественно московское) употребление. Не менее характерен протест Сумарокова против попытки В. П. Светова узаконить неко­торые формы городского «низового» просторечия. Исходя из той идеи, что «может быть со временем испорченные простым и обыкно­венным выговором слова не странно будет писать по настоящему их произношению», Светов рекомендовал, например, слова острый, оспа, отчина, осьмой и др. писать в стиле, а в обыкновенном разговоре и в простом роде сочинения придавать в: вострый, воспа, вотчина, вось­мой и т. п. Но Сумароков, опираясь на критерий светского слово­употребления, различает эти формы по их социально-языковой окрас­ке. «Все приняли без изъятия вотчина, а вострой говорят только крестьяне и самые низкие люди, да и то не все»4. Таким образом, Су­мароков апеллирует к «общему» национальному языку, но его строй ь состав часто ограничивает нормами дворянского лингвистического вкуса. Он вооружается против испорченных выражений «простона­родного наречия» и против славянщизны: «Истина никакия крайно­сти не причастна. Совершенство есть центр, а не крайность»0. На­пример, ссылаясь на общее употребление, Сумароков даже в высоком слоге употреблял от имен существительных ср. р. формы им. пад. мн. ч. на -ы, -и, -ии. Ср. протесты Тредиаковского: «Красный слог не может быть красным, буде он притом неисправен...»; «Леты поло­жены как селы за лета, всеконечно против грамматического рода, и против искусных людей употребления... Впрочем, кажется, что автор

1 Цит. по: Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение
о стихотворении, поныне в свет изданном от автора двух од, двух трагедий и
двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 477.

2 Там же. с. 469—470.

3 Ср. рассуждения Дюлижа и Критициондиуса об этом слове в комедии Су­
марокова «Чудовищи», См.: Филиппов В. А. К вопросу об источниках комедий
А. П. Сумарокова.—ИРЯС. Л., 1928, т. 1, кн. 1, с. 210—211. Интересно, что
слово седалище остается в литературном языке второй половины XVIII в. толь­
ко со значением зад. Ср. у А. С, Болотова в статье «Современник, или запис­
ки для потомства»: «Их как маленьких ребяток выпороть гораздо, гораздо и так
розгами на козле, чтоб им неделю, другую на седалище сесть было не.чожно»*2.

4 Цит. по: Сухомлинов М. И. История Российской академии, вып. 4, с. 315.
s Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 15.

— 148 —

сие нарочно делает, подражая такому употреблению...»1 Ср. примеры из языка трагедий Сумарокова: оаеры, достоинствы, воздыхании, бла-ты, железы, действии, посолъствы, правилы, правы и т. п. Но Сума­роков, апеллируя ко всему свету, защищал эти формы: «Мне кажет­ся все равно: права и правы, лета и леты» . Точно так же Сумароков в «красном слоге» по «вольности дворянства» употребляет простореч­ные формы род. пад. мн. ч. -ев, -иев в соответствии с им. пад. мн. ч. на -ии, -ы от имен существительных ср. р., например: подозре-ниев, следствиев, нещастиев, отсутствиев и т. п.а О вторжении разго­ворной речи в сферу «высокого слога» свидетельствовало и употребле­ние -ье, -ья, -ъю и т. п. вместо -ие, -ил, -ию. «Слово подобьем, вместо подобием, так досадно нежному слуху, что невозможно ему никак стер­петь, равно как и имена в Гамлете Офелью, Полонья вместо Офелию, Полония»,— осуждает это употребление Тредиаковский. «Слово мол-нъя вместо молния есть развращенное»; «К престолу божьему за к пре­столу божиему по самой большой и по площадной вольности»; «Мно­гие он (Сумароков) речи составляет подлым употреблением, как-то: паденье за падение, отмщенье за отмщение, желанье за желание, вос­поминанье за воспоминание; так же: оружье, сомненье, понятье, без­умье, Офелью... и пр. премногие»4. Трансформируются применитель­но к среднему стилю в языке Сумарокова и деепричастия: «Настоя­щие деепричастия за прошедшие пишет по площадному, как то: пре-меня вместо пременив и премечивши, увидя за увидевши, усладясь за усладившись, уголя за утомивши и прочая»5.

Но Сумароков энергично протестовал против квалификации этих форм «подлыми»: «То употребляют все, лутче бы он (Тредиаковский)

1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 469—471, 476; ср.: Пекар­
ский П. П.
История Академии наук в Петербурге, т. 2, с. 256.

2 Сумароков А П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 98.

3 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 476; ср. у Сумарокова защиту
этих форм: Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10,
с 97—98.

4 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 450, 459, 477; ср. у Ломоносова
защиту в стихотворении «Искусные певцы» (против Тредиаковского) конечного
-ь вопреки -и в высоком слоге:

...ищет иаш язык везде от и свободы

Или уж стало иль, коли уж стало коль;

Изволи иыне все везде твердят изволь.

За спиши спишь и спать мы говорим за спати,

На что же, Триссотин, к нам тянешь и не кстати?

Напрасно злобной сей ты предпрнял совет...

(Ломоносов М. В. Соч., т, 2, с. 132)

6 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо» творении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 477.

— 149 —

говорил, что то неправильно, а не в подлом употреблении»1. Пуристы, охранявшие ломоносовскую грамматику, указывали и другие отголос­ки просторечия в морфологии и синтаксисе сумароковского высокого слога: «В трагедиях его и склонение имен, в составе косвенных их падежей, есть новое и необыкновенное: пишет он часто любови за любви, заразов вместо зараз, глазми за глазами-» и др.2 Ср. в фор­мах глаголов: «...услышилосъ за услышалось, слышмл за слышал, оставшей за оставшемся... иттитъ иэ градских стен за сходить с граф­ских стен или итти из-за градских стен; на чью он жизнь алкал; но на жизнь алкать сочинено весьма странно: ибо глагол алчу есть са­мостоятельный, и не правит никаким падежом, то есть, говорится про­сто: алчу. Пусть перечтет автор послания святого апостола Павла, то и увидит во многих местах... свою превеликую погрешность»3. Так процесс образования средних стилей литературного языка неизбежно вел к разрушению границ между высоким и простым слогом и к лом­ке традиций церковнославянского языка.

«Олитературивание» просторечия сопровождается у Сумарокова борьбой с лексическими варваризмами, с неумеренным преклонением перед иностранщиной.

Сумароков не был консерватором в словаре. Он сам вводил новые слова и значения. Он допускал необходимые иностранные заимство­вания. Но он возмущался галломанией в языке светских щеголей, пересыпавших свою речь французскими (а иногда немецкими) слова­ми, усматривая в этом макароническом жаргоне опасность утраты на­ционального своеобразия русского языка.

«Кроме того, язык петиметров — это был язык той придворной верхушки, с которой боролся Сумароков, так же как он боролся с языком подьячих, с его канцеляризмами, архаикой и своеобразной запутанностью» (Г у к о в с к и й)*3.

В статье «К несмысленным рифмотворцам» Сумароков писал: «Правописание наше подьячие и так уже совсем испортили. А что свойственно до порчи касается языка, немцы насыпали в него слов немецких, петиметры — французских, предки наши — татарских, пе­данты— латинских, переводчики Священного писания — греческих... Немцы склад наш по немецкой учредили грамматике. Но что еще больше портит язык наш? худые переводчики, худые писатели; а па­че всего худые стихотворцы».

В статьях «О истреблении чужих слов из русского языка» и <-К несмысленным рифмотворцам»4, Сумароков воюет за чистоту рус-

' Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 10, с. 99.

2 Т редиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне на свет изданном от автора двух од, трех трагедий и двух
ьпистол, написанное от приятеля к приятелю, с. 481.

3 Там же, с. 477—478.

4 Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 9, с. 244—247
и 276—279, ср. Сумарокова же «Эпистолу о русском языке» (Там же, ч. 1,
с. 331—335). Ср, в его сатире «О французском языке» (Там же, ч. 7, с. 368)
обличение «петиметра», щеголя: «французским словом ои в речь русскую плывет;
солому палъею, обжектом вид зовет...» Ср. язык щеголей и щеголих в комедиях

— 150 -

I

ского словаря. Это, конечно, нисколько не препятствовало Сумароко­ву менять значения русских слов применительно к французскому языку и создавать фразеологические снимки с французских выраже­ний. Но ведь здесь он оставался на почве живого употребления выс­ших слоев образованного общества '. Прав Н. Н. Булнч, утверждая, что язык Сумарокова приспособлен к «массе», что в художественном стиле у Сумарокова, «воспитанного не в школе, а в обществе... боль­ше жизни н движения, нежели у Ломоносова. Отрывистые и короткие фразы заменили здесь плиниевские тирады Ломоносова». В языке Сумарокова и сама «наука не завертывалась в жреческую мантию и не становилась на треножник, она говориал просто и ясно»2. Харак­терным выражением этой тенденции к литературно-светскому преоб­разованию бытовой речи дворянской интеллигенции являлась борьба Сумарокова с приказным, канцелярским языком, влияние которого было особенно сильно в литературном обиходе, начиная с Петровской эпохи. «Что почтенняе, — язвительно спрашивает Сумароков в посвя­щении своих эклог «прекрасному российского народа женскому по-

Сумарокова. Особенно вооружался Сумароков против лексических дублетов, за­имствованных из чужих языков: фрукты вместо плоды, сервиз вместо столовый прибор, антишамбера вместо передняя комната, камера вместо комната, корреспон­денция (или каришпанденция) вместо переписка; гувернанта вместо мамка; нах-тиш и тоалет вместо уборной стол; пансив вместо задумчив; жени вместо остро­умие; деликатно вместо нежно; пассия вместо страсть и т. п. («О истреблении чужих слов из русского языка»).

Похлебка ли вкусняй, или вкусняе суп? Иль соус, просто сое, нам поливки вкусияе?

(Эпистола о русском языке).

1 Ср. борьбу за «простой склад», без украшения, за национальные нормы русского литературного языка, с одной стороны, против церковиокиижных основ высокого слога, против его растянутых периодов и высокопарной перифрастиче­ской фразеологии и, с другой стороны, против варваризмов, против иноязычных заимствований в литературной деятельности придворного круга, связанного с именем Екатерины II. Так, в «Завещании», которым оканчивается текст «Былей и небылиц», Екатерина II излагает свои мысли о том, как надобно писать: «Крат­кие и ясные изражения предпочитать длинным и кругловатым. Кто писать будет, тому думать по-русски. Иностранные слова заменять русскими, а из иностранных языков не занимать слов; ибо наш язык и без того довольно богат... Слова класть ясные и, буде можно, самотеки... Ходулей не употреблять, где ноги могут служить, то есть надутых и высокопарных слов не употреблять, где пристойнее, пригоднее, приятнее и звучнее обыкновенные будут... Где инде коснется до нра­воучений. тут оные смешивать наипаче с приятными оборотами, кои бы отвраща­ли скуку... Глубокомыслие окутать ясностию, а полномыслие легкостью слога, дабы всем сносным учиниться» (Соч. СПб., 1907, т. 5, с. 104—105). Ср. описа­ние норм дворянских светских стилей русского литературного языка в следующей главе. О стилистических правилах Екатерины II см. в работе П. П. Пекарского «Материалы для истории журнальной и литературной деятельности Екатерины II» (Записки Академии наук, 1863, т. 3. Приложение, № 6, с. 1—87), в статьях: Грот Я. К. Сотрудничество Екатерины II в «Собеседнике» кн. Е. Дашковой.— о кн.: Сборник Русского исторического общества, 1877, т. 20, с. 525—542; так­же в кн.: Грот Я. К. Труды. СПб., 1901, т.'Ч с. 311—327; см. также: Грот Я. К. Примечания и приложения к биографии Г. Р. Державина.—-Державин Г. Р. Соч. СПб., 1883, т. 9, с. 103—108; письма и бумаги Екатерины II. Изд. А. Ф. Быч­кова. СПб., 1873 и Екатерина П. Соч. СПб., 1901 — 1907, т. 1—5, 7—12.

Булич Н. Н. Сумароков и современная ему критика. СПб., 1854, с. 170.

- 151 -

лу», — эклоги ли составлять, наполненные любовым жаром и пише-мые хорошим складом, или тяжебные ябедников письма, наполненные плутовством и складом писанные скаредным?»1 «Подьячие... точек и запятых не ставят... для того, чтобы слог темнее был, ибо в мутной воде удобняе рыбу ловить»2. «Несмысленные авторы, напуганные крючктоворцами, им сочинения свои отдают во полномочие»3. От этого портится литературный язык. «Подьячие... высокомерятся лю­бимыми своими словами: понеже, точию, якобы, имеет быть, не име­ется и прочими такими4. Ср. в «Эпистоле о русском языке» [1748. Соч., ч. 1, с. 335].

Коль, ащ,е, точию обычай истребил. Кто нудит, чтоб ты их опять в язык вводил.

Таким образом, Сумароков, ограничивая употребление церковно­славянизмов и. приспособляя их к разговорному языку образованного общества, решительно отрицая «подьяческий», канцелярски-бюрокра­тический язык, ориентируется на живую устную речь дворянской ин­теллигенции, в некоторых своих особенностях близкую к народному языку, например к языку крестьян. Но в самой речи высшего обще­ства не было единства и единообразия.

Подьяческому, приказному языку резче, всего противополагается стиль светского салона, иронически называемый в сатирическом жур­нале «нынешним щегольским женским наречием» (Живописец, 1772, ч. 1, с. 30). В пародическом письме, обращенном от имени писатель­ницы-женщины к издателю «Трутня», содержится жалоба: «А ином уж я и не говорю: что из женскава слога сделал ты подьяческай, на­ставил ни к чему: обаче, иначе, дондеже, паче. Мы едаких речей ни­чуть не пишем, у мущин они в употреблении, а у женщин нет» (Тру­тень, 1769, л. XIV). Язык «светской дамы», освобожденный от груза канцеляризмов и славянизмов и организованный по французскому образцу, претендует на светскую всеобщность. «Модное наречие пе­тербургских щеголих многим нашим девицам вскружило головы», — раздается в «Живописце» голос из Москвы. «Все такие модные слова, в «Живописце» напечатанные, они вытвердили наизусть и ввели во употребление; но при том чувствуют еще во оном наречии великий недостаток; почему хотят посылать нарочного поверенного, который будет стараться все слова, в модном наречии употребляемые, соби­рать и сообщать к нам в Москву» (1772, ч. 1, с. 157). Подчиняясь требованиям верхов столичного общества, часть писателей сумароков-ской школы стала приспособлять русский литературный язык к сти­лю светского салона.

Ограничение форм и функций церковнославянского и канцеляр-ско-бюрократического языков было связано и с синтаксической реор-

' Сумароков А. П. Поли собр. всех соч. в стихах и прозе, ч. 8, с. 4,

2 Там же, ч. 6, с. 367.

3 Там же, ч. 10, с. 32.

4 Сумароков А. П. К типографским наборщикам. — Трудолюбивая пчела.
СПб., 1759, май, с. 266—267. Сумароков А. П. Поли. собр. всех соч. в стихах
и прозе, ч. 6, с. 315.

— 152 —

ганизацией литературного языка. Постепенно сокращается и исчезает употребление таких оборотов, как дат, самостоятельный, вин. с инфинитивом (ср. не считающую в мыслях его ничего; к ней почтительного быти)1, именит, с инфинитивом [«Хотя день солнцем освещен, но мнит он быть средь темной ночи»—Покоющий-ся Трудолюбец, (1785, IV, с. 85) и др. под.2

Однако влияние нриказно-бюрократического стиля и церковно­славянского языка на литературные стили было еще очень сильно. Оно заметно даже в языке легкой поэзии, например в языке «Ду­шеньки» Богдановича. «Там из-за Душеньки выг\янет фигура подья­чего, здесь запахнет семинарией, в другом месте вместо купидона не­вольно мерещится фризовая шинель.

Здесь: ... Хор певиц протяжистым манером С приличным некаким размером Воспел стихи, возвысив тон, Толико медленно, толико слуху внятно и т. п.

Там: Царевна, вышедши из бани, наконец,

Со удовольствием раскидывала взгляды На пыбранны для ней и платья и наряды И некакон венец 3.

В самом деле, канцелярская струя в языке «Душеньки» очень за­метна. Например, в «Предисловии от сочинителя»: «Я же, не будучи из числа учрежденных писателей, чувствую, сколько обязан многих людей благодушию, которым они заменяют могущие встретиться в сочинениях моих погрешности».

В самом тексте «Душеньки»:

С улыбкою на всех кидая взор приятно, Сама рядила путь во остров свой обратно И для отличности такого торжества, Явила тут себя во славе божества... Богиня, учредив старинный свой парад... Письмо вручить... И службу надлежащим рядом Исправно совершить

(кн. III).

Легко могла судить царевна на досуге

О будущем супруге, Что он, как видно, был гораздо не убог (кн. I).

Так в русском литературном языке XVIII в. происходит посте­пенная деформация высокого и среднего стилей. Церковнославянские и канцелярские формы сокращаются, исключаются или стилистиче­ски преобразуются. Европеизация русского общества и распад фео­дальной культуры неизбежно приводят к крушению норм высокого слога, опиравшихся на традиции церковнокнижной риторики. Рус-

1 Санкт-Петербургский Вестник, 1779, т. 4, с. 260.

См.: Будде Е. Ф. Очерк истории современного литературного русского язы­ка (XVII—XIX век).— В кн.: Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908, 8ып.812, с. 105—107.

Русский Вестник, 1856, т. 1 и 2.

- 153 -

ский разговорный язык заявляет права на расширение своих лите­ратурных функций.

Национально-демократические основы русского литературного языка крепнут и углубляются.

§ 12. ВНЕДРЕНИЕ ПРОСТОРЕЧИЯ В СРЕДНИЙ И ВЫСОКИЙ СЛОГ. ЯЗЫК ДЕРЖАВИНА

Проблема перераспределения функций между славянским высоким слогом и живой народной речью, иногда уклоняющейся в «простона­родность», т. е. в крестьянские диалекты, находит своеобразное раз­решение в стихотворном языке великого поэта конца XVIII в. Г. Р. Державина '. В языке Державина можно наметить несколько грамматических категорий, в пределах которых осуществляется явное «опрощение», «снижение» высокого слога, как бы приспособление его к нормам разговорного языка, далекого от утонченности светского дворянского салона.

1. Прежде всего, Державин часто употребляет в страдательном значении возвратную форму от таких глаголов, которые, по ломоно­совской инструкции, «сего отнюдь не терпят»2. Ломоносов утверж­дал, что «славенские речения больше позволяют употребление воз­вратных вместо страдательных»'5, а Державин придавал страдатель­ное значение возвратным глаголам разговорного конкретно-бытового содержания:

Так свирепыми волнами

Сколько с нею ни делюсь (т. е. ни разделен)...

(Препятствие к свиданию с супругой, стих 17)

То ею в голове ищуся...

(Фелица, стих 105) Лель упорством рассердился...

(Бой, стих Л)

Красою мужество сражалось...

(Победа Красоты, стих 31)

2. Формы деепричастий русифицируются: просторечные формы на -ючи встречаются даже от слов высокого и среднего стилей вроде блистаючи, побеждаючи, зараждаючи, являючи. Характерно также широкое употребление деепричастий на -я, не только от приставоч­ных глаголов совершенного вида на -ить: возмостясь, настроя, нахму-

1 См.: Грот Я. К. Замечания о языке Державина и словарь к его стихотво­
рениям.
В кн.: Державин Г. Р. Соч. СПб., 1883, т. 9.

2 Ломоносов М. В. Российская грамматика, § 511.
8 Там же, § 512.

— 154 -

ря, распустя, соглася, сотворя и т. п., но и от глаголов других кате­горий, например: затея, причем безразлично — от русских и церков­нославянских: разлиясь, вержа, низвержасъ и др.

  1. В категории причастий также происходит пестрое смешение форм разнообразной стилистической окраски. Наряду с архаическими церковнославянскими формами типа творяй, создавый, седящ, яду-щий, исшвенны и т. п. встречаются причастные образования от про­сторечных глаголов.

  2. Симптоматичны частые формы просторечного склонения слов бремя, время, племя и т. п. по образцу поле и т. п. Например, сын, время, случая, судьбины [«Счастье»]; когда от бремя дел случится [«Благодарность Фелице», стих 55]; в водах и в пламе [«Осада Оча­кова»]; чтоб в прошлом време не жил я; жниц с знаменем идущих. Ср. также у И. И. Дмитриева: в дыму и в пламе [«Освобождение Москвы», 1795].

...Он всего собачья племя

Был истинный отец, блюститель и покров.

(Дмитриев И. И. Соч. СПб., т. 1, с. 205.)

  1. Формы род. п. мн. ч. на -ов, -ее от слов ср. и жен. р. вроде зда-ииев, стихиев, кикиморов, фуриев, аналогичные муж. р. витиев и т. п. также свидетельствуют о расширяющемся влиянии просторечия.

  2. Обращают внимание просторечные приемы грамматического употребления числительных имен: На сорок двух столпах [«Изобра­жение Фелицы»], ср. пребудут в тысящи веках [«На новый год»]1.

  3. В сфере союзов достаточно указать на разговорное применение что в причинном значении:

Он верно любит добродетель, Что пишет ей свои стихи.

(На смерть Бибикова, стихи 3940)

Еще ярче и нагляднее в лексике Державина смешение церковно­славянских форм и выражений с просторечными. Я. К. Грот пишет: «Часто церковнославянское слово является у Державина в народной форме и, наоборот, народное облечено в форму церковнославянского» [Соч., т. 9, с. 337]. Вместе с тем в языке Державина резки переходы от церковнославянизмов к простонародным словам и выражениям. Например, в пьесе «Кружка» мы находим, между прочим, следующие выражения: .Ведь пьяньш по колено море; И жены с нами куликают; На карты нам плевать пора [Соч. СПб., 1864, т. 1, с. 47—48]. Но тут же встречаются и такие слова, как дщерь, сих утех, предстань, пре-будь. В оде «На счастье» среди «высокой» фразеологии «есть много стихов в простонародном тоне, например: Их денег куры не клюют; Весь мир стал полосатый шут; Бегу, нос вздернув, к кабинету; И в грош не ставлю никого; Бояре понадули пузы» [Соч., т. 1, с. 248—

Ср. также примеры употребления местоимений: Мово счастья не гублю.— В кн.: Державин Г. Р. Стихотворения/Под ред. Г. А. Гуковского. Л., 1933, С 412.

— 155 —

254]'. Очень красочно характеризует эту державинскую тенденцию к смешению высокого слова с низким Гоголь: «Слог у него [Держави­на] так крупен, как ни у кого из наших поэтов; разъяв анатомическим ножом, увидишь, что это происходит от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и простыми.

И смерть как гостью ожидает, Крутя задумавшись усы.

Кто, кроме Державина, осмелился бы соединить такое дело, как ожидание смерти, с таким ничтожным действием, каково кручение усов?2»

Просторечие у Державина выступает со всей своей фамильярно-бытовой беззастенчивостью:

А разве кое-как вельможи, И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иноэа иногда.

(На счастие) В стихотворении «К самому себе»:

Но я тем коль бесполезен, Что горяч и в правде черт...

В стихотворении «Желание зимы»:

На кабаке Борея Узря ту Осень шутку,

Эол ударил в нюни; Их в правду драться нудит,

От вяхи той бледнея, Подняв пред нами юбку,

Бог хлада слякоть, Дожди, как реки, прудит,

слюни Плеща им в рожи грязь,

Всю землю замочил.

Из глотки источил, Как дуракам смеясь...

(Соч., т. 3, с. 343—344)

В стихотворении «Привратнику»—пародическая антитеза церков­нославянизмов и просторечных русизмов:

Он тянет руку дам к устам. За честь я чту тянуться с рылом И целовать их ручки сам... Он тайны сердца исповесть, Скрывать я шашни чту за честь...

1 Грот Я. К. Замечания о языке Державина и словарь к его стихотворени­
ям.— В кн.: Державин Г. Р. Соч., т. 1, с. 248—254; ср. просторечные слова в
языке Державина: растобары, шлендовать, перехерять, тазать, шашни, пошва,
юм, гамить, дутик
(все дутики, все краснощеки. — Соч. СПб., 1865, т. 2, с. 611),
нубарить, кутерьма (и нимф прекрасных кутерьма. — Соч., т. 2, с. 611), в назолу
(смеясь мне девушки в назолу.
— Соч., т. 2, с. 265), ненароком, озетить (озетя
ягнииу смиренну.
— Соч., т. 2, с. 456), пхнуть (он сильны орды пхнул ногою,
«На взятие Измаила», строфа 22), стеребить (стеребили кожу лъвину. — Соч.,
[. 2, с. 181), схрапнуть, чобот (чобот о чобот стучите, «Любителю художеств»,
строфа 12) и ми. др. под.

2 Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее осо­
бенности?— В кн.: Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями.
СПб.. 1847, с. 208,

- 156 —

А вот стиль домашнего диалога между мужем и женой [в стихо­творении «Совет»]:

  • Уймешься ль куликать? —жеиа тазала мужа:

  • Ты видишь, нас скуда как пришибла, нужа!

  • Тащит кто боле дсм,— ей муж сказал э ответ,— Ты лучше знаешь то, иль я, иль наш сосед?

Жена ему на то ни слова не сказала, Краснела только лишь, задумалась, молчала.

Характерно также для языка Державина употребление таких об­ластных простонародных слов, как жолна (дител; ср.: «рев крав, гром жолн»), колпица (аист; ср.: «колпиц алы черевички»); вяха (удар), козырбацкий («в убранстве козырбацком»); кобас (род балалайки); троп в значении хлоп (ср.: «с похмелья чарку водки троп»); курам-шить («Проказьте, вздорьте, курамшите») и т. п.

Любопытны такие заметки в «Объяснениях на сочинении Держа­вина», изданных Ф. П. Львовым (СПб., 1834):

Зреть корду с тучными волами.

(Похвала сельской жизни)

«Кордой называются в низовых губерниях зимние загороды для скота, куда в ясный день пускают оный» [ч. 1, с. 48].

Гуню вздел худую.

(Птицелов)

«Гуня» — простонародное название худого крестьянского платья [ч. III, 20] и др. под.

Замечательно яркую и острую характеристику поэзии Державина дает Белинский: «Ломоносов был предтечею Державина; а Держа­вин— отец русских поэтов... Державин имел сильное влияние на Пушкина...» «В поэзии Державина уже слышатся и чуются звуки и картины русской природы, но перемешанные с какою-то искаженною на французский манер греческою мифологиею. Возьмем для примера прекрасную оду «Осень во время осады Очакова»: какая странная картина чисто русской природы с бог ведает какой природою, — оча­ровательной поэзии с непонятною риторикою:

Спустил седой Эол Борея Погнал стадами воздух синий,

С цепей чугунных из пещер; Сгустил туманы в облака,

Ужасные крыла расширя, Давнул — и облака расселись.

Махнул по свету богатырь; Спустился дождь и восшумел.

К чему тут Эол, к чему Борей, пещеры и чугунные цепи? Не спраши­вайте; к чему нужны были нудра, мушка и фижмы? Во время оно без них нельзя было показаться в люди...И как нейдет русское слово «богатырь» к этому немцу «Борею»!.. Можно ли гонять стадами си­ний воздух? И что за картина: Борей, сгустив туманы в облака, Давнул их; облака расселись, и оттого спустился дождь и восшумел? "едь это — слова, слова, слова! Но далее:

Уже румяна осень носит Сиопы златые на гумно.

— 157 —

Какие прекрасные два стиха! По ним вы думаете, что вы в России.

И роскошь винограду просит Рукою жадной на вино.

Тоже прекрасные стихи; но куда они переносят вас — бог весть»...

Или вслед за чудными национально-реалистическими стихами идут:

По селам нимфы голосисты Престали в хороводах петь... Небесный Марс оставил громы, И лег в туманы отдохнуть...

«Какой «небесный Марс» и в какие «туманы» лег он на отдых? Что за «нимфы голосисты» — уж не крестьянки ли?.. Но называть наших крестьянок нимфами все равно что называть Меланией Ма-ланью»1.

Живая народная речь до Пушкина непосредственно не поддава­лась органическому слиянию с книжным языком. Она была неоргани­зованна, не приспособлена к выражению отвлеченных понятий и в необработанном виде не могла стать семантическим центром сложной системы разнообразных стилей национально-литературного языка2. Кроме того, бытовое просторечие с его непринужденной и фамильяр­ной простотой выражения не соответствовало требованиям салонно-дворянской цивилизации, казалось слишком «низким» и «грубым» и не могло удовлетворить разборчивого вкуса «просвещенного» и «га­лантного» дворянина. Высшие слои русского общества, усваивая ев­ропейскую цивилизацию, к концу XVIII в. пришли к убеждению, что той цементирующей массой, которая сольет в единство светского ли­тературного языка русскую народную речь и необходимые церковно-книжные формы, является система французского языка, передового языка западноевропейской цивилизации.

1 См. статью «Сочинения Державина». — Белинский В. Г. Соч. М., 1874, ч. 7,
с. 92—94, 154; ср. также в ст. «Сочинения Александра Пушкина»: «С Держави­
на начинается новый период русской поэзии... В лице Державина поэзия рус­
ская сделала великий шаг вперед»... В его стихотворениях «нередко встречаются
образы и картины чисто русской природы, выраженные со всею оригинальностью
русского ума и речи... Поэзия Державина была первым шагом к переходу рус­
ской поэзии от риторики к жизни» (Белинский В. Г. Соч. М., 1874, ч. 8,
с. 117—118)*'.

2 Ср. призыв к использованию диалектальной лексики в целях обогащения
литературного языка: «Страны, в коих вы воспитаны, и в коих пребываете, име­
ют каждая собственные свои простонародные слова, п других областях неупот­
ребительные и незнакомые. Хлебопашество, скотоводство, домоводство, ремесла
и рукоделия с их обстоятельствами, много принимают таковых речений, кои лю­
дям, в других упражнениях обращающимся, а тем более в других странах жи­
вущим, вовсе неизвестны. Когда таковые слова собраны будут и обнародованы
с объяснением прямого их знаменования, то вам же самим, государи мои! и дру­
гим глубокомысленным любителям Российского языка, подадут они легкий способ
к возрождению, оживлению и расширению нашего языка, в естественных ему
изображениях». (Письмо к любителям Российского языка. — Новые ежемесячные
сочинения, 1787, ч. 11, месяц май, с. 74.)

— 158 —

§ 13. ЯЗЫК РАДИЩЕВА

В прозаическом языке литературы XVIII в., отражавшей прогрес­сивные тенденции, намечается новый синтез живой русской речи с церковнокнижными, патетическими элементами при посредстве запад­ноевропейской революционной идеологии и конструктивных форм за­падноевропейских языков. Это были смелые, но с лингвистической точки зрения не вполне удачные попытки порвать с традициями фео­дального разобщения разностильных и разноязычных элементов во имя новой общенациональной конструкции русского литературного языка. Язык Радищева является наиболее ярким выражением этих прогрессивных тенденций, осуществление которых, на почве иной идеологии и иными стилистическими методами, удалось только Пуш­кину в 20—30-х годах XIX в.

Радищев, следуя за Ломоносовым и Фонвизиным, широко пользу­ется церковнославянской лексикой и фразеологией — иногда очень архаической, но придает ей граждански-патетический оттенок и новое эмоциональное, общественное содержание, нередко переосмысляя ее формы на западноевропейский образец, переводя их в план сентимен­тализма (или «преромантизма»), однако с очень заметной материа­листической окраской.

Например: «Беззаботный дух и разум неопытностию не претили в веселии распростираться чувствам, чуждым скорбного еще нервов содрогания» («Житие Федора Васильевича Ушакова»). «Окрест се­бя узришь нередко согбенные разумы и души и самую мерзость. Воз­ненавиден будешь ими; поженут тебя, да оставишь ристание им сво­бодно» (там же). «Человек в естественном положении при соверше­нии оскорбления, влекомый чувствованием сохранности своей, про­буждается на отражение оскорбления» (там же); «извлечет его из руки отягощения» (там же) и т. п.; в «Путешествии из Петербурга в Москву»: «О природа! объяв человека в пелены скорби при рож­дении его, влача его по строгим хребтам боязни, скуки и печали чрез весь его век, дала ты ему в отраду сон» («София»); «...вдруг почув­ствовал я быстрый мраз, протекающий кровь мою» («Любани»); «...ведаешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого на­писано» («Любани»); «...зерцаловидная поверхность вод» («Чудо-во»); «В толико жестоком отчании, лежащу мне над бездыханным телом моей возлюбленной, один из искренних моих друзей прибежав ко мне...» («Спасская полесть»); «Некоторое мозговое волокно, тро­нутое сильно восходящими из внутренних сосудов тела парами, задро­жало долее других на несколько времени, и вот что я грезил» [там же]; «...речи таковые, ударяя в тимпан моего уха, громко раздавали-ся в душе моей» [там же]; «Жертвенные курения обыдут на лесть отверстую душу» [там же]; «...пасутся рабы жезлом самовластия» [«Новгород»]; «...может ли оно [право] существовать, когда решение запечатлеется кровию народов?» [там же]; «...и пребыл я несколько мгновений отриновен окрестных мне предметов» («Бронницы»); «...города почувствуют властнодержавную десницу разрушения» («Зайцово»); «...да будет им творяй благостыню, их рассудок. Восся-

— 159 —

дите, и внемлите моему слову, еже пребывати во внутренности душ ваших долженствует» («Крестьцы»), «...совершенно бесстрастный че­ловек есть глупец и истукан нелепый, невозмогаяй ни благаго, ни зла-го» (там же); «...не пропусти юношу, опасными лепоты прелестями облеченного» («Едрово»); (Воины) «...совокупны, возмогут вся, но разделенны и на едине, пасутся, яко скоты, аможе пастырь пожелает» («Хотилоз»); «...сии упитанные тельцы сосцами нежности и пороков, сии незаконные сыны отечества наследят в стяжании нашем» («Выд-ропуск»); «Правительство да будет истинно, вожди его не лицемер­ны; тогда все плевелы, тогда все изблевания, смрадность свою воз­вратят на извергателя их» («Торжок»); ср. словообразования типа «согрение моея дружбы» («Крестьцы»); «нега, изленение» (там же); «распростертие своея пышности и гордыни» («Зайцово»); «раз-вержение ума» («Крестьцы»); «.разверстые ада» («Яжелбицы»); гремление («Хогилов»); сочетование («Медное»); воспоминовение, любление, зыбление, произречение и т. п. Радищев не боится пере­гружать свой стиль не только славянскими словами и выражениями, но архаически-славянскими формами и конструкциями. Таковы, на­пример, в языке Радищева церковнославянские формы причастий: носяы, вещаяй, соболезнуяй, приспевый, возмнивый и т. п.; архаиче­ские формы склонения им. сущ.: на крылех и т. п.; относительные союзные слова: иже, его же и т. п. в значении — который; союзы и частицы церковнославянского языка: убо, яко, дабы, токмо, се, небы (если бы не), аки, амо, бо, дондеже и др. под; оборот — датель­ный самостоятельный и др.

В языке Радищева часто встречаются такие архаизмы церковно-книжного языка, как израждаться, воскраие; плена печали; сосцы, утщетить, ужасоносный, возглавие (подушка), единожитие, избыто-чество, ползущество, коликократно, лепота, соплощатъ и мн. др. Од­нако церковнославянский язык, несмотря на всю его архаическую внешность, лишен в стиле Радищева отпечатка церковной идеологии. «Радищеву важно было создать словесный принцип «важной», идей­но значительной речи. Он хотел передать на русском языке в усло­виях национальной речи ораторский подъем, эмоциональное напряже­ние декламаций Руссо и Рейналя, языка Мирабо... Радищев пользу­ется языком, традиционно окруженным ореолом проповеднического пафоса и высших сфер мышления»1.

Характерны в стиле Радищева новые фразовые серии западноев­ропейского типа, возникающие из лексико-морфологических элемен­тов церковнокнижного изыка. Например: «Спокойствие упреждает нахмуренность грусти, расположая образы радости в зерцалах вооб­ражения» («Путешествие из Петербурга в Москву», «Выезд»); («Из-вощик извлек меня из задумчивости» (там же, «София»; ср. упот- <. ребление франц. tirer); «...соглядал величественные черты природы» > («Чудово»); «если б я мог достаточные дать черты каждому души { моея движению» (там же); «Впезапу смятение распростерло мрач- :

1 Гуковский Г. А. Радищев как писатель.— В кн.: А. Н. Радищев. Материа- Г
лы и исследования. М.—Л'., 1936, с. 190.

— 160 —

ной покров свой по чертам веселия, улыбка улетела со уст нежности и блеск радования с ланид удовольствия» («Спасская полесть»); «В жи­лище, для мусс уготованном, не зрел я лиющихся благотворно струев Касталии и Ипокрены» (там же); «Я мог в чертах лица читать внутренности человека» («Зайцово»); «Изредка из уст раболепия слышалося журчание негодования» (там же); «Не мог он стрясти с себя бремени предрассуждений» («Торжок»); ср. лексические заим­ствования, иногда придающие языку Радищева отпечаток научно-фи­лософской тяжеловесности: «В суждениях о вещах нравственных и духовных начинается ферментация» («Подберезье»); «Если точных не сниму портретов, то доволен буду их силуетами» («Новгород»); ср. также: контрфорсы, нервы осязательности и др. Впрочем, Ради­щев, стремясь к созданию демократической и общенациональной системы литературного языка, избегает излишних словарных варва­ризмов. Но синтаксис Радищева переполнен галлицизмами и отраже­ниями немецкого языкового строя. Например, галлицизмы (свободное, не связанное с подлежащим употребление деепричастий): «Лежа в кибитке, мысли мои обращены были в неизмеримость мира» («Путе­шествие...», гл. «Любани»); «Совершив мою молитву, ярость вступи­ла в мое сердце» (там же); «Прожив покойно до 62 лет, не\егкое надоумило ее собраться за муж» («Зайцово»); «Смотря иногда на большого моего сына... у меня волосы дыбом становятся» («Кресть-цы»); «Прорвав оплот единожды, ни что уже в розлитии его про­тивиться ему не возможет» («Хотилов») и т. п. Ср. также самостоя­тельное, несогласованное употребление причастий: «Носимые валами, внезапу судно наше остановилось недвижимо» («Чудово»); «Трону­тый до внутренности сердца толико печальным зрелищем, ланидные мышцы нечувствительно стянулися ко ушам моим» («Спасская по­лесть»); «Вождаем собственныя корысти побуждением, предприемле-мое на вашу пользу имело всегда в виду собственное мое услажде­ние» («Крестьцы»); «Превращенные точностью воинского повинове­ния в куклы, отъемлется у них даже движения воля» («Хотилов»); Ср. германизмы: «Намерение мое при сем было то, чтобы сделать его чистосердечным» («Спасская полесть»); «Излишне, казалось бы, при возникшем столь уже давно духе любомудрия, изыскать или понов­лять доводы, о существенном человеке, а потому и граждан равен­стве» («Хотилов») и др.; ср. лексические новообразования по образ­цу сложных немецких слов вроде: самонедоверение, самоодобрение, бредоумствование, времяточие, глазоврачевателъ, чиносостояние.

Церковнославянизмы в языке Радищева непринужденно, без вся­ких стилистических мотивировок и маскировок, помещаются рядом с разговорными русизмами и смешиваются с формами живой устной речи образованного общества, с выражениями простонародного языка и крестьянского фольклора. Например, в «Путешествии из Петербур­га в Москву»: «Голой наемник дерет с мужиков кожу» («Любани»); «Сокровенные доселе внутренние каждого движения, заклепанные, так сказать, ужасом, начали являться при исчезании надежды» («Чудово»); «Не почувствуешь ли корчущей мраз, лиющийся в твоих Жилах» (там же); «Окончать не мог моея речи, плюнул почти ему.

— 161 —

е рожу и вышел вон. Я волосы драл с досады» (там же); «Стал он к устерсам как брюхатая баба» («Спасская полесть»); «Не успел выго­ворить, как шасть курьер в двери» (там же); «Я долг отдал естест­ву, и рог разинув до ушей, зевнул во всю мочь» («Спасская по­лесть»); «Необличи меня, любезный читатель, в моем воровстве; с та­ким условием, я и тебе сообщу, что я подтибрил» («Подберезье»); «Нос кляпом, глаза ввалились, брови как смоль» («Новгород»); «На пятнадцатом году матери дал оплеуху» (там же); «Я прослыл ко­потким» («Зайцово»); «Сродно хвилым, робким и подлым душам содрогаться от угрозы власти» (там же); «Будете иногда осмеяны, что не имеете казистого восшествия» («Крестьцы»); «...нейокнет ли у вас сердечко» («Едрово»); «...совершенной на возрасте будет каля-ка» («Торжок»); «Неутомимый возовик Тредиаковский» («Тверь»); «Но любезный читатель я с тобою закалякался» и т. п.; ср. крючок (т. е. чарка) сивухи, призариться, скосыръ (щеголь, наглец), прилу-читься (случиться) и др.

Вместе с тем в языке Радищева очень красочно использованы формы народно-поэтической речи (ср., например, крестьянские вопли и причитания в гл. «Городня» в «Путешествии из Петербурга в Моск­ву», простонародные образы в богатырской поэме «Бова», например;

А как не дал нам бог власти, Как корове рог бодливой... Обнять старую хрычовку... и т. п.

На этом фоне приобретают глубокий национально-исторический смысл в «Путешествии из Петербурга в Москву» защита просвещения на «языке народном, на языке общественном, на языке Российском» и призыв к знанию французского и немецкого языков [гл. «Подбе­резье»].

Характерно, что Радищев в стиле своей прозы дифференцирует разговорный язык персонажей. Купец, семинарист, поэт, помещик, крестьянин говорят у него разными языками. Здесь существенное от­личие Радищева, например, от Карамзина '.

Однако не надо слишком преувеличивать количество и качество «простонародной и народно-поэтической примеси в языке Радищева. «Радищев, «западник» до мозга костей по своим убеждениям, по об­разованию, по всей культуре мышления, в то же время с гениальным прозрением для выражения своих мыслей—в прозе и стихах — обра­щается к сокровищнице народного творчества и народного языка... Но в чисто литературном плане эта линия в литературе была еще слабо продвинута, а потому Радищев — только зачинатель того про­цесса, который свое завершение нашел в Пушкине. Поэтому вполне понятна значительная доля литературной ориентации у Радищева и его учеников на Державина... В поэзии Державина «народная» лите-

1 Для лингвистического изучения «Путешествия из Петербурга в Москву» очень важны в «Материалах к изучению «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева» (М.—Л., 1935) статья и комментарии Я. Л. Барскова*1,

— 162 -

ратурная стихия нашла наиболее яркое выражение для всего дворян­ского XVIII в. (в языке, образах, тематике, сатирическом тоне)»1.

Но основная линия развития русского литературного языка в эпо­ху торжества дворянской культуры лежала в стороне от того рево­люционного пути, по которому шел Радищев*3.

[«Речь, — писал Радищев, — есть, кажется, средство к собиранию мыслей воедино». «Она есть наилучший и, может быть, единственный устроитель нашея мысленности». И поэтому велик тот писатель, кото­рый создал литературный язык, учтя национальные качества языка народа, и «не оставил его при тощем без мыслей источнике словес­ности». Он считал, что литература должна быть «глаголом истины», видел ее достоинство в глубине мысли, ставил перед ней задачу вос­питания «добродетелей общественных».

Радищев, Фонвизин, Державин, Новиков с разных сторон и в разных направлениях открывают литературе новые средства выраже­ния и новые сокровища живого слова. Они производят сложную пере­группировку языковых элементов. Их творчество не умещается в рамки теории трех стилей. Возникает разрыв между формально-язы­ковыми схемами литературы и между живой семантикой «языка на­родного, языка общественного, языка российского», как выражался Радищев.

К концу XVII—началу XVIII в. все острее ощущалась потреб­ность в реорганизации русского литературного языка, в отмене или ослаблении жанровых ограничений, в создании средней литературной нормы, близкой к разговорному языку, свободной от устарелых сла­вянизмов, от простонародных вульгаризмов и диалектизмов, способ­ной удовлетворить вкус образованного русского человека. Обоснова­ние новой литературно-языковой нормы связано с именем Карамзина, который окончательно разрушил старокнижный славянский фунда­мент теории трех стилей.

Карамзин и его сторонники ставят себе целью образовать доступ­ный широкому читательскому кругу один язык «для книг и для об­щества», чтобы «писать, как говорят, и говорить, как пишут». Этот новый язык должен быть языком русской «общественности», русской цивилизации, языком «хорошего светского общества». В понятии «хорошего общества» Карамзин, в отличие от Пушкина, не объединял интеллигенцию и простой народ. Поэтому «новый слог российского языка» не был достаточно демократичен. Он опирался на «светское употребление слов» и на «хороший вкус» европеизированных верхов общества. Тем не менее реформа, произведенная Карамзиным, значи­тельно содействовала развитию и углублению национально объеди­няющих тенденций в русском литературном языке.]2

1 Дссниикий В. А. Радищевцы в общественности и литературе начала
XIX в.— В кн.: Поэты-радищевцы. Вольное общество любителей словесности, на­
ук и художеств. Л., 1935, с. 71; ср. его статью «Пушкин и мы»*2.

2 Текст, заключенный в квадратные скобки, взят из рукописи В. В. Виногра­
дова для полноты изложения материала.

— 163 —

IV. Процесс образования

салонно-литературных стилей

высшего общества на основе смешения

русского языка с французским

§ 1. УПАДОК СТАРОКНИЖНОЙ

ЯЗЫКОВОЙ КУЛЬТУРЫ В ВЫСШИХ СЛОЯХ

РУССКОГО ОБЩЕСТВА

Во второй половине XVIII в. на почве безраздельного политиче­ского и социально-экономического господства дворянства расцветает пышная русская культура, которая носит ярко выраженный отпеча­ток подражания французской. Петербургский двор стремится копи­ровать Версаль, и «славная Версалия» находила то или иное отраже­ние в быту, в мысли и во вкусах высшего русского общества. Один из замечательных писателей конца XVIII—начала XIX в. Гавриил Добрынин*1 в своих записках с тонкой иронией изображает европеи­зированный вид помещичьей усадьбы, в которой все предметы смени­ли свои русские названия на французские: «Вместо подсвечников — шандалы; вместо занавесок — гардины; вместо зеркал и паникадил — люстра; вместо утвари— мебель; вместо приборов — куверты; вме­сто всего хорошего и превосходного — требиен и сюперб. Везде вме­сто размера — симметрия, вместо серебра — аплике, и слуг зовут лякс»].

Процесс европеизации русского быта привел во второй половине XVIII в. не только к широкому распространению французского язы­ка в «лучших обществах» (как тогда выражались), но и к образова­нию разговорно-бытовых и литературных стилей русского языка, но­сящих яркий отпечаток французской языковой культуры 2. Язык дво-

1 Русская старина, 1871, 1—6, с. 413.

2 Ср. жалобы В. Левшнна в «Послании русского к французолюбцам». СПб.,
1807: «Язык французской стал всеобщим и утеснил отечественной; отчего мно­
гие, кои по дарованиям своим могли бы сделаться хорошими писателями, на Рос­
сийском языке пишут так, что земляки их не понимают; удивляются же им толь­
ко те, кои офранцузели, по русски несколько знают, и восхищаются единственно
потому, что в русском писании видят галлицизм, илн оборот языка французско­
го» (с. 12). Характерно здесь же примечание: «...Завелось у нас новое общество
литераторов, в котором молодые люди, склонные к литературе, успевают и ста­
раются древнее здание Российской словесности перестроить так, чтобы камень
на камне не остался».

— 164 —

рянского салона, развиваясь, вступает в борьбу с церковнокнижнои традицией. В «Рассуждении о старом и новом слоге российского язы­ка» (1803) А. С. Шишков очень четко рисует социально-бытовые причины упадка старой книжной культуры в среде европеизированно­го дворянства: «...дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получа­ют весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее не­жели своим, и даже... до того заражаются к ним пристрастием, что в языке своем никогда не упражняются... Будучи таким образом воспи­тываемы, едва силою необходимой наслышки научаются они объяс­няться тем всенародным языком, который в общих разговорах упот­ребителен; но каким образом могут они почерпнуть искусство или сведение в книжном или ученом языке, толь далеко отстоящем от сего простого мыслей своих сообщения?» (5—6).

Дворяне французского воспитания, по словам Шишкова, «в цер­ковные и старинные славянские и славяно-русские книги вовсе не заглядывают». В «Трутне» сатирически изображается русская «Ще­голиха», которая, принявшись за старые книги («Всьо Феофаны, да Кантемиры, Телемаки, Роллены, Летописцы и всякой едакой вздор»), чуть не «провоняла сухой моралью»: «Честью клянусь, что я, читая их, ни слова не разумела. Один раз развернула Феофана и хотела читать, но не было мочи: не поверишь, радость, какая сделалась теснота в голове»1.

Д. И. Фонвизин, комически сгущая краски, рисует в комедии «Бригадир» процесс национально-языкового расслоения русского дво­рянства. Язык персонажей этой комедии пародически представляет основные стили разговорной речи того времени (60-х годов XVIII в.). Речь советника — смесь церковнославянского языка с приказным; речь советницы и Иванушки — отражение русско-французского жар­гона щеголей и щеголих; речь бригадира складывается из выражений военного диалекта грубого фрунтовика с сильной примесью низкой «простонародности»; речь бригадирши целиком погружена в атмо­сферу провинциально-поместного просторечия и простонародного языка; только речь Софии и Добролюбова воплощает авторские нор­мы литературного языка.

По изображению Фонвизина, язык разных групп русского обще­ства настолько различен, что они не в состоянии понять друг друга. Так, бригадирша не разумеет смысла условных метафор церковно­славянского языка в речи советника и вкладывает в них прямое бы­товое содержание.

«С о в е т н и к. Нет, дорогой зять! Как мы, так и жены наши, все в руце создателя: у него власы главы нашея изочтены суть.

Бригадирша. Ведь вот, Игнатий Андреевич! ты меня часто ругаешь, что я то и дело деньги да деньги считаю. Как же это? Сам господь волоски наши считать изволит, а мы, рабы его, и деньги ^читать ленимся, — деньги, которые так редки, что целый парик

1 Журнал «Трутень». 3-е изд. СПб., 1865, с. 255.

— 165 -

изочтенных волосов насилу алтын за тридцать достать можно».

После другой такой же сцены непонимания (д. II, явл. 3) брига­дирша признается: «Я церковного-то языка столько же мало смыш-лю, как и французского».

С той же комической нарочитостью язык офранцузившихся пети­метров и щеголих противопоставляется просторечию старого поколе­ния дворян:

«Сын. Моп рёге! не горячитесь.

Бригадир. Что не горячитесь?

Сын. Моп рёге! Я говорю: не горячитесь.

Бригадир. Да первого-то слова, черт те знает, я не разумею.

С ы н. Ха, ха, ха, ха, теперь я стал виноват в том, что вы по-французски не знаете»1.

Русская сатирическая и комедийная традиция XVIII в. очень яр­ко, хотя и криво, отражает это смешение языков. С особенной охотой она рисует искаженные профили салонных стилей, русско-француз­ский жаргон щеголей и щеголих2. Но этот язык обеднен в литера­турных пародиях, и новиковский «Опыт модного словаря щегольского наречия»3 содержит лишь комические обрывки щегольской лексики и фразеологии. На самом же деле к более полным и содержательным проявлениям этой светской русско-французской речи .нередко был близок складывавшийся литературный язык европеизирующейся ин­теллигенции.

§ 2. ПРОЦЕСС ПРИСПОСОБЛЕНИЯ РУССКОЙ

ЛИТЕРАТУРНОЙ РЕЧИ К ВЫРАЖЕНИЮ

ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИХ ПОНЯТИЙ

Стиль переводной словесности и творчество национально-языковых форм в тесном контакте с семантическими системами западноевропей­ских языков — вот те литературные силы, которые приходят на по­мощь быту и с ним вступают во взаимодействие. Для истории рус­ского литературного языка представляет громадный интерес история переводов с иностранных языков на русский. Процесс европеизации русского литературного языка в половине XVIII в. продвигается вглубь. В структуре национального русского языка осознаются мор­фологические и семантические соответствия формам выражения за­падноевропейских языков. Лексические заимствования сокращаются. Дело идет не столько о частном заимствовании слов и понятий, сколько об общем сближении семантической системы русского лите­ратурного языка с смысловым строем западноевропейских языков. Тредиаковский в предисловии «К читателю» в своих «Сочинениях и переводах» 1752 г. предлагает «главнейшие критерии, то есть нелож­ные знаки доброго переводу стихами с стихов»: «Надобно, чтобы

1 Ср, такие же сцены в действии III, явлении 1; в действии III, явлении 3
(в конце).

2 См.: Покровский В. И. Щеголи в сатирической литературе XVIII в. (М.,
1903) и Щеголихи в сатирической литературе XVIII в. (М., 1903).

3 См.: Живописец, 1772, л. 10.

— 166 —

переводчик изобразил весь разум, содержащийся в каждом стихе; чтоб не опустил силы, находящияся в каждом же; чтоб то же самое дал движение переводному своему, какое и в подлинном; чтоб сочи­нил оный в подобной же ясности и способности; чтоб слова были свойственны мыслям; чтобы они не были барбарисмом опорочены; чтоб грамматическое сочинение было исправное, без солецизмов, и как между идеями, так и между словами без прекословии...»*1. Впрочем, наплыв западноевропейских слов, даже таких, для которых уже бы­ли русские или церковнославянские соответствия и эквиваленты, еще продолжается.

В «Записках» Семена Порошина ' (1764—1766) находим постоян­ное употребление таких словарных заимствований, которые к началу XIX в. становятся менее обычными, например: «она танцует без кадансу» (127); «сентиментов в ней хороших очень много» (246); «генерал-адмирал президировал» (278); «прямой был конфиянс» (confiance — доверие) (304); «говорили... о сюбордшшции»; «рецити­ровали (читали вслух) последнюю его штрофу» (309); «имажиниро-вал (рисовал в воображении) небылицы» (333); «говорили... про агременты (agrement — удовольствие) жизни в чужих карях» (343); «всякой... столько резонабелен» (рассудителен) (432); «объект наше­го махания (т.е. ухаживания, влюбленности) был дежурный»; «мно­гие происходили минодерии» (minauderie — жеманство) (480); и очень мн. др. Однако с середины XVIII в. растет протест против механи­ческого копирования западноевропейских языков. Характерны бесе­ды на тему об отношении русского языка к французскому между Порошиным и его воспитанником, будущим императором Павлом I: «Иные русские в разговорах своих мешают столько слов француз­ских, что кажется будто говорят французы и между французских слов употребляют русские. Также говорили, что иные столь мало­сильны в своем языке, что все с чужестранного от слова до слова переводят и в речах и в письме, например: «Vous aves trop de penetra­tion pour ne pas l'entrevoir» — вы очень много имеете проницания, что­бы этова не видеть; «on pretend qu'il n'est patir que ces jours-ci» — требуют, что он не поехал, как только на сих днях» и т. п.2

С заимствованиями начинается борьба во имя национальных форм литературного выражения. Задачей писателя и переводчика становит­ся разрешение проблемы внутренних соотношений между русским языком и западноевропейскими языками. Очень интересный матери­ал для понимания тех путей, по которым шла русская литература в решении этой задачи, можно извлечь из наблюдений над перевод­ческой деятельностью Тредиаковского, особенно в последний период его жизни. Тредиаковский стремился «по возможности все понятия передавать русскими или церковнославянскими словами». В «Сокра­щении философии канцлеря Бакона»3 В. К. Тредиаковский употре-

1 В скобках указаны страницы «Записок» по второму изданию (СПб., 1881).

2 Порошин С. А. Записки, с. 13.

3 1760 г., перевод трактата Alexandre Deleyere "Analyse de la Philosophie
du Chancelier Fransois Bacon", 1755.

— 167 —

бил «111 иностранных слов, из которых 57 вошли в русский язык еще в Петровскую эпоху. Относительно остальных 54... можно пола­гать, что большинство из них... вошло в употребление до появления «Сокращения». Кроме того, «95 слов, которые современный наш пе­реводчик почти во всех случаях передал бы иностранными словами, Тредиаковский передал русскими словами, и только 5 из них попа­даются в «Сокращении» в передаче иностранными словами». Как трудно было подыскивать русские или церковнославянские эквива­ленты для французских слов (для «европеизмов»), и как еще неус­тойчива, не разработана была система отвлеченных понятий в рус­ском литературном языке, показывают многочисленные примеры передачи одного понятия несколькими словами, иногда ничего обще­го между собой не имеющими, и, наоборот, обозначения одним сло­вом различных понятий. Например, harmonie передается через согла­сие, сличное сочетание, сличие; instinct — через побудок, тайное по­буждение; manie — неистовство, шалость, сумасбродство; pathetique — сладостное и умилительное, пристрастное... Существительное incohe­rence передается через неразнственностъ и равность, а прилагательное indifferent через не пекущийся. Понятия symphonie и harmonie г.е раз­личены и обозначены словом согласие. Не различаются также revo­lution и revers, и для обозначения их употребляется слово преобразо­вание. Кроме того, для обозначения revers употребляются еще два слова: преобращение и противность. Изобраэование и образование передают imagination.

Передача западноевропейских понятий осуществляется тремя ос­новными приемами.

1, Метод описания значений, метод определения
понятия, выражаемого французским словом. При
отсутствии в русском литературном языке соответствующего слова
и понятия значение французского слова передается посредством фра­
зы, посредством целой словарной характеристики: geste — телесное
мановение;
concert — щебетание согласное; ressource — обилие в спо­
собах;
chaos — дебрь смеси; fanatisme — ревнительное неистовство;
cabinet — уединенная хижина; echo — отзывающийся голос, chef
d'oeuvre — верховная преизрядность; ceremonial — чин обряда; enthou-
siasme — жар исступления; periode— урочный круг; police — полити­
ческое учреждение;
proportion — сличный размер и т. д.

Любопытно, что большая часть таких описательных обозначений сочетается с приемом калькирования, буквального перевода француз­ского слова. Подставленные под французскую лексему русские слова включаются в формулу описания.

Например, abstraction — отвлечение от вещества; abstrait — отвле­ченный от вещественности; acteur—действующее лицо на театре; laboratoire — работная храмина; objet — подверженная вещь; une robe trainante (платье со шлейфом) — влекущаяся воскрилием одежда; organisation — члененное составление и т.д.

2. Метод калькирования, морфологически точ­
ной съемка или морфологического отражения
французского слова. В тех случаях, когда французские лексе-

— 168 —

мы не находили себе непосредственного соответствия в системе жи­вых слов русского литературного языка, переводчикам приходилось осмыслять морфологический состав иностранных слов и, переводя их — морфему за морфемой, создавать русские «снимки» с них, мор­фологические копии их из русского или (что было в первой половине XVIII в. чаще) из церковнославянского языкового материала.

Например, im-pu!sion — по-толкновение; in-difference—неразнствен-ностъ; realite — вещность; reflexion (отражение)—восклонение; inver­sion (изменение порядка) — извращение; imagination — образование, изобразозание; influence — натечение; conjoncture — сопряжение, pre­juge — предрассуждение '; divisibilite — разделенностъ; cpanouissement <Ju visage — разлияние лица (выражение лица); activite — действен­ность; generalisation — повсемествование; inertie — недействие; neutra-lite — посредность и мн. др.

В приемах перевода французских понятий характерна для Тре-диаковского ориентация на лексику и семантику церковнославянско­го языка. Например, dissolution (растворение)—разрежение; dissipa­tion — (рассеяние) — расточение; possession — стяжание; revers — пре-обращение; loix penale — казнителъный устав и т. п.

Любопытно также приспособление к «европейским» понятиям калькированных грецизмов: sympathie — сострастие; symphonie — со­гласие и т. д.

3. Прием семантического приноравливания об­щеизвестного русского или церковнославянского слова к непосредственной передаче значений чу­жого слова. Перевод русскими словами: charlatanerie — цыганство; charlatan.— обманщик; idole— богинька; nerf — становая жила; arte-ге — духовая жила; relation — отписка; reputation — слава; sculpture — резьба; raideur de Tame — душевная жестота; epineux — узловатый (вопрос) и др. под.

Но гораздо чаще до 50—60-х годов XVIII в. выступают церков­нославянизмы в роли выразителей европейских понятий: intrigue — ухищрение; lustre — паникадило; naturaliste — естествословствующий; prestige — обольщение; те (нежность) — благоутробие и благосердие; atlrait (привлекательность)—добро значностъ; levaine (закваска) — квас; emportement (увлечение) — разъярение и т.п.

Деятельность переводчиков подготовляет процесс формирования русской национальной-литературной речи, сближенной с «европей­ской системой» (Пушкин).

1 По-видимому, предрассудок и предрассуждение для передачи французского prejuge введены А. П. Сумароковым. Тредиаковский писал об этом: «Словом предрассудок ч предрассуждение автор переводит французское prejuge вновь. По нашему сие слово значит: давно затверделое и ложное мнение». (Тредиаков-ский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю.— В кн.: Куник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук в XVIII в. СПб., 1865, ч. 2, с. 490).

— 169 —

§ 3. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ГАЛЛИЦИЗМОВ В СИНТАКСИСЕ И СЕМАНТИКЕ

Приспособление литературно-книжной и разговорной систем вы­ражения к передаче понятий западноевропейских языков, естественно, вело к изменению соотношений между церковнославянскими и рус­скими элементами в составе русского литературного языка. Фран­цузский язык — язык «светского обращения». Его воздействие было связано с ограничением функций церковнокнижного языка. В этом отношении особенно значительной с половины XVIII в. была роль художественной литературы. Писатели, испытывая влияние Запада, отходили от церковнокнижной языковой культуры и в работе над формами русской литературной речи брали за образец стили фран­цузской литературы. На этой почве происходило сближение с семан­тикой французского языка таких стилей русской литературной речи, которые были близки к общественно-бытовому языку интеллигенции.

Иллюстрации можно извлечь из сочинений А. П. Сумарокова. Язык Сумарокова и в области синтаксиса и в области лексики стре­мится сочетать формы живого русского языка с «европеизмами». В сфере синтаксиса Сумароков ограничивает свободу расстановки слов — применительно к французскому языку. Мишенью иападок Су­марокова в этом направлении был Тредиаковский, допускавший в стиховом языке ничем не ограниченную свободу словорасположения и писавший языком, похожим на запутанный крючкотворский стиль канцелярского документа. Например:

Добродетель за твою милость с нами бога... И людей двор весь полки что сей окружает? Сила коль врагов твоя всех збивает с поля... По достоинству от всех, и по долгу чтим был, Веселящеся его которы встречают.

Ср. начало «Поздравления барону Корфу» (1734):

Здесия, достойный муж, что Тн поздравляет Вящия и день от дня чести толь желает (Честь велика ни могла бы коль та быть собою, Будет, дается как тебе, вящая Тобою) Есть Российска муза, всем и млада и нова, А по долгу Ти служить с прочими готова '.

С. М. Бонди приводит примеры «многочисленных и ничем не ог­раниченных инверсий» из языка Тредиаковского: «Он помещает союзы и, или после присоединяемого ими слова: «Тот пришед в дом, кушать и садится»; «Презираю вашу битву — лестных и сетей ловит­ву»; «В ночь или бывает рыб ловец». Он отставляет предлог от от­носящегося к нему слова: «Вне рассудок правоты»; он отделяет оп­ределения от определяемых, скопляя в одной части предложения существительные, а в другой их определения: «Дух в смятении мой зельном» и т. д. Ср..: «Свой палат дом лучше для него»; «То с вол-

1 Тредиаковский В. К. Разные стихотворения. 1734—1737.— В кн.: Ку-ник А. А. Сборник материалов для истории Академии наук в XVIII в. СПб., 1865., ч. 1, с. 75-85, 4.

— 170 —

ками смотрит псовы драки», «Будеж правит весь толь постоянна — Дом жена благословенный с ним» и т. д.1 Этому синтаксическому беспорядку Сумароков противопоставляет французско-европейский порядок словорасположения.

Правда, и Сумарокову нередко приходилось, особенно в стихах, допускать отступления от того «европейского» порядка слов, который он считал нормальным. Например:

Но в деле есть ли нет свидетельства когда...

(«Хорев», первонач. вариант, д. II, явл. 3.)

Не приклони к их ухо слову.

(«Ода парафрастическая» пс. 143. Полн. собр. всех соч. в стихах и прозе. СПб., 1787. ч. 1, с. 208.)

Но чаще в языке Сумарокова принцип «правильного» словорас­положения торжествовал. Тредиаковский осуждал это правило: «Гос­подин автор изволит смеяться над теми, кои иногда в стихах пре­лагают части слова, будто б наш язык так же был связан тем, как Французской и Немецкой»2.

У Сумарокова встречаются и прямые галлицизмы в конструкци­ях, обличаемые Тредиаковским: «Еще стократ щасливы боле написа­но не по русски вместо еще стократ щасливее, или щасливейшии»3.

О, Боже, восхотев прославить

Императрицу ради нас...

Тебе судьбы суть все подвластны...

Деепричастие восхотев вместо причастия восхотевши или восхотев' ший неправо, как то всем знающим чувствительно»4 и т. п.

И Ломоносов протестовал против несогласованного употребления деепричастий: «Весьма погрешают те, которые по свойству чужих языков деепричастия от глаголов личных лицами разделяют. Ибо деепричастие должно в лице согласоваться с главным глаголом лич­ным, на котором всей речи состоит сила: идучи в школу, встретился я с приятелем; написав я грамотку, посылаю за море. Но многие в противность сему пишут: идучи я в школу, встретился со мной прия­тель; написав я грамотку, он приехал с моря; будучи я удостоверен о вашем к себе дружестве, вы можете уповать на мое к вам усердие; что весьма неправильно и досадно слуху, чувствующему правое Рос­сийское сочинение» (Российская грамматика, § 532). Из писателей XVIII в. такие французские обороты часто употреблял Фонвизин: «Не имея третий месяц никакого об вас известия, нетерпение наше было несказанное» (по изд.: Фонвизин Д. И. Соч. СПб., 1846, с. 433);

1 Бонди С. М. Тредиаковский. Ломоносов. Сумароков. — В кн.: Тредиаков-
ский В. К.
Стихотворения. Л., 1935, с. 63—64.

2 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне изданном на свет от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к прителю, с. 448.

3 Там же.

4 Там же, с. 470.

- 171 —

«Приехав в Белев, по счастию попалась нам хорошая квартира» (525) и т. п.

Но независимо от этих частных нарушений установившейся син­таксической системы, писатели сумароковской школы' стремятся сбли­зить строй русской литературной речи одновременно и с французским синтаксисом и с конструкциями живого разговорного языка, создать фразу возможно короткую, непринужденную. Избегаются не только условноторжественные, славянские обороты, но и поэтические инвер­сии вообще. С точки зрения блюстителей традиции высокого слога Сумароков не учился «периодологии», не слыхал «о разности перио­дов, об их членах и об их существенных частях», и не сочинил «ни одного еще поныне правильного периода»1.

Однако в области синтаксиса воздействие французского языка умерялось и регулироэалось влиянием живой русской■ разгоаорной речи. Более яркие отражения французского влияния можно найти в семантике сумароковского языка. Некоторые из семантических гал­лицизмов обличались и комментировались Тредиаковским. Напри­мер:

Дела, что небеса пронзают, Леса и гордые валы.

Автор «изволит ли знать, — спрашивал Тредиаковский,—что = глагол пронзаю есть тож что и прободаю} Итак, что то у нас за ра-> зум, когда дела прободают небо, лес и гордую волну?.. Но скажут,': что он взял пронзаю за французское регсег: однако метафора сия у французов употребительна, а у нас она странна и дика, еще никакия пошлыя (т. е. употребительной) в сем разуме (смысле) не означает. идеи»2.

Тредиаковский предлагает исправить стихи так: i

Дела, что в небо проникают, В леса, и в гордые валы.

«Глагол проникаю есть точно то, что у французов penetrer».

«Тронуть его, вместо привести в жалость, за французское toucher толь странно и смешно, что невозможно словом изобразить. Вы мо­жете тотчас почувствовать неблагопристойность сего слова на нашем языке из околичности: «... И на супружню смерть не тронута взира­ла» (Гамлет, д. II, явл. 2). Кто ил наших не примет сего стиха в следующем разуме, именно ж, что у Гертруды супруг скончался, не познав ее никогда, в рассуждении брачного права и супруговы должности? Однако автор мыслил не то: ему хотелось изобразить, что она нимало не печалилась об его смерти»3.

1 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне изданном на свет от автора двух од, Двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 462.

2 Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихо­
творении, поныне изданном на свет от автора двух од, двух трагедий и двух
эпистол, писанное от приятеля к приятелю, с. 455—456,

3 Там же, с. 476—477.

- 172 -

Ср. пародию Ломоносова на этот сумароковский стих:

Женился Стил, старик без мочи,

На Стелле, что в пятнадцать лет,

И не дождавшись первой ночи,

Закашлявшись оставил свет.

Тут Стелла бедная вздыхала,

Что на супружню смерть нетронута взирала ',

Все это с достаточной четкостью рисует борьбу русского общества за европеизацию русского литературного языка и участие в этом процессе разных социальных групп. Русский писатель из высшего общества с середины XVIII в. всегда ориентировался в той или иной степени на стили западноевропейских языков и литератур. Можно вспомнить языковую деятельность Фонвизина.

Рост культурно-общественного значения интеллигенции ускорял сближение книжного языка с живой разговорной речью и формиро­вание светских литературных стилей по типу западноевропейской языковой системы. Суживалась сфера применения языковых и сти­листических форм, выработанных в союзе с церковнокнижной тради­цией. К концу XVIII в. процесс европеизации русского литератур­ного языка, осуществлявшийся преимущественно при посредстве французской литературы, достиг высшей степени развития. Глава и вождь нового литературного течения Н. М. Карамзин признавался Г. П. Каменеву*1, что, работая над созданием «нового слога Россий­ского языка», он «имел в голове некоторых иностранных авторов: сначала подражал им, но потом писал уже своим, ни от кого не за­имствованным слогом»2. Характерны такие суждения современников о состоянии русского литературного языка во второй половине XVIII в. и о перспективах его дальнейшего развития (см.: Опыт трудов Вольного российского собрания, 1776, т. 3, с. 1): «Он (т.е. язык Российский) требует многих исправлений, и хотя он изобилен, однако он должен быть распространен; много слов ему не достает; но всего больше нужно оный установить. Мы еще колеблемся в раз­ных грамматических правилах, и есть множество слов в нашем языке, которые не имеют определенного смысла. Мы не имеем метафизиче­ского языка, без которого о многих материях писать не возможно... Чтоб поправить наш язык, надлежит утвердить грамматические пра­вила, кои не утверждены, или от коих многие удалились, и исклю­чить из него все то, что ему несвойственно; чтоб распространить оный, должно изобресть многие слова, или занять их из чуже­странных языков; чтоб оный установить, должно иметь лек­сиконы, определяющие смысл слов, и другие сочинения, где сила их должна необходимо быть с точностью означена. Весьма проти-

1 Ср. пародическое использование галлицизма трогать в пьесе А. А. Ш а-
ховского «Новый Стерн», направленной против Карамзина и его школы: в
ответ на слова сентиментального героя пьесы (графа): «Добрая женщина, ты ме­
ня трогаешь»
— старуха-крестьянка, к которой обращена речь, восклицает: «Что
ты, барин, перекрестись, я до тебя и не дотронулась».

2 Цит. по: Второе Н. Г. П. Каменев.— Альманах «Вчера и сегодня». СПб.,
1845, кн. 1, с. 58.

- 173 -

вен распространению, а некоторым образом и установ­лению нашего языка обычай, введенный с некоторого вре­мени, откидывать все чужестранные слова, кои уже в общем употреблении, и, естьли так осмелюсь сказать, натурализованы были, и изображать оные Российскими словами, которых никто не разумеет, или по крайней мере не столь ясное понятие с ними сопрягает, как с первыми. Мы видим, что нет народа, у коего науки и художества сколько-нибудь цветут, который бы не заимствовал от других языков».

§ 4. РОЛЬ ДВОРЯНСКОГО САЛОНА

В УСТАНОВЛЕНИИ НОРМ «СВЕТСКИХ» СТИЛЕЙ

РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII в.

Общественно-бытовой лабораторией, в которой вырабатывались нормы и принципы этого нового европеизированного светского слога, ■ был дворянский салон. К. Н. Батюшков так характеризовал эту связь литературных стилей конца XVIII—начала XIX в. с языком светского салона: «Большая часть писателей... провели жизнь свою посреди общества Екатеринина века, столь благоприятного наукам и словесности; там заимствовали они эту людкость и вежливость, это благородство, которого отпечаток мы видим в их творениях; в луч­шем обществе научились они угадывать тайную игру страстей, наблю­дать нравы, сохранять все условия и отношения светские и говорить ясно, легко и приятно»1. П. Макаров, один из последователей Карам­зина, высказываясь против языковой реформы Ломоносова, который «не мог поравнять нашей словесности с французскою, ни даже с итальянскою, ни даже с английскою, не мог поравнять наших поня­тий с понятиями других народов», заявлял: «Уже в царствование Екатерины... мы переняли от чужестранцев науки, художества, обы­чаи, забавы, обхождение; стали думать, как все другие народы (ибо чем народы просвещеннее, тем они сходнее), — и язык Ломоносова так же сделался недостаточным, как просвещение Россиян при Елиза­вете недостаточно для славного века Екатерины»2.

Эти социальные причины создают отрыв «верхов» русского обще­ства от старой церковнокнижной, «славянской» системы литератур­ного языка. П. Макаров констатирует, что «книжный язык сделался некоторым родом «священного таинства». «Есть ли язык книжный отделится; есть ли он не последует за переменами в обычаях, в нра­вах и понятиях, то весьма скоро сделается темным»3. Н. М. Карам­зин в статье «Отчего в России мало авторских талантов»*1 называл прежние русские книги «бездуцшым собранием только материального или словесного богатства русского языка». «Писатели не хотели обогатить слов тонкими идеями, не показали, как надобно выражать

1 Батюшков К. Н. Соч. СПб., 1885—1887, т. 2, с. 243.

2 Макаров П. Соч. и переводы. М„ 1817, т. 1, ч. 2, с. 21.
8 Там же, с. 41.

— 174 -

приятно некоторые, даже обыкновенные мысли». Карамзин набрасы­вает программу работ по созданию новой системы русского литера­турного языка, которая удовлетворяла бы требованиям развитого общественного лингвистического вкуса и соответствовала бы духу и стилю европейской цивилизации. «Русский кандидат авторства, не­довольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя раз­говоры, чтобы совершеннее узнагь язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски. Многие женщины... пле­няют нас нерусскими фразами». По мнению Карамзина, писатель должен, полагаясь на свой вкус, культуру и знание европейских язы­ков, преимущественно французского, сам создавать нормы литера­турного языка и притом такого, который мог бы влиться в разговор­ную речь, обогатить ее новыми формами выражения. Ведь «француз­ский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями, как в живо­писных картинах), а русский только отчасти: французы пишут, как говорят, а русские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом». «Что ж остается делать автору? вы­думывать, сочинять выражения: угадывать лучший выбор слов; давать старым некоторый новый смысл, — предлагать их в новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от них необыкно­венность выражения». Мысль о необходимости творческого преобра­зования русского литературного языка по типу и образцу западно­европейских языков стала аксиомой русской литературы конца XVIII — начала XIX в. «В отношении к обычаям и понятиям, мы теперь совсем не тот народ, который составляли наши предки;следо­вательно, хотим сочинять фразы и производить слова по своим поня­тиям, умствуя, как французы, как немцы, как все иноземные просве­щенные народы» (П. Макаров). Дворянин-европеец, наблюдая, что по-русски говорят только «на площади, на бирже, по деревням», видел путь для создания национального русского языка в речевой практике «высшего» общества, искал «верных средств усовершенст­вования языка» в сближении русской литературной речи с западно­европейскими языками (ср. указания Е. И. Станевича в его «Рассуж­дении о русском языке», СПб, 1808, ч. I—II)1. Карамзин настойчиво подчеркивал мысль о необходимости включения русского литератур­ного языка в систему европейской цивилизации: «Петр Великий, могущей рукою своею преобразив отечество, сделал нас подобными другим европейцам. Жалобы бесполезны. Связь между умами древ­них и новейших Россиян прервалась навеки. Мы не хотим подражать иноземцам, но пишем, как они пишут: ибо живем, как они живут... Красоты особенные, составляющие характер словесности народ­ной, уступают красотам общим; первые изменяются, вторые веч­ны. Хорошо писать для Россиян: еще лучше писать для всех людей» (Академическая речь 5 декабря 1818 г.)*2.

1 Необходимо вспомнить; что «подражание легкости и щеголеватости рече­ний изрядной компании» было лозунгом литературной деятельности Тредиаков-ского в 30—40-е годы XVIII в.; ср.: Будилович А. С. Об ученой деятельности Ломоносова по естествоведению и филологии.— ЖМНП, 1869, ч. 165, № 9, с. 78.

— 175 -

Этот западноевропейский космополитизм высшего русского обще­ства ставил знаки равенства между французским языком и западно­европейскими языками вообще, между галлицизмами и европеизмами. П. А. Вяземский в статье об И. И. Дмитриеве (1823) считает воз­можным новые обороты называть галлицизмами, «если слово галли­цизм принять в смысле европеизма, т. е. если принять язык француз­ский за язык, который преимущественнее может быть представителем общей образованности европейской»1. Европеизированные дворяне внедряли европеизмы и в литературный и в обиходный язык своей среды.

О бытовой речи Н. М. Карамзина в 1801 г. Г. П. Каменев писал: «Карамзин употребляет французских слов очень много; в десяти рус­ских верно есть одно французское; имажинация, сентименты, tour-ment, energie, epithete, экспрессия, экселлировать и пр. повторяется очень часто»2.

Однако уже во второй половине XVIII в. крепнет даже среди 'западнически настроенной русской интеллигенции убеждение в необ­ходимости замены галлицизмов литературного языка национальными русскими соответствиями или подобиями. Характерно в этом смысле замещение французских слов русскими или книжнославянскими в позднейших редакциях « Писем русского путешественника» Н. М. Ка­рамзина. Так, вояж заменено словом путешествие; визитация — ос­мотр, визит — посещение; партия за партиею — толпа за толпой; публиковать — объявить; интересный — занимательный; рекомендо­вать— представлять; литтералъчый — верный (список); мина — вы­ражение; балансирование — прыганье; момент — мгновение; инсек-гы — насекомые; фрагмент — отрывок; энтузиазм — жар и др. под.3 Во имя национальной самобытности борются с галлицизмами самые разнообразные группы интеллигенции.

Так, М. Попов *3, переведя первые две песни поэмы Дора «На феатральное провозглашение (Sur la declamation), в «предъизвеще-нии» заявляет о свом желании, «любя природный свой язык», заме­нять варваризмы русскими словами: буффон—кощун; компас — ок-ружлец; инстинкт — естественность, природное стремление; партер— помост; актер — действователь; суфлер — поправлятель, напомина-тель и т. д. В приложенном к «предъизвещению» списку «речений вновь переведенных» интересны еще такие примеры: cadence — равно-гласие; caractere — свойство; declamation — возглашение; esquisse — первоначертание; frivolite— пустословие, пустота; monotonie — одно-гласность; symetrie — соразмерность. Вместе с тем любопытны моти­вы, по которым М. Попов отказывается перевести третью (послед­нюю) песнь дидактической поэмы Дора: «Остановили меня многие речения, принадлежащие к сей материи, которым перевода на нашем языке еще нет, и без чистого выражения коих исчезли бы все красо-

1 Вяземский П. А. Поли. собр. соч. СПб., 1878, т. 1, с. 126.

2 Альманах «Вчера н сегодня», 1845, кч. 1, с. 49—50.

3 Сиповский В. В. Н. М. Карамзин — автор «Писем русского путешественни­
ка». СПб., 1899, с. 174—176.

— 176 —

ты сия песни. Я не думаю, чтобы кто поставил мне в вину, что я не осмелился ее перевесть, переделывая искусственные именования на свой салтык: ето бы был урод; оставить их не переведенными было бы еще гаже» (Попов М. Досуги или собр. соч. и переводов. СПб., 1772,~ч. 1, с. 211—212). В журнале М. Чулкова «И то и сио» (1769, неделя 26 и 27) был помещен словарик, предлагавший такие русские соответствия иностранным словам: аппетит — побуждение, желание, хотение; багаж — имение, пожитки; директор — правитель; инженер— искусной строитель крепостей и т. д.

Продолжением и развитием тех же национально-патриотических настроений и тенденций являются в начале XIX в. протесты против пристрастия к заимствованиям (т.е. главные образом к галлициз­мам) со стороны «Журнала Российской словесности» (1805, № 3, с. 141 —142): «Сколько я читал русских книг, в которых сочинители говорят: гармония, монотония, plaisir и пр., как будто согласие, еди­нообразно стъ, удовольствие не так выражают мысль, как француз­ские слова». «Северный Вестник» твердил то же (1804, ч. 1, с. 18— 19): «...сочинитель справедливо вооружается против чрезвычайной привязанности некоторых молодых наших писателей к французским словам и оборотам. Неопытность и мода наводнили книги наши бес­численными иностранными выражениями. Таковая, можно сказать, дерзость достойна самой строгой критики. Но строгость имеет худой успех, если основательность не составляет ее подпоры». Беницкий (издатель альманаха «Талия» 1807 г. и журнала «Цветник» 1809 г.) писал: «Правило не вносить в язык ничего чужого и любовь к оте­чественному должны же иметь пределы. Дело совсем не в том, чтобы как-нибудь, лишь бы перевести иностранное слово: нет, надобно что­бы перевод сей был не дик. ясен, вразумителен и критичен; надобно, чтобы переведенное слово было и равносильно подлинному и не про­тивно не только одному рассудку, но вкусу и слуху»1.

§ 5. ПРИЕМЫ И ПРИНЦИПЫ СМЕШЕНИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА С ФРАНЦУЗСКИМ

Рост тенденций к перевоплощению западноевропейских понятий в национальные формы русского языка, к подыскиванию соответствий европеизмам в самом русском языке свидетельствует, что процесс европеизации русского языка к концу XVIII в. продвинулся еще далее в глубь грамматического и семантического строя. «Вместо изо­бражения мыслей своих по принятым издревле правилам и поняти­ям изображаем их по правилам и понятиям чужого языка»* — так описывает славянофил2 Шишков сущность этого процесса. В этом смешении русского языка с французским следует различать несколь­ко явлений.

1 Цит. по: Десницкий В. А. Радищевцы в общественности и литературе на­чала XIX в.— В кн.: Поэты-радищевцы. Вольное общество любителей словеснос­ти, наук и художеств. Л., 1935, с. 84.

Славянофилами, по терминологии той эпохи, называются защитники цер-ковнокнижной языковой культуры.

7—1081 — 177 ^т

1. При усвоении западноевропейских понятий, при переводе их на русский язык происходило семантическое приспособление русских слов к соответствующим французским. Это вело к слиянию круга значений русского слова с сферой значений французского. Смысловая структура слова резко менялась. Развивались отвлеченные, перенос­ные значения, не вытекавшие непосредственно из семантической сис­темы русского языка и находившие полное соответствие только в се­мантических свойствах французской речи. Например: упиться — s'enivrer, т. е. вполне насладиться чем-то; отсюда — упоение (enivre-ment), упоительный и т. п.; плоский — plat — в значении избитый', ба­нальный, плоское выражение, плоская физиономия и т. п.; черта — trait в разных значениях: черты лица, черта характера, черта веро­ломства, даже в смысле поступок: «эта не лучшая черта (поступок) моей жизни» (Пушкин); вкус — gout. Славянофил Шишков ком­ментирует: «Французы по бедности языка своего везде употребляют слово вкус: у них оно ко всему пригодно: к пище, к платью, к стихо­творству, к сапогам, к музыке, к наукам и к любви. Прилично ли нам... писать...: украшенный с тонким вкусом? Когда я читаю тон­кой, верной вкус, то не должен ли воображать, что есть также и тол­стой и неверной вкус) Обыкновенно отвечают на сие: как же писать? как сказать: un gout delicat, un gout fin? Я опять повторяю, что есть ли мы... станем токмо о том помышлять, каким бы образом перевесть такое-то или иное французское выражение... одним словом, есть ли мы... не перестанем думать по-французски, то мы на своем языке всег­да будем врать, врать и врать... Какая нужда нам вместо: она его любит, или он ей нравится, говорить: она имеет к нему вкус, для того толь­ко, что французы говорят: elle a du gout pour lui» (Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка, с. 204— 206).

Но в начале XIX в. новые значения слова вкус и связанная с ни­ми фразеология настолько укоренились в русском литературном языке, что даже защитники церковнокпижной старины принуждены были до­казывать их национальную самобытность. Так, Е. И. Станевич заяв­лял: «Мы имели свой вкус за целые сотни лет до того вкуса, который получили к галлицизму, хотя предки наши, когда рассуждали о ве­щах до понятий относящихся, вместо сего употребляли чувство, но перемена сия произошла в самом яаыке так как и многие слова изме­нились у нас в свом знаменовании»1. Ту же точку зрения развивал Станевич и на употребление слова блистательный (ср. франц. biillant): «Слово блистательный так точно у нас, как и у французов brillant, употребляться может, с тою токмо разностию, что французы по своей бедности одно слово ко всему прилагают, а мы должны ста­вить по приличию. Например, француз скажет esprit brillant, и рус­ский, не слыхавший никогда французского слова brillant, может ска­зать тоже блистательный ум; но француз говорит и про лошадь cheval brillant, а русской сего сказать не может; для сего есть у него

1 Станевич Е. И. Способ рассматривать книги и судить о них. СПб., 1808, с. 19.

— 178 —

статная, казистая, пригожая, красивая, видная лошадь. И кажется, что блистательным мы можем называть приличнее и чаще умственно представляемые вещи, как-то: блистательные подвиги, мечты, надеж­ды, призраки и пр.» (там же, стр. 22).

Но Е. И. Станевич должен был констатировать, что множество слов и выражений в русском литературном языке ярко отражают французскую семантику. «Француз, говоря о вселенной, скажет tableau, и мы за ним говорим также картина, забыв свое природное зрелище, позорище; француз напишет tableau, когда хочет выразить превосходство красоты, а мы за ним пишем себе тоже: эгог человек, эта лошадь картина, а не хотим говорить по своему: какой красавец, какой благозрачной человек, какая статная лошадь» (26). Легко ука­зать много других примеров семантического «скрещения» русских слов с французскими.

Слово тонкий изменило свои значения под влиянием французского fin. Ср. выражения: тонкий вкус, тонкий ум, тонкий человек, тонкий слух, тонкая бестия и т. п. Ср. слова: утонченность, утонченный — raffine. Слово живой приспособилось к семантике французского vif; ср. значения этого слова в выражениях: живой ум (l'esprit vif), живое воображение (l'imagination vive), живой интерес (avec un vif interet), живые глаза (les yeux vifs), живая изгородь (haie viv) и т. п.1 Коли­чество русских слов, изменивших свои значения под влиянием фран­цузского языка в эту эпоху, трудно определить в точных цифрах. Но оно очень велико. Ср. в начале XIX в. постоянные семантические заимствования из французского языка, например: «Ты не можешь из­менить своей природе, как говорят французы» (письмо Д. В. Вене­витинова к С. А. Соболевскому, 1827 г. — В кн.: Литературное на­следство. М., 1934, № 16—18, с. 752). «Шеллингу обязан я моею те­перешнею привычкою все малейшие явления, случаи, мне встречаю­щиеся, родовать (так перевожу я французское слово: generaliser, ко­торого у нас по-русски до сих пор не было...») (Письмо кн. В. Ф. Одоевского к В. П. Титову от 16 июля 1823 г.)2 и др. под.

2. Соответствия и подобия иностранным словам еще в первой по­ловине XVIII в. составлялись посредством калькирования «европеиз­мов». В таких кальках русские морфемы, входившие в состав слова, были буквальным переводом морфологических элементов иноязычно­го слова. Происходила как бы точная съемка морфемы за морфемой.

Однако в первой половине XVIII в. кальки французских слов не­редко складывались из церковнославянских элементов. Во второй по­ловине XVIII в. протекал напряженный процесс отбора, преобразова­ния и восполнения таких слов. Церковнокнижные образования устранялись и замещались более «светскими» синонимами. Вместе с тем кальки получали более отвлеченную, семантическую окраску

Ср. значение слов жилка (художественная, артистическая жилка) с фран­цузским veine; след — trace; убивать—tuer (убить время); сдержанный—con­tent:, складка — pli (у Грибоедова: «век с англичанами, вся английская склад­ка») и т. п.

Цит. по: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одо­евский. М., 1913, т. 1, ч. 1. с. 132.

7*

— 179 -

(ср. влияние вместо натечение). Например: расположение — disposi­tion; положение — position; влияние — influence; сосредоточить — concentrer; трогательный — touchant; утонченный — raffine; письмен­ность — litterature; развлечение — distraction; впечатление — impression; наклонность — inclination; расстояние — distance; предрассудок — prejuge; насекомое — insecte; развитие — developpement; переворот—• involution; присутствие духа — presence d esprit; обстоятельство — circonstance; развлекать — distraire; рассеянный—distrait, dissipe; под­разделение— subdivision и мн. др. под.; ср. благодеяние — латинск. beneficium, франц. bienfait, нем. Wohltat; благосостояние — bien-etre, нем. Wohlsein и т. д.1;. ср. кальки в научной терминологии вроде: не­проницаемость — l'impenetrabilitc; вменяемость — l'imputabilite *; равно­весие— equilibre, от латинск. aequilibrium, нем. Gleichgewicht.

Любопытны суждения консервативного филолога начала XIX в. об этих кальках французских слов и понятий; «Скажите кому-нибудь из русских любомудрие, обзор, небосклон, даже и без всякой связи с целой речью, он поймет вас: но чтобы попять трогательные сцены и ваши перевороты, то для сего непременно потребно знание языка французского. При слове небосклон я тотчас воображу склоняюще­еся небо, но при слове переворот, я ничего ясного не могу себе пред­ставить: ибо глагол переворотить, откуда произвели и переворот, слу­жит к выражению весьма низких понятий и употребляется в весьма ограниченном и тесном знаменовании»3.

3. Вместе с лексическими кальками возникали кальки фразеоло­гические. Буквальный перевод приводил к образованию таких рус­ских фраз, в которых связи и отношения слов не выводились из норм русской речи, а являлись лишь копией, воспроизведением соответ­ствующих конструкций французского языка. В Elements de langue russe par Charpentier 4 (1768), во французском учебнике русского языка XVIII в., указываются, например, такие случаи фразеологи­ческих совпадений между русским и французским языком: prendre resolution — принять решение (283); ср. принять, брать участие.— prendre part; dans le nombre — в числе кого-нибудь (быть)5 (299); avec le temps — со временем (283); faire honneur — делать честь (299); faire honner—делать честь (299); avoir un peu patience — иметь немножко терпения; (318); regner sur son visage — царить на его (чьем-нибудь) лице (о чувстве (342) и т. п.; в «Бригадире» Фонвизи­на: остатки дней наших — les restes de nos jours; or всего сердца — de tout mon coeur; взять .меры — prendre les mesures и т. п.

А. Т. Болотов в своей рецензии на перевод с французского сочи-

1 См.: Unbegaun В. Le caique dans les langues slaves litteraires.— Revue
des etudes slaves, t. XII, fasc. 1 et 2; ср. также: Sandjeld K- Notes sur les cai­
ques linguistiques. — Festschrift Wilh. Thomson, 1912.

2 Сухомлинов М. И. История Российской Академии. СПб., 1875, вып. 2,
с. 131.

3 Станевич Е. И. Рассуждения о русском языке, ч. 2, с. 5.

4 Далее в скобках указаны страницы этого издания.

6 Ср. протест Шишкова против перевода ses leltres sont au nombre de quarante — его письма в числе сорока.— В кн.: Шишков А. С. Собр. соч. и пе­реводов. СПб., 1824, ч 3, с. 225.

— 180 —

нения «Луиза, или хижина среди мхов» (1790), сделанный П. Белави-ным, писал о слоге этого перевода: «Того сказать не можно, чтоб не было в нем никаких несовершенств, а особливо в рассуждении изоб­ражения некоторых речений и фраз, которые переведены слишком буквально и на французском языке хороши, а на русском еще не очень обыкновенны и слишком еще новы, как, например, прижимать к сердцу или святой ангел и прочее тому подобное» '.

Однако было бы ошибочно сводить все фразеологическое твор­чество второй половины XVIII — начала XIX в. только к таким простым французским идиомам и фразам, которые укрепились в рус­ском литературном языке и сохранились в большом количестве вплоть до современной эпохи. Например: diable m'emporte — черт по­бери; pur sang — чистокровный; faiie la cour — строить куры; 1е jeu п'еп vaut pas la chandelle — игра не стоит свеч; avaler la pilule — про­глотить пилюлю; bruler la chandelle par les deux bouts —жечь свечу с двух концов; come d'abondance — рог изобилия: faire une scene a quelq'un — сделать сцену кому-нибудь; bon ton — хороший тон; bro-uiller les cartes — смешать чьи-нибудь карты [переносно]; rendre les derniere devoirs aux morts — отдать последний долг успопшему; porter germes de destruction — носить в себе семена разрушения; le livre de la nature — книга природы; a vol d'oiseau — с птичьего полета; rompre la glace — сломать лед [переносно]; une main lave I'autre — рука руку моет; un front d'arain — медный лоб; etre sur les epines — быть как на иголках: ne pasetre dans assiette — не. в своей тарелке; pecher en eau trouble — ловить рыбу в мутной воде; voir tout en noir — видеть все в черном свете и ми. др.2

Русско-французская фразеология в стилях XVIII в. имела своеоб­разные особенности. Она носила отпечаток того манерного, перифра­стического, богатого метафорами, риторически изукрашенного языка, который был так характерен для французского общества и француз­ской поэзии той эпохи3. Там был создан искусственный, жеманно-изысканный стиль выражения, далекий от простоты бытовых пред­метных обозначений. Вместо солнце (soleil) говорили светило дня, дневное светило (le flambeau du jour), вместо глаза (les yeux) — зер­кала, зерцала души (les miroirs de l'ame) или рай души (le paradis de l'ame); нос (le nez) назывался вратами мозга (la porte du cerveau), рубашка (la chemise) обозначалась фразой — вечная подруга мертвых

1 Цнт по: Морозов И. Из неизданного литературного наследия Болотова.—
В кн.: Литературное иаследстЕО. М, 1933, № 9—10, с. 203—204.

2 Ср. avoir une dent conlre quelqu'un — иметь зуб против кого-нибудь; trava-
iller comme un boeuf — работать как вол; mener quelqu'un par le bes — водить
кого-нибудь за
нос; batlr en i'air — строить на воздухе; au premier aspect — на
первый взгляд;
appeler des choses par leur nom — называть вещи их именами:
eehapper comme une anguille — выскользнуть как угорь; ancre de sa-
lut — якорь спасения; parler, raisonner en I'air — говорить, рассуждать на ве­
тер; cela est dans I'air — эго носится в воздухе; c'est affaire de gout —дело вку­
са; etre sur le bord de l'abime — на краю пропасти; une question de vie et de
mort — вопрос жизни и смерти; arriere pensee—задняя мысль и т. п.

3 См.: Nyrop Kr. Grammaire historique de la lanque francaise. I. Chap. IV,
pp. 56—57.

— 181 --

и живых (la compagne perpetuelle des morts et des vivants); сапожник именовался смиренный ремесленник (I'humble artisan); саблю заменяла губительная сталь (lacier destructeur) и т. п. '

Шишков описывает фразеологию нового стиля такими чертами: «Старые писатели сказали бы: в этом городе, или стране, повсюду наблюдается порядок и спокойствие, а нынешние говорят: все, что вы в этом городе видите, носит на себе (как будто какое платье) отпечаток порядка и спокойствия. Выражение сие переведено с фран­цузского porter l'empreinte» 2.

«Мы не смели вводить в сочинения наши таких переутонченных мыслей, каковы суть: стеснить время в один крылатый миг, или мо­лодая горячность скользит по жизни»3.

Простое выражение: она имела власы кудрявые похоже ли на то, что волосы у нея льются с чела и свиваются с какими-то другими кудрявыми волосами 4. Ср. переносные значения французского couler [литься] и фразеологические контексты этого слова.

По мнению сторонников «старого слога», писатели русско-фран­цузской школы «почти каждому слову дают... не то значение, какое оно прежде имело, и каждой речи не тот состав, какой свойственен грубому нашему языку». Отсюда, по их мнению, «рождается сия тон­кость мыслей, сия нежность и красота слога, как например, следую­щая или сему подобная: бросать убегающий взор на распростертую картину нравственного мира»5.

Особенно любопытны приводимые Шишковым фразовые парал­лели старого и нового слога:

Старый слог Новый слог

Как приятно смотреть на твою Коль наставительно взирать на

молодость! тебя в раскрывающейся весне

твоей!
Луна светит. Бледная Геката отражает туск-

лые отсветки.
Окна заиндевели. Свирепая старица разрисовала

стекла.
Любуемся его выражениями. Интересуемся назидательностью

его смысла.
Око далеко отличает прости- Многоездный тракт в пыли яв-

рающуюся по зеленому лугу ляет контраст зрению.

пыльную дорогу.
Деревенским девкам навстречу Пестрые толпы сельских ореад

идут цыганки. сретаются с смуглыми ватага-

ми пресмыкающихся фарао-нит.

1 Ср. такие перифразы: I'animal traitre et doux, des souris destructeur (кош­
ка), I'aquatique animal, sauveur de Capitole (tycb) и т. д.

2 Шишков А. С. Собр. соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 193—194.

3 Там же, с. 103.

4 Шишков А. С. Собр. сеч. и Переводов. СПб., 1825, ч. 4, с. 371—372.

5 Шишков А. С. Собр соч. и переводов. СПб., 1828, ч. 12, с. 68—69.

- 182 -

Жалкая старушка, у которой на Трогательный предмет состра-

лице были написаны уныние дания, которого уныло задум-

и горесть. чивая физиономия означала

гипохондрию.
Какой благорастворенный воз- Что я обоняю в развитии кра-

дух! сот вожделеннейшего периода!

Когда я любил путешествовать. Когда путешествие сделалось

потребностью души моей '.

(Карамзин)2

Шишков настойчиво подчеркивает «излишнюю кудрявость мыс­лей» в языке европейцев. «Чем короче какая мысль может быть вы­ражена, тем лучше. Излишность слов, не прибавляя никакой силы, распространяет и безобразит слог». Характерны такие размышления Е. И. Станевича по вопросу о фразеологических кальках с француз­ского языка: «Какой живописец осмелился бы попытаться по прави­лам Вольтера изобразить на картине: les mains avides de sang qui vo-lent a des parricides, des yeux qu'on voit venir de toutes parts, des mains qui promettent?.. Les mains qui volent (руки, которые летят) — у нас: не руки, а ноги летят у него [так скоро он идет]. Другие две метафоры: des yeux qu'on voit venir de toutes parts, очи отвеюду при­текающие [появляющиеся] и des mains qui promettent, руки обещаю-щие, также нашему языку не свойственны. Равным образом русской не может сказать: Time will melt her frozen thoughts — время растопит ее замерзшие мысли вместо время смягчит суровость ее мыслей. На­против того, un dieu qui met un frein a la- fureur des flots — бог, обуз­дывающий [налагающий узду] свирепость волн, как у французов, так и у нас с пользою употреблено быть может»3.

На почве этой русско-французской системы фразовых сочетаний возник новый литературный стиль со своеобразными формами мета-форизации, со специфическими условными типами перифраз, не под­дающихся непосредственной этимологизации и прямому предметному осмыслению, с манерною изысканностью приемов экспрессивного выражения4. Устойчивая система литературной фразеологии, услов­ной и пышной, состоящей из перифраз и метафор, была характерна для салонного риторического стиля. Она заменяла простую номина-

' Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка. СПб., 1803, с. 57-58.

2 Комментарий Шишкова: «Свойственно ли по-русски говорить: потребность
Души моей,
и можно ли путешестзие называть потребностью, надобностью или
нуждою души?.. Здесь речь сия расположена точно по французскому складу:
quand le voyage est devenu necessaire a mon 2me» (Там же, с. 176).

3 Станевич Е. И. Рассуждение о русском языке, ч. 2, с.109—110.

4 Ср. замечания Шишкова о выражениях:... сосн густых, согбенных времени
рукою, над глухо воющей рекою...
(Ср. у Пушкина в стихотворении «Осеннее
утро», 1816 г.: Уж осени холодною рукою Главы берез и лип обнажены). Когда
сосны рукою времени сгибаются? Прилично ли говорить о реке: глухо-воющая
река?
Ср. еще пример «нелепых» выражений: нежное сердце, которое тонко спит
под дымкою прозрачной. (Рассуждение о старом и новом слоге российского язы­
ка, с, 61).

— 183 -

цию идей и вещей и делала излишним обращение к церковнокнижно-му языку, сила которого заключалась в богатой фразеологии, упоря­доченной риториками ломоносовской школы. Эта была обширная об' ласть фразеологических иносказаний, через которые трудно было пробраться к точному предметно-бытовому значению слов. Ср., на­пример, в «Письмах русского путешественника» Карамзина (по изд.: Карамзин И. М. Соч. СПб., 1848, т. 2).

«Магазин человеческой памяти»; «Образ милой саксонки остался в моих мыслях, к украшению картинной галереи моего воображения»; «Роскошная природа... в пенящейся чаше подает смертному нектар вдохновения и сладкой радости» [183]; «Простите радостному исступ­лению нежных родителей, которые трепетали о жизни милых детей своих» [примечание: Слово в слово с французского; но галлицизмы такого рода простительны»] [198]; «Не знают сего прекрасного сред­ства убивать время [простите мне этот галлицизм] [241]; «...во всех приятных сценах моей юности» [246]; «Натура и поэзия в вечном без­молвии будут лить слезы на урну незабвенного Геспера» [252]; «ру­ка времени, все разрушающая» [252]; «Печальный флер зимы лежал на природе» [366]); «нимфы радости» [т. е. проститутки] [442]; «Зефи­ры опахала ее не принимают уже сильфов» [743]; «А вы наслаждай­тесь ясным вечером своей жизни! сказал я, вспомнив ла-Фонтена стих: sa fin [т. е. конец мудрого] est le soir d'un beau jour» [131] и т. п.

4, Воздействие французского языка изменяло синтаксические формы слова, формы управления. Происходило разрушение связей между этимологическим строем слов и их синтаксическими свойства­ми. «Например: переводят влияние, и несмотря на то, что глагол вливать требует предлога в: вливать вино в бочку, вливает в сердце ей любовь, располагают ново-выдуманное слово по французской грамматике, ставя его по свойству их языка с предлогом на»: faire l'iniluence sur les esprits — делать влияние на разумы» '. Любопытно, что окончательному торжеству французской конструкции — влияние на кого-нибудь, на что-нибудь предшествовал период борьбы. Ср. конструкцию: влияние в кого-нибудь, во что-нибудь, например в пе­реводе акад. Севергина [1803—1807]2: Повсюду, где бедные имеют влияние в общие рассуждения; у А. А. Барсова: путь открылся вли­янию в общие дела европейские3 и т. д. Ср. сколки с французского синтаксиса в переводах акад. Лепехина: tant la mort est prompte a remplir ces places — столь поспешна смерть к наполнению сих .мест4; в переводах самого А. С. Шишкова: «Словоизвращение, подающее средство все части речи приводить в благоустройство и согласие... всегда ухо привязывать к воображению, без того, чтобы сие искус­ственное составление приняло хотя мапейшую темноту в разуме» (ср.

1 Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка,
с. 24.

2 Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1878, вып. 4,
с. 135.

3 Там же, с. 237.

4 Там же, вып. 2, с. 560.

— 184 —

во французском тексте: sans que toute cette composition artificielle laissat le moindre nuage dans l'esprit)1; «Наше согласие не есть дар языка, но труд дарования (I'ouvrage du talent)» и др. под.

Изменение синтактики слова могло выражаться также в появлении форм управления падежами у таких имен, которые раньше в русском языке не имели дополнений. Таково, например, широкое распростра­нение род. определит, пад. у имен существительных. Слово предмет, приспособив свои значения к французскому objet, стало сочетаться с род. пад. дополнения. Отсюда возникли, по словам А. С. Шишкова, такие «несвойственные языку нашему выражения», как: пред­мет кровопролития, предмет ссор, предмет любви и т. п. Слово чув­ство, получив под влиянием франц. sentiment значение «сознание, по­нимание, восприимчивость к чему» (ср. sentiment du ridicule и т. п.), вступает в такие фразеологические сочетания с род. пад.: чувство изящного, чувство истины, чувство целого. Например, у Карамзина: «имеет природное нежное чувство изящного» [II, 81]; «не имеют чув­ства истины» [II, 113J; «занимаясь частями, теряем чувство целого» [11, 672] и др. под.

Этот процесс синтаксического реформирования русского литера­турного языка на французский лад наглядно отражается в приемах «олитературиванья» летописной фразеологии у Карамзина, особенно в первых томах «Истории государства Российского» *'. Например: «Наконец, сделавшись ревностной христианкой, Ольга — по выраже­нию Нестора, денница и луна спасения — служила убедительным при­мером для Владимира и предуготовила торжество истинной веры в нашем отечестве» [I, гл. VIIJ. Склонность к родительному определи­тельному вызвала фразу: луна спасения. Между тем в летописи соот­ветствующее место читается так: «Си бысть предтекущия крестьян-стеи земли аки деньница пред солнцемь и аки зоря пред светом, си бо сьяше аки луна в нощи»2. Ф. И. Буслаев, отмечая «злоупотреб­ление родительным существительного вместо определяющего прила­гательного» в литературных стилях начала XIX в., приводит харак­терный пример из «Истории государства Российского» Карамзина: «Народ в исступлении ярости, умертвил отца и сына [Федора и Иоанна], которые были таким образом первыми и последними муче­никами христианства в языческом Киеве». Ф. И. Буслаев комменти­рует: «Двусмыслие оттого, что этот родительный [мученик христиан­ства] можно почесть и родительным лица действующего, т. е. хрис­тианство мучило,— и родительным определения, т. е. христианские мученики»3. Ср. в языке Пушкина такие примеры: «Лицейской жиз­ни милый брат» [«Кюхельбекеру»]; «Позволь в листах воспоминанья Оставить им минутный след» [«В альбом А. Н. Зубову»]; «О сын угрюмой ночи» [«Эвлегэ»]; «сын шумного потока» [«Кольна»]; «воин мести» [«К принцу Оранскому»] и т. п.

1 См. рецензию Дашкова на «Перевод двух статей из Лагарма» А. С. Шиш­
кова.—Цветник, 1810. ч. 8, с. 446—447.

2 Ср.: Буслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка. М., 1844, ч. 1,
с 263.

" Буслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка, ч. 2, с. 145.

— 185 —

Точно так же менялись под воздействием французского синтак­сиса конструкции с глаголами, например: предшествуемый — форма страдательного залога от непереходного глагола, возникшая как пере­вод франц. precede. Шишков отводил во множестве такие галлициз­мы в глагольных конструкциях: «Когда сей наружный мир будет дос­тигнут. Достигать до чего, доходить до чего, доплывать до чего; при сих глаголах несвойственно говорить: будет достигнут, будет дойден, будет доплыт»1. Ср. atteindre le but [достигнуть цели], atteindre l'age de quatre-vingts ans [достигнуть сорокалетнего возраста] и др. под. «Корпус потребован к сдаче, приятель мой потребован к гулянью, слуга мой потребован к причесанию соседа — нее это не по-русски»2. Ср. в «Трутне» [1769]: ежели хорошо услужен быть хочет [41]; ср. франц. servir; в «Истории государства Российского» Карамзина: если ты уступишь мне Эстонию, угрожаемую Сигиэмундовым властолюби­ем [XI, 34[; ср. франц. menacer [у Пушкина: угрожаемого каким-то бедствием]; у Озерова: но алчные тираны, едва возникшие, наш угро­жают край (Озеров В. А. Соч. СПб., 1846, с. 136). Ср. у Пушкина: стихотворений, знаемых всеми наизусть и столь неудачно поминутно подражаемых [imitces]; механизму стиха г-на Катенина, слишком пре-небрегаемому лучшими нашими стихотворцами [neglige] и др. под. В переводах Н. И. Болтина: он хвастался иметь перо золотое — qu'il se vantait d'avoir une plume dor; клеветать все веры — calomnier toutes les sectes3; в переводах акад. Лепехина: любят видеть человека — on aime avoir un homme; нельзя сделать шага без того чтобы...— on ne peut faire un pas sans4 и т. д. Ср. у Пушкина в «Полтаве» отслоения таких французских конструкций:

Отмстить поруганную дочь (vengcr sa fille)

We он ли помощь Станиславу

С негодованьем отказал (refuser son assistance)...5

Ср. у Карамзина в «Письмах русского путешественника: «отказы­вая себе все, кроме самого необходимого [II, 781]. Вместе с тем фран­цузское влияние содействует стремительному росту предложно-анали-гических конструкций как в глагольных, так и в именных синтагмах.

5. Под влиянием западноевропейских языков, французского, а в начале XIX в. и английского, устанавливается порядок слов в пред­ложении, соответствующий синтаксическим тенденциям самого рус­ского языка. На смену латино-немецкой конструкции, по словам С. П. Шевырева, пришла «легкая, ясная, новоевропейская фраза». В этой синтаксической реформе литературного языка основная роль

1 Шишков А. С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка,
с. 185—186.

2 Там же, с. 189.

3 Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1880, вып. 5,
с. 262.

4 Сухомлинов М. И. История Российской академии. СПб., 1880, вып. 2,
с.' 554.

5 Корш Ф. Е Разбор вопроса о подлинности окончания «Русалки».—
ИОРЯС, 1898, т. 3, кн. 3, 1898; СПб., 1899, т. 4, ки. 1—2.

— 186 —

принадлежала Н. М. Карамзину. Вводится как норма такой порядок слов: 1) подлежащее впереди сказуемого и дополнений; 2) имя при­лагательное перед существительным, наречие перед глаголом '; слова, обозначающие свойство, употребляемые для замены прилагательных и наречий, ставятся на их места, например: природа щедрою рукою рассыпает благие дары [пример И. И. Давыдова]; 3) в сложном предложении слова и члены управляющие помещаются возле управ­ляемых; 4) среди дополнений, зависящих от глагола,— впереди дат. или твор. пад., после всех — вин. пад.; 5) слова на вопрос: «где?», «когда?», т. е. слова, рисующие обстоятельства действия, ставятся перед глаголом; предложные обстоятельственные конструкции, зави­симые от сказуемого, следуют за ним; например: Сократ уже в пос­ледний раз, на праге смерти беседовал о вечности; 6) все приложе­ния должны находиться после главных понятий; 7) «слова, которые потребно определить должно ставить впереди слов определяющих»— например, род. пад. всегда после управляющего слова (житель лесов, кот в сапогах). Этот порядок слов признается нормальным для сис­темы литературного языка2. Чтобы оценить значение этой реформы, надо сопоставить три синтаксические группы — два ломоносовских периода: 1) «Уже мы, римляне, Катилину, столь дерзновенно насиль-ствовавшего, на злодеяния покушавшегося, погибелью отечеству угро­жавшего, из града нашего изгнали» [период латинский]; 2) «Благопо­лучна Россия, что единым языком едину веру исповедует, и единою благочествивейшею самодержицею управляется, великий в ней при­мер к утверждению в православии видит» [период немецкий],— и пе­риод новый, карамзинский: «Юная кровь, разгоряченная ночными сновидениями, красила нежные щеки ее алейшим румянцем; солнеч­ные лучи играли на белом ее лице, и проницая сквозь черные пушис-

1 Но прилагательное следует за именем существительным в сказуемом: Фила-лст был человек благородный по душе своей: так же и прилагательное притяжа­тельное, заменяющее род. пад. существительного: Век Екатеринин и Александров (Давыдов И. И. Опыт о порядке слов. — В кн.: Тр. Общества любителей россий­ской словрс. М., 1816, ч. 5, с. 122). Н. И. Греч в «Чтениях о русском языке» (СПб., 1840, ч. 2, с. 251—252) дополняет перечень случаев постановки имени прилагательного после существительного следующими условиями: 1) когда ис­числяется несколько из многих качеств существительного, а об остальных как бы умалчивается; например: он челоьек честный, умный; от этого происходит, что выражение добрый человек есть хвала, а человек добрый — косвенное пори­цание, ибо после оного ожидаем исчисления других качеств, может быть, унич­тожающих первое; 2) когда при имени прилагательном находятся дополнения, например: Петр был государь великий и на поле битвы и среди мира; 3) когда прилагательное не столько означает качество, сколько ограничивает объем его и заменяет придаточное ограничительное предложение, например: человек непросве­щенный знает только место своего жительства; 4) когда прилагательное с сущест­вительным находится в самом конце предложения, и надобно обратить большее внимание на прилагательное, например: у меня шуба медвежья; я люблю детей прилежных; 5) после имен собственных или означающих звание и тому подобное, когда прилагательное составляет существенную, отличительную часть наименова­ния или титула, например: Сципион Африканский.

Любопытно сопоставить с этими нормами отчасти близкие к ним правила о порядке слов в «Славеиской грамматике» Мелетия Смотрицкого (М., 1648,

с 328-330).

- 187 -

тые ресницы, сияли в глазах ее светлее, нежели на золоте» [«Наталья, боярская дочь»].

С этим литературным словорасположением не вполне согласуется «естественный порядок слов», присущий разговорному языку «прос­того народа». По мнению И. И. Давыдова,*2 отражающему, конечно, общее убеждение литературно образованных людей начала XIX в., для простонародного языка [если оставить в стороне эллипсис] обыч- ' ным является сначала указание предмета, определяемого действием, затем действия и, наконец, действующего предмета 1. Таким образом, констатируется резкое различие в порядке слов между литературным языком и устным просторечием. Конечно, установившаяся норма ли­тературного словорасположения не только не противоречила духу русского языка, но, напротив, ярко отражала основные тенденции русского национального стиля в отношении порядка слов 2. Влияние западноевропейских языков (преимущественно французского) лишь содействовало осознанию этих тенденций и включению их в строго определенные нормы. Любопытен, например, упрек, адресо­ванный «европеистом» Дашковым «славянофилу» А. С. Шишкову, что тот «чрезмерно опирается на дозволенную нам перестановку слов» (Цветник, 1810, № 11, ч. 8, с. 232). Вместе с тем нормальный порядок слов в литературном языке допускает отступления, стилис­тически мотивированные и создающие экспрессивное разнообразие «словотечения». Карамзин в статье «О русской грамматике француза Модрю» писал: «Мне кажется, что для переставок в русском языке есть закон: каждая дает фразе особый смысл; и где надобно сказать: солнце плодотворит землю, там землю плодотворит солнце или: плодо-творит солнце землю будет ошибкой. Лучший, то есть истинный, по­рядок всегда один для расположения слов; русская грамматика не определяет его: тем хуже для дурных писателей» *3. Особенно резкие отступления от прямой расстановки слов наблюдаются при оратор-: ском порядке слов. Е. Станевич так писал о соотношении француз-: ского «связанного» и русского свободного словорасположения: «Из всех новейших наречий французское более других отличается легким и ясным течением речи, составляя и располагая ее по естественному порядку понятий: ибо французы наперед поставляют лице или предмет речи, потом глагол, означающий действие, и наконец причину сего действия, т. е. вещь или дело. Как ни изряден сей порядок для умствования, но по собственному же их признанию, он имеет тот недостаток, что противуречит чувствам, которые требуют поставления впереди вещи, коей всего прежде поражаются. По сей причине французской язык может быть удобнее в разговорах, но за, то он не имеет той живости и того жару, какой потребен в описани­ях сильных, где говорят страсти, ниспровергающие упомянутый по­рядок»3. В соответствии с этими замечаниями И. И. Давыдов учил:

1 См.: Давыдов И. И. Опыт о порядке слов. В кн.: Труды Общества люби­телей российской словесности. М., 1819, ч. 14, с. 12—17.

8 См.: Булаховский Л. А. Исторический комментарий к литературному рус­скому языку. Харьков. В отделе синтаксиса § 19. Порядок с\ов, с. 273—233. ■

3 Станевич Е. И. Рассуждение о русском языке, ч. 2, с. 73.

— 188 —

«Логика приносить красноречию жертву, когда рассудок покоряется сильному чувству. В этом случае расположение не имеет правил, кро­ме сердечных движений; каждая часть речи может занимать первое место, если она вьфажает главное чувство»'. В патетической речи логический принцип размещения слов осложняется целями эмоцио­нального воздействия. На первое место выдвигается «главный», наи­более эмоциональный предмет. Например: Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули все сердца в Новгороде. Кроме того, здесь имеют большое значение требования благозвучия и ритмическая ка­денция 2. Однако излишняя ритмизация прозы запрещается: «Всякий знает, что поэзия прозаическая неприятна». Метрические закономер­ности в прозе невьшосимы.

Так на почве французской культуры речи в стилях русского ли­тературного языка происходит рационализация национального сло-ворасположения.

6. В области синтаксиса предложений прежде всего происходит под влиянием французского языка разрушение той сложной периоди­ческой речи, которая, с одной стороны, была связана с формами по­строения латино-немецкого периода, с другой стороны, носила явный отпечаток канцелярского, официального слога. В «Сокращенном кур­се российского слова» В. И. Псдшивалова (1796) говорилось, что «промежутки от одной точки до другой в старину бывали очень ве­лики, так что периода одним духом весьма часто выговаривать было не можно; но ныне употребляются по большей части пункты коро­тенькие, по причине трудного понимания длинных. Слов 8, 10 и 15 в периоде, так и довольно». Прежде, при долгих периодах «союзы бы­ли необходимы; но ныне опущение их, т. е. союзов соединительных, особливую составляет приятность; а особливо стиль французской, от всех ныне принимаемой, не мало заимствует от сего красы своей» 3. Исключение ряда союзов и частиц (например, ибо, дабы, зоне, поне­же, поелику, в силу, колико и др.) изменяло логику синтаксического движения. «Вестник Европы» заявлял:

Понеже, в силу, посликц Творят довольно в свете зла4.

«Вследствие чего, дабы и пр.,— писал «Московский журнал» в раз­боре перевода «Неистового Рсланда»,— это слишком по-приказ­ному»5.

Исключение архаических союзов и частиц обновило синтаксичес­кий строй. Под влиянием французского языка укрепляется присоеди­нительное сочетание причастия или имени прилагательного (в обо-

1 Труды Общества любителей российской словесности. М., 1816, ч. 5, с. 118.

2 См.: Давыдов И. И. Опыт о прядке слов. — В кн.: Труды Общества лю­
бителей российской словесности. М., 1817, ч. 9, с. 58.

3 Подшивалов В. И. Сокращенный курс российского слога. М., 1796, с. 20;
ср.: Грот Я. К. Карамзин в истории русского литературного языка.— В кн.:
Грот Я. К. Филологические разыскания. СПб., 1899, с. 63 и след.

4 Вестник Европы, 1802, № 3, с. 22.

5 Московский журнал, ч. 2, с. 324.

— 189 —

собленном употреблении) с относительным придаточным предложени­ем (которое обычно начинается словами который или кой, реже — где, куда и т. п.). Например, у Карамзина в «Письмах русского пу­тешественника»: «Потом ввели всех в богатую залу, обитую черным сукном, и в которой окна были затворены» (II, 135); ср.: «Так на­зываемый итальянский театр, но где играют одне французские мело­драмы, есть мой любимый спектакль» (II, 480); у Батюшкова: «По­смотрите, как говорит о беспечном сне Лафонтен, жертвовавший ему половиною жизни своей, и которого добродушие вошло в пословицу» (Соч. М. — Л, 1934, с. 359); «Вопрос важный, достойный внимания мудрецов и которого решить не смею» (I, 230) и др. под.; у Жуков­ского (по изд.: Жуковский В. А. Стихотворения. СПб., 1849—1857, т. 1 —13): «Спустились во глубину долины по лесистой горе, называ­емой die heiligen Hallen и которая как необъятный разрушительный амфитеатр...» (VII, 204); у Пушкина (по изд.: Пушкин А. С. Соч. СПб., 1838—1841, т. 1 —11): «По Спасскому монастырю, занимаю­щему его правый угол, и коего ветхие стены едва держались» (V, 115); «Две маленькие пушечки, найденные в Яссах на дворе госпо­даря, и из которых бывало палили» (VII, 249); «Движение дерзкое и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом» (VII, 160); «...женат на вдове, женщине хорошей дворянской фамилии, и которая для него переменила свое вероисповедание» (XI, 252); «...был утвержден стол необыкновенной длины, и за которым насчи­тал я до ста десяти кувертов» (XI, 264. Ср. также: VIII, 248; XI,

275, 281, 304, 314, 337, 346).

Старые союзы приобретали под влиянием западноевропейских языков новые значения. Например, еще Ф. И. Буслаев ' отметил но­вые синтаксические функции союза чтобы и новые конструкции с ним, возникшие в русском литературном языке конца XVIII— на­чала XIX в.

  1. Чтобы с инфинитивом в двух оборотах: а) после вопросительного местоимения кто, ч т о ( для выражения франц. pour) — например, у Жуковско­го: «А ты кто, чтоб меня Так дерзостно позорить?... И кто же ты, чтоб петлей мне грозить? И кто твой Туе, чтоб руку иа Рустема Поднять в повиновенье Бе­зумной ярости твоей? (VI, 86); по-французски: «et toi qui es-tu, pour m'outra-ger si hardiment? et qui es-tu pour me menacer dc la corde? et qu'est que ton Touss, pour lever la main» и т. д.; ср. у В. А. Озерова в трагедии «Ярополк и Олег»: «Кто я, чтобы желал когда твоей державы, Чтобы изменою я трон хотел обресть» (Олег, действие II, явл. 2); б) после наречия слишком (trop), обозначающего степень качества и состояния или какого-нибудь предметного свойства тоже в соответствии с франц. pour (слишком — чтобы) — например, у Пушкина: «Я слишком был счастлив, чгоб хранить в сердце чувство неприязнен­ное (VII, 116; франц.: «j'etais trop heureux pour conserver dans mon coeur un sentiment d'inimtie»); «Сильвио был слишком умен н опытен, чтобы этого не за­метить» (VIII, 22; — «Silvio avait trop d'esprit — pour ne pas le remarquer»);

  2. Чтобы с сослагательным наклонением для обозначения пред­положения после глаголов слушать, думать, допустить и т. п. в соответствии с франц. que—например, у Карамзина в «Письмах русского путешественника»: «Ле-Брюн не мог равнодушно слышать, чтобы говорили о Ле-Сюеровых карти-

См.: Буслаев Ф. И. Опыт исторической грамматики. М., 1858, ч. 2, с. 383.

— 190 -

нах» (II, 574; франц.: «Le Brun nc pouvait entendre de sang froid qu'on parlat des tableaux de Lesueur»)1. Кроме того, под влиянием западноевропейских язы­ков широко развиваются в русском литературном языке описательные обороты с союзом чтобы (при иифинитнве или сослагательном наклонении) вместо прос­тых инфинитивных зависимых конструкций. У Жуковского: «Пошел он к королю и приказал, чтобы о нем немедля доложили» (VI, 286; нем.: und befahl, dass man ihn unverzuglich anmelden solle); «Дай мне мешок да сапоги, чтоб мог я ходить за дичью по болоту» (VI, 284; нем.: gib mir die Jagdtasche und die Stiefel, damit ich im Sumpfe jagen kann); ср. также: «Если ваша питомица под­линно дочь иам, то должно, чтоб были три родимых пятна» (V, 224); «Позволь­те мне, чтоб я умыл вам рукн и лицо» (VI, 320): нем.: erlauben sie mir, dass ich ihnen Hande und Gesichl wasche.

Сокращение общего количества союзов возмещалось сложными формами синтаксической симметрии. Бессоюзные конструкции разно­образились прихотливыми приемами смысловой связи, неожиданнос­тями соседства. Согласно канону салонно-дворянских стилей, автор должен «ко всему привязывать остромную мысль... или обыкновен­ную мысль, обыкновенное чувство украшать выражением, показывать оттенки... находить неприметные аналогии, сходства, играть идеями»2. Гоголь очень метко охарактеризовал изменение в системе литератур­ного языка, произведенное литературными стилями конца XVIII в.: «Поэзия наша по выходе из церкви очутилась вдруг на бале... Рус­ский язык полу