Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Книга'
Том 3. Генеральный план с. Береговое г. Феодосия. Оценка воздействия на окружающую природную среду (ОВОС) /ЧП Карпенко С. А./ Лицензия на ОВОС №34404...полностью>>
'Документ'
В соответствии со статьей 26 Федерального закона "Об энергосбережении и о повышении энергетической эффективности и о внесении изменений в отдель...полностью>>
'Реферат'
Психические процессы: восприятие, внимание, воображение, память, мышление и речь. Они являются важнейшими компонентами человеческой деятельности. Но ...полностью>>
'Документ'
Управление рисками. Проектирование АСОИиУ (Гутгарц Р.Д.) Этапы проектирования АСОИиУ. Принципы создания АСОИиУ (по ГОСТу). Особенности экстремального...полностью>>

В. В. Виноградов Очерки по истории русского литературного языка XVII-XIX веков издание третье допущено Министерством высшего и среднего специального образования СССР в качестве учебник

Главная > Учебник
Сохрани ссылку в одной из сетей:

- 25 -

заимствовании нашими школьными, церковными и полемическими ораторами чуждых греческой риторике фигур и в привнесении поль­ских и латинских слов и выражений, а затем, под влиянием латин­ских учебников риторики и сборников иноверных проповедей, пере­шло в полное подражание всем приемам той в высшей степени искус­ственной и изысканной речи, которая даже в те времена вызывала неодобрение со стороны представителей греческого направления в красноречии. В проповеди библия и «творения св. отцов» стали де­лить свой авторитет с авторитетом философов и светских ученых, рядом с библейскими сказаниями начинают фигурировать историче­ские и даже мифологические, и святые и священные лица ставятся рядом с древними богами и героями. Интерес содержания сменяется интересом формы и светской учености, направленной к тому, чтобы поразить слушателя: поучительность уступает место занимательно­сти '. «Из Польши шли сказанья, вирши, панегирики, ламенты и дру­гие сочинения с их затейливыми заглавиями и запутанными аллего­риями».

Нельзя отрицать большого участия греческого языка, вообще кизанТийскон богословской и литературной культуры в организации юго-западно-русского церковнописьменного языка. Но круг действия византийского просвещения был здесь уже, чем в Москве. Оно не только ограничивалось областью церковно-культовых и научно-бого­словских интересов, но и в этой сфере делило свой авторитет с латин­ским языком.

С другой стороны, правовые и научио-образовательные функции латинского языка побуждают держаться за него как за орудие адми­нистрации юго-западную—украинскую и белорусскую — шляхту. Сильвестр Коссов*1 в своей книге «Ex legesjs abo danie sprawy о szkofah Kiowskich i Winnickich» (1635) рисует такие бытовые сцены: «В Польше... латинский язык наиболее успевает. Поедет бедняга ру­син на трибунал, на сейм, на сеймик, в уездный городской или зем­ский суд, — bez laciny pfaci winy. Ни судьи, ни стряпчего, ни ума, ни посла. Смотрит то на того, то на другого, вытаращив глаза, как кор­шун. Не нужно нас побуждать к изучению греческого языка: стара­емся и о нем при латине, так что, бог даст, он будет у нас для цер­ковного употребления, а латина — для судебных нужд (Graeca ad chorum, a latina ad forum)...»

«Латинский язык был в старинной Польше языком церкви и школы, языком гражданских и церковных понятий, поэтому он вхо­дил в самое существо польского общежития, составляя необходимую приправу польской речи в кругу сколько-нибудь образованных лю­дей»2. «Синонима славеноросская» XVII в., изданная П. Житецким', дает довольно отчетливое представление о тех словах и понятиях, которые входили в структуру украинской светско-деловой, а отчасти

1 См.: Харяампович К. В. Борьба школьных влияний в допетровской Руси.

Киев, 1902, с. 22—23.

2 Житецкий П. И. Очерк литературной истории малорусского наречия а
XVII в.. с. 9—10.

3 В приложении к названному труду.

— 26 —

церковнолитературной речи из языка латинского (как непосредст­венно, так и через посредство польского языка)*2. Это, во-первых, слова официального стиля, делового и юридического языка: апелля­ция, гонор, декрет, депозит (поклад), деспект (укоризна, у к о-оение, бесчестие, оклеветание, хула, хуление, глум­ление), инквизиция (истязание выны), канцелярия, квестия, кляуза, контентую, корона, короную, мандат, мЪзерия (окаянство, бедность), мизерный, оказия (извет, явление, кичение), патрон, персона, под претекстом, полиция (гражданство), пос-сесию держу, секрет, термен (устав, п ре д е л), тумулт, турбатор, фундамент, церемония и др. под. Во-вторых, это слова с ученой ок­раской, из риторики нли из научной и Технической терминологии, переходившие в общий письменный и бытовой интеллигентский язык: аффект (страсть, причастие, движение сердечное), доктор, конституция (состояние), литера (письмо), натура, оратор, орация, палац (палата), помпа, суптелный (восперен, тонкий, Тонченый), форма (образ, вид), фЪгура (об­раз) и т. п. В-третьих, это слова школьные, например вакация, бур­са и т. п.

Правда, на Украине громко раздавались в XVII в. и голоса про­тивников латино-польской культуры. Борьба против угнетателей-по­ляков сопровождалась распространением вражды к польскому «про­свещению». Составитель «Зерцала духовного» (около 1652 г.) ука* зывал на распространение «пакости душевредной»: многие «словен­ским смиренным языком гнушаются и от чужих возмущенных вод, наблеванных прелестью, лакоме напаяваются». Но эти голоса не де­лали музыки. Да и трудно было угнетенному народу бороться с влиянием латинского и польского языков, которые, входя в систему насильственной полонизации страны, составляли неотъемлемый эле­мент «шляхетской» культуры на юго-западе.

Латинский язык как церковный, административный и научный язык Польского государства определял в значительной степени и смысловые формы польской речи, по крайней мере некоторых ее стилей, «пестревших латинизмами». С середины XVI в. в Польше родной, национальный язык начинает становиться языком литерату­ры, законодательства, администрации. Возрождение национального польского языка не могло не отразиться и на отношении к нему юго-западной русской аристократии. Уступая культурно-политическому Перевесу Польши, белорусское и украинское дворянство желало во всем походить на дворянство польское, воспринимая его язык, нравы, формы общежития, усваивая склад польских умственных интересов и нравственных понятий. Вследствие сильного влияния общественно-бытовой речи и светско-деловых стилей письменного языка на цер­ковнославянский язык, некоторые жанры украинского церковнолите-ратурного языка пестрели не только латинизмами, но и полонизмами.

Итак, на юго-западе церковнославянский язык, сблизившись с латинским языком, проникся идеологическими элементами западно­европейской католической культуры. Кроме того, здесь церковносла­вянский язык подвергся более глубокому воздействию стилей обще-

27 -

ственно-бытового и светско-делового языка образованного общества. А эти стили, при всей сложности их социальной дифференциации, слагались из различного соединения трех основных этно-лингвисти-ческих элементов (не считая церкоьнославянизмов): из украинизмов, латинизмов и полонизмов. «Обмирщение» церковнославянского язы­ка имело своим антитезисом расширение литературно-бытовых функ­ций церковпокнижной речи. Украинские писатели «употребляли иног­да церковнославянский язык в сочинениях такого рода, которые требовали речи более простой и естественной. Так, Петр Могила *3 в собственноручных записках своих говорит о предметах и явлениях обыденной жизни тем самым языком, на котором написаны им же составленные церковные песнопения и каноны». Например: «В граде Белоцерковском Яну Пикгловскому родися дщи. По обычаю же ба­ба, вЪсприемши отроча, пупок уреза, но недобре связа. Не внемши ж се бабе, положи отроча в корытце, об нощь же кровь из отрочате те-чаше пупком, кровию же исплыв, умираше»1. Ярким социальным контрастом этой славянизации бытового языка было демократическое «выворачивание» Евангелия и Псалтыри «простым языком»: «прос­тая мова», «простейший и подлейший» язык противопоставлялся речи «панского» и «духовного стана».

Те же социальные причины, которые изменили структуру и функ­ции церковнославянского языка, привели к латинизации и полониза­ции украинского и белорусского шляхетского светско-литературного языка, сложившегося на почве деловой речи, но впитавшего в себя значительное количество церковнославянизмов. Иллюстрацией мо­жет служить отрывок из вирш Берынды (книга «На рождество...», 1616)*4, язык которых, по словам акад. В. Н. Перетца, «представля­ет как бы середину между церковнославянским и деловым западно­русским»:

Христос збавител ныне с панны нарожоный От бога отца ведлуг тела увелбеиый Ныне в верных щасливе нехай завитает. И радос в сердцу каждого з нас проквитает2

Этот светско-литературный язык при несколько большей близости к народным украинским и белорусским основам, чем язык церковно-литературный, был также пропитан латинскими, а особенно поль­скими элементами. На этом светско-литературном языке писались научные, публицистические, беллетристические произведения, вирши и драмы. Вот эти-то церковнокнижные и светско-литературные стили Юго-западной Руси стали во второй половине XVII в. оказывать сильнейшее влияние на литературный язык Московского государ­ства.

1 Цит. по: Житецкий П. И. Очерк литературной истории ма\орусского наре­чия в XVII в., с. 38.

г Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы, т. 1, с. 80.

- 28 -

§ 5. УКРАИНСКИЕ СТИЛИ

ПЕРКОВНОЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА НА МОСКОВСКОЙ

ПОЧВЕ И ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА РУССКУЮ

ЛИТЕРАТУРНУЮ РЕЧЬ ВЫСШИХ СЛОЕВ ОБЩЕСТВА

Воздействию украинской литературной речи подвергаются преж-всего те стили московского церковнославянского языка, которые были связаны с «витийственными» жанрами проповеди, полемичес­кой, богословско-теоретической и публицистической литературы. Ко­нечно, юго-западная стилистическая традиция в кругах московского дворянства и столичного духовенства приспособлялась к нормам рус­ского литературного языка, освобождаясь от наиболее чуждых ему форм, слов и оборотов. Интересна, например, та сложная работа, которая произведена Симеоном Полоцким над «славянизацией» сво­его стиля, над очищением его «от варваризмов литературного языка Западной Руси и от провинциализмов родного края». Достаточно сравнить язык вирш Симеона Полоцкого до приезда его в Москву и язык московских его произведений, чтобы убедиться в глубине и значительности этой чистки.

Вот отрывки из «приветственных вирш», написанные Симеоном Полоцким в бытность учителем полоцкой богоявленскои школы (1659):

Дай абы врази были побсжденны, Пред маестатом его покореины! Сокруши ложных людей выя, роги, Гордыя враги наклони под ноги... Покрый покровом град сей православный, Гды обретает тебе скраб твой давный '.

Таким образом, здесь редкий стих не содержит украинизма, по­лонизма или латинизма. Но относительно чистый церковнославян­ский язык, конечно, не освобожденный вполне от украинизмов юго-западно-руссизмов) и полонизмов, наблюдается у Симеона Полоц­кого в «Рифмологионе», «Месяцеслове». Характерно, что, по свиде­тельству Генриха Вильгельма Лудольфа, с именем Симеона Полоцкого соединялось представление о преобразователе русской церковнокнижной речи, стремившемся к ее упрощению2.

Таким образом, юго-западные стили церковнолитературного язы­ка на московской почве русифицируются. В них сокращается количе­ство белорусизмов, украинизмов и полонизмов. Показательны изме­нения, которые вносил Сильвестр Медведев в вирши Симеона Полоц­кого. Прежде всего устраняются явные словарные украинизмы и °лонизмы, например: поправляются едно, една и т. п. на одно, одна;

v, ,itUht. по: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы XVII и AVHI столетий, с. 9.

2 г\ '

«\->н по возможности воздерживался от употребления более трудных сла-

ских выражений, чтобы его легче было читать и понимать, и все же язык у

(vul Л.лавянский и много таких слов и выражений, которые непонятны массам

- 29 -

як на как; тминны тмами збогатити на вящще много украсити и т. п Затем исключаются те синтаксические конструкции, которые, по-ви­димому, пользовались более широким распространением в украин­ской литературной традиции, чем в русской, «московской»: второи тв. пад. при глаголе заменяется вторым вин.: царя и бога вместо царем и богом при глаголе избрал ecu; формы наречия и дееприча­стия предпочитаются формам обособленного употребления имен при­лагательных и причастий: юже (молитву) твориши слезне — вместо слезен; аз что принесу, ничтоже убо таково имуще, нищ инок суше (вместо имущий, сущий)1 и др. под.

Те же тенденции продолжают обнаруживаться в русском литера­турном языке начала XVIII в. Сходные наблюдения, например, мож­но сделать изучая «обрусение» языка Димитрия Ростовского. Слова: персона, казнодей, куншт, оказия заменены словами: лице, учитель, образец, случай; слова: мовити, ховати, дяковати, зробити, розмова, покора и т.п. заменены словами: глаголати, хранити, благодарити, делати, разговор, и пр. В славяно-русском тексте «Слова на день Троицы» Димитрия Ростовского встречаются слова: азарничество, господин, кладовая, шея, собственный, спрашивать вместо украин­ских слов, стоящих в украинском тексте: гвалство, господарь, скри­пя, шия, власный, спитати. Изменение национального колорита речи особенно разительно было при смене союзов. «Союзы: абы, аж, але, альбо, гды, еднак, же, як, хочъ, щс заменены союзами: дабы, а, но, или, когда и внегда, однако, яко, аки, аще, хоть, еще»2. Конечно, соот­ветствующим же поправкам подвергались и орфография и граммати­ческие формы.

Однако не все особенности украинского литературного языка вытравлялись. Семантика, синтаксис, фразеология, приемы ритори­ческого построения сохраняли отпечаток иной речевой культуры. Подвергаясь «славянизации» и чистке от варваризмов, «украинские» стили русского литературного языка сами влияли на московскую ли­тературно-языковую традицию. На силу этого влияния указывают и правительственные распоряжения начала XVIII в. об устранении украинизмов как из письменной деловой, так и из литературно-книж­ной русской речи. «Издатели церковных книг», — говорит П. И. Жм-тецкий, — особенно заботились об «орфографии, сиречь правописа­нии и правоверии великороссийском правильном, по учению грамма­тистов и любомудрецов в училищах издревле обдержимом», поэтому заменяли они «малороссийские примрачные речения обыкновенными», заботились о том, чтобы «никакой розни и особого наречия не было». Но это был правительственный режим «великодержавной» русифи­кации, обусловленный временными политическими причинами и в общем мало мешавший культурному воздействию юго-западной пись­менности на литературные стили русского языка.

1 См.: Сильвестр Медведев. Приветство брачное, поднесенное царю Федору
Алексеевичу 18 февраля 1682 года. Харьков, 1912, с. 10—11; ср. также: Дуй'
ново И. Н. «Приветство брачное» Сильвестра Медведева.— В кн.: ИОРЯС. СПб.,
1904, т. 9, кн. 2, с. 303—350.

2 Житеи,кий П. И. К истории литературной русской речи в XVIII в., с. 1?-

30 -

Если фонетико-морфологические и лексические особенности укра­инского просторечия не находили себе твердой опоры в русской лите­ратурной речи (ср., однако многочисленные украинизмы в языке проповедей и в лирическом стиле)1, то семантико-фразеологические

синтаксические формы юго-западного литературного языка оказали сильное влияние на русскую литературную речь конца XVII в. Так,

синтаксисе начинают укрепляться идущие из юго-западной литера­туры формы латинского словорасположения. Например, в письмах Сильвестра Медведева характерны такие латинизированные конст­рукции с глаголом на конце предложений: «...Яко сухая неплодная земля дождем на богатоплодие прелагается и гобзовательное добро-плодие произносит, сице гласом твоего преподобия в человецех не-плодствующаяся добродетель на всетучное благоплодие претворила-ся. и выну пребогато возрастая и плодами покаяния в насыщение жаждущим душам процветая и цветов благовонием смрад в совестех лежащей иссучая, н яко от благотучных и здравых пищей благоговен-ство во человеческих сердцах умножалося, страх божий распростра­нялся, вера расширялася, надежда укреплялася, милосердие мощь свою воспринимало, суд, правда и милость, мир и любовь непритвор­ная в целости, пребывали, хвала и служба божия в церквах всюду громогласилися» .

Признаки латинской конструкции содержит в себе и синтаксис предисловия к «Великому зерцалу», написанного, по словам проф. П. В. Владимирова, тем литературным языком, который выработал­ся в «славяно-греко-латинских школах»: «...Пиитове, или творцы книг, приличное по коемуждо сочинению книзе имя даяху, яко же и видете есть. Ибо преподобный Максим подобием яко пчела от раз­личных во едино собирает и мед устрояет, божественного писания от различных ветхаго и новаго заветов книг и богоугодных мужей по­учений, книгу сочинив, пчелою нарече, такоже ин некто боголюбивый муж, якоже зрим в чувственных вертоградах различная богоплодо-иосная древеса, веселящая видение, услаждающая вкушение и тво­рящая тень ко прохлаждению и многие сладкоуханные цветы благо­вония издающие и различные зелия и корения, ко врачеванию, и иным в житии человеческом потребам приличные, тем же образом и оный из многих различных богодухновенных писаний и восточныя и западныя церкве учителей повествований премудре и чинне собрав, вертоград нарече, подобие и сей творец сих повестей и прикладов Духовных книгу зело в лепоту «Зерцало великое» нарече, ибо зряй ея в зерцале белость или черность лица своего усмотряет, или ин некий порок удобно познает...»3

Ьще один пример для сравнения — из сделанного Карионом Исто-миным перевода книги Юлия Фронтина *2 о ратном искусстве (1700): *^Ульвий Нобилиор егда противно самницкому воинству великому и

2 См. примеры во 2-й главе, § 17. П лги, лъвестр Медведев. Письма. Сообщение С. Н. Браиловского. — В кн.:. "4ПИ СПб.. 1901. вып. 164, с. 25-26.

Владимиров П. В. «Великое зерца\о». М., 1884, с. 53.

31 -

благополучением счастия гордому с невеликим полком творити име притвори яко бы един полк неприятельский к нему придатися и при' ложитися имел, и дабы своих в том утвердил, тем болше у полковци ков и ротмистров и началнейших сребра и злата отдания в вещи мздь совещанныя незаймова».

По мнению С. Н. Браиловского, язык этого буквального перевода «везде выдержанный литературный язык того времени»1.

Приспособление синтаксической структуры высокого слога к ук. раино-латино-польской конструкции сопровождалось изменениями системе значений, в лексике и семантике русской литературной речи Характерен процесс морфологического и семантического приравнения церковнославянских слов к соответствующим латинским терминам у понятиям, протекавший под непосредственным влиянием юго-запад­ной книжной литературно-языковой традиции. Например, в замет­ках Сильвестра Медведева: «conlemplatio — безмолствие или наипаче богомыслие, speculatio— зрение... actus — делание, habitus — имство т. е. утвержденное того дела обыкновение»^. Необходимо заметить что на юго-западе была уже в XVIXVII вв. проделана некоторая работа по освоению и переводу латинской философской терминоло­гии. Любопытны, например, церковнославянские соответствия фило­софским терминам в переведенной с латинского языка «Физике» Аристотеля с комментарием (рукопись XVII в.): actu — действом; affectio — страсть; composito — сложение; continuum — целое; contradic-tio — противоречение; essentia — сущность; modus — наклонение; non-sens— небытность; subiectum — подлежащее; substanti — существо3.

Но особенно сильно было воздействие на русский литературный язык конца XVII в. юго-западной риторики (ср. «Ключ разумения» Иоаникия Галятовского)*3.

В публицистических, церковнополемических и художественно-ли­тературных стилях русской книжной речи укрепляются своеобразные формы отвлеченного символизма, аллегорического изложения, изыс­канных параллелей и сравнений. «Символы и эмблемата»*4, приемы каламбурного сочетания слов придают своеобразный оттенок смысло­вой игры, риторической изощренности церковнокнижному языку и ломают его семантику, придавая ей «светский» характер (см. «Ключ разумения»). Игумен Иннокентий Монастырский писал Мазепе в де­кабре 1688 г.: «Пречестного монаха Медведева веру, труды, разум хвалю и почитаю... Я того пречестного Медведя не от медведя зверя, но от ведомости меда походити сужду...», а самому Сильвестру в пись­ме от 9 февраля 1689 г. признавался: «Если б я писал к Лихудам, то сказал бы: для вас Сильвестр не Silvester, но sol vester (солнце ва­ше.— В.В.)». Сторонники греческой партии, издеваясь над МеДВе* девым и следуя тому же приему этимологизации имени, ставили имя Сильвестр в связь с латинским silva — лес: «Еже толкуется лесны»

1 Браиловский С. Н. Один из «пестрых» XVII столетия, с. 347.

2 Цит. по: Прозорпвский А. А. Сильвестр Медведев, с. 160.

3 Зубов В. П. «Физика» Аристотеля в древнерусской книжности. — Изв. •"
СССР. Отд. ОН. 1934, № 8.

32 -

йдц дикий, лепо убо сего Сильвестра нарицати от имени или прозва­ния его: дикий, или леший медведь»1. Любопытны каламбуры в про­поведи митрополита Стефана Яворского *° по поводу взятия Шлис­сельбурга, прежде называвшегося Орешком (Снейтембург),—калам­буры, основанные на острбте самого Петра I о разгрызенном Ореш­ке: «О Орешек претвердый! Добрые то зубы были, которые сокрушили тот твердый Орешек. Бывает часто так твердый орех, 0ко нужда есть на сокрушение его каменя. Твердый был и сей орех, фортеца прекрепка, не только стенами, валами, пушками, всякою стрельбою и бронями вооружена: но наипаче самым естеством, самым естественным положением, самым неприступным островом, самыми быстрыми водами отвсюда окружаема. Зубов сей Орешек и прекреп-ких не боялся, зубы первее надобе было сокрушити, нежели Орешек, й невредим бы пребывал доселе, аще бы сицевую твердость твардей-ший не поразил камень. А камень не иный только, о нем же глаголет истина Христос: Петре! ты еси камень. Ныне же Снейтембург нари-цается Слисембург, то есть Ключ-город, а кому же сей ключ достал­ся: Петрови Христос обещал ключи дати. Зрите убо ныне, коль пре-славно исполняется обещание Христово»2.

Это риторическое правило об изобретении доказательств через истолкование семантики имени, обозначающего главный предмет ре­чи (см. у Симеона Полоцкого в «Жезле правления» подробное изъяснение этого заглавия)*6, было тесно связано в юго-западной риторике с приемами звуковой игры, каламбура tf. Например, в «Вен­це веры» Симеона Полоцкого, написанном, по-видимому, в качестве пособия при учебных занятиях в царских палатах, читаем: «О смер­ти, коль горка память твоя! Горка — яко ты сладость нашу Исуса умертвила еси. И горкою желчию прежде напоила еси паче вод мер-ры, чесо ради мерзска еси всякому человеку» и т. п. * Ср. отголоски этого приема даже в «Риторике» М. В. Ломоносова, например в ис­толковании имени кесарь от латинского caedo — секу (Caesar):

Кесарь, ты сечешь врагов удобно. Имя в том делам твоим подобно.

(Риторика, § 135)

Итак, система каламбуров, условных аллегорий, символов, эмблем теперь органически входит в смысловой строй высокого славенского Диалекта. «Обычно есть мудрости рачителем инем, — писал иеромо­нах Иосиф Туробойский в предисловии к «Преславному торжеству свободителя Ливонии» (1704), — чуждым образом вещь воображати. 1 ако мудролюбцы правду изобразуют мерилом, мудрость — оком Яг-Нозрительным, мужество — столпом, воздержание — уздою и про­чая бесчисленная. Сие же не мни быти буйством неким и кичением

... Цит. по: Шляпкин И. А. Димитрий Ростовский и его время. СПб., 1891, с. 175.

3 Стефан Яворский. Проповеди. М., 1805, ч. 2, с. 169—170. л О юго-западных учебниках риторики см.: Булгаков М. История Киевской *каЛеми„. Киев, 1843, с. 63—65.

Цит. по: Майков Л. Н. Очерки из истории русской литературы, с. 63.

2-Ю81 - 33 —

дмящагося разума, ибо и в писаниях божественных тожде видим. Не сучец ли масличный и дуга, на облацех сияющая, бяше образ мира?»1.

Вместе с тем аллегории, мифологические аксессуары и образы школьного классицизма смешиваются с церковнославянской лексикой и символикой. Правда, они.первоначально подвергаются некоторым ограничениям. Так, в переделке Сильвестра Медведева «стихи Полоц­кого, в которых говорилось о Титане, Нептуне, Фебе, заменены дру­гими стихами; выпущены стихи, содержавшие перечень греческих имен ветров или говорившие о Фебе. Из всех мифологических имен оставлено только имя Геркула и то больше как географический тер­мин»2. Но постепенно эта стилистическая струя новоклассицизма ширится и становится характерной принадлежностью «высоких» сти­лей русской литературной речи3.

Этот стиль литературного изложения, проникнутый мертвящим духом схоластического образования, не был чужд движения и жизни. Конечно, образно-идеологической основой стиля служили так назы­ваемое Священное писание и церковные учители. Но материал для распространения и иллюстрации мысли заимствовался часто из свет­ских источников: ловкость ритора обнаруживалась в остроумном сближении религиозной темы с историческими фактами и сведения­ми из естественных наук. Той же цели служили и образы классиче­ской мифологии. Овидиевы «превращения» пользовались особенной популярностью. Отвлеченный символизм и формализм этого-ритори­ческого стиля наложили неизгладимую печать на «высокий» слог русской литературы XVIII в.

Эти своеобразные принципы условно-риторического выражения и изображения содействовали развитию новых жанров русской лите­ратурной речи. Вирши, драмы, повесть усложняют процесс смешения церковнославянского языка со стилями деловой речи'и ориентирую­щимися на нее светско-литературными стилями.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Русский Гуманитарный Интернет Университет Библиотека Учебной и научной литературы (6)

    Книга
    Книга представляет собой первый академический учебник по культуре речи, содержащий наиболее полный систематизирован­ный материал по данной теме. В основе издания лежит принципи­ально новая теоретическая концепция культуры речи.
  2. Русский Гуманитарный Интернет Университет Библиотека Учебной и научной литературы (11)

    Книга
    Книга представляет собой первый академический учебник по культуре речи, содержащий наиболее полный систематизирован­ный материал по данной теме. В основе издания лежит принципи­ально новая теоретическая концепция культуры речи.
  3. Л. К. Граудина и доктор филологических наук, профессор

    Книга
    В основе издания лежит принципи- ально новая теоретическая концепция культуры речи. Книга учит говорить не только правильно, но и выразительно, используя умело и по назначению разные речевые стили.
  4. Предисловие ко второму изданию (2)

    Документ
    Первое издание этой книги вышло в 1962 г. С тех пор опыт текстологического изучения древней русской литературы значительно возрос. Пришлось сделать различные добавления и разъяснения.
  5. Том I. Оглавление

    Документ
    ОГЛАВЛЕНИЕПредисловиеВведение Глава 1. Источники по истории средних веков (V-XV вв.) Глава 2. Сущность феодализма и проблема его происхождения в исторической науке

Другие похожие документы..