Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
Цели урока: Обобщить и закрепить знания учащихся по данной теме, способствовать развитию познавательного интереса к предмету, воздействия на интерес ...полностью>>
'Диссертация'
Защита диссертации состоится «__» 2011 г. в 14 часов 30 мин. на заседании диссертационного совета Д 203.002.06 при Академии управления МВД России по ...полностью>>
'Руководство'
1. Инструктор по безопасности движения под руководством директора школы и заместителя директора по воспитательной работе организуют всю работу по пре...полностью>>
'Документ'
2. Для получения ароматических альдегидов наряду с окислением метиларенов (по реакции Эгара или аммонийцерий (IV) нитратом) и бензиловых спиртов прим...полностью>>

А. онеггер о музыкальном искусстве

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

24

мог пролить слезу над участью несчастной героини, уми­рающей от любви в последнем акте 14.

Еще до получения Римской премии Берлиозу удалось исполнить свою Мессу и дать концерт из собственных произведений. Результаты он описывает так: «Большой, большой успех! Неожиданный успех у публики и энту­зиазм среди артистов... Зал Королевской музыкальной школы впервые видел оркестрантов, положивших свои инструменты сразу же после последнего аккорда и апло­дировавших громче публики. Удары смычков как град сы­пались по виолончелям и контрабасам; хористы, жен­щины и мужчины, все рукоплескали; один залп аплодис­ментов следовал за другим; кричали, топали.. .»

Неплохой дебют! А что говорили оркестранты?

«„Ах, ах! смычки скрипок сверкают как радуга; ветры играют на органе; само Время отбивает такт... Это ве­ликолепно, это возвышенно, это потрясающе! Есть отчего сойти с ума!"

Один артист из Оперы сказал другому во время репе­тиции, что увертюра „Тайные судьи" 15 произвела на него впечатление самое необыкновенное из всех, когда-либо испытанных.

„Во всяком случае, после Бетховена!" — заметил осто­рожно собеседник.

„После никого! — отрезал тот. — Держу пари, что ни­кому не удавалось найти более жуткую тему, чем эта"».

Допустим, что в подобных отзывах есть доля романтиз­ма. Но я никогда не слышал после демонстрации совре­менных произведений, чтобы музыканты оркестров Колон­на или Ламурё обменивались столь бурными репликами.

Далее читаем: «Что касается кассового сбора, то он полностью покрыл расходы (на оркестр из ста десяти му­зыкантов). Я даже заработал сто пятьдесят фран­ков». <...>

Счастливые времена! 5-го декабря 1830 года в Кон­серватории состоялся большой концерт с «Фантастиче­ской симфонией», «Сарданапалом» и т. д. И снова уча­ствовали сто десять музыкантов.

«У меня был, — пишет Берлиоз своему другу Феррану, — зверский успех!» <...>

В 1834 году: «Мой второй концерт состоялся, и „Га­рольд" был встречен так, как я надеялся; „Шествие пи­лигримов" бисировали» 16.

25

Немного позже: «Эта симфония („Гарольд") имела еще больший успех при третьем исполнении». Три испол­нения новой симфонии между ноябрем 1834 и 10 января 1835 года! Многие ли композиторы в состоянии реализо­вать теперь подобную мечту! <...>

А вот о Реквиеме: «Реквием был хорошо исполнен; его воздействие на большую часть публики было потря­сающим; меньшинство, которое ничего не почувствовало и не поняло, не знает, что и говорить. Отзывы в газетах, в основном, прекрасные. Это успех, который делает меня популярным». <...>

Год спустя, после премьеры «Бенвенуто Челлини» 17: «Второе и третье представления прошли как нельзя лучше».

В Лондоне, в январе 1840-го: «Как я доволен, успех полный! И на этот раз „Ромео и Джульетта" заставили всех проливать слезы. Один англичанин заплатил сто двадцать франков за маленькую еловую палочку, кото­рой я дирижировал. К тому же лондонская пресса обо­шлась со мной великолепно».

В 1841 году: «Вы, наверно, слышали об успехе „spaventoso" * моего Реквиема в Санкт-Петербурге 18».

Из Германии Берлиоз пишет: «Рассказывать ли вам о всех неистовствах публики и артистов Брунсвика после исполнения „Фауста"? По-моему, это было бы слишком долго: оркестр преподнес мне золотую дирижерскую па­лочку и деньги; основали благотворительное общество, названное моим именем». <...>

По поводу «Троянцев» у проницательного Мэтра име­лись мрачные предчувствия: «Они мне принесут немало огорчений; я ожидаю этого, но буду все сносить без жа­лоб». А в ожидании: «„Детству Христа" 19 не переставали аплодировать (в Бадене), большим успехом пользуются „Беатриче и Бенедикт"20 (также в Бадене). Француз­ская, бельгийская и немецкая пресса единодушно пре­возносит „Беатриче"... Ее хотят поставить в „Опера комик"... Как бы вы смеялись, если б могли прочесть эти тупые комплименты, которыми осыпает меня критика. Оказывается, я мелодист и могу быть веселым и даже за­бавным». <...>

* «Устрашающий» (итал.).

26

«Но вот и представление „Троянцев". Великолепный успех, глубокое волнение публики, слезы, нескончаемые аплодисменты... Один „свисток", когда объявили в конце мое имя. Септет и любовный дуэт взбудоражили весь зал; септет заставили повторить». 10 ноября Берлиоз пи­шет: «Я пришлю вам позже кипу журналов с отзывами о „Троянцах", которые сейчас я изучаю. Подавляющее большинство из них полно опьяняющих похвал по ад­ресу автора».

Берлиозу было уготовано еще одно удовлетворение, хотя, быть может, несколько запоздалое: «Знаете ли вы. что пресловутый Скюдо, преследовавший меня на стра­ницах „Ревю де дё Монд", скончался от буйного помеша­тельства. На мой взгляд, его безумие проявлялось в те­чение пятнадцати лет с лишним».

Можно ли, читая все эти цитаты, прийти к выводу, что Берлиоза действительно всю жизнь не признавали? Взываю к мнению моих коллег, знающих по собственному опыту, что такое успех и трудности, возникающие в наше время перед тем, кто упорно продолжает писать музыку. Не содержится ли в этом, часто фигурирующим у нас изо­бражении Берлиоза как опустошенного, ожесточенного непониманием человека, одна из тех романтизированных нравоучительных историй, которые у музыканта 1948 го­да могут вызвать лишь улыбку (о, разумеется, завистли­вую)?*

«ПАЛЕСТРИНА» 22

Ханс Пфицнер родился в 1869 году. Его пер­вая опера датируется 1893 годом 23. Он написал еще дру­гие оперы, концерты, оркестровые произведения, камер­ную музыку, сотню песен. В Германии Пфицнер знаме­нит, его прославляют и противопоставляют Штраусу. Он получил там звание доктора «honoris causa» **, ряд

* Очень по-дружески Поль Ландорми упрекает меня за мое доверчивое отношение к слегка преувеличенным реляциям Бер­лиоза. Но разве сам этот оптимизм не говорит в пользу выдви­нутого мной тезиса? 21Примеч. автора.

** «Honoris causa» — букв. — ради почета, за заслуги; ученая степень, присуждаемая без защиты диссертации (лат.).

27

бетховенских премий, медаль Гёте. Он пишет очерки о театре, музыке. Короче, Пфицнер — «знаменитый» ком­позитор.

Но музыкальная жизнь Франции протекает таким об­разом, что до сего момента мы не могли судить об этом музыканте. Считается достаточным, что современную Германию в театрах представляет Рихард Штраус, а со­временную Италию — Пуччини; на концертах — это тот же Штраус и еще Респиги, заменяющий Пуччини. В итоге все довольны.

Однако, на мой взгляд, такое положение нетерпимо, и я настаиваю на этом, сколько бы все ни потешались над моей наивностью. Мне возразят, что «Пфицнер — музы­кант столь специфически немецкий, что его музыку фран­цузы не поймут так же, как и немцы музыку Форе». Воз­можно, и даже наверно, это так. Но все-таки это не оп­равдание. Я не признаю такого полного отсутствия любо­знательности и желаю разобраться во всем сам и считаю, что любой артист имеет право показать свой голос любой публике.

Итак, я только что впервые прослушал «Палестрину». Это наиболее значительное сочинение Пфицнера и наи­более показательное для него. Теперь я в состоянии со­ставить о нем собственное мнение, для чего необходимо не одно лишь чтение партитуры. Одного этого мало.

«Можно не только утверждать, но и доказать черным по белому, что либретто „Палестрины" намного превосхо­дит силой выдумки, гениальностью концепции, красотой языка и глубиной мыслей все, что когда-либо было напи­сано в области оперных текстов». Так говорит в своей об­ширной монографии о Пфицнере г. Вальтер Абендрот 24. Не разделяя столь категоричного суждения, я, однако же, охотно признаю благородство этого сюжета, раскры­вающего драму творческой личности.

Музыкант, которому предназначено создать произве­дение, после колебаний и сомнений переживает момент сверхчеловеческого вдохновения, порождаемого высшей силой, и, познав такое творчество, далее видит себя со­старившимся, разочарованным и одиноким. Все это напо­минает древнегреческий миф об Амфионе в истолковании Поля Валери25. Аполлон дарует Амфиону лиру, с по­мощью которой тот создает искусство звуков, приводящее в движение камни, из которых Амфион возводит город.

28

Но в тот момент, когда его деяние закончено и символи­ческий венец из лавров должен увенчать его чело, некая сумрачная фигура — образ любви или смерти — отбирает у него волшебный инструмент и уводит за собой. Задача выполнена — творец должен исчезнуть.

На первый взгляд, сюжет «Палестрины» до некото­рой степени похож на сюжет «Мейстерзингеров», по­скольку там также основой драмы является проблема ар­тистизма. Но если Вагнер устами Ганса Закса защищает новые концепции, право на свободное вдохновение, то Пфицнер, напротив, проявляет себя ратоборцем за тра­диции старых мастеров, признавая только их един­ственно ценными.

Пусть Палестрина Пфицнера и произносит гордые слова: «Папа может всем приказывать, но не моему ге­нию... не мне», он, однако, воплощение сил реакции. И, по-моему, это как раз то — по крайней мере я так по­лагаю, — что Пфицнер, будучи столь яростным поборни­ком традиций, хотел выразить своим героем.

С музыкальной стороны произведение написано со зна­нием дела, внушающим почтение. Оркестр, часто черес­чур массивный из-за плотной полифонии и иногда слиш­ком усердствующий, тем не менее не заглушает, не пере­крывает певческих голосов. Лейтмотивы обладают четко­стью рисунка, позволяющей легко следить за ними, и если вагнеровская эстетика господствует в музыкальных диалогах, то, за исключением второго акта, они все же сильно отличаются от вагнеровских и своим смыслом, и окраской. Но признаюсь, что меня поражала и сбивала с толку затянутость некоторых сцен. Отлично знаю, что вопрос пропорций в немецкой и французской школах по­нимается не одинаково, и немецкие пропорции пугали слушателей еще в пору Вагнера. Но при всем том я не могу поверить, что бесконечно длинное высказывание Морона 26 когда-либо удастся слушать без утомления и не­терпения. Напротив, сцена сочинения Мессы 27 представ­ляется мне укороченной. Ее масштаб не соответствует щедрости полифонических приемов, дальнейшее развитие которых ожидается после долгих разговоров двух дейст­вующих лиц, и которое, конечно, придало бы этой сцене величие, предусмотренное экспозицией.

После постановки «Палестрины» едва ли не вся пресса единодушно осуждала II акт. Я должен заявить, что мне

29

он также представляется наименее своеобразным и в му­зыкальном отношении, и наименее удачным с точки зре­ния драматургии. Мысль автора, который хотел подчерк­нуть дисгармонию между внешними событиями и внут­ренней драмой творца, кажется мне произвольной и не­убедительной. Все мои симпатии я отдаю III акту, про­стой конец которого захватывает очень глубоко.

А теперь мне было бы очень любопытно услышать о том впечатлении, которое могла бы произвести в Бер­лине такая наша опера, как «Пенелопа» Форе.

«ПЕНЕЛОПА»

Из всех произведений современной оперной музыки наиболее, быть может, захватывающее — «Пене­лопа» 28. Обусловлено ли это исключительной простотой ее средств, верной выразительностью некоторых ее фраз или же отказом от любых внешних эффектов и облегчением драматических коллизий — не берусь сказать, поскольку чувствую себя перед лицом чуда, внушающего мне се­годня еще более живые чувства, чем когда я слушал эту музыку впервые. Известно, что во многих странах, где любят музыкальное искусство и культивируют его, твор­чество Форе остается до сих пор непонятым. Как уро­женцу одной из подобных стран, мне кажется, что я смогу объективно разобраться в причинах упомянутого равно­душия к нему. Мне самому потребовалось много времени, чтобы проникнуть в тайну столь изысканного языка Форе. Раньше мне, как и многим слушателям, восхитительная скромность его музыкальной речи казалась некой нехват­кой силы; элегантная небрежность некоторых его строк наводила на мысль о таких упрощениях гармонического языка, которые порой приводят к двусмысленности. Это сбивало меня с толку, поскольку мое музыкальное чутье основывалось на бетховенской четкости. Но в процессе моей эволюции мне открылись все магические свойства музыки Форе. Меньше, чем у прочих авторов, можно объяснить их словами.

Кроме Моцарта и Шуберта, я не знаю другой музыки, которая была бы столь специфичной, чистой музыкой, как у Форе.

30

Поскольку он писал много романсов, его считали пре­имущественно «утонченным мелодистом». По-моему, А. Хоере один из первых обратил особое внимание на гармоническое дарование Форе, как на то, что прежде всего делало его новатором, притом новатором, сосредото­ченным не на каких-либо эффектах, а на изобретениях, касающихся самой сути музыкальных средств.

Мелодические линии у Форе просты: они нередко со­стоят из гамм или фрагментов гамм, по-разному ритмованных (например, в Элегии, Теме с вариациями для фортепиано, во 2-й теме Финала Квартета до минор и др.). Исключительно богатая гармонизация придает этим мелодиям большую выпуклость и своеобразие. По­этому им часто пытались подражать.

Два аккорда, которые можно назвать «аккордами пе­чали Пенелопы», открывают оркестровое вступление и создают затем своей своеобразной окраской ту атмосферу, которая окутывает эту оперу. Вместе с тем в последовании этих аккордов нет ничего особо исключительного (их можно встретить и в других произведениях), но по­скольку в опере они очень верно выражают приглушен­ный вздох сердца, тоскующего от разлуки, то невозможно было бы себе представить что-либо вместо них. Анало­гичных примеров в этом произведении — множество. Их было бы нетрудно указать на протяжении всей парти­туры. Таковы гармонии, сопутствующие появлению Одис­сея, теме лука, и секвенции, что так великолепно завер­шают I акт.

Три спектакля «Пенелопы» в Опере, исполненные очень хорошо, выявили все достоинства произведения, и публика как будто почувствовала и поняла их более глу­боко, чем прежде. Быть может, у нее сложилось впечат­ление, что эти достоинства представляют собой нацио­нальные приметы — нечто специфически французское.

КЛОД ДЕБЮССИ

30 апреля 1902 года в театре «Опера комик» прошел под управлением Андре Мессаже первый спек­такль «Пеллеаса и Мелизанды». В тот день родилась но­вая манера выражения чувств и мыслей в музыке. Тому,

31

что эту оперу не поняли и не признали, удивляться не приходится. Сколь ни глупыми, смешными кажутся нам нынче суждения о ней авгуров того времени, ожидать от них иных было бы неразумно. Столь же несерьезно отно­сились наши знатоки к грандиозному перевороту, совер­шенному Рихардом Вагнером в оперном искусстве, в чем нетрудно убедиться, если мы перечитаем их рецензии в газете «Temps».

Под оперным спектаклем в Париже всегда понимали (многие и нынче понимают так) номера для пения под аккомпанемент оркестра, разыгрываемые на авансцене вокруг какого-либо грустного или веселого события эротико-сентиментального характера. А тут впервые фран­цузский музыкант, использовавший новые драматургиче­ские принципы великого саксонца, заявил о себе, как о мастере такой же, по выражению спортсменов, катего­рии. Он создал совершенно новую по типу композицию с неслыханной дотоле атмосферой, которая по силе по­этического обаяния остается непревзойденной по сей день. Наряду с такой вершиной оперного творчества, как «Тристан и Изольда», мы имеем «Пеллеаса и Мелизанду». Почти тот же сюжет, почти такие же и персонажи, но обе оперы по своему психологическому строю далеки друг от друга в той же мере, как далеки в своей сути стили Вагнера и Дебюсси. Основное чудо «Пеллеаса» — в этом. Задуманная в русле вагнеровских правил опера открыла сферу совершенно новую, для гениального гер­манца чуждую.

Правда, так же далеки от подражания Вагнеру были Гуно и Бизе, но они ведь преспокойно сочиняли оперы как номера для пения с аккомпанементом, почему и срав­нивать их с ним нельзя, хотя это, конечно, не понравится нашим комметанам и пуженам, обвинявшим этих компо­зиторов в вагнерианстве.

Первыми на путь создания музыкальной драмы у нас вступили Шабрие, Шоссон и д'Энди. Было бы большой несправедливостью не упомянуть «Фервааля» д'Энди, по­явившегося в 1897 году. Но «Фервааль», при всем его действительном величии и богатом музыкальном стиле, не выделяется отчетливой реакцией против вагнеровских внешних преувеличений в высказывании чувств.

Сейчас, как никогда, мы можем оценить всю важность появления у нас Клода Дебюсси, так как начиная с этого

32

момента композиторская школа Франции стала возглав­лять развитие мирового музыкального искусства. Где бы ни звучали партитуры «Пеллеаса», «Ноктюрнов» и «Пре­людии к „Послеполуденному отдыху фавна"», они по­всюду ослепляли своей лучезарной красотой артистов и понемногу покоряли наиболее чуткую и образованную публику.

Неизбежные для любого автора влияния, положенные в основу первых сочинений Дебюсси, в дальнейшем ас­симилировались и образовали его самобытную индивиду­альность, в равной мере сильную и гармонично цельную. Едва ли не все искусства, наподобие своеобразного кор­тежа, включавшего поэзию Верлена, Малларме, живопись со всей импрессионистской школой, сопутствовали на­шему музыканту. Поэтому нынче среди наших компози­торов невозможно найти ни одного, не ощутившего так или иначе, что над ним витает тень этого мастера, и смеющего утверждать, что он-де не обязан Дебюсси ни­чем. К тому же автор «Пеллеаса» восстановил традиции французской школы, которые восходят у него к Рамо и Куперену. Тут я скажу о Дебюсси словами Жоржа Жан-Обри: «Мы отнюдь не умаляем значения его творчества тем, что признаем его французским. Вопреки всем, уве­ряющим нас, будто музыка — универсальное искусство, никто не запретит нам думать, что она, быть может, больше остальных утверждает свою расовую принадлеж­ность, что, однако же, ни в коей мере не исключает обще­человеческого интереса и привязанности к ней» 29.

У музыкантов моего поколения, иначе говоря, у тех, кто начинал свою карьеру после войны 1914 года, наблю­далась инстинктивная реакция против стиля Дебюсси, вернее, против стиля его школы. Главой такой «постдебюссистской» школы мы с изрядной наивностью считали Равеля, который, хоть и был обязан Дебюсси довольно многим, как и все другие композиторы, в большей сте­пени являлся отпрыском Сен-Санса.

Стимулы для упомянутой реакции молодые находили у Стравинского и у Сати. Стравинский уже создал «Весну священную», чего было более, чем достаточно. Сати же, будучи пророком небольшой творческой группы (но не так называемой «Шестерки» 30, как это считают, а «Аркёйской школы»31), призывал всех к упрощению музыкальных замыслов и музыкального письма.

33

Я лично никогда не принадлежал к восторженным по­клонникам музыки Сати, что не мешает мне отчетливо осознавать сегодня, насколько своевременными были его взгляды. Не буду лишний раз пересказывать эту новую тогда программу борьбы против утонченности, доведен­ной до чрезмерности, против искусства для «элиты» и т. д... Однако совершенно ясно, что в 1919 году требо­вался решительный отход от следования примеру Де­бюсси, от поисков в той области, где он уже собрал свой урожай. Критиковали нас за это отступление сурово, усматривая проявления самонадеянности, невежества и непочтительности там, где проявлялся лишь естественный инстинкт самозащиты.

Но подобные мелочные ссоры вскоре стихли. «Смуть­яны и бунтовщики» 1919 года теперь в своей благонаме­ренности дошли уже до таких пределов, что нынешние молодые будут презирать их как неких «отсталых пас­сеистов» *. Все они преисполнены теперь восторгов, ис­кренней любви к искусству творца «Пеллеаса». Что каса­ется меня, то я считаю его величайшим музыкантом и одним из благороднейших артистов, какими Франция вправе гордиться.

* * *

Если бы среди всех творений Дебюсси я должен был выбрать одну партитуру, чтобы на ее примере мог полу­чить представление об его музыке некто, совершенно незнакомый с ней ранее, — я взял бы с такой целью трип­тих «Море» 32. Это, на мой взгляд, произведение наити­пичнейшее, в нем индивидуальность автора запечатле­лась с наибольшей полнотой. Таково сонористическое воссоздание природы; такова в этом триптихе и живопись, столь специфично музыкальная, вызывающая у меня всегда восторг и восхищение. Обожаю музыку, которая способна заменять собой все прочие искусства. И пусть меня за это презирают пуристы из числа приверженцев так называемой «чистой музыки», я, однако же, не скрою, что с художественной точки зрения считаю полностью законным умение вызывать с помощью звуковых комби­наций зрительный образ. Изменится ли качество какой-

* Пассеист (от фр. passe — прошлое) — приверженец прош­лого, призывающий к уходу от современности.

34

либо четырехтактной фразы, если она будет изображать пение птиц, вместо того чтобы играть роль противосло­жения в фуге?

«Множеству людей кажется, что музыка программная непременно представляет собой музыку низшего сорта. По этому вопросу понаписали столько всякой всячины, которую я не могу понять. А какова же она сама, му­зыка как таковая — хороша она или плоха? Ведь дело только в этом.

А от того, будет она иметь „программу" или нет, она не сделается лучше или хуже. Точно так же происходит в живописи, где сам сюжет картины для профана — все, тогда как для ее умелого ценителя он означает либо мало, либо ничего.» 33

Эти строки представляются мне весьма дельными и выражающими мое мнение лучше, нежели я мог бы его высказать, и принадлежат они Камилю Сен-Сансу, чьи вкус и понимание «чистой музыки» не подлежат сомне­нию. Хороша сама музыка или плоха — вся суть вопроса в этом. А у Дебюсси она блистательна. Все в его «Море» вдохновенно: все до мельчайших штрихов оркестровки — любая нота, любой тембр, — все продумано, прочувство­вано и содействует эмоциональному одушевлению, кото­рым полна эта звуковая ткань. «Море» — истинное чудо импрессионистского искусства, и заверяю вас, что я не вкладываю в данный термин ни малейшего критического оттенка.

Не музыка ли больше всех прочих искусств подходит для изображения природы — не описательным путем, что приравняло бы ее к литературе, а своей способностью вызывать ощущение всего, что в природе живет и дви­жется? Картина нам показывает море, зафиксированное в один из моментов движения; статуя останавливает жест танцора или улыбку архангела. Лишь развертывание музыкальной фразы способно следовать за трепетом свето­теней, игрой волн и ветра и изображать их идеализиро­ванно. Самая красивая марина величайшего из живопис­цев не производит на меня такого впечатления, как ма­рина музыкальная. <...>

Дело в том, что музыкальное искусство не копирует, а создает в своем особом мире эквиваленты всего того, что мы видим и что слышим в окружающем реальном мире. Отсюда я и делаю следующий субъективный

35

вывод: музыка не только величайшее из искусств, но она богаче и полнее всех других вместе взятых, поскольку, помимо прочего, она обладает большой сферой лишь ей одной присущих свойств, которые не могут быть воссо­зданы на каком-либо ином языке, помимо музыкального.

* * *

Я никогда не мог слушать партитуру «Мученичества св. Себастьяна» без особого, глубокого волнения. Напи­санная по заказу Иды Рубинштейн 34, она — единствен­ная в своем роде — несет на себе отпечаток сковывавших композитора сжатых сроков, в которых протекала данная работа.

Музыканты того времени, к их. счастью, еще не имели ни малейших представлений о той каторжной работе, на которую обречен сегодня композитор, пишущий для кино. Они рассматривали свою деятельность как некое священ­нодействие. Им требовалось немало времени, чтобы со­средоточиться, собраться с силами.

А в партитуре «Мученичества» — случай уникаль­ный — нам кажется, будто мы застигаем Дебюсси врас­плох, в разгар процесса сочинения. Произведение остав­ляет впечатление импровизации гения, исполненного вдохновения и вместе с тем лишенного возможности огля­нуться на содеянное, перечитать написанное и внести в него необходимые поправки. По словам самого Дебюсси, ему «нужны были бы месяцы для создания музыки, адек­ватной мистической и рафинированной драме д'Аннун­цио» 35. Музыкальных мыслей, порожденных всей атмо­сферой этой драмы, у композитора было, видимо, так много, что они как бы захлестывали его. Помогать ему взялся Андре Капле. Однако это не смягчило ситуации. Она была такой же, как в «Ученике Чародея» 36. Перо музыканта мчалось словно одержимое под напором музы­кальных изобретений, не оставляя времени, чтобы отде­лать и поставить на своп места большие ансамбли и мистические воззвания. Наконец, законы театрального представления жестко предписали композитору прежде­временность последнего аккорда финала.

Все перечисленное делает для меня партитуру «Муче­ничества» особенно волнующей. Некоторые ее страницы, например, финальный хор, бесспорно производят впечат­ление незаконченных, эскизных. Другие же принадлежат,



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Актуальные проблемы высшего музыкального образования

    Документ
    Цюй Ва. Фортепианная транскрипция в Китае как форма отражения композиторской индивидуальности (на примере двух версий песни «Лю ян хэ» Ван Цзяньчжун и Чу Ванхуа)
  2. Сигитов Сергей Михайлович Творчество Габриеля Форе в историко-культурном контексте европейской музыки XIX и ХХ веков. Специальность: 17. 00. 02 музыкальное искусство автореферат

    Автореферат
    Защита состоится « » 2007 года в часов на заседании диссертационного совета Д.210.199.20 Российского государственного педагогического университета им. А.
  3. Учебно-методический комплекс для студентов дневной и заочной форм обучения факультета музыкального искусства по специальностям: 070105 «Дирижирование»

    Учебно-методический комплекс
    История современной отечественной музыки: Уч.-метод. комплекс для студентов факультета музыкального искусства по специальностям: 070105 (051100) «Дирижирование»; 071301 (053 ) "Народное художественное творчество" направлению
  4. Музыкально-просветительская деятельность в Советском

    Документ
    В первое послереволюционное десятилетие молодая страна Советов в число важнейших задач поставила задачи просвещения рабочих и крестьян. Глава Народного комиссариата просвещения А.
  5. Музыкального восприятия

    Закон
    В исследовании рассматриваются закономерности психологии музыкального восприятия в их связи с особенностями строения, жанровыми чертами и содержанием музыкальных произведений.

Другие похожие документы..