Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа'
Основная образовательная программа начального общего образования (ООП) разработана на основе ст.9,14,15 Закона РФ «Об образовании», Федерального госу...полностью>>
'Регламент'
В соответствии с Федеральным законом от 02.05.2006 N 59-ФЗ "О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации", в целях определ...полностью>>
'Доклад'
Публичный доклад- документ образовательного учреждения, позволяющий проанализировать результаты школы за истекший учебный год, выявить слабые и сильн...полностью>>
'Документ'
Впервые нервную анорексию описал R. Morton в 1689 г. под названием «нервная чахотка», хотя упоминание об этой патологии встречалось и раньше. В частно...полностью>>

Владимира Павловича Гудкова, известного слависта, одного из ведущих сербокроатистов в нашей стране. Встатья

Главная > Статья
Сохрани ссылку в одной из сетей:

О двух сербо-русских лексических соответствиях

Происхождение из одного общего корня – праславянского языка – выражено в дочерних славянских языках не только общим лексическим праславянским наследием, но и общими мотивационными и словообразовательными моделями, тенденциями изменений лексики и их направлениями. Унаследованные от праславянского словообразовательно-этимологические гнезда порождают в разных славянских языках новообразования, которые связаны между собой лишь опосредованно, через праславянские производящие основы, но свойственная этимологическим гнездам тенденция к устойчивости (и потому воспроизведению) семантических доминант определяет близость значений, а иногда и форм новообразований разных языков, что представляет интерес и для этимологизации самих лексем, и для определения потенций гнезд.

Ниже рассматриваются два случая подобного семантического и словообразовательного соответствия лексем сербского и русского языков.

* * *

В группе славянских языков представлены образованные от глаголов с корнем ščep- / *ščьp- / *ščip- ‘резать, отщипывать’ имена существительные, обозначающие ущербную или полную луну: серб. уштан ‘полнолуние’; хорв. ùštap ‘полная луна’; хорв. диал. ušćмap то же; словен. úščip, ščмep ‘полная луна’, диал. ščдip ‘луна в фазе ¾’; др.-рус. щьпъ и ущипъ ‘ущерб луны’. Мотивация названия лунного ущерба как ‘урезанного, общипанного’ вполне соответствует его зрительному восприятию, смещение же названия с ущербной на полную луну – довольно обычное явление, если учесть вероятность забвения словообразовательных связей слов. Аналогичное совмещение значений – в словен. mláj ‘полностью затененная луна’ и сербо-хорв. mläad ‘луна в фазе первой четверти’ [Snoj 1997: 347]. На основе южно-вост.-слав. соответствия реконструируется праслав. *ščьpъ [Snoj 1997: 629].

Наряду с приведенными выше, в сербских диалектах (район Лесковца, на Южной Мораве) отмечено еще одно название новолуния – ушна [Ђopђевић 1958: 24]. Это явно производное от глагола того же гнезда *ščep- с -nío-основой – серб. ушнути се, в котором при обратном образовании имени произошло переразложение, так что -н- отошло к корню. Аналогичное, но только суффиксальное образование есть в древнерусском языке: щьнуние, щнение ‘ущерб (о луне)’ («Написание на Латыну ко Ярославу…» Никифора, митроп. Киевского, до 1121 г. [Срезневский III: 1616]), при производящем глаголе щьнутися ‘ущербляться (о луне)’ ([Срезневский III: 1616]); есть и др.-рус. ущьнути ‘ущипнуть, откусить’ [Срезневский III: 1346]. Упрощение группы *pn > n в глаголах, разумеется, праславянское, но отглагольные сербское и древнерусские существительные скорее являются более поздними образованиями и интересны как воспроизведение тождественной мотивации и близких словообразовательных моделей на базе того же гнезда *ščep-, что и праслав. *(u)ščьpъ.

* * *

В южнорусских, воронежских, говорах диалектологи записали редкое слово привá в значении ‘невестка’: [Мэладýю привядýть, энá стисьняицэ, сóωисьтицэ… Семья кэкáэ. Ну кáк ты привыкниш-тэ. Дэ я уж былá, ωот сюдá миня прияли привý» [Касаткина 1999: 156]. Сочетание прияли привý побуждает видеть в имени производное от глагола. Вопрос в том, что это за глагол. По значению контекста его можно счесть за архаичную форму глагола с корнем *jęti, *jьmío. Распространенная по говорам форма принять известна в значении ‘вводить (мужа, зятя) в дом’ (арханг., курск., яросл., КАССР – [СРНГ 31, 313]). От него образовано принёмник ‘муж, принятый в дом жены’ (ленингр. [СРНГ 31, 311]). Форма приять для этого корня в говорах до сих пор не фиксировалась, хотя и было др.-русск. приTти ‘взять, получить, овладеть, достигнуть’ [Срезневский II: 1503–1504]. Но образование от приять имени привá очень сомнительно, учитывая наиболее вероятную форму настоящего времени приму.

Другое толкование русских диалектизмов подсказывается сербским приjа ‘подруга, сватья’, известным и литературному языку, и диалектам ([Вук 1898: 607]; [RJA 50, 904]; [Peić, Bačlija 1990: 226]: ‘сватья’). Это слово связано по происхождению с глаголом приjàти ‘нравиться, быть полезным’, восходящим к праслав. *prijati, *prijaje, хотя обычно приjа толкуется как уменьшительное сокращение от приjатељица, производного от приjати ([Вук 1898: 607]; [RJA 50, 904]). Родственный глагол приять в русских говорах употребляется в значении ‘приласкать’ (вят., перм., орл., тул. [СРНГ 32: 76]), а производное имя приятель – о любимом человеке (женихе, муже) (арханг., волог.: [СРНГ 32 75]). Очевидно, реально формирование на базе гнезда *prijati терминов родства. На этом фоне представляется возможным образование рус. диал. прива ‘невестка’ от приять ‘приласкать’ (→ ‘принять в качестве родственницы’), возможно – через какую-то промежуточную ступень типа глагол на -ва- *приявать (ср. сербохорв. prijavati [RJA 50: 912]) или с вмешательством модели вариантности j / в в глаголах и отглагольных именах типа сеять – севать, стая ­– става, диал. повийка / повивка, лобогрей / обогрев.

Литература

Вук 1898 – Вук С. Караџић. Српски рjечник. 3-е изд. Београд, 1898.

Ђорђевић 1958 – Ђорђевић Д. Живот и обичаjи у Лесковачкоj Морави // Српски етнографски зборник LXX. Одељењ друштвених наука. Живот и обичаjи народни. 31. Београд, 1958.

Касаткина 1999 – Русские народные говоры: Звучащая хрестоматия. Южнорусское наречие / Под ред. Р. Ф. Касаткиной. М., 1999.

Срезневский – Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. Ι–ΙΙΙ. СПб., 1893–1903.

СРНГ – Словарь русских народных говоров / Отв. ред. Ф. П. Филин, Ф. П. Со­роколе­тов. Вып. 1–37. Л. (=СПб.), 1966–2003.

Peić, Bačlija 1990 – Pieć M., Bačlija G. Rečnik Bačkih Bunjevaca. Novi Sad; Subotica, 1990.

РЈА – Рјечник хрватскога или српскога jeзика. Југославенска академија знаности и умјетности. Т. I–XIII. Зaгреб, 1880–1976.

Snoj 1997 – Snoj M. Slovenski etimološki slovar. Ljubljana, 1997.

В. Ф. Васильева

ЯВЛЕНИЕ МЕЖЪЯЗЫКОВОЙ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ АСИММЕТРИИ В СВЕТЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ СПЕЦИФИКИ РОДСТВЕННЫХ ЯЗЫКОВ
(на материале русского и чешского языков)

0. Под понятием «языковая асимметрия» понимаются возможные случаи межъязыковых функциональных диспропорций системно соотносительных языковых средств. Как известно, даже в родственных языках функциональный объем системно соотносительных средств выражения полностью не перекрывается ([Широкова 1998]; [Chlupáčová 1974]; [Isačenko 1957]; [Mathesius 1961] и др.). До сих пор, однако, отсутствует целостное представление об импликативном воздействии межъязыковых асимметричных явлений на языковую систему в целом и ее отдельные звенья в частности. Исследование обозначенной проблемы не может, разумеется, ограничиваться лишь эмпирическим восприятием языковых фактов. Решение этого вопроса требует правильного методического подхода к изучаемым реалиям и исключения априорных предпосылок из окончательных обобщающих выводов.

1. Исследование проблемы межъязыковой асимметрии требует решения ряда принципиальных вопросов, а именно:

а) выявление причин, обусловливающих явления асимметрии в сопоставляемых языках;

б) определение функционального объема системно соотносительных языковых феноменов и установление их системной значимости;

в) уяснение возможностей импликативного потенциала асимметричных явлений;

г) отбор результатов исследования межъязыковой функциональной асимметрии для контенсивной (семантической) функциональной типологии.

Анализ межъязыковых асимметричных явлений предоставляет также важную информацию о соотношении в сопоставляемых языках отдельных типов средств выражения. Конкретно имеется в виду частотность специализированных / неспециализированных средств, случаи транспозиции грамматических категорий, функционирование десемантизированных грамматических форм, особенности использования сопоставляемыми языками плеоназма, т. е. по сути дела избыточных средств выражения, и т. п. ([Гак 1983: 89]).

Остановимся несколько подробнее на некоторых обозначенных вопросах.

2. Синхронное изучение языков, позволяющее оставить в стороне вопросы возникновения языковой системы и ее составляющих, дает возможность функциональную межъязыковую асимметрию генетически родственных языков, согласно данной выше трактовке, определить как явление узуальное, считать ее результатом «языковых привычек». В этой связи уместно еще раз вспомнить меткое высказывание известного чешского литератора и переводчика П. Айзнера относительно узуса категории числа существительных в чешском языке на фоне общеславянского континуума: «…чешский язык изобилует фактами, свидетельствующими об особой любви чешского человека к плюралистическому называнию и выражению мыслей» [Eisner 1946: 94]. Следует сказать, что эта «любовь», как уже неоднократно нами отмечалось ([Васильева 1998: 135; 2003: 15–16]), проявляется в разных плоскостях: в топонимии, в различного рода назывных конструкциях, в способах объективации реальных числовых значений. Что касается русского языка, то он, по сравнению с чешским, использует потенциал формы множественного числа в меньшей мере. Подтвердим наше предположение лишь несколькими примерами (хотя их число можно свободно увеличить) из области повседневной коммуникации: Lidi, neblázněte, vždyť jsou tady ryby! – Люди, не сходите с ума, ведь здесь водится рыба! To slyším poprvé, že Moravské vinařské závody povolávají na cvičení – Первый раз слышу, что Моравский винодельческий комбинат объявляет переподготовку кадров; Hlavy vzhůru, pamatujte, že vám patří budoucnost! – Выше голову, помните, вам принадлежит будущее!;Kam jste říkal, abych si strčil své bohaté životní zkušenosti? – Куда, вы сказали, мне нужно деть свой богатый жизненный опыт?

Результатом склонности чешского языка к плюрализации является то, что нейтрализация числовой оппозиции существительных встречается реже, чем в русском языке. В то время как чешский язык старается реальную множественность объективировать в большинстве случаев формой множественного числа, русский язык в тех же самых условиях чаще использует форму единственного числа ([Васильева 2003: 15–16]). Это дает право заключить, что способы объективации числовых отношений в русском и чешском языках соотносятся между собой с проявлением асимметричного использования маркированной (чаще в чешском) и немаркированной (чаще в русском) грамматических форм числа существительных. Иными словами, если для чешского языка показательно стремление передать значение множественности эксплицитно, сохранить количественную конкретизацию, то для русского, в свою очередь, очевидно желание использовать немаркированную форму и тем самым выразить то же самое значение недифференцированно. Такое межъязыковое своеобразие можно, на наш взгляд, квалифицировать как типологически значимое.

Склонность языка к узуальной плюрализации порождает, в частности, десемантизированные формы множественного числа, выполняющие чисто номинативную функцию, т. е. использующиеся в качестве словообразовательных аффиксов. Различия в этом отношении между русским и чешским языками наиболее ярко проявляются при сравнении заимствованных топонимов:

чешский язык

русский язык

Sopoty

Сопот

Tyroly

Тироль

Antverpy

Антверпен

Špicberky

Шпицберген

Benátky

Венеция

Bavory

Бавария

Lurdy

Лурд

Flandry

Фландрия и многие другие.

3. Примечательно, что соотносительность маркированной грамматической формы в чешском языке с немаркированной в русском прослеживается не только в предметной номинации, но и в глагольной. Показательны в этом отношении результаты сопоставления областей функционирования категории вида в обоих языках. Если чешский язык стремится последовательно выражать направленность действия на достижение определенного результата эксплицитно, используя, таким образом, формы совершенного вида, то русский язык часто репрезентирует результативность действия имплицитно, используя формы несовершенного вида. Корреляция маркированных видовых форм в чешском, как, впрочем, и в других западнославянских языках [Широкова 1992: 30], и немаркированных в русском со всей очевидностью прослеживается в прошедшем времени при наличии квантификаторов кратности действия. Случаи межъязыковой видовой асимметрии довольно широко описаны в лингвистической литературе. Для иллюстрации ограничимся лишь несколькими примерами:

чешский язык

русский язык

Málokdy se usmál.

Он редко когда улыбался.

Vždycky si dal dvě piva.

Он всегда выпивал по две кружки пива.

Každoročně si vyjeli do ciziny.

Они каждый год выезжали за границу.

Občas se ozval výstřel.

Иногда раздавался выстрел.

Таким образом, в указанных и подобных ситуациях очевидны различия между двумя родственными языками в направлении конкретности / обобщенности представления действия.

4. Узуальный характер межъязыковой функциональной асимметрии очевиден, хотя и не всегда столь прозрачен, и в случаях транспозиции грамматических категорий, в их вторичных функциях. Так, например, функционально-семантическими эквивалентами чешских инфинитивных конструкций со значением желательности, выполняющих по сути функцию кондиционала, в русском являются императивные конструкции:

чешский язык

русский язык

Vědět to dříve, všechno bych zařídil jinak.

Знай я это раньше, все устроил бы иначе.

Mít peníze, jel bych k moři.

Имей я деньги, поехал бы на море.

Nebýt vás, byli bychom v úzkých.

Не будь вас, мы бы были в затруднительном положении.

В указанных и подобных случаях русский язык не использует инфинитивные конструкции, в отличие от чешского языка, хотя функциональный объем русского инфинитива не препятствует их употреблению для выражения желательности. Ср.: Пить! Прибавить шагу! Как бы не опоздать! и т. п.

5. Языковой узус не является, однако, категорией чисто лингвистической. Он отражает факты социальные и культурологические, требует знания экстралингвистических факторов, так же как и знания исторического развития языка. Подтверждением сказанного является, кроме прочего, процесс развития деривационной системы в сопоставляемых языках. В ней нашли отражение отличительные особенности развития двух родственных языков ([Копецкий 1972: 152]). Результаты дивергентных тенденций в развитии чешского и русского языков, обусловленные, в частности, и социальными факторами, явились причиной межъязыковой функциональной деривационной асимметрии, которая на сегодняшний день оказывает существенное импликативное влияние на всю систему двух генетически родственных языков ([Vasiljevová 2002: 85–89]).

6. Наименее разработанной и изученной проблемой продолжает оставаться синтаксическая асимметрия, несмотря на высокий уровень развития чешской и русской синтаксической науки.

На фоне общей системной соотносительности синтаксических конструкций частотность структур, тождественных в смысловом и структурном отношении, далеко не одинакова. Подтверждением этого могут служить, наряду с другими, конструкции, обозначающие природные явления, типа: svítá – светает, mží – моросит, přituhuje – подмораживает, krápe – накрапывает, lije jako z konve – льет как из ведра, mrzne – морозит и т. д. Языковые факты, однако, свидетельствуют о том, что чешский язык чаще, чем русский, в указанных и подобных случаях использует возвратные конструкции. Ср.: stmívá se – темнеет, oteplilo se – потеплело, ochladilo se – похолодало, vyjasňuje se – светлеет / проясняется, rozednívá se – рассветает и т. д. Русский язык, в свою очередь, использует личные конструкции там, где чешский язык отдает предпочтение безличным конструкциям: гром гремит – hřmí, молния сверкает – blýská se, на улице ветер – venku fouká, надвигалась буря – schylovalo se k bouři, в поле хлебá побило градом – v poli potlouklo, прошел маленький дождь – trochu sprchlo и т. д. Соотносительность личных и безличных конструкций означает, что тождественное мыслительное содержание объективируется или расчлененно – в данном случае в русском языке, или нерасчлененно – в чешском.

7. Анализ различий в способах объективации тождественного мыслительного содержания, существующих в чешском и русском языках, позволяет воссоздать более или менее целостный семантический и структурный образ отдельных звеньев понятийного континуума. Для чешского языка, например, характерна, бóльшая лексическая «насыщенность» понятийных пространств, что имплициро­вано прежде всего значительно большей, чем в русском языке, деривационной активностью. С другой стороны, и бóльшая полисемия, которая является одним из результатов этой деривационной активности, имплицирует менее дифференцированную по сравнению с аналитическими номинациями сегментацию внеязыковой действительности.

На грамматическом уровне межъязыковые диспропорции при сегментации внеязыковой материи обнаруживаются, в частности, в процессе языковой объективации разного рода прагматических установок, таких как желание, просьба, предупреждение, совет и др. Одной из причин межъязыковой асимметрии в данном случае являются существующие различия в функциональных объемах чешского и русского кондиционала. Область функционирования чешского кондиционала покрывает собой те смысловые сегменты, которые в русском языке могут выражаться императивными, индикативными и инфинитивными структурами. Ср.:

чешский язык

русский язык

Abyste nezmeškali vlak!

Смотрите, не опоздайте на поезд!

Abyste nenastydli!

Смотрите, не простудитесь!

Neměli bychom tam jet?

Не поехать ли нам туда?

Přeji, abyste se uzdravil.

Я желаю вам поправиться.

Nepůjčil bys mi tu knihu?

Ты не одолжишь мне эту книгу?

Очевидно, что те смыслы, которые в русском языке имеют дифференцированное выражение, в чешском языке выражаются недифференцированно.

8. Изложенные факты, несмотря на их фрагментарность, могут послужить импульсом к комплексному рассмотрению явлений межъязыковой функциональной асимметрии. Его результаты будут полезны для достижения методологической завершенности сопоставительных исследований. Это значит, что выявление и осмысление асимметричных фактов на фоне общей соотносительности языковых систем позволят сформировать целостное представление о специфике взаимодействия объективных и субъективных факторов в каждом языке. Направленность исследования на установление и изучение качественно-количественных различий в функциональных объемах отдельных звеньев генетически родственных языковых систем может дать ценные сведения для функциональной типологии. Так, отмеченные выше более широкие функциональные границы немаркированных форм числа существительных и глагольного вида в русском языке свидетельствуют о склонности к более обобщенной репрезентации смыслов по сравнению с формами маркированными. Высокий деривационный потенциал языка с неизбежностью имплицирует означивание объектов реальной действительности с меньшей степенью конкретизации по сравнению с номинациями аналитическими. Грамматический плеоназм в одном языке (и его отсутствие в другом) может использоваться как особое средство маркированности высказывания. Ср. чеш.: Věděl jsem to – Я знал это; Já jsem to věděl – Я знал (что так случится).

В заключение следует добавить, что многоаспектное изучение проблем межъязыковой функциональной асимметрии, безусловно, поможет высветить черты политипологичности родственных языков в тесной связи с их национальной спецификой.

Литература

Васильева 1998 – Васильева В. Ф. Предметная номинация в русском и чешском языках. Сопоставительный аспект // Сопоставительные исследования грамматики и лексики русского и западнославянских языков / Под ред. А. Г. Ши­роковой. М., 1998.

Васильева 2003 – Васильева В. Ф. Семантическая характерология в контексте сопоставительного изучения языков (на материале чешского и русского языков) // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. 2003. № 2.

Гак 1983 – Гак В. Г. Сравнительная типология французского и русского языков. М., 1983.

Копецкий 1972 – Kopecký LV., Bezděk J., Forman M., Kout J. Пособие по лексикологии русского языка. Praha, 1972.

Широкова 1992 – Широкова А. Г. Системно-функциональная и узуальная эквивалентность при сопоставительном изучении славянских языков // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. 1992. № 4.

Широкова 1998 – Широкова А. Г. Методы, принципы и условия сопоставительного изучения грамматического строя генетически родственных славянских языков // Сопоставительные исследования грамматики и лексики русского и западнославянских языков / Под ред. А. Г. Широковой. М., 1998.

Eisner 1946 – Eisner P. Chrám a tvrz. Praha, 1946.

Chlupáčová 1974 – Chlupáčová K. Některé otázky konfrontační charakteristiky pojmenování // Bulletin ruského jazyka a literatury. Praha, 1974. Sv. XVIII.

Isačenko 1957 – Isačenko A. Obecné zákonitosti a národní specifičnost ve vývoji slovní zásoby slovanských jazyků // K historickosrovnávacímu studiu slovanských jazyků. Praha, 1957.

Mathesius 1961 – Mathesius V. Obsahový rozbor současné angličtiny na základě obecně lingvistickém. Praha, 1961.

Vasiljevová 2002 – Vasiljevová V. Substantivní derivace v češtině a v ruštině z hlediska konfrontační lingvistiky // Čeština: univerzália a specifika. Praha, 2002.

Г. К. Венедиктов



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Программа конференции «Исследование славянских языков в русле традиций сравнительно-исторического и сопоставительного языкознания» 30-31 октября 2001 года

    Программа
    3. Тер-Аванесова А. В. (Москва) Окончания счетной формы существительных а-склонения, восходящие к флексии nom-acc. dualis, в восточнославянских диалектах.

Другие похожие документы..