Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
3. Изложение материала по теме занимает 23 минуты, остальные 20 минут учащиеся по необходимости могут еще раз вернуться к тому пункту плана, который ...полностью>>
'Документ'
Правда? Тем более, ты будешь рад Дело в том, что Бубута до сих пор задыхается под грузом благодарности, все забыть не может, как вы с Мелифаро убе...полностью>>
'Документ'
В настоящее время тематика проведенного исследования имеет невероятную актуальность в связи с завершением процесса перехода на единый бюджетный счет ...полностью>>
'Сказка'
Панталоне, суетясь в проходе между гребцами галеры, застигнутой штормом, свистит в свисток, кричит на гребцов, командует громким голосом, заглушаемым...полностью>>

Владимира Павловича Гудкова, известного слависта, одного из ведущих сербокроатистов в нашей стране. Встатья

Главная > Статья
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Посредством введения в речь отдельных персонажей латинских выражений писатель придает этим образам еще бóльшую достоверность, подчеркивает принадлежность поляков к римско-католи­ческому миру. Латинские вставки характеризуют речь арендатора Яскульского [СМ], пана Погорельского [ИС], образованного бродяги Тыбурция Драба-Федоровича [ДО].

Ср. наставления Яскульского дочери Эвелине: «Это тебе говорю я, Валентин Яскульский, и ты должна мне верить потому, что я твой отец – это primo Secundo, я – шляхтич славного герба, в котором вместе с “копной и вороной” недаром обозначается крест в синем поле… Ну а в остальном, что касается orbis terrarum, то есть всего земного, слушай, что тебе скажет пан Максим Яценко» [СМ: 115]. Тыбурций Драб не только перед обывателями Княж-городка произносит непонятные для них речи из Цицерона, главы из Ксенофонта, «громил Катилину или описывал подвиги Цезаря или коварство Митридата», обращаясь к слушателям не иначе, как «Patres conscripti» (то есть «отцы сенаторы». – Н. А.) [ДО: 19], но и в разговоре с сыном судьи Васей употребляет латинизмы: «Ego – Тыбурций sum» [ДО: 39], «Приходи, разрешаю… sub conditionem» [ДО: 41], «Однако знаешь ли ты, что такое curriculum vitae» [ДО: 47], «Не говори, amice!.. Эта история ведется исстари, всякому свое, suum cuique» [ДО: 41], «… у меня с законом вышла когда-то, давно уже, некоторая суспиция…» [ДО: 48]. Примеры из речей «панцирного товарища» пана Погорельского: «Pro forma, благодетель, pro forma» [ИС: 189], «Он купил двадцать душ у такого-то… Homo novus» [ИС: 187]. Ср. также косвенную речевую характеристику пана Погорельского: «Пан Погорельский плакал… , оплакивая порчу нравов – periculum in mores nobilitatis harnolusiensis» [ИС: 189]. И не случайно, описывая отдельные типы «старопольской» шляхты, автор употребляет определение «представители nobilitatis harnolusiensis» [ИС: 188].

Произведения русских писателей, являющихся выходцами с так называемых «Кресов», представляют интерес и для исследователей особенностей польского периферийного диалекта («польщизны кресовой»), в случае В. Г. Короленко – ее юго-восточной разновидности. Например, в первой книге «Истории моего современника» четырежды употреблено слово балагула (вид еврейской повозки), которое функционировало в польском языке юго-восточных «Кресов» до Второй мировой войны. Его приводят как юго-восточный «кресовизм» исследователи «польщизны кресовой» (например, [Kurzowa 1983: 133]), оно часто встречается в мемуарной литературе, описывающей события, происходящие на юго-восточных «Кресах» (ср. [Grzesiakowa 1992]). К таким же регионализмам относится и употребляемый В. Г. Короленко украинизм клуня ‘овин, рига’, который выделялся как «подольский провинционализм» еще в середине XIX в. [Kremer (1870) 1999: 288]. Подробнее о необходимости учитывать произведения русских писателей, родившихся или живших на «Кресах» (в частности, Н. В. Гоголя) при составлении словаря польских «кресовых» говоров см. в [Ananiewa 2003].

Еще один аспект в исследовании функционирования полонизмов (как и украинизмов) в произведениях русской литературы – это необходимость их объяснения в случае отсутствия такового у самих авторов. Например, в «Тарасе Бульбе» (произведении, которое изучают в школе) для русскоязычного читателя, не владеющего украинским или польским языками, непонятными остаются названия растений волошки ‘васильки’, бодяк (в «Вие» вариант будяк) ‘чертополох’, прилагательное пышный ‘гордый’ (ср. пример адъектива в следующем контексте: «Не смейся, не смейся, батьку! – сказал, наконец, старший из них [Остап. – Н. А.]. – Смотри ты, какой пышный! А отчего ж бы не смеяться?» [Гоголь 1956: 129]).

Таким образом, исследование функционирования полонизмов в текстах русской литературы, причем не только XIX, но и XX вв. (например, в романе И. Эренбурга «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» или в «Золотом теленке» И. Ильфа и Е. Петрова) представляется нам довольно перспективной проблемой3. Она имеет значение для изучения специфики поэтики того или иного русского писателя, использующего в своих произведениях польские элементы, для выявления среди этих полонизмов (и украинизмов) особенностей, характерных для польского периферийного диалекта, для издательской практики (снабжение текстов соответствующими комментариями). Кроме того, сопоставление функционирования полонизмов в дискурсе русской литературы XIX–XX вв. с функционированием русизмов в текстах польской литературы аналогичного периода ее развития может дать интересные результаты в области компаративного изучения славянских литератур. Одновременно анализ не только польских языковых особенностей, но и польских историко-культурологических реалий в текстах русской литературы, как и русских «мотивов», включаемых в канву польских произведений, вписывается в более широкий контекст исследования функционирования славянских реалий в западноевропейской литературе, в которой (в частности, во французской литературе XIX в.) эти «экзотические» мотивы (ср. «богемские», «моравские» и «словенские» сюже­ты во втором томе «Консуэло» и в «Графине Рудольштадт» Ж. Санд, сборник «Гузла» П. Мериме, неоднократные упоминания о России и русских в произведениях О. Бальзака и др.) пришли на смену ориентальным увлечениям XVIII в. (ср. «Персидские письма» Монтескье, «Задиг, или Судьба» Вольтера и др.).

Литература

Виноградов 1958 – Виноградов В. В. Наука о языке художественной литературы и ее задачи (на материале русской литературы: IV Международный съезд славистов. Доклады. М., 1958.

Гоголь 1956 – Гоголь Н. В. Сочинения. М., 1956.

Короленко 1953, 2 – Короленко В. Г. Собрание сочинений в 8-ми томах. Т. 2. М., 1953.

Короленко 1953, 6 – Короленко В. Г. Собрание сочинений в 8-ми томах. Т. 6. М., 1953.

Ananiewa 2003 – Ananiewa N. O zasadach opisu leksykograficznego gwar kresowych // Gwary dziś. 2. Poznań, 2003.

Grzesiakowa 1992 – Grzesiakowa Z. Między Horyniem a Słuczą. Warszawa, 1992.

Kremer (1870) 1999 – Kremer A. Słowniczek prowincjonalizmów podolskich // Język polskich dawnych Кresów Wschodnich. T. 2. Studia i materiały. Warszawa, 1999. S. 259–340 [przedruk].

Kurzowa 1983 – Kurzowa Z. Polszczyzna Lwowa i kresów południowo-wschodnich do 1939 roku. Warszawa; Kraków, 1983.

Н. С. Арапова

ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ

Слова воцерковление, воцерковленный, воцерковить довольно часто встречаются в текстах последнего десятилетия. Однако тщетно искать их в современных толковых словарях русского языка. Нет их и в Словаре В. И. Даля, как в недавно переизданном по изданию 1880–1882 гг., так и в его преобразованном по современной орфографии (для удобства нынешней публики, не знающей, где искать букву «ять») варианте. Автору настоящей статьи приходилось даже слышать мнение, что воцерковить и его производные – это неологизмы последнего времени, придуманные по отношению к тем, кто, прожив значительную часть жизни в состоянии атеизма или религиозного индифферентизма, приобщился к православной церкви и стал активно участвовать в ее жизни.

Но интересующие нас слова в старых словарях русского языка зафиксированы. Мы находим их уже в Словаре Академии Российской 1789–1794 гг.: «ВОЦЕРКОВЛЯЮ… причисляю к церкве (так!). ВОЦЕРКОВЛЯЮСЬ… Воцерковляем бываю, сопричисляем бываю к церкви. Воцерковляется раб Божий. Молит[ва] родильн[ицам] в 40 день. ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ… Сопричисление к церкви. Иерей творит воцерковление. Там же. ВОЦЕРКОВЛЕННЫЙ… прил. Сопричисленный к церкви» [САР I, 6: 625–626]. Интересующие нас слова есть и в Словаре Академии Российской 1806–1822 гг. [САР II], и в Словаре церковнославянского и русского языка, составленном Вторым отделением Академии наук, 1847 г. [СЦРЯ 1847, 1: 167], где они сопровождаются пометой церк[овное]. Отсутствие слов воцерковление, воцерковить в Толковом словаре Даля объясняется, по-видимому, тем, что автор делал упор на сугубо разговорную, а не на книжную лексику.

Вызывает удивление отсутствие интересующих нас слов в Словаре русского языка XVIII в., поскольку они фиксируются Словарем Академии наук 1789–1794 гг. Словарь Академии наук сопровождает дефиницию иллюстрацией из так называемой «сороковой (сорокодневной) молитвы», которая читается священником, когда мать новорожденного приходит в храм на сороковой день после родов (в течение сорока дней после родов мать в церковь не допускается). Стало быть, слова воцерковление, воцерковляться были и ранее 1789 г. Удивляет их отсутствие в Церковном словаре Петра Алексеева 1773 г. (и в «Продолжении» к нему 1779 г.) Но мы находим их в Требнике 1720 г. (с. 9): «И аще мл[аде]нецъ кр[е]щенъ есть, творитъ iерей воц[е]рковленiе… воц[е]рковляется рабъ Б[о]жiй…». В то же время любопытно отметить, что Словарь русского языка XI–XVII вв. и «Материалы для словаря древнерусского языка» И. И. Срезнев­ского не фиксируют этих слов; нет их и в Лексиконе Ф. Поликарпова 1704 г. В Служебнике 1616 г. в соответствующем месте говорится, что мать новорожденного приходит в церковь на сороковой день, дабы «прiяти вхожденiя ц[е]рковнаго» (с. 211); но слов воцерко­ви­ти­ся, воцерковление мы в указанном источнике не обнаружили; правда, экземпляр этого Служебника в Научной библиотеке МГУ, которым мы пользовались, дефектен. Глагол воцерковлять, по всей веро­ятности, калькирует греч. εκκλησιάζομαι, производное от εκκλησία – церковь.

Учитывая вышеизложенное, приходится предположить, что слова воцерковление, воцерковити(ся) появились в русском языке в начале XVIII в. Сфера функционирования их ограничена: они употреблялись только в церкви и только в определенных обстоятельствах, которые исчерпывающе изложены в Церковно-славянском словаре Г. Дьяченко 1898 г.: «Воцерковлéние – обряд, совершаемый над младенцем в 40-й день по рождении, когда исполнится время очищения его матери и когда она является с младенцем в храм. Действие воцерковления состоит в том, что священник, взяв младенца из рук матери в свои руки, произносит слова: «воцерковляется раб или раба Божия, такой-то, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, и в это время крестообразно возносит младенца на руках своих. Это делает иерей неоднократно, в разных местах храма и с различными добавлениями. Воцерковляти, воцерковлятися – причислять новокрещенного к верным, вводить в церковь, быть воцерковляему. Молит. родил. в 40-й день» [ЦС 1898, 1: 98].

Однако во второй половине XIX в. мы находим любопытный случай употребления слова воцерковить. Н. С. Лесков в 1886 г. публикует статью «О куфельном мужике и проч.» с подзаголовком «Заметки по поводу некоторых отзывов о Л. Толстом», где читаем: «Ф. М. Достоевский зашел раз сумерками к недавно умершей в Париже Юлии Денисовне Засецкой, дочери известного партизана Дениса Давыдова… и начал дружески укорять ее за протестантизм и наставлять в православии. Юлия Денисовна была заведомая протестантка, и она… не скрывала, что с православием покончила и присоединилась к лютеранству. … Он пробовал в это именно время остановить ее религиозное своенравие и „воцерковить” ее» [Лесков СС, 11: 147–148]. Лесков берет интересующее нас слово в кавычки, подчеркивая тем самым его необычное для XIX в. употребление в значении «вернуть в лоно православной церкви».

В публицистике последнего десятилетия чаще всего мы встречаем причастие воцерковлённый. Оно имеет значение «приобщенный к православной церкви и активно участвующий в ее жизни». И причастие воцерковленный, и глагол воцерковить(ся)/воцерковлять(ся), и существительное воцерковление должны включаться в словари современного русского языка, поскольку из Требника и Служебника (где эти слова функционировали, можно сказать, на правах профессионализмов) они проникли в общелитературную сферу. При этом стоило бы учесть то, что пишет Словарь русского языка, составленный Вторым отделением Академии наук: «ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ. Церк. В древности введение оглашаемого в собрание верующих и сопричисление к оным; ныне то же, что в просторечии сороковая молитва, т. е. молитва, совершаемая над материю и младенцем в сороковой день по рождении: над материю в ознаменование ее очищения и доступа к принятию таинств, – над младенцем в ознаменование его сопричисления к Церкви и посвящения Богу» [СРЯ 1891, 1: 531]. Полезно было бы также присовокупить и данные Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона: «ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ… Церковь воспоминает воцерковление Господне ежегодно 2 (15 по новому стилю. – Н. А.) февраля, в праздник Сретения» [ЭС 1892, VII: 330].

Литература

Лесков СС – Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1956–1958.

САР I – Словарь Академии Российской. Ч. 1–6. СПб., 1789–1794.

САР II – Словарь Академии Российской. 2-е изд. Ч. 1–6. СПб., 1806–1822.

СРЯ – Словарь русского языка, составленный II отделением имп. Академии наук. Т. 1. Вып. 1–3. СПб., 1891–1895.

СЦРЯ 1847 – Словарь церковнославянского и русского языка. В. 1–4. СПб., 1847.

ЦСС – Полный церковно-славянский словарь / Сост. прот. Г. Дьяченко: В 2-х т. М., 1898.

ЭС – Энциклопедический словарь / Ф.А.Брокгауза, И.А.Ефрона. Т. 1–82. (Доп. 1–4). СПб., 1890–1907.

А. Р. Багдасаров

История развития хорватско-сербских этноязыковых отношений
(1940–1990-е гг. XX в.)

В ходе народно-освободительной войны и революции югославянских народов (1941–1945) Коммунистическая партия Югославии (КПЮ) провозгласила лозунг «братства и единства всех народов и народностей Югославии». 29–30 ноября 1943 г. в боснийском городе Яйце состоялась 2-я сессия Антифашистского веча народного освобождения Югославии (АВНОЮ), заложившая основы федеративной государственности и образования Национального комитета освобождения Югославии (НКОЮ) в качестве первого временного правительства. Сессия приняла решение о создании нового югославского государства, которое будет строиться на принципах равноправия и самоопределения всех ее народов. Спустя два года, 29 ноября 1945 г., Учредительная скупщина в Белграде провозгласила образование Федеративной Народной Республики Югославии (ФНРЮ), в состав которой вошли шесть республик и две автономии: Босния и Герцеговина; Македония; Сербия с автономным краем Воеводина, автономной областью Косово и Метохия; Словения; Хорватия; Черногория. 31 января 1946 г. была принята первая конституция ФНРЮ, прочитанная поочередно депутатами парламента на сербском (М. Пияде), хорватском (З. Бркич), словенском (М. Брецель), македонском (В. Малеский) языках. Новое государство, возглавляемое КПЮ, формировалось по примеру Советского Союза как система относительно упорядоченных этноязыковых иерархических образований, в пределах которых официальные функции должен был выполнять язык соответствующего этноса. Исключение составляла Босния и Герцеговина, которая в силу многонационального состава своего населения не была раздроблена по национальному принципу образования. Следует также сказать, что сербы, компактно проживающие в Хорватии, не получили собственной автономии, хотя и были признаны «государствообразующим народом» [Фрейдзон 2001: 258].

В Югославии было объявлено юридическое равноправие народов и языков, принципы которого были утверждены еще на 2-й сессии АВНОЮ. Так, в одном из постановлений АВНОЮ от 15 января 1944 г. за № 18 в частности говорится: «Все решения и воззвания Антифашистского веча народного освобождения Югославии и его Президиума как верховной законодательной власти и Национального комитета освобождения Югославии как верховной исполнительной и административной власти публикуются в официальных изданиях АВНОЮ и НКОЮ на сербском, хорватском, словенском и македонском языках. Все эти языки равноправны на всей территории Югославии» (Vjesnik. 19.01.89). 19 декабря 1944 г. председатель НКОЮ маршал Югославии Й. Броз Тито подписывает постановление об издании на сербском, хорватском, словенском и македонском языках «Официальной газеты» (Službeni list) Югославии (см. [Babić 1990: 13–18]). Первые, еще неуверенные шаги новой власти в этноязыковом строительстве носили отчасти вынужденный характер, поскольку в оккупированных Германией государственных образованиях многие народы уже имели свое собственное, раздельное наименование языка. Так, например, в «Независимом Государстве Хорватии» (1941–1945) язык именовался хорватским, а в Сербии – сербским. Новая власть не хотела, по-видимому, казаться менее демократичной, нежели существующие или предшествующие «буржуазные» правительства. Однако наименование языка в республиканских конституциях 1946–1947 гг. несколько видоизменяется. Так, в Хорватии судопроизводство ведется уже на «хорватском или сербском языке», в Сербии на «сербском, а в автономных образованиях и на хорватском», в Боснии и Герцеговине на «сербском или хорватском языке», а в Черногории на «сербском языке» [Караджа 1991: 314–315].

К концу 1940-х гг. оппозиция в Югославии была полностью сломлена или репрессирована, КПЮ усиливает свое господствующее положение во всех сферах общественной жизни, в стране устанавливается централизованное государственное управление. Идеологами КПЮ вынашивается утопическая доктрина так называемого марксистского «югославизма», т. е. по существу старые идеи о будущем добровольном единении и слиянии южнославянских (движение иллиризма в первой половине XIX в.), югославянских (этноязыковая политика в первой четверти XX в.), югославских народов и их языков (см. [Brozović 1978: 71]).

В послевоенный период в стране развернулись процессы политической, экономической, культурно-идеологической интеграции и межэтнической консолидации, строительства новых вооруженных сил. Важная роль в этих процессах отводилась внутригосударственному языковому единению. В многонациональном, разноязычном государстве встал вопрос о необходимости общего языка межэтнической и межкультурной коммуникации – языка-макропосредника. Язык-макропосредник должен был выполнять не только функцию средства межэтнической и межкультурной коммуникации, но и не менее важную функцию обслуживания общегосударственных нужд (единое государственное управление, все виды транспорта и внешних сношений, единая армия, почтовая связь и т. д.). Естественное выдвижение общегосударственного межэтнического языка-макропосредника рассматривалось в многонациональной Югославии как инструмент консолидации югославского общества, как одно из важных средств воспитания патриотизма супраэтнического типа. Обеспечение политического, социально-экономического и межэтнического единства, поддержание и усиление патриотизма супраэтнического типа, вновь зародившегося в годы национально-освободительной борьбы, приобрело огромную важность, особенно после разрыва отношений Югославии с СССР и другими социалистическими странами в конце 1940-х – начале 1950-х гг., когда страна оказалась на грани вооруженного конфликта.

В роли языка-макропосредника выступил наиболее распространенный, обслуживающий несколько наций (сербов, хорватов, черногорцев и боснийцев-муслиман), литературный сербохорватский язык (ЛСХЯ)4. Полинациональный литературный язык, имея равные социально-коммуникативные и юридические права с другими языками (словенский, македонский), фактически превосходил эти языки по объему и сфере применения. Об этом, в частности, свидетельствовал и тот факт, что среди словенцев, македонцев, албанцев, венгров и других этнических групп было развито двуязычие.

В то же время язык названных этносов не был единым, строго нормированным, унифицированным языком на всей территории своего распространения. Полинациональный литературный язык на протяжении около двух столетий функционировал в условиях культурно-исторической, геоэтнической, государственной и политической разобщенности его народов на территории Хорватии, Сербии, Черногории, Боснии и Герцеговины (лишь 1 декабря 1918 г. югославянские народы были объединены в составе одного государства – Королевства сербов, хорватов и словенцев). Он сложился на базе (ново)штокавских говоров в виде ряда имеющих тождественную основу национально-территориальных стандартно-языковых вариантов и переходных образований, наиболее распространенными среди которых явились: западный (хорватский) и восточный (сербский). В середине 1950-х гг. вопросам кодификации литературных норм и культуры речи постепенно придается политический и культурно-идеологический характер. На начальном этапе этноязыкового строительства необходимо было ослабить, а впоследствии и нивелировать этноязыковые различия хорватов и сербов. Предпринимаются попытки ослабить этноязыковые различия, унифицировать и кодифицировать литературный язык прежде всего хорватов и сербов.

В сентябре 1953 г. «Летопис Матицы сербской» опубликовал в г. Нови Сад анкету «Вопросы сербскохорватского литературного языка и правописания». В опросе приняли участие известные югославянские лингвисты, писатели, журналисты и общественные деятели, среди них А. Барац, А. Белич, С. Винавер, Л. Йонке, Г. Крклец, П. Скок, М. Стеванович, И. Франгеш, М. Франичевич, Й. Хорват и др. Вслед за этим в г. Нови Сад с 8 по 10 декабря 1954 г. состоялось совещание, на котором была принята резолюция из десяти пунктов. В ней декларировалось, что сербы, хорваты и черногорцы говорят на одном языке. Литературный язык, развивающийся на основе единого народного языка вокруг двух культурных центров – Белграда и Загреба, представляет собой единый язык с двумя нормами произношения – экавской и иекавской. Официальное наименование языка должно быть двукомпонентным и содержать указание на два говорящих на этом языке народа – сербов и хорватов (српско­хрват­ски / hrvatsko­srpski jezik). Кириллический и латинский алфавиты провозглашались равноправными на всей территории своего бытования. На совещании было принято решение подготовить и издать совместными усилиями словарь современного «сербскохорватского / хорватскосербского» литературного языка; выдвигалась задача выработки единой терминологии. Была осуждена практика «перевода» текстов, написанных в разных культурных центрах, с одной разновидности языка на другую. Участники совещания решили безотлагательно разработать единый орфографический кодекс. Резолюцию Новисадского совещания подписали 25 литераторов и лингвистов (из Хорватии – 7, из Сербии – 15, из Боснии и Герцеговины – 3), к ним присоединились еще 64 деятеля культуры и науки, среди которых были известные писатели Мирослав Крлежа (1893–1981) и Иво Андрич (1892–1975) [Dogovor o jeziku i pravopisu 1989: 2].

В соответствии с «Резолюцией Новисадского совещания» была сформирована комиссия из представителей Белградского, Загребского и Сараевского университетов, Сербской и Югославской Академии наук, которой поручалась разработка проекта новых правил правописания. В комиссию по разработке новых правил правописания вошли: Р. Алексич, А. Белич, Й. Вукович, Л. Йонке, Р. Лалич, С. Павешич, П. Рогич, М. Стеванович, М. Хаджич, И. Хамм, М. Хра­сте. Результатом их сотрудничества явился выпуск в 1960 г. параллельных изданий (латиницей и кириллицей) в Загребе и Нови Саде совместного свода правил правописания ([Pravopis hrvatskosrpskoga književnog jezika / Правопис српскохрватског књижевног jezika 1960]). Этими правилами достигалось решение спорных орфографических вопросов, хотя устранить все расхождения между двумя разновидностями нормы правописания не удалось. Новое правописание представляло собой своеобразный орфографический компромисс, сплав правил правописания А. Белича в Сербии и Д. Боранича в Хорватии. Для национальной интеллигенции это было время больших перемен, надежд и чаяний, но, как скоро выяснилось, иллюзорных.

В 1963 г. была принята новая конституция, которая изменила не только название государства: «Социалистическая Федеративная Республика Югославия» (СФРЮ), но и юридически закрепила новый лингвоним: «сербскохорватский / хорватскосербский язык», кодифицированный в совместном правописании 1960 г. В статье 131 Конституции СФРЮ говорится: «Союзные законы и другие общие акты союзных органов публикуются в официальной газете федерации на языках народов Югославии: сербскохорватском, соответственно хорватскосербском, словенском и македонском. Органы федерации в официальном общении придерживаются принципа равноправия языков народов Югославии» [Конституция СФРЮ 1966: 94–95]. В республиканских конституциях Сербии, Черногории и Боснии и Герцеговины в официальном использовании был принят «сербскохорватский язык», а в Хорватии – «хорватскосербский».

Официальное признание резолюции Новисадского совещания не означало устранения вариантных расхождений, не давало каких-либо преимуществ той или иной этнолингвокультурной среде. В то же время в 1950–1960-е гг. «сербскохорватский» (сербский) литературный язык расширяет и упрочивает сферы своего влияния. Так, после Новисадского совещания 1954 г. ежегодный «Статистический календарь» публикуется на нескольких языках, исключая «хорватскосербский» (хорватский) язык (до 1971 г.); по загребскому радио новости дня в 10 часов вечера транслировались до 1958 г. с экавской нормой произношения; в 1950-е гг. администрация запрещает использовать хорватские названия месяцев (siječanj, veljača, ožujak и др.) и т. п. ([Jonke 1971: 31–49]). В середине 1950-х – начале 1960-х гг. М. Лалевич издает в Белграде пособия «Наше правописание» («Наш правопис») и «Сербскохорватский в моем кармане» («Српскохрватски у мом џепу»), в которых многие слова, употребляемые преимущественно в сербской среде (Jугословен, Вавилон, хемиjа, кафа и др.), характеризуются как «более приемлемые» по сравнению с соответствующими образованиями в хорватской среде [Лалевић 1963]. В 1963 г. М. Московлевич издает «Словарь русского и сербскохорватского языков» («Речник руског и српскохрватског jezika»), в котором хорватскую лексику (колодвор, крух, казалиште, зрак, раjчица, otok и др.) составитель помечает как областную, т. е. диалектную ([Московљевић 1963]). Вышеупомянутые публикации вызвали протесты и критику со стороны прежде всего хорватских лингвистов (см.: [Jonke 1971: 305, 365; Vince 1959 / 60; Finka 1966 / 67: 69; Ujčić 1966 / 67: 150]). Следует отметить, что процесс перевода нейтральной хорватской лексики в разряд стилистически маркированной наблюдался и в предшествующие периоды совместного проживания хорватов и сербов в Королевстве Югославии (1929 г.). По наблюдениям И. Пранковича, в 1930-е гг. многие хорватские слова в белградском лингвистическом журнале «Наш язык» (издается с 1932 г.) сербские лингвисты относили к архаизмам, варваризмам, провинциализмам, диалектизмам или к искусственным образованиям. К примеру, хорватские слова ubojstvo, tko, taliti объявляются архаизмами; naputak, spodoba, kralježnica – провинциализмами; tlak, dojam, tajnik – варваризмами, а četvero, uporaba, rabiti, osebujnost квалифицируются как диалектизмы (см. [Pranjković 1998: 147–155]). В послевоенный период, отмечает С. Вукоманович, сербский унитаризм стремился к «искусственному слиянию и стиранию культурных и языковых особенностей. Югославянство часто воспринималось в тот период как (над)нация» [Vukomanović 1987: 94].

В этих условиях стремление использовать язык преобладающего этноса для внутригосударственной интеграции воспринималось отдельными деятелями хорватской культуры и науки, общественными институтами Хорватии как проявление унитаризма со стороны господствующей нации, этноязыковой дискриминации, посягательство на их конституционные права, вызывая в качестве ответной реакции усиление тенденций республиканского и этноязыкового размежевания и отделения. Попытки унифицировать литературный язык в сложившихся к тому периоду социально-политических и экономических условиях привели к обратным результатам. Они усилили хорватский лингворегионализм, сопутствующий регионализму, возникающему на социально-экономической почве. Сущность лингворегионализма сводится к утверждению и защите родного языка населения республики, к стремлению доказать его самобытность и высокую коммуникативную ценность (см. [Чернышев 1978: 145–146]). Унитаристская доктрина марксистского «югославизма» на практике переросла в свою противоположность, в идеи экономического, политического (республиканского), этноязыкового, а в перспективе и государственного размежевания и разделения. В сложившихся социально-политических условиях язык как общественное явление всё больше и больше стал приобретать политическую значимость. Первопричина обострения языковых проблем состояла прежде всего в нерешенности межнациональных отношений.

Межнациональные и межреспубликанские противоречия особенно обострились в конце 1960-х – начале 1970-х гг. В Хорватии, Сербии, Словении прокатилась волна студенческих выступлений и забастовок с требованиями ускорить процесс реформ, предоставить республикам бóльшую экономическую и политическую самостоятельность. Органы хорватской печати («Hrvatski književni list», «Hrvatski tjednik», «Studentski list», «Omladinski tjednik» и др.), радио и телевидение культивировали страх перед «экспансией сербского элемента и возможной этнической ассимиляцией хорватского населения». Поддерживалось мнение, что на хорватов смотрят как на виновников преступлений усташей, что экономический потенциал Хорватии используют прежде всего в интересах более многочисленной нации, ограничивают ее культурную самобытность и т. п. (см. [Perić 1976: 13–21, 203–204]). В сербской же среде культивировалось мнение, что «сербы – это наиболее многочисленная нация, больше всех пострадавшая в народно-освободительной борьбе, внесшая больший вклад в создание Новой Югославии …, а следовательно, она (нация. – А. Б.) должна обладать большей властью; играть решающую политическую роль в стране…» [Vukomanović 1987: 50, 94]. В связи с этим выдвигалась идея исключительности сербского народа, на который возлагалась миссия по единению и сплочению всех народов и народностей СФРЮ. Обострение межнациональных противоречий вызвало в этнолингвокультурной хорватской среде опасение оказаться под господством более многочисленной сербской нации, подвергнуться этноязыковой ассимиляции, что, в свою очередь, придавало политическую остроту и языковому вопросу. Не следует также забывать о том, что хорватам в прошлом не раз приходилось бороться против насаждения латинского, немецкого (габсбургско-австрийского), венгерского, итальянского (венецианского), сербского языков. Борьба за сохранение родного языка являлась частью национально-освободительного движения хорватского народа за свою независимость. В целом же «межнациональные противоречия обычно определяются социально-экономическими факторами» [Бромлей 1981: 302; 1983: 334]. Так, возникновение межнациональных противоречий конца 1960-х – начала 1970-х гг. К. Йончич и И. Перич связывают с социально-экономическими проблемами, охватившими страну, прежде всего в сфере регионального производства и неравномерного федерального распределения материальных благ (см.: [Йончич 1967: 25–26]; [Perić 1976: 210–214]). Межреспубликанские и межнациональные противоречия обострялись в результате общей децентрализации экономической и политической системы единого федеративного государства.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Программа конференции «Исследование славянских языков в русле традиций сравнительно-исторического и сопоставительного языкознания» 30-31 октября 2001 года

    Программа
    3. Тер-Аванесова А. В. (Москва) Окончания счетной формы существительных а-склонения, восходящие к флексии nom-acc. dualis, в восточнославянских диалектах.

Другие похожие документы..