Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
У підручнику розкривається встановлений законом процесуальний порядок розгляду і вирішення цивільних справ у судах України у формі цивільного судочин...полностью>>
'Расписание'
30 Радиобиология Л Пат. анатомия Л Патанатомия ЛПЗ Иммунология ЛПЗ Иммунология ЛПЗ Радиобиология ЛПЗ Пат. анатомия ЛПЗ Пат. анатомия ЛПЗ Пат. анатомия...полностью>>
'Программа'
1. Для специализаций главного бухгалтера, бухгалтера-эксперта (консультанта), резерва главного бухгалтера, бухгалтера-эксперта (консультанта).Бухгалт...полностью>>
'Конкурс'
Конкурс стихов В конкурсе могут участвовать ученики начальных классов, учащиеся основной школы 5-6 классов и учащиеся 7-9 классов. Длина стихотворения...полностью>>

В. Звягинцев "Разведка боем"

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

В. Звягинцев

"Разведка боем"

(продолжение "Одиссей покидает Итаку")

Все проходит как тень, но время Остается, как прежде, мстящим,
И былое, темное бремя
Продолжает жить в настоящем...
Н. Гумилев

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПУТЬ КОНКВИСТАДОРОВ

Как могли мы прежде жить в покое
И не ждать ни радостей, ни бед,
Не мечтать об огнезарном бое,
О рокочущей трубе побед?
Н. Гумилев

Глава 1

В большой темноватой комнате, похожей своими высокими потолками, старинной мебелью, стенными панелями резного дуба и стрельчатыми окнами на холл аристократического дома или даже замка викторианской эпохи, находились два человека — мужчина и жен­щина. Она, одетая в сильно декольтированное атлас­ное платье, сидела в кресле, подперев подбородок изящно изогнутой кистью руки и явно позируя, он — в рубашке с закатанными рукавами и белесых джинсах, короткими точными движениями кисти подправлял какие-то заметные только ему изъяны на почти гото­вом портрете.

Портрет получился интересный — вроде бы типич­но салонный, но с легким оттенком импрессионизма. Светлолицая и белокурая дама в бледно-лимонном платье на фоне темных драпировок выглядела особен­но хрупкой и воздушной, ее изображение, словно голограмма, как бы выступало над плоскостью холста. Видно было, что художнику нравится то, что у него получилось, и он, отложив кисть, собрался было потя­нуться, разминая затекшие мышцы, но вовремя опом­нился — как можно при даме...

Эта сцена была бы вполне естественной и даже ба­нальной, если бы действительно происходила в мастер­ской художника или в доме его заказчицы, где-нибудь среди холмов и вересковых пустошей старой доброй Англии. Но на самом деле мрачный прохладный холл был всего лишь должным образом стилизованной каю­той на одной из верхних палуб океанского лайнера, за окном, если отдернуть шторы, не туманный осенний день, а солнечный летний вечер, и для того, чтобы ес­тественно воспринимался камин с горящими в нем по­леньями, кондиционер снижал тридцатиградусную жару до более подходящих к антуражу восемнадцати по Цель­сию.

Ну, у богатых, как говорится, свои причуды. Куда как интереснее было бы узнать случайному очевидцу этой сцены, что молодая, похожая на графиню, а то и на герцогиню, чем черт не шутит, дама на самом деле — инопланетная пришелица, в недавнем прошлом — глу­боко законспирированный резидент галактической суперцивилизации на Земле.

Впрочем, сейчас Сильвия была пусть и не простой, но обыкновенной женщиной, умнее, конечно, и кра­сивее очень многих, но уже утратившей былое могуще­ство.

— Долго еще, Алексей? — спросила она по-русски, но с едва уловимым акцентом, потому что по легенде действительно много лет изображала английскую арис­тократку. — Я уже устала...

— Минут пятнадцать еще, не больше, — ответил ху­дожник, — потерпи, пожалуйста, а то потом мне этот оттенок не поймать, уж больно интересно свет лежит...

— Хорошо, пятнадцать потерплю, раз сама напро­силась. Никогда не думала, что позировать так утоми­тельно. Но хоть разговаривать ты мне разрешаешь? — Ради Бога, только постарайся не менять позу. Женщина вздохнула, легким движением губ и бро­вей изобразив полную покорность судьбе.

— Знаешь, Алексей, я давно уже собиралась с тобой поговорить откровенно. Раз у нас такие... доверитель­ные отношения установились. С другими мне труднее, сам должен понимать. Как бы там ни было, я для них все-таки враг... — Она заметила протестующее движе­ние Алексея и тут же поправилась: — Хорошо, не в пол­ном смысле враг, мы вроде бы мирный договор заклю­чили, однако и друзья твои, и их подруги ко мне как-то настороженно относятся. Один ты меня воспринима­ешь естественно...

Художник с сомнением хмыкнул, но ничего не воз­разил, увлеченный работой.

— Нет-нет, не спорь, все так и есть. Я в людях хоро­шо разбираюсь, по долгу... своей бывшей службы. Ты из вашей компании самый толерантный. Наверное, профессия сказывается.

— Это какая же профессия? — снова усмехнулся Алексей.

— Твоя. Художник — человек творческий, должен уметь проникать в суть людей...

— Так я не только, а вернее, не столько художник. У меня живопись, можно сказать, хобби. На самом деле я по образованию офицер-десантник, а волею судьбы сподобился повоевать чуть ли не в маршальских чинах. Причем — довольно успешно. Военный же человек, наоборот, к сантиментам не склонен и предпочитает воспринимать мир и людей в черно-белом изображе­нии. Так и ему проще, и для дела полезнее...

Говорил все это Алексей шутливым тоном, но чув­ствовалось, что не очень он и шутит.

— Не наговаривай на себя, — возразила Сильвия, — я лучше знаю. Иначе не стала бы делать то, что сдела­ла...

Алексей отвел глаза. Очевидно, последние слова женщины его смутили. Это тоже было странно — му­жественное, временами даже суровое лицо художника не давало оснований заподозрить в нем способность по-юношески смущаться от вроде бы невинных слов.

— А чем же тебе Сашка Шульгин плох? — спросил Алексей, старательно смешивая краски на палитре. — У вас с ним, кажется, тоже полное взаимопонимание...

— Никто из вас не плох, просто у каждого свой ха­рактер и в силу этого разное отношение ко мне. Да, вышло так, что судьба наиболее тесно свела меня именно с Шульгиным... — Сильвия улыбнулась не­сколько натянуто. — Только... Ты своего друга лучше меня должен знать. Он ведь, даже если сам это до конца не понимает, никак не может мне простить того, что случилось в Лондоне. И что бы он сейчас ни говорил и что бы почти искренне ни думал, он старается играть по отношению ко мне роль этакого римского триумфа­тора, заполучившего в наложницы побежденную прин­цессу.

Алексей с удивлением отметил точность и четкость ее анализа. Он и сам ощущал нечто подобное в поведе­нии Сашки, когда тот бывал рядом с Сильвией. А впро­чем, чему тут удивляться? Дама она более чем умная, а оказавшись в положении «варварской принцессы», попавшей в лапы недавнего врага, должна особенно остро воспринимать все оттенки слов и поступков ок­ружающих.

— Вообще-то для меня все это не так уж и важно, — пожав плечами, продолжала женщина. — После того, как я лишилась всего, не только «положения в общест­ве», — последние слова она произнесла с оттенком иро­нии, хотя Алексей знал, что положение ее и вправду было более чем значительное, — но и родины, да что там родины, вообще всей реальности, в которой суще­ствовала, много ли значит отношение ко мне какого-то человека? Не бьют, кормят вовремя — уже слава Богу...

— Ну, ты совсем в минор ударилась, — сказал Алек­сей, откладывая палитру и кисть. — Случилось то, что случилось, а на нас тебе вообще грех жаловаться... — Так я же и не жалуюсь, — мило улыбнулась Силь­вия. — Я просто объясняю, каково реальное положе­ние дел.

Она встала с кресла, обеими руками убрала с лица длинные пряди распущенных по замыслу художника зо­лотистых волос.

Алексей смотрел на ее высокую и тонкую фигуру, кажущуюся еще выше и стройнее из-за длинного, до самого пола платья, на загорелую грудь, открытую глу­боким вырезом декольте не меньше, чем в самых сме­лых современных купальниках, и вновь почувствовал, кроме понятного влечения к этой необыкновенной жен­щине, еще и особого рода любопытство.

Тем более что Сильвия вновь затеяла с ним свою эротическую игру, ту самую, с которой началось их близкое знакомство. Двигаясь по каюте, она вдруг на неуловимое мгновение замирала, фиксируя ту или иную позу — словно манекенщица на подиуме или фотомодель при щелчке затвора. И тут же вновь начинала двигаться текуче и плавно, до следующего стоп-кадра, распространяя вокруг ауру завуалированной и в то же время вызывающей сексуальности.

И снова Берестин попался на крючок, хотя и знал уже этот прием, и был не мальчишкой, а тридцатисемилетним, много пережившим и повидавшим мужчи­ной, и с обнаженной натурой работать ему было не в новинку.

Сильвия подошла к окну и отдернула плотную шел­ковую штору. По стеклам, обгоняя друг друга, бежали струйки дождя, а близкий берег скрыла туманная дымка.

— Наконец-то, — произнесла женщина с облегче­нием. — Знал бы ты, как надоедает это солнце и вечно голубое небо.

Здесь Алексей ее хорошо понимал. Он и сам терпеть не мог погоду солнечную и безветренную, предпочитая всяческие природные катаклизмы, будь то снежная пурга или летний дождь с грозой.

— Если ты не торопишься, — сказала Сильвия, по­ворачиваясь к художнику, — мы могли бы выпить чаю. Как раз время файф-о-клока. Тем более я хочу тебя кое о чем расспросить.

— Великолепно! — обрадовался Алексей. — У меня аналогичное желание. Столько в тебе непонятного для меня, а поговорить откровенно никак не получается.

— Договорились. Только сначала буду спрашивать я. Позволено даме это маленькое преимущество? — Безусловно.

Предоставив ей заняться приготовлениями, Берес-тин скрылся в ванной. Оттирая специальной пастой испачканные масляной краской руки, он воображал, что и как у него сейчас произойдет с Сильвией. Он не был чересчур сексуально озабочен, просто за послед­ние полгода, кроме одного, и то не слишком достовер­ного случая, с женщинами дела ему иметь не приходи­лось. Если, конечно, не считать сорок первого года. Там, хоть и был он в чужом теле, но с девушкой Леной любовь случилась самая настоящая. Но все-таки — для комкора Маркова. А для него — словно воспоминание о ярком сне...

Алексей представил, что сейчас он появится в холле, а там его будет ждать Сильвия — в каком-нибудь зеленовато-золотистом, отливающем, как надкрылья май­ского жука, халате, то ниспадающем свободными склад­ками, то вдруг прилипающем к телу, как мокрый шелк. Воображение у него было богатое, и возбудился он до­статочно, поэтому картина виделась ему чрезвычайно реально. Она опустит руки, халат распахнется, а под ним — наряд стриптизерки. Длинные чулки, кружев­ной пояс с резинками, черно-красное, тоже кружевное белье, туфли на высоченных шпильках...

«Вот ерунда, — подумал Алексей, пока еще сохра­няя способность теоретизировать. — Ведь явная пош­лость же, а все равно волнует. Что-то здесь есть выхо­дящее за пределы здравого смысла. Мало я тех же натурщиц видел во всех позах...»

Он вытер руки махровым полотенцем, еще раз вни­мательно осмотрел свое отражение в зеркале, зачем-то подмигнул и, пожав плечами, вышел в каминный зал. И понял, что ошибся. Сильвия сделала нечто совер­шенно противоположное. Она ждала его, опираясь спиной о дверной косяк, в строгом костюме из василь­кового, под цвет глаз, велюра. Сильно приталенный жакет, узкая юбка по колено с разрезами по бокам. И туфли были такие же васильковые, с золотыми блест­ками, узкие ремешки оплетали голени почти до колен. Светло-бежевые кружевные чулки из какого-то искря­щегося материала. Она даже прическу поменяла, то есть сняла парик, чуть взбила короткие, едва закрывающие уши, волосы и выглядела теперь моложе и естествен­нее.

Эффект получился куда больший, чем в ожидаемом Алексеем варианте.

Сильвия это поняла, но ответила на его восхищен­ный взгляд только медленным взмахом длинных рес­ниц.

— Чай я приготовила в другой комнате. Пойдем... Она повела Берестина сначала полутемным кори­дором, потом по узкой деревянной лестнице. Походка у нее было специально отработана для таких случаев, легкая, летящая, с плавным покачиванием бедрами, а по трапу она шла так, что Алексей вообще не мог отвес­ти глаз.

В небольшой уютной комнате Сильвия накрыла инкрустированный перламутром столик в чисто бри­танском стиле. Серебряный чайник с кипятком и еще один, поменьше, с заваркой. Два кувшинчика — с мо­локом и сливками. Нарезанный лимон, тарелка с сы­рами, сахарница, трехсотграммовая бутылка бренди, пепельница. И букет нежнейших хризантем непереда­ваемого бледно-фиолетового оттенка в хрустальной вазе.

Сильвия села в кресло напротив Алексея, непри­нужденно забросила ногу на ногу таким выверенным движением, что край юбки пришелся ровно на санти­метр выше края чулка. «Интересно бы получилось, если б Сашка сейчас вошел», — подумал Берестин и спросил Сильвию, не опасается ли она такого варианта.

— Ну, во-первых, мы пока с тобой не в постели, а во-вторых, это все-таки ваши с ним проблемы, не мои. — Но, увидев его протестующий жест, успокоила: — На вашем пароходе такое количество помещений, что найти в них человека против его воли практически не­возможно. И Шульгин здесь еще ни разу не был. Мы с ним встречались в других местах... Однако давай оста­вим эту скучную тему. Я хотела поговорить совсем о другом. Мы знакомы уже скоро месяц, с того печально­го дня, когда Шульгин доставил меня из Лондона в ка­честве «военнопленной». — Она иронически, но и с не­скрываемой грустью покачала головой. — С тех пор я все время анализирую, как все это вообще могло про­изойти. А информации мне не хватает. И картинка, как любит выражаться ваш предводитель Новиков, в одно целое не складывается.

— Андрей нам не предводитель. Он, скорее, первый среди равных, — счел нужным возразить Алексей. — Или, если угодно, по распределению ролей — генера­тор идей, и не больше...

Сильвия ничего не ответила, только вновь качнула головой и уронила на глаза косую пышную прядь.

— Так вот, чтобы нам впредь больше не возвра­щаться к нашим баранам и беседовать «без гнева и при­страстия», не разъяснил бы ты мне конспективно, но доходчиво, как вся эта история вообще началась, какую роль кто исполнял, откуда появился тот, кого вы называете Антоном... Вот хотя бы это для начала.

— Запросы у тебя... — потер ладонью подбородок Алексей. — Мы и сами очень многого до сих пор не знаем и не понимаем... Впрочем, попробовать можно. При условии, что ты меня в свою очередь просветишь. Бог даст, кое-как и разберемся, что почем...

Он устроился в кресле поудобнее, достал из нагруд­ного кармана длинную и тонкую сигару зеленовато-соломенного цвета, взглядом спросил у хозяйки разреше­ния, тщательно ее раскурил и только потом произнес задумчиво-доверительным тоном: — Итак, я родился в Кордове... — Заметив недоуменную гримаску на лице своей визави, пояснил, окутываясь голубыми, остро пахнущими клубами дыма: — Был во времена нашей молодости такой фильм, «Рукопись, найденная в Сарагосе», с Цибульским в главной роли. Там герой на­чинает рассказывать историю о человеке, который рассказывает свою историю, персонаж которой тоже рассказывает новую историю, и так далее... Сюжет в стиле русской матрешки. По-моему, уровней двадцать там было, и в конце концов ни один зритель уже ничего не понимал. Чудный фильм, я его раз шесть смотрел. Предыдущая фраза — оттуда. С нее начинается одно из самых интересных приключений...

Глава 2

Алексей Берестин действительно был в молодости офицером воздушно-десантных войск, хотя и дослу­жился только до командира роты. Но служил хорошо, за участие в боевых действиях против сепаратистов ( а может быть, и истинных патриотов) в одной дале­кой, но «дружественной» стране был даже награжден медалью «За отвагу» и каким-то латунным местным ор­деном. А потом стал профессиональным художником, и тоже неплохим. В кругах московской богемы слыл конформистом, потому что писал преимущественно романтические городские пейзажи «с настроением», к андерграунду относился без интереса, ни в каких «бульдозерных выставках» не участвовал, зарабатывал доста­точно на безбедную жизнь холостяка без особых запро­сов и был уверен, что ничего чрезвычайного до самой смерти с ним уже произойти не может. И лишь иногда его одолевали сомнения — не совершил ли он ошибки, уволившись из армии? Особенно, когда встречал вдруг старого сослуживца с полковничьими погонами на пле­чах. Но сомнения быстро проходили, стоило лишь пред­ставить, какую цену пришлось бы за подобные погоны платить. Выходило, что на свободе все же лучше — аб­солютная независимость и возможность делать только то, что хочешь, приличная мастерская в центре Мос­квы и всегда десятка-другая в кармане, позволяющая не слишком заботиться о дне грядущем... Чего еще же­лать в этой быстротекущей жизни?

И уж никаким образом ему не могло прийти в голо­ву, что ждут его в самом ближайшем будущем приклю­чения более чем невероятные, затрагивающие судьбы не только человечества, а целой Галактики, по мень­шей мере. Причем ему в этой странной истории отво­дится роль... Нельзя сказать, чтобы главная, но особен­ная. Как у запала, от которого детонирует огромной мощности фугас.

Началось все до удивления просто — гуляя как-то по московским улицам, он встретил молодую женщи­ну, поразившую его своей необыкновенной внешнос­тью. Познакомился при довольно странных обстоя­тельствах, а потом, пожалуй, и влюбился. Да нет, то чувство, что у него возникло к Ирине, следовало бы на­звать как-то иначе... Одним словом, он потерял голову, причем настолько, что не особенно удивился, когда она призналась, что представляет на Земле высокора­звитую инопланетную цивилизацию, и попросила вы­полнить ее маленькую просьбу. Всего-то и дел, что схо­дить на несколько часов в прошлое, в тысяча девятьсот шестьдесят шестой год, и сделать там кое-что, по сути дела, мелочь, но мелочь, от которой зависит чуть ли не существование всей Галактики. Самое смешное, что он действительно побывал в прошлом и все, что от него требовалось, исполнил. И вот тогда...

— Скажи, — спросил он Сильвию после этого крат­кого вступления, — что там у вас случилось, почему вы вдруг набросились на бедную Ирину, как те самые ежовские энкавздешники? Неужели нельзя было разо­браться спокойно?

Сильвия вздохнула, чуть заметно дернула плечом. — Как интересно сравнивать, насколько по-разно­му выглядят одни и те же события с разных точек зре­ния. Поставь теперь себя на мое место. Я — резидент, отвечающий за целую планету, у меня масса действи­тельно серьезных дел, о которых твоя Ирина, всего лишь рядовой агент-координатор, понятия не имела и не имеет. И вот я получаю сообщение, одно наряду с сотнями гораздо более важных, что в Москве, курируе­мой совсем юной агентессой, по сути — практикант­кой, происходят некоторые странности. Не слишком существенные, но все равно непорядок. Я посылаю туда двоих контролеров — выяснить, в чем дело, оказать по­мощь, если нужно, или принять иные меры по их ус­мотрению. И вдруг происходит невероятное — мои со­трудники сталкиваются с противодействием, причем на уровне, превосходящем человеческие возможности. Их выбрасывают с Земли, и не куда-нибудь, а на нашу же базу, расположенную в полусотне парсеков отсюда. Что я должна была подумать? Вдобавок один агент по­гибает, а уцелевший сообщает, что «Ирина» вступила в сговор с неизвестной «третьей силой». Потому третьей, что со второй, так называемыми «форзейлями», наши­ми традиционными противниками, мы давно поддер­живали неофициальные, но подчиняющиеся опреде­ленным правилам контакты. Как разведчики воюющих стран на нейтральной территории, вроде Швейцарии, например...

Сильвия наклонилась вперед, чтобы долить себе в чашку свежего чая, и юбка сдвинулась еще на пару сан­тиметров. Алексей отвел глаза, хотя и не увидел ничего особенного. Черная пластиковая застежка, самый кон­чик кружевной резинки и узкая полоска белой кожи выше края чулка.

Еще один вопрос, который занимал его чуть не всю сознательную жизнь. В чем хитрость? Буквально вчера он видел эту же Сильвию в компании остальных деву­шек, загорающую в шезлонге. Все они были в купаль­никах «топлесс». И не вызывали никаких эмоций, кроме чисто эстетических. А сейчас... Очевидно, здесь сраба­тывает какая-то инстинктивно-генетическая програм­ма. Ситуативно женщина на пляже не должна восприниматься вне означенной роли. И не воспринимается. А наедине, в соответствующей обстановке, малейшее отклонение от принятой в данный момент нормы закрытости тела срабатывает как пусковой сигнал. Когда он был школьником и порыв ветра поднимал девушке юбку выше колен — это же было событие! А через два года настала пора мини, и подсознанию потребовались уже иные стимулы...

— Понятно, — заставил он себя отвлечься от посто­ронних мыслей. — Антон нам тоже кое-что подобное излагал. Но ты, получается, и так все знаешь, к чему же расспросы ?

— Знаю я далеко не все. И в другом преломлении, — ответила экс-резидент, будто и не замечая непорядка в своем туалете. Она его даже еще чуть усугубила.

Берестину поневоле нужно было делать выбор, по-прежнему интересоваться проблемами мирового зна­чения или переключиться на сиюминутные. И вообще интересно — в чем смысл ее тактики? Она сама-то как — действительно хочет восстановить смысл и пос­ледовательность событий, лично для него уже потеряв­ших актуальность, либо просто пытается его соблаз­нить? А если да, то зачем? Чтобы получить нормальное удовольствие или добиться каких-то тайных целей ?

Первое и второе не требует столь тонкой игры. На первое он уже согласился, да и от второго вряд ли стал бы категорически отказываться. А о третьем варианте стоит задуматься, тем более что для этого все равно придется уступить ее деликатным намекам.

— А чего там особенно знать? После возвращения из шестьдесят шестого, сопряженного, правда, с неко­торыми осложнениями, мы какое-то время прожили спокойно... — Он не стал акцентировать внимание на том, что вернуться в свою реальность ему удалось лишь через четыре месяца, да и то при помощи старого друга — любовника Ирины, Андрея Новикова, с кото­рым она рассталась года за три до описываемых собы­тий, а потом вдруг встретилась вновь, похоронив на­дежды Берестина на почти уже состоявшуюся взаим­ность.

— Спокойно прожили, — с непонятной интонацией повторил он, — пока твои орелики не объявились. Вот тогда все и завертелось... Практически все события уло­жились в неделю. Налет ваших агентов, появление Во­ронцова, уход на Валгаллу...

— Подожди, — вновь остановила его Сильвия. — Об этом я почти ничего не знаю, разве что по отрывоч­ным разговорам в Замке. Как и почему все произошло?

— Да тоже как-то так... Зажали ведь вы нас крепко. Сначала те двое, потом нападение на квартиру Левашова, на Воронцова в метро. Антон, с которым Воронцов был давно знаком по журналистским делам и который вдруг тоже оказался пришельцем, ненавязчиво подвел нас к идее передислокации на Валгаллу, оказал необхо­димое содействие. Нам особенно выбирать не прихо­дилось, а тут такое заманчивое путешествие. Там и в самом деле неплохо было, — в голосе Берестина про­звучала мечтательная грусть. — С аборигенами позна­комились, подружились, можно сказать. Опять с ваши­ми воевать пришлось. После танкового сражения в плен мы с Андреем попали. Очередная дама тамошняя, тоже, наверное, резидент вроде тебя, нам предложила выбор — или мы начинаем работать на нее, или... — Алексей махнул рукой. Вспоминать о том разговоре ему было неприятно. Что ни говори, они тогда капиту­лировали. Хоть и не слишком испугавшись, но не по­желав обещанной им, весьма неприятной в случае не­согласия участи.

— А вот об этом поподробнее, пожалуйста! — Силь­вия неожиданно взволновалась, резко поднялась с кресла, оперлась руками о его высокую спинку. Берес-тин и не ожидал от нее такой несдержанности. Дела давно минувших дней, казалось бы.

— Ну, дама была весьма эффектная. Постарше тебя, пожалуй, попышнее несколько, но весьма пикантная. Похожа скорее на итальянку. Этакая сорокалетняя Лоллобриджида... Звали ее Дайяна. В переводе на рус­ский — Диана, наверное.

— Дама меня как раз меньше всего интересует, — прервала его воспоминания Сильвия. — Что она вам предложила и что было дальше?

Берестин рассказал, как их переправили в виде субатомных матриц обратно на Землю, теперь уже в сорок первый год, и поместили в чужие тела, его — в коман­дарма Маркова, а Новикова — в самого Сталина. С за­дачей переиграть вторую мировую войну и тем самым кардинально изменить ход истории. И они эту задачу почти что выполнили, только вот Антон раньше време­ни их оттуда извлек и перенес в Замок... После чего была взорвана какая-то информационно-энтропийная бомба, и все кончилось. Для цивилизации аггров...

Когда он произнес слово, которым Антон называл соотечественников Сильвии, она поморщилась, будто светская дама) услышавшая флотский загиб. Может, действительно это просто придуманная форзейлями непристойная или крайне оскорбительная кличка для своих противников? Но сказать ничего не сказала. По­молчала несколько секунд, осмысливая услышанное. Чтобы пауза не выглядела слишком нарочитой, взяла с тумбочки причудливый, в стиле «модерн», бронзовый подсвечник, поставила на стол, зажгла толстые витые свечи.

— Я об этой истории ничего не знала, — сказала она, вновь опускаясь в кресло. — Да и когда б успела? По земному времени все заняло меньше недели. Но выглядит куда как странно. Мало того, что столь ради­кальное вмешательство в земную историю никак не могло осуществиться без самого детального обсужде­ния со мной, оно в описанной тобой форме просто не имеет смысла. Ни практического, ни физического. Не­понятна роль вашего «друга» Антона. Уж его-то я знаю много лет. Каким образом он смог бы организовать изъятие ваших матриц, находясь на Земле, если они уп­равлялись с Таорэры? — Он объяснял... — Ты тоже можешь объяснять папуасу, будто теле­визор работает потому, что в нем поселились духи, — презрительно фыркнула Сильвия, не обратив внима­ния на оскорбительность своих слов для Алексея. — Нет, тут в самом деле есть о чем подумать...

«А не хватит ли дурака валять?» — мелькнуло в го­лове Берестина. Мало того, что дамочка то и дело свер­кает своими прелестями, так еще и хамить начала. Это еще разобраться надо, кто тут папуас.

— Тебе не кажется, что раз уж у нас ситуация Шахразады, хоть и с обратным знаком, так и продолжение должно быть в том же ключе?

— А ты действительно этого хочешь? — Сильвия словно бы даже удивилась его словам и в то же время как-то по особенному зазывно взмахнула ресницами...

Он обошел стол, взял в руки ее узкую прохладную ладонь. В самом деле, сколько можно заниматься скуч­ной болтовней, если все так просто — уютная комната, дрожащие огоньки свечей, тихая музыка, красивая, за­ведомо на все согласная женщина. Совсем у него крыша поехала, что ли?

Он обнял бывшую инопланетянку за талию, повер­нул к себе, медленно приблизил губы к ее приоткрыва­ющимся губам. Она тоже подалась вперед, запрокиды­вая голову и прижимаясь к нему животом и бедрами, привставая на цыпочки и обвивая руками его шею. Це­ловались долго и увлеченно, словно охваченные пер­вой страстью юные влюбленные.

Алексей даже и не заметил, как они оказались на широком диване в смежной комнате. Падающий сквозь проем двери дрожащий свет только-только позволял различать черты ее лица с прикрытыми длинными рес­ницами глазами. Обнимая податливое тело Сильвии, расстегивая тугие кнопки прозрачной блузки, целуя приподнятые жесткими кружевными чашками полу­шария, Берестин не сразу сообразил, какой этюд она с ним разыгрывает. Но все-таки понял, не семнадцать же лет ему. Аггрианка исполняла роль добродетельной жены, впервые в жизни решившейся на супружескую измену. Она то уступала домогательствам соблазните­ля, то вдруг спохватывалась и начинала осторожно со­противляться. Отталкивала слишком уж бесцеремонно проникающие под одежду руки, начинала шептать про­тестующие, возмущенные слова, прерываемые, впро­чем, чересчур страстными вздохами, и тут же сама припадала к его губам своими, мягкими и требователь­ными.

Алексея такая игра тоже захватила. Слишком она отвечала его собственной склонности. Что за интерес, если партнерша торопливо, как в бане, раздевается и ныряет под одеяло с заранее обдуманным намерением.

Когда он, преодолевая сопротивление, сумел нако­нец сдвинуть вверх узкую, даже, кажется, лопнувшую при этом по шву юбку и начал на ощупь искать застеж­ки пояса, Сильвия вдруг оттолкнула его, откинулась на спинку дивана, царственным (каким аристократки былых времен подавали для поцелуя руку) движением протянула Алексею стройную, прекрасного рисунка и невероятно длинную ногу. Вновь придя в себя, усмех­нувшись даже, Берестин отщелкнул пряжки на ремеш­ках туфель. А усмехнулся он оттого, что вспомнил давний-давний, но почти аналогичный случай. Запу­тавшись в многочисленных, по тогдашней моде, крюч­ках и пуговичках интимных деталей туалета очередной подружки, курсант-первогодок Леша даже выругался от отчаяния: «Да где ж оно расстегивается?» — и услы­шал в ответ задыхающийся шепот: «Ой, ой, не надо, пожалуйста... Вот здесь...»

Женская одежда с тех пор значительно усовершен­ствовалась, и прежних затруднений Берестин не испы­тывал, однако Сильвия еще раз изобразила отчаянную попытку «сохранить целомудрие». И лишь когда физи­ческие и моральные силы, а главное, воля к сопротив­лению оставили ее, несчастная женщина, зажмурив глаза и очень натурально дрожа и всхлипывая, позво­лила освободить себя от последней, пусть и символи­ческой, защиты. — А кого из нас ты хочешь? — спросила вдруг Силь­вия ясным голосом, когда они, наконец, лежали рядом, и его ладонь плавно скользила вдоль ее тела от груди к крутому изгибу бедра.

Берестин сквозь зубы выругался. Это она вспомни­ла их прошлое свидание, когда, зная о его так и не избытой тоске по Ирине, отдавшей предпочтение друго­му, Сильвия каким-то непостижимым образом сумела внушить Алексею, что она и есть та самая Ирина. И он любил ее со всей копившейся весь бесконечный год страстью и понял, что ошибся, лишь когда все кончи­лось и аггрианка сняла свое наваждение.

Трудно передать чувство, испытанное им в тот мо­мент, но Сильвия объяснила, что провела всего лишь сеанс психотерапии и теперь он свободен от мучитель­ного комплекса.

Самое смешное — она оказалась права, и с тех пор Алексей смотрел на свою бывшую любовь спокойно, и не сжималось у него сердце от тоски и зависти, когда вдруг доводилось увидеть Новикова, выходящего утром из ее каюты.

— Ну уж нет, — прошептал он. — То — дело про­шлое. Теперь я хочу узнать, что ты собой представля­ешь «о натюрель»...

В своем выборе он не ошибся. Сильвия в естествен­ном виде оказалась гораздо темпераментнее и изо­щреннее Ирины. Берестин испытал ощущения, кото­рых ему не доводилось переживать за все свои двадцать лет общения с женщинами, хоть было их у него доста­точно. И опытных, и не очень.

Но только вот еще какую он понял разницу: Ирину он любил, а с Сильвией — занимался любовью.

Потом она, смахнув пот со лба и поправив растре­панные волосы, села, подоткнув под спину пышную подушку и накинув на бедра край простыни.

Алексей, лежа на спине, курил, приходя в себя после чересчур бурного апофеоза страсти.

— Ну, а как ваш Антон объяснил вам необходимость моего пленения? — спросила вдруг Сильвия совершен­но спокойным и деловым голосом. — Для тебя это важно теперь, когда все давно в про­шлом?

— В прошлом ли? Ты так в этом уверен? Он смотрел на ее лицо снизу вверх, и оно показа­лось ему сухим и жестким, как у командира подводной лодки в момент торпедной атаки.

И это же вдруг внушило ему непонятную надежду. Неизвестно на что. — А если уточнить?

— Уточнять пока нечего. Есть только сомнения и определенные мысли по этому поводу. Слишком странны поступки вашего друга Антона... Здесь он не мог с ней не согласиться. — Тогда что ты можешь предложить? — Пока — только одно. Давай заключим союз. — Союз? Зачем и против кого? Сильвия рассмеялась, непринужденно и весело. — Русский есть русский. Не против, совсем не про­тив. Для достижения общих целей. Я проиграла все, вы — не берусь утверждать, но, похоже, тоже немало. Давай вместе и разбираться. Почему именно тебе я делаю предложение? Так это очевидно. У вас все — с кем-то. Ирина с Новиковым, Воронцов с Наташей, Левашов с Ларисой. Андрей, Олег и Сашка старые друзья, Дмитрий и Олег тоже друзья и сослуживцы, только ты — сам по себе...

Анализ Сильвии показался Берестину интересным и убедительным. Она совершенно права, только он, один из всех — сам по себе. — Так что из этого?

— Можно сказать, что и ничего особенного, а можно... — Сильвия опустилась ниже, вытянулась на постели, придвинулась так, чтобы коснуться Алексея животом и бедрами.

— Давай мы тоже будем вдвоем против известных и неизвестных опасностей и проблем. Будем друзьями...

— Товарищами в борьбе, — по неистребимой склон­ности иронизировать, добавил Алексей. — Если угодно, — не поняла или не приняла иро­нии Сильвия. Погладила его ладонью по щеке, опира­ясь на локоть, качнула перед глазами упругими, как теннисные мячи, полусферами груди.

— А ты как думаешь, мужчина и женщина, особен­но после того, что уже было, могут оставаться друзьями?

— Почему же и нет? — искренне удивилась Силь­вия. — Для дружбы главное — общность взглядов и ин­тересов. А если к тому же еще имеется возможность по­дарить друг другу наслаждение... Разве это может помешать? Мне кажется — напротив...

— Да, интересная точка зрения, — только и смог ответить на это Берестин. А Сильвия, ловя губами его губы, тут же попыталась подтвердить правильность своих слов практическими действиями. Алексей нашел в себе силы отстраниться. — Постой-ка, друг, товарищ и брат... Успеется. С Сашкой как ты намерена разобраться?

Сильвия снова села, резко оттолкнувшись от его плеча.

— Ты что, сцены ревности собираешься устраи­вать? Не рановато ли?

— Какая ревность, о чем ты, красавица? У нас же дружба, ты забыла! Мне просто хочется уточнить во­просы протокола...

— Тогда это целиком мои проблемы. Для наших... деловых встреч всегда найдется и место и время.

— Чудесно. При таком раскладе мне нечего возра­зить. Осталось только спросить — как, по твоему мне­нию, Антон действительно вытолкнул нас сюда, чтобы мы спокойно жили в подаренной нам Реальности, или?..

— Хотела бы ответить иначе, но кажется, что или... Не те существа твои друзья форзейли, чтобы закончить столь банально. И вообще у меня крепнет подозрение, что все происходящее имеет совсем другой смысл и значение. Не было уничтожения моей Реальности и моей цивилизации. Случилось нечто другое...

— Эх, — протяжно вздохнул Берестин. — Когда ни помирать, все равно день терять... Завтра Андрей пой­дет на контакт с генералом Врангелем. Интересно, есть теперь в этом толк или плюнуть на все и действительно гнать в южные моря? Загорать будем, купаться, на до­сках плавать научимся, а выпивки в погребах до белой горячки элементарно хватит...

Сильвия резким движением не по-женски сильной руки опрокинула Берестина на спину. Тряхнула голо­вой, обрушив ему на лицо волну своих волос, пахнущих какими-то экзотическими растениями. Раскрытыми мягкими губами и языком коснулась начинающей уже колоться, с утра не бритой щеки.

— Дружок ты мой, — отчего-то вдруг с интонацией владимирской или ярославской бабы прошептала она. — Делай, что должен, свершится, чему суждено...

Переход от среднерусской тональности к чеканной фразе Марка Аврелия в устах английской аристократки был настолько забавен, что Алексей не удержался от смеха, несмотря на вновь неудержимо охватившее его желание.

— И пусть вас не беспокоят эти глупости, — успел он еще достойно завершить ее фразу и лишь после этого позволил аггрианке дать волю своим низменным ин­стинктам.

Глава 3

Правитель Юга России и Главнокомандующий Рус­ской армией (до недавнего времени она называлась Вооруженными силами Юга России) генерал-лейте­нант барон Петр Николаевич Врангель пребывал в не­сколько противоречивом и даже смятенном состоянии духа. Он сидел на террасе своего Севастопольского дворца, любуясь мрачной, вагнеровской картиной до­горающего над морем заката, где солнце садилось в на­громождение синих, серых, розовато-черных туч, ра­дужными переливами набегающих на берег волн и сумеречной зеленью вплотную подступающего к ре­шетчатой балюстраде сада, и время от времени отщи­пывал крупные виноградины от свисающей с края вазы тяжелой грозди. Врачи после перенесенного тифа ре­комендовали есть как можно больше винограда. Лип­кую сладость черных, подернутых синеватым налетом ягод он запивал терпко-кислым «Ай-Данилем» и мыс­ленно продолжал недавно закончившийся разговор с генералом Шатиловым.

Шатилов, его старый друг и соратник, единствен­ный генерал в белом движении, которому Врангель безоговорочно и полностью доверял, обычно настро­енный крайне скептически, сегодня был полон опти­мизма.

«Мы сами не отдаем себе отчета в том чуде, которо­го мы свидетели и участники, — говорил Павел Нико­лаевич, тридцатидевятилетний генерал от кавалерии, начальник штаба армии. — Ведь всего три месяца тому... как мы прибыли сюда. Не знаю, верил ли ты в возмож­ность успеха, принимая командование армией, а что касалось меня, я считал дело проигранным оконча­тельно. С тех пор прошло всего три месяца... А теперь... Что бы ни случилось в дальнейшем, честь националь­ного знамени, поверженного в прах в Новороссийске, восстановлена, и героическая борьба, если ей суждено закончиться, закончится красиво.

Но нет, о конце борьбы речи быть не может. На­сколько три месяца назад я был уверен, что она проиг­рана, настолько теперь уверен в успехе. Армия вос­кресла, она мала числом, но дух ее никогда не был так силен. В исходе кубанской операции я не сомневаюсь, там, на Кубани и Дону, армия возрастет и численно. Население сейчас с нами, оно верит нашей власти, оно понимает, что мы идем освобождать, а не карать Рос­сию. Поняла и Европа, что мы боремся не только за свое русское, но и за европейское дело. Нет, Петр, о конце борьбы сейчас думать не приходится, надо ду­мать только о победе...»

Врангель не спорил, он тоже хотел бы думать так же. И, казалось, для этого были все основания. Совсем недавно, прижатая к морю на последнем клочке род­ной земли, армия умирала. Конец казался неизбежен всем, и прежде всего — бывшим союзникам, уже гото­вым признать большевиков единственной законной властью. А теперь войска победоносно движутся впе­ред. Воскресшие духом, очистившиеся в страданиях рус­ские полки вновь идут на север, неся с собой порядок и законность. И народ восторженно встречает освободи­телей. Да и так называемый цивилизованный мир опять начинает видеть в борьбе русских героев решаю­щий фактор европейской политики. Особенно когда красные полчища стоят у стен Варшавы! И откровенно провозглашают своей целью Берлин и Париж!

Однако, веря в победу и страстно ее желая, Врангель здраво оценивал положение. И думал, глядя на карту, как ничтожен маленький клочок свободной от красного ига русской земли по сравнению с необъят­ными пространствами залитой большевистской нечис­тью России. Как бедна свободная Россия по сравнению с теми, кто захватил ее несметные богатства. Какое нера­венство пространства, сил и средств обеих сторон! Ежедневно редеют ряды Русской армии, раненые за­полняют тыл. Лучшие, опытнейшие офицеры выбыва­ют из строя, и заменить их некем. Изнашивается ору­жие, иссякают огнеприпасы, приходит в негодность техника. Без них армия бессильна. Приобрести все это нет средств. Экономическое положение становится все более тяжелым. Хватит ли сил дождаться помощи, придет ли она вообще и не потребуют ли те, кто ее даст, слишком дорогую плату? А на бескорыстную помощь мы рассчитывать не вправе... В политике Европы тщет­но было бы искать высшие моральные побуждения. Этой политикой руководит исключительно нажива...

Возбужденный собственными мыслями, генерал резко поднялся с места, так что упал плетеный камы­шовый стул. Несколько раз прошелся по веранде, взме­тывая быстрыми шагами полы черкески.

Доказательств измены «союзников» искать недале­ко. Всего четыре дня назад Врангель получил сообще­ние, что из Одессы под конвоем французского мино­носца вышел курсом на Геную советский пароход с пятью тысячами тонн хлеба. И это при том, что Англия и Франция неоднократно заявляли, что никому не по­зволят нарушить блокаду советских портов. Всюду пре­дательство и обман!

Врангель остановился у заплетенной плющом ба­люстрады, закурил, сломав несколько скверных, воня­ющих серой и не желающих загораться спичек. В густе­ющих сумерках светились редкие огни кораблей на рейде. В полуверсте от берега генерал нашел глазами высокобортный белый пароход, большой даже в срав­нении с замершей неподалеку громадой линкора «Ге­нерал Алексеев». Говорят, что американский. Якобы по торговым делам. Пришел два или три дня назад. Узнать точнее было недосуг, Врангель только вчера вер­нулся с фронта. Да и не дело Главнокомандующего контролировать каждый входящий в гавань корабль. Хотя как сказать. В его-то положении... Англо-французы осуществляют негласный бойкот Крыма, а тут вдруг пришел пароход из ни от кого не зависящей Аме­рики. Надо бы поинтересоваться, не удастся ли через них как-то помочь тысячам семей погибших офицеров, буквально пропадающим без всяких средств к сущест­вованию. Решив не медлить, чтобы завтра за суматохою дел не забыть, генерал взял со стола звонок, встряхнул, вызывая адъютанта.

Но не успел еще язычок звонка дважды ударить о серебряные стенки, как на пороге уже возник болезненно-бледный поручик с левой рукой на черной ко­сынке. Словно угадал мысль Главнокомандующего.

— Ваше высокопревосходительство, у вас просит аудиенции господин Эндрью Ньюмен, владелец паро­хода «Валгалла», прибывшего из Северо-Американ­ских Соединенных Штатов.

Изумившись столь странному совпадению, Вран­гель немного помедлил, решая для себя — удобно ли вот так, сразу принять заезжего толстосума или стоит назначить встречу хотя бы на завтра, все-таки сказал:

— Просите. И принесите пару бутылок хорошего вина. «Новый свет», если есть...

Поручик чуть слышно звякнул шпорами, четко по­вернулся и вышел.

Генерал машинально поправил узкий кавказский пояс и постарался придать лицу любезное выражение.

Он ожидал увидеть толстого пожилого господина в визитке и цилиндре, такой образ богатого американца у него отчего-то сложился, хотя лично ни одного из них он до этого не встречал. Однако на веранде появился вы­сокий молодой мужчина в светлом костюме. Мягкую велюровую шляпу он держал в руке. Резко очерченное загорелое лицо украшали короткие, соломенного от­тенка усы, светло-голубые глаза смотрели внимательно и словно с любопытством. Мол, каков этот русский Главнокомандующий, пресловутый «черный барон»? Врангель сделал три шага навстречу, протянул руку: — Добро пожаловать, господин Ньюмен, рад видеть вас на нашей многострадальной земле. Что привело вас сюда? — старательно выговаривая английские слова, спросил генерал.

— Я также рад видеть столь выдающегося полко­водца Русской армии, — наклонил голову американец, пожимая поданную ему руку. — Если вы не против, я предпочел бы говорить на вашем языке...

— С удовольствием, — ответил Врангель, скрывая удивление. Иностранец владел языком почти свобод­но, разве что легкий акцент улавливался. — Присажи­вайтесь. Курите, если желаете. Ваше знание русского меня восхищает. Приходилось бывать в России? Навер­ное, по торговым делам?

Сел напротив гостя, тоже взял из палисандровой коробки толстую папиросу «Месаксуди».

— Не поверите, буквально за минуту до вашего по­явления я смотрел на море и думал о вас, точнее, о вашем пароходе и о целях его прихода. Не правда ли, инте­ресно?

— Пожалуй, — вежливо улыбнулся американец. — Прошу меня извинить, господин генерал, за допущен­ную бестактность. Мне следовало бы нанести вам визит незамедлительно по приходу в Севастополь, однако за-

держали обычные в военное время формальности... У вас очень... — он замялся, подбирая выражение по­вежливее, — строгие портовые власти.

Следующие пять минут занял обмен дежурными любезностями, во время которых Врангель пытался со­ставить представление о госте и догадаться, чего от этой встречи можно ожидать. На первый взгляд амери­канец выглядел человеком открытым и независимым, держался с достоинством, но просто. Как равный с рав­ным. Генерал не заметил в нем высокомерной чопор­ности англичан и плохо скрываемого французского хамства, которые так бесили Врангеля при встречах с представителями «союзников». Он видел, что и гость изучает его перед тем, как перейти к цели своего визи­та. На купца (на русского купца) гость походил мало, как и на человека, исключительно из любопытства на­просившегося на прием к правителю какого-никакого, но государства, ведущего тяжелую гражданскую войну. Хотя по общеизвестной американской бесцеремоннос­ти могло быть и такое. Чтобы потом хвастаться в нью-йоркских или вашингтонских гостиных личным зна­комством с «Russian Pravitel».

— Прошу прощения, господин генерал, — проро­нил наконец гость. — Мне кажется, я начинаю злоупот­реблять вашим гостеприимством. Понимаю вашу за­нятость и не хочу показаться праздным болтуном. Обратимся к делу, если вы не против.

— Пожалуй, — согласился Врангель. — У меня дей­ствительно не так много свободного времени. Однако я надеюсь, что цели вашего посещения достаточно се­рьезны, чтобы я мог уделить еще несколько минут столь приятной беседе, не считая это время потерянным зря. Надеюсь, вы знакомы с нашими обстоятельствами?

— Более чем. Потому я и здесь, Петр Николаевич. Вы не против, если я так буду к вам обращаться?

— Пожалуйста, господин Ньюмен, без чинов даже удобнее. Вот, кстати, и угощение подоспело. Откупорь­те, поручик, — сказал он внесшему серебряное ведерко

с торчащими из льда горлышками бутылок адъютанту и тут же спохватился, вспомнив о его раненой руке:

— Простите, мы сами, можете идти... — И, уже об­ращаясь к американцу, продолжил: — Отличное шам­панское, из погребов князя Голицына. Прошу учесть — намного лучше французского.

— Наслышан, наслышан. Вы тоже называйте меня по имени. Андрей, ну, допустим, Дмитриевич. За побе­ду вашего дела, которому я искренне сочувствую! — Американец поднял бокал с пенящимся брютом.

Отпили по глотку, смакуя действительно велико­лепное вино. Гость даже прикрыл от удовольствия глаза.

— Изумительно. Не дай Бог, если все это достанет­ся... вашим противникам. — Явно имея в виду не толь­ко шампанское, Ньюмен сделал рукой широкий жест, охватывая и лежащий внизу сад, и панораму севасто­польских бухт.

— Однако действительно перейдем к делу. Я знаю о реальном положении правительства Юга России и воз­главляемой вами армии. Оно, безусловно, тяжелое, но пока небезнадежное. И моя цель — оказать вам, Петр Николаевич, всю возможную помощь.

Теперь американец смотрел на Врангеля взглядом прямым и серьезным, не было в нем светской любез­ности и отстраненного любопытства, и голос его звучал так, словно говорил по меньшей мере посол великой державы.

Генерал тоже подобрался. На шутку слова гостя по­ходили мало. Но, однако, чем же может помочь ему сей странный посетитель? Так он и спросил.

— Думаю, что многим. По моим сведениям, ваша казна пуста, Петр Николаевич. Нечем платить жалова­нье армии, не на что купить оружие и продовольствие, бумажные деньги дешевеют быстрее, чем вы успеваете их печатать. И так далее. А армия на пределе своих сил. Вы взяли Александровск, Екатеринослав и вышли к Каховке. Пока еще продвигаетесь по Кубани. Но... В строю у вас тысяч сорок штыков и сабель. Красные же, разде­лавшись с Польшей, могут бросить на вас миллионную армию. И это будет конец. Так?

Врангель затвердел скулами. Пусть этот америка­нец совершенно прав и высказывает то, о чем ему само­му приходится думать ежеминутно. Но как он смеет го­ворить в таком тоне? Словно прибывший для инспекции представитель Ставки с начальником дивизии. Указать ему на дверь? Нет, лучше пока послушать, что он еще скажет.

— Предположим, — сухо уронил генерал. — Однако и положение большевиков далеко не блестяще. Про­стая арифметика вряд ли уместна при решении задач подобной сложности...

— Как раз это я и имею в виду, — кивнул Ньюмен. — Иначе меня здесь просто не было бы. На пустые шансы я не ставлю. Как уже было сказано, я горячо заинтере­сован в успехе вашего дела и намерен предоставить вам помощь, необходимую для одоления врага.

— Это, конечно, весьма трогательно, — стараясь, чтобы слова прозвучали в меру язвительно, ответил Врангель. — И в чем, простите, такая помощь может выразиться?

«Черт бы с ним, с этим нахалом, — подумал Вран­гель, — даже если отстегнет сотню-другую тысяч в ва­люте, возьму. Хоть снарядов купить для Каховской операции или медикаментов. Но какой апломб! Рос­сию спасать приехал, благодетель!»

Генерал, несомненно, понимал в людях, не зря почти всю жизнь прослужил в армии, от эскадронного ко­мандира до Верховного Главнокомандующего, однако мимика и манеры гостя ставили Врангеля в тупик. Че­ловек его возраста и положения должен был держать себя иначе.

— Если я что-то понимаю в военной экономике, а я в ней действительно понимаю, — покачивая носком белого шеврового ботинка и улыбаясь несколько дву­смысленно, сказал Ньюмен, — для решения ваших первоочередных проблем вам хватило бы что-то около миллиарда...

Генералу показалось, что он ослышался. — Миллиарда — чего?

— Ну, допустим, долларов. Или же золотых рублей. Как вам будет удобнее. Я располагаю такой суммой и готов предоставить ее в ваше полное распоряжение.

«Сумасшедший, — подумал Врангель с сожалени­ем. — А с виду так похож на нормального человека. Жаль. Надо тактично закончить разговор и выпрово­дить его. Однако для ненормального он неплохо осве­домлен и все-таки владелец огромного парохода. Да так ли это? По-русски говорит чересчур хорошо, и кто проверял его личность? Может, вызвать охрану и от­править его в контрразведку?»

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, Петр Николае­вич, — сочувственно кивнул американец. — И не осуж­даю. Так сразу поверить трудно. Однако я и в самом деле миллиардер, и деньги у меня с собой. То есть на корабле, а чтобы у нас впредь не возникало недоразу­мений, готов сегодня же подтвердить свою правоту и искренность намерений. Слова вас не убедят. Сделаем проще. Возьмите охрану, сейчас же поедем в Минную гавань, и прямо там я отгружу вам первый взнос — на три миллиона довоенных рублей золотом. Если это вас убедит — будем беседовать дальше. Нет — можете хоть расстрелять меня, ваше право. А потеряете вы макси­мум час времени, да заодно и прогуляетесь по свежему воздуху. Ей-богу, ваше высокопревосходительство, я бы рискнул, игра того стоит. — Посетитель расплылся в простодушной улыбке. Врангелю даже показалось, что и подмигнул слегка.

— А документы мои вот, — продолжая демонстри­ровать проницательность, он протянул большой аме­риканский паспорт с орлом на обложке. — Ей-богу, я хоть и люблю пошутить иногда, но не стал бы ради этого пересекать океан и избирать столь неподходящие время и объект для розыгрыша. Вызывайте машину, Петр Николаевич. Это окажется ваша самая удачная в жизни сделка, будь я негром...

...Пока автомобиль Главнокомандующего в сопро­вождении взвода конного конвоя, скрипя рессорами на выбитом булыжнике окраинных улочек, неторопли­во катился к Минной гавани, Врангель, слушая непри­нужденную болтовню американца, размышлял о том, что поступает более чем опрометчиво, доверившись этому странному человеку. Смешно даже вообра­зить, чтобы Верховный Главнокомандующий воюющей армии, словно начитавшийся Буссенара гимназист, от­правился ночью неизвестно куда в чаянии обрести сва­лившееся с неба сокровище. И в то же время его не ос­тавляла отчаянная надежда, такая же, как минувшей зимой, когда Слащев с полуторами тысяч обессилев­ших офицеров и юнкеров оборонял перешейки. Тогда Бог оказался милостив к нему. Так, может, и сейчас?.. Пристало ли ему, не боявшемуся смерти на фронтах, бояться сейчас показаться смешным, причем всего лишь в собственных глазах? Ведь больше ни одна душа на свете, кроме, конечно, этого самого гостя, не знает и не узнает о его слабости. Ибо, если тот обманет... И плевать на любые международные осложнения, хуже, чем есть, не будет. Да, вот именно...

По мере приближения к морю переулки станови­лись все более узкими и кривыми, домишки по сторо­нам стояли маленькие, кое-как слепленные из самана, беленого кирпича и старых досок. Уличное освещение здесь совсем отсутствовало, лишь кое-где из не закры­тых ставнями окон падал на мостовую слабый свет.

«Подходящее место для покушения», — подумал Врангель и незаметно расстегнул кобуру нагана.

Автомобиль съехал к заброшенному пирсу. Лучи ацетиленовых фар выхватили из мрака ржавые полузатопленные корпуса старых номерных миноносцев и поблескивающий стеклами рубки большой разъездной катер, пришвартованный у стенки. На массивных чу­гунных кнехтах в какой-то странной неподвижности замерли несколько фигур в белых морских рубахах. Не светились огоньки папирос, не слышно было разгово­ров и смеха, что составляло обычное времяпрепровож-дение русских солдат и матросов в отсутствие начальст­ва. Эти же просто сидели каждый сам по себе. Может, просто спят так?

Только когда Ньюмен вышел из автомобиля, его люди оживились, задвигались, построились вдоль пирса, не слишком торопясь.

Американец бросил короткую команду, смысла ко­торой Врангель не уловил, и тут же все пришло в дви­жение. В море, где-то позади катера, вдруг громко зата­рахтел мотор, раньше его приглушенный стук был не слышен из-за плеска воды о причал и берег. Вспыхнули ходовые огни на мачте, зеленый и красный, и яркий прожектор осветил причал.

Из темноты появилось странное судно, что-то вроде самоходной баржи, с плоским загнутым вверх носом и невысокой надстройкой на корме. Врангелю оно пока­залось похожим на громадную галошу.

Минуя причал, плашкоут медленно приблизился к берегу, с лязгом цепей его передняя оконечность отва­лилась и легла на галечный пляж.

Словно подъемный мост средневековой крепости. И тут же из глубины баржи показался грузовой автомо­биль, большой, больше любого, ранее виденного гене­ралом. Осторожно проворачивая огромные колеса, он съехал на берег и остановился.

Ньюмен отдал еще одну команду на английском. Его люди ускорили свой рабочий темп.

— Извольте, Петр Николаевич, — сделал америка­нец приглашающий жест, и генерал наконец отщелк­нул дверцу автомобиля, неторопливо спустился на землю с высокой подножки.

Двое матросов сноровисто, с обеих сторон кузова сразу, вскарабкались наверх и подали двум другим де­ревянный, окованный железом ящик, размером при­мерно как для винтовочных патронов.

Повозившись с замками, Ньюмен откинул крышку и включил сильный электрический фонарь.

Под деревянной крышкой была еще одна, мягкая, брезентовая или кожаная. А когда поднялась и она, главнокомандующий увидел отливающие густой и жир­ной желтизной прямоугольные бруски. Врангель, окон­чивший в свое время Горный институт, узнал их сразу. Да и любой другой человек не ошибся бы. Ни медь, ни бронза так не блестят.

— Извольте, — снова повторил Ньюмен, протянул генералу один из слитков, и тот, взяв его в руки, едва смог удержать, слишком не соответствовали размер и вес. В бруске было пуда полтора.

— Теперь вы наконец поверили? — В голосе Ньюмена не было торжества, только едва уловимая иро­ния. — В машине ровно тридцать ящиков, по сто кило­граммов в каждом. Куда прикажете доставить? В ваш дворец или в другое место? За сохранность можете не опасаться, мои люди хорошо вооружены. Так как?

— Пусть едут за нами, — внезапно охрипшим голо­сом произнес Врангель.

...В кабинете Главнокомандующего, освещенном только настольной лампой, густо плавал сигарный дым. Американец курил очень длинную и толстую си­гару, причем вначале несколько раз звучно пыхал, чтобы получше разгорелась, и лишь потом глубоко за­тягивался.

Генерал сидел напротив и внимательно слушал, не отводя глаз от лежащего у письменного прибора, слов­но пресс-папье, драгоценного бруска. На боковой грани глубоко выштампованы буквы: «SOUTH AFRIKA», по­рядковый номер и вес — 795 унций.

— Таким образом, — говорил Ньюмен, — уже за счет моей первой ссуды вы сможете полностью погасить за­долженность по выплате денежного содержания вой­скам, начать закупки за наличный расчет продовольст­вия у местных крестьян. Ну и произвести определенное впечатление на «союзников». Англичане и французы очень живо реагируют на наличные деньги в руках партнера. Как говорил один мой приятель: я воспринимаю каждый доллар в руках другого как оскорбление, если не могу воспринять его как добычу...

— Вот именно, — мрачно кивнул Врангель. — Воз­можно, как раз это и погубило адмирала Колчака. Слиш­ком много золота он возил с собой...

— Надеюсь, здесь мы этого не допустим. А вообще для надежности можно разместить следующую партию «товара» на линкоре «Адмирал Алексеев». Уж там-то он будет в полной безопасности.

У Врангеля, несмотря на давнюю, непроходящую усталость и бессонную ночь, настроение было припод­нятое, эйфорическое, и он не хотел поднимать сейчас вопрос, чего это вдруг неизвестно откуда появившийся американец надумал помогать белому движению, да еще в размерах, превышающих всякое разумение. Какая ему в этом выгода и какой личный интерес? Что он есть, не может не быть, генерал не сомневался. Но об этом будет время поговорить и позже, соглашаться или нет на предложенные условия, спорить и торговаться, а сейчас было достаточно и того, что есть — ощущения свалившегося с сердца камня, веры, что и дальше те­перь все будет хорошо. Пусть и трудно, но к труднос­тям не привыкать. В восемнадцатом году было не легче. Исчезло тоскливое чувство бессилия и безысходности, а остальное не страшно. Его состояние можно было сравнить с чувствами человека, уже на эшафоте полу­чившего Высочайшее помилование. Замену повеше­ния на каторгу.

Ньюмен, понимая это, держался раскованно и бла­годушно, словно сам получил внезапно дорогой пода­рок. Извлек из крокодилового, с золочеными уголками портфеля квадратную бутылку редкого, якобы пятиде­сятилетней выдержки, шотландского виски с виноку­ренного заводика, поставляющего свою продукцию ко двору британских королей не то пятьсот, не то шесть­сот лет подряд.

— Одним словом, где-то между их Хартией воль­ностей и вашей Куликовской битвой начали свой биз­нес, — сказал американец, продемонстрировав глубо­кие познания в мировой и российской истории.

Генерал сделал два мелких глотка, из вежливости почмокал губами и состроил понимающее лицо. Ше­девр, мол...

— А вы что, настолько интересуетесь Россией, что и дату Куликовской битвы знаете?

— Отчего же нет? Уж если я чуть не весь словарь Даля наизусть выучил, то сотню-другую дат... Вы же, к примеру, помните, когда сражение на Каталаунских полях состоялось?

—В 451 году, — машинально ответил Врангель. — Так мне по должности положено, а вас что заставило?

— Будем считать, что любопытство. Язык изучил, потому что вообще к лингвистике склонен, а раз язык знаешь, книги начинаешь читать, что с ним еще де­лать? Начитавшись Лермонтова, Достоевского и Клю­чевского, не можешь больше относиться к этой стране как к чужой. Тем более что Америка ведь довольно скучная страна, по сравнению с ней Россия — как чужая планета. А итогом всего явилось мое нынешнее путе­шествие и эта вот беседа. Не правда ли, странно, Петр Николаевич, что желание никому неизвестного юноши из Сан-Франциско двадцать лет назад изучить русский язык теперь может способствовать спасению великой державы? От каких пустяков зависят подчас судьбы мира, а?

— Да уж, пути Господни неисповедимы, — согла­сился Врангель, отодвигая от себя рюмку.

— Неужели не понравилось? — простодушно изу­мился американец. — Впрочем, конечно, без содовой и льда... Хотя сами шотландцы содовой не признают, предпочитают разбавлять виски чистой родниковой водой.

— Нет, совсем не плохо. Есть этакое своеобразие, оригинальный вкус, просто я избегаю крепких напит­ков...

— Ну не бывает же правил без исключений. Сегод­ня такой повод! А может, прикажете подать водки, и выпьем мы с вами как следует. За успех нашего безна­дежного предприятия... — и громко засмеялся своей шутке.

— Рад бы, как во времена гвардейской молодости, но увы... Сердце после тифа беспокоит, и голова нужна постоянно свежая. Разве что шампанским могу компа­нию поддержать.

Откупорили бутылку, чокнулись, послушали тон­кий, долго не стихающий звон. Чтобы отвлечься, Врангель стал вдруг вспоминать свое участие в японской войне, а Ньюмен сказал, что побывал на англо-бурской и еще кое-где, чем значительно поднял свой авторитет в глазах генерала. Естественным образом перешли к перипетиям войны нынешней.

— Что меня у вас удивляет, Петр Николаевич, так это абсолютная безответственность высшего командо­вания. Русский генерал может отказаться выполнить приказ старшего начальника, может его публично ос­паривать, равнодушно наблюдать, как неприятель гро­мит соседа, и не прийти на помощь. Это очень непра­вильно...

— Зачем же обобщать, — обиделся Врангель, при­нявший слова гостя и на свой счет тоже. Он ведь резко конфликтовал с Деникиным и по военным, и по по­литическим вопросам, добивался его смещения, — кроме того, надо же учитывать специфику гражданской войны...

— Не в гражданской войне дело. То же случалось и на германской, и на японской, и на всех прочих. Не обижайтесь, но причина в том, что Россия все-таки держава военно-феодальная. И названные мной осо­бенности суть пережитки феодального устройства, не слишком изменившиеся со времен битвы на Калке. У немцев бы вам поучиться... Ну, Бог даст, этот вопрос мы тоже порешаем в свое время...

Часы в углу кабинета, равнодушно махавшие маят­ником со времен обороны Севастополя, больше полу­века подряд, прозвонили три раза. — О, как поздно уже! — поразился Ньюмен. — Уто­мил я вас, простите великодушно. Позвольте откла­няться. Завтра я, если не возражаете, заеду к вам часи­ков так в одиннадцать. Тогда и поговорим серьезно, по-деловому. Не возражаете? Других планов у вас нет?

— Если бы даже и были, нетрудно и поменять. У меня к вам тоже найдется несколько вопросов...

Генерал лично проводил гостя вниз по лестнице и вышел с ним в сад. Густо пахло можжевельником, вы­сокие, в два человеческих роста, кусты которого обра­зовывали темную прямую аллею. Трещали цикады, и опускающаяся к горизонту луна освещала зеленоватым светом вытертые мраморные плиты.

С непривычки генерал выпил, по его меркам, много­вато, голова слегка кружилась, но приятно, и хотелось говорить еще и еще. Больше-то ему, не роняя достоин­ства, по душам поговорить не с кем. Разве что с женой, но это совсем другое. Ну и с Шатиловым иногда.

Он положил руку на локоть американца. Сказал как бы в шутку:

— А признайтесь, Эндрю, вы случайно не посланец князя тьмы? Как-то странно у вас получается. Три тонны золота, без расписки, без условий... Так ведь не бывает, согласитесь. Ну и пусть, в конце-то концов. Если речь пойдет о моей душе — пожалуйста! Эту цену за освобождение Родины я заплатить согласен...

Ньюмен весело рассмеялся, хлопнул генерала по мягкому парчовому погону с черным зигзагом и тремя звездочками. Выглядел он куда пьянее Врангеля.

— Ладно, ладно, мон женераль, завтра разберемся. Душу за какие-то три тонны презренного металла? Многовато будет. Да и тем более в таком варианте вы, пожалуй, не слишком бы и рисковали. Я не силен в бо­гословии, но думаю, что Господь имел бы все основа­ния признать сделку недействительной и, напротив, даровать вам вечное блаженство... Помнится, в одном из Евангелий сказано: «Больше сея любви никто же не имать, да кто душу свою положит за друга своя». Нет, для дьявола это была бы невыгодная сделка... — Он опять рассмеялся и начал прощаться. — Подождите, я провожу вас до ворот. Там автомо­биль, он отвезет вас, куда прикажете.

— Куда ж я прикажу? До катера, конечно, а там на корабль. Слушайте, а может, вместе поедем? Там еще добавим. Я вас с женой познакомлю, с друзьями... Чу­десно время проведем.

Еле-еле генерал сумел усадить разгулявшегося гостя в автомобиль. Дождался, когда скроется за поворотом отблеск фар на брусчатке, и медленно, приволакивая ногу, пошел к дому. Остановился на верхней площадке лестницы и долго курил, глядя на море, где вдали сияли огни американского парохода...

Глава 4

На прием к Врангелю Новиков собрался лишь на третий день после прибытия в белый Крым. Он специ­ально решил не спешить, нужно было сначала хоть не­много обжиться в новой для себя обстановке. Впрочем, новой она могла показаться только на первый взгляд, а чем больше он в ней осваивался, тем больше знакомых черт всплывало из-под верхнего слоя повседневности.

Мало того, что очень многое начинало восприни­маться как знакомое и почти родное при воспомина­нии о старых кинокартинах, фотографиях, открытках, когда-то прочитанных книгах, но еще чаще Андрей ис­пытывал пронзительно-грустное чувство узнавания эпизодов собственного детства, мелких и мельчайших деталей, казалось бы, давно и прочно забытых.

В начале пятидесятых годов, оказывается, сохраня­лось еще очень многое из реалий нынешней жизни, особенно в маленьких провинциальных городах, где Андрею приходилось бывать в гостях у родственников отца.

И, бродя по улицам Севастополя, он вдруг ярко и отчетливо вспоминал — то пыльный, мощенный бу­лыжником переулок и запах дыма от летних печек во дворах, на которых тогда, по причине отсутствия газа и дороговизны керосина для примусов, готовили обеды, то надраенную бронзовую табличку «Для писемъ и га-зетъ» над прорезью в двери, то особой формы латунную дверную ручку или деревянные ставни с кованой же­лезной полосой и болтом для запирания на ночь... Да и просто старые, кривые, пожухлые от летней жары ака­ции, которые с шестидесятых годов вдруг перестали высаживать на городских улицах, непонятно почему. Милые такие, трогательные детали, но за день бесцель­ного хождения по улицам их набиралось множество, и Севастополь в отдельных своих частях постепенно ста­новился таким же близким, как запечатленные в памя­ти уголки Геленджика, Пятигорска или Сухуми... Так отчего-то нравившиеся ему в детстве именно своей «старинностью», будто он догадывался о будущем воз­вращении в безвозвратно потерянный для всех осталь­ных мир.

Гораздо большим потрясением оказалось знаком­ство с населяющими город людьми.

Новикова поразила невероятная концентрация в не таком уж большом городе умных, интеллигентных, не­смотря на тяготы гражданской войны, — независимых и гордых лиц. Только здесь он окончательно убедился, насколько изменился за послереволюционные годы фенотип народа, к которому он сам принадлежал. Ведь даже в Москве в семидесятые и восьмидесятые годы он, живший в окружении людей со сплошь высшим об­разованием и занимавшихся исключительно интеллек­туальной деятельностью, редко-редко встречал подоб­ное. А если и да, то как раз среди чудом уцелевших и доживших, вроде старого, как Мафусаил, преподавате­ля латыни...

Он даже сказал сопровождавшей его в прогулках Ирине, что Крым является сейчас неким «Суперизраилем», в смысле пропорции образованных и талантли­вых людей на душу населения.

— Создать здесь соответствующие бытовые и эко­номические условия, так Югороссия процветет исклю­чительно за счет интеллектуального потенциала не хуже, чем Венеция эпохи дожей или Тайвань... Вон, посмотри, — он кивнул в сторону группки молодых людей в студенческих фуражках, о чем-то оживленно спорящих под навесом летнего кафе. — Из них полови­на наверняка будущие Сикорские или Зворыкины...

Неизвестно, из чего Новиков сделал вывод именно о таком направлении дарований этих юношей, но лица у них действительно были хорошие, открытые и умные, а главное, даже на исходе гражданской войны они ос­тавались именно студентами, а не командирами кара­тельных отрядов, сотрудниками губернских ЧК или секретарями уездных комитетов РКСМ. Следователь­но, имели иммунитет к охватившей Россию заразе.

И таких людей попадалось им достаточно много. То есть — освобождать и строить новую Россию было с кем. Оставалась главная трудность. Для решения ее Новикову предстояло вновь напрячь все свои способ­ности психолога, а кое в чем припомнить и навыки то­варища Сталина, с которым они не так давно пытались переиграть Великую Отечественную войну.

И снова они, пять мужчин и четыре женщины (из которых две являлись в какой-то мере инопланетянками), оказались вброшены волей неведомых сил и с не­известной целью в Реальность, пока еще ничем не от­личающуюся от тысяча девятьсот двадцатого года по Рождеству Христову. На самом ли деле это так или снова их окружает вымышленная кем-то действитель­ность, еще предстояло узнать.

Удастся им воплотить в жизнь свой план или нет — пока сказать невозможно, однако делать то, что заду­мали, нужно в любом случае. Они, за исключением Олега Левашова, имеющего собственные взгляды на проблемы социализма, решили попытаться дать Рос­сии еще один шанс.

А для этого необходимо сделать своим союзником последнего вождя антибольшевистской России — ге­нерала Врангеля.

Безусловной удачей было то, что им удалось уйти из Замка, операционной базы пришельцев-форзейлей, не просто так, голыми, босыми и с котомкой за плечами, а вместе с пароходом, трансатлантическим лайнером в тридцать тысяч тонн, внешне похожим на знаменитый «Титаник». На «Валгалле» можно было без особых ли­шений прожить жизнь, оказавшись даже в мезозое. Корабль их был оснащен всякими интересными при­способлениями, вроде молекулярного дубликатора и установки внепространственного совмещения. Конеч­но, проще всего — удовлетвориться имеющимся и провести остаток дней в том времени, куда довелось попасть, наслаждаясь покоем, комфортом и непредставимым для всех прочих обитателей Земли богатством. Но... какой нормальный русский интеллигент оказался бы в состоянии существовать в эмиграции, зная не только то, что происходит в твоей стране в данный мо­мент, и то, что произойдет с ней в ближайшие шестьде­сят лет, а еще и сознавая, что ты в силах был, но не за­хотел все это предотвратить. И, таким образом, все 60 или 100 миллионов жертв (кто как считает) приходят­ся, прямо или косвенно, и на твой счет тоже...

Петр Николаевич оказался похож на свои фотогра­фии не больше и не меньше, чем любой сорокалетний человек. Правда, на снимках он не пытался скрыть, что позирует все-таки для истории, а не для семейного аль­бома.

Разговор у них получился полезный и плодотвор­ный, причем Новиков с долей неприятного удивления заметил, что привычки и характер Сталина застряли у него не только в памяти, но и в подсознании. То есть он, оставаясь самим собой, вел смысловую часть пере­говоров, а Иосиф Виссарионович словно подсказывал, как, когда и о чем умолчать, а в какой момент нанести резкий жалящий удар прямо в болевой центр партнера. Это было полезно дипломатически, но не слишком со­вместимо с характером Андрея.

Явившись в резиденцию Главнокомандующего под маской американца Ньюмена, Новиков понимал, что делает рискованный шаг. Мистификация такого мас­штаба, раскройся она раньше времени, способна была безнадежно испортить дело, но и другого пути Андрей не видел. Соотечественник, даже очень богатый, вряд ли смог бы поставить себя так, чтобы говорить с Вер­ховным правителем на равных, а подчас и с позиции силы. Тут как минимум нужно быть князем император­ских кровей, а такую роль перед бароном и гвардей­ским генералом Новиков исполнить не брался. То ли дело заокеанский толстосум. Его можно изображать хоть на грани пародии, руководствуясь, на первый слу­чай, схемой милейшего графа Монте-Кристо. И лич­ными воспоминаниями о встречах с американскими журналистами и дипломатами в Никарагуа, Панаме, Гватемале.

Первая встреча, по всем признакам, прошла удач­но. Голову генералу он заморочил основательно, а любые промахи и стилевые просчеты надежно маски­ровал «бриллиантовый дым», точнее — блеск двадцатичетырехкилограммовых слитков южноафриканского золота. И наживку Врангель проглотил. Спать, не­смотря на пожелание гостя, он до утра не будет. Нови­ков мог бы подробно воспроизвести ход его возбужден­ной мысли, все приходящие в генеральскую голову «за» и «против» и с девяностопроцентной уверенностью спрогнозировать его дальнейшие действия. Десять про­центов он относил на счет издерганной за годы войны психики Верховного и «неизбежных на море случай­ностей».

Остаток ночи Андрей провел в непринужденной, но важной для определения дальнейшей стратегии бе­седе с Берестиным и Шульгиным.

Прочих членов их команды происходящее, как вы­яснилось, волновало мало. Что и неудивительно. Это в условиях неопределенности предстоящей судьбы, когда они не знали, что и как с ними будет, проблемы гряду­щего дня волновали каждого, а теперь все обстояло иначе.

Наталья Андреевна с Ларисой, убедившись, что си­туация на ближайшее время определилась, полностью погрузились в предвкушение ожидающей их светской жизни. Белый Крым, перенасыщенная концентрация аристократов, включая природных Рюриковичей и иных весьма знатных особ, перспектива приключений в духе пресловутой Анжелики, а в случае неудачи ны­нешних планов — возможность продолжить подобное существование в любой другой точке цивилизованного мира совершенно избавили их от интереса к скучной технологии жизни. Что, с одной стороны, было удиви­тельно, а с другой — вполне объяснимо, ибо женщины любого исторического периода, убедившись в способ­ности близких им мужчин регулярно убивать мамонтов или обеспечивать бесперебойную оплату счетов из модных магазинов, более не считают себя обязанными руководить их повседневной деятельностью.

Левашов, заявив о несогласии с намерением своих друзей поддержать белое движение, целиком отдался проблемам теоретической хронофизики и текущими вопросами решил не заниматься принципиально.

Воронцов продолжал исполнять свои капитанские обязанности и в нынешней Реальности испытывал ин­терес только к остаткам Черноморского флота, кото­рый с удовольствием бы возглавил, чтобы не допустить его бесславной гибели в Бизертской луже.

Ирина полностью разделяла нынешнюю позицию Новикова, но считала, что не вправе как-то вмешиваться в земные дела, если они ее не касаются непосредствен­но, а Сильвия загадочно молчала, изображая абсолют­ный нейтралитет.

Посему вся тяжесть активной дипломатии и прак­тической геополитики легла на плечи Новикова, Шульгина и Берестина, которые приняли такой расклад с плохо скрываемым удовлетворением. Ведь, как извест­но, еще Джером Джером сформулировал, что серьезные дела лучше всего вершить втроем — вдвоем скучно, а четверо и больше неизбежно разбиваются на группы и партии...

В начале двенадцатого Новиков появился во дворце. Врангель встретил его у дверей, одетый во все туже неизменную черкеску, хотя, с точки зрения психолога, ему следовало бы для такого случая надеть летний белый китель с одним или двумя высшими орденами.

Стол для легкого завтрака был накрыт в саду, в за­плетенной виноградом беседке. Начал генерал с того, что порадовал гостя последними сообщениями с фрон­та. Наступление развивалось успешно, разрозненные и нерешительные попытки красных войск контратако­вать были отбиты почти без потерь.

— Это отрадно, — вежливо кивнул Новиков. — И еще раз подтверждает необходимость действовать ре­шительно и быстро. Обстановка ведь может и изменить­ся. Принимая во внимание развитие событий в Польше. Так что чем раньше мы с вами придем к соглашению...

— Надеюсь, что так и будет. Но вы пока не изложи­ли ваших условий, а без этого с чем же соглашаться?

Сегодня Новиков сменил маску, держался ровно, вежливо, но холодновато. Меланхолически позванивал ложечкой в стакане чая с лимоном, равнодушно жевал бутерброд с икрой. Отказался от вина и коньяка.

— Вы удивитесь, Петр Николаевич, но я не потре­бую от вас ничего. Да вы бы и сами могли догадаться — ну что вы, в вашем нынешнем положении, могли бы предложить мне, во-первых, настолько богатому, чтобы бесплатно предоставить вам неограниченный кредит, а во-вторых, являющемуся всего лишь частным лицом и, значит, не имеющему возможности претендовать на какие-то экономические и политические преимущест­ва, соразмерные объему моей помощи. Я же не король и не президент... Нет, я не исключаю, что после побе­ды не попрошу вас о некоем мелком знаке внимания. Например, пожаловать мне титул князя или сдать в аренду озеро Селигер для постройки родового замка... — Новиков развел руками, как бы давая понять, что слова его следует принимать с долей юмора.

— И только? — спросил Врангель, не приняв пред­ложенного тона. Новиков вздохнул. Ну что, мол, с тобой поделаешь... — Пусть будет по-вашему. Не только. В качестве ответной любезности с вашей стороны я бы просил по­зволить мне и моим друзьям принять участие в войне. Налицо генерала отразилось недоумение: — Личное? И в каком же качестве? — В двояком. Во-первых, на основании джентльмен­ского соглашения я беру на себя обязательство оказы­вать вам любую финансовую и техническую помощь, а вы признаете меня своим политическим и военным со­ветником. Разумеется, строго конфиденциально. О моем легальном статусе мы условимся позже. А так вы про­сто будете прислушиваться к моему мнению, а приня­тые нами совместно решения — оформлять в виде своих приказов. Иногда нам, наверное, придется спорить, и даже остро, но аргументированно. Без амбиций и вза­имных обид.

— Н-ну, допустим, — постукивая пальцами по столу, выдавил из себя Врангель. — Дальше...

— Во-вторых, мой друг и компаньон генерал... на­зовем его Берестин, получает статус главного военного советника. С правами, аналогичными моим в отноше­нии стратегических вопросов ведения кампании... Генерал шумно вздохнул.

— Я не нуждаюсь в военных советниках. Тем более не имею чести знать названное вами лицо. В известных мне войнах такой генерал своего имени... не прославил.

— Само собой. Вы только упускаете, что были и... малоизвестные вам войны. А также и то, что не всегда одни и те же люди входят в историю под одним и тем же именем. Но это к слову. А главное — ваши слова звучали бы убедительно в случае, если бы мы с вами за­втракали сейчас не в Севастополе, а в Гатчине, больше­вики же рыли окопы на Пулковских высотах... — Знаете, господин Ньюмен... — Знаю, все знаю, господин генерал. Оставьте ам­биции. Или вы хотите спасти Россию, и тогда мы вмес­те сделаем это, или вам желательно еще пару месяцев побыть единовластным и непогрешимым правителем. Хозяин — барин, как говорится. Я могу уплыть по своим делам сегодня же. То, что вы уже получили, останется вам. На пару месяцев хватит, и в эмиграции первое время бедствовать не будете. Ну, а все осталь­ное, включая золото, валюту, тысяч двадцать винтовок, сотню пушек, боеприпасы на полгода войны и много других интересных вещей, разумеется, уплывет со мной. Есть много мест, где на них имеется спрос...

Андрей понимал, что негоже так грубо ломать чело­века, с которым собираешься сотрудничать, но знал и то, что авторитарные лидеры подобного типа склонны поддаваться именно бесцеремонной и грубой силе. В этом, кстати, отличие американской (которую он в данный момент олицетворял) политики от русско-советской. Американцы давали своим сателлитам все, что они хотели, но взамен требовали безоговорочного под­чинения. Посол США в любой банановой республике вел себя, как пахан в зоне, советские же вожди от лиде­ров стран, «избравших некапиталистический путь раз­вития», мечтали добиться того, чего Остап так и не до­бился от Корейко. То есть искренней любви. На кой хрен она им была нужна — до сих пор непонятно. А взамен получали... Причем во всех «братских» стра­нах одинаково, независимо от их географического по­ложения и уровня развития. Дураков не любят нигде.

— Грузоподъемности моего парохода и моих связей с командованием оккупационных войск в Турции хва­тит и для того, чтобы за пару недель перебросить в Крым все имущество Кавказской армии, оставленное в Трапезунде, и тысяч тридцать солдат и офицеров, ин­тернированных там же...

И замолчал, давая Врангелю время подумать и при­нять решение, не теряя лица. Сам налил себе полбока­ла чуть зеленоватого сухого вина, извлек из портсигара первую в этот день сигару.

Расчет его оказался верным. Что Врангель примет его предложение, он не сомневался, не смог угадать только, в какую форму тот облечет свое согласие. А Врангель сумел за краткие минуты проявить и само­обладание, и определенное остроумие. Барон как-то сразу согнал с лица раздражение и не­приязнь, разгладил жесткие складки у рта.

— Кажется, я понял, о чем вы говорите. Вам хочет­ся поучаствовать в своеобразном сафари? И вы соглас­ны уплатить за это развлечение определенную сумму. Думаю, на таких условиях мы можем прийти к согла­шению. Егерь находит зверя, охотник стреляет. После окончания охоты они расстаются, довольные друг дру­гом...

— Браво, генерал, лучше я и сам не смог бы сфор­мулировать. На том и поладим.

Наблюдая Врангеля, разговаривая с ним уже второй день, Новиков вдруг понял, что все это время он пони­мал генерала неправильно. Попав в плен навязанных литературой и историческими исследованиями стерео­типов, он не уловил в нем главного. Врангель ведь по натуре — авантюрист и романтик. Учился в престиж­ном Горном институте, потом вдруг пошел вольноо­пределяющимся в гвардию, сдал экзамен на офицер­ский чин, с блеском окончил Академию Генерального штаба, в тридцать семь лет стал командиром кавале­рийской дивизии, умело и рискованно сражался во главе Кавказской армии, в сорок лет свалил Деникина и стал Верховным правителем, в момент, когда не оста­валось надежд не то что на победу, а и на то, что Слащев удержит крымские перешейки, лютой зимой, в чистом поле, с горсткой офицеров и юнкеров. Что же это, как не авантюризм пополам с неукротимой верой в свою счастливую звезду?

Вот на этих чертах его характера и надо играть, а не убеждать его с позиций американского прагматизма!

Новиков придвинул кресло к столу, подался вперед и даже поманил генерала рукой, приглашая его к себе поближе.

— А знаете, Петр Николаевич, я теперь, пожалуй, раскрою вам свою главную тайну. Она проста, хоть и не совсем обычна по нашим меркам. Я ведь тоже по про­исхождению русский. Тут вы почти догадались. Иначе зачем бы мне, в самом деле, тратить деньги на столь сомнительное дело? Проницательный вы человек. Друго­го я бы еще долго морочил болтовней про бескорыст­ную мечту о спасении чужой страны. Да кому мы нужны, кроме нас самих! Все эти иностранцы только радуются гибели настоящей России. А с большевиками они договорятся. Вот и нам нужно договориться, пока не поздно.

Он еще налил себе в бокал шампанского, залпом выпил (это тоже входило в рисунок образа).

— А откуда столько денег, спросите вы. Отвечу. В Америке о таком не принято спрашивать, а здесь можно. Никаких страшных тайн и старушек-процентщиц. У нас сейчас какой год, двадцатый? Ну вот, зна­чит, в самом конце девяносто девятого мы с друзьями, четыре гимназиста последнего класса, юноши с роман­тическими настроениями, сбежали из дома. Поездом до Одессы, пароходом до Каира, оттуда в Кейптаун. Ве­ликолепное путешествие, доложу я вам. Англо-бурская война, как вы помните, всеобщий подъем, песня еще была: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся го­ришь в огне...» Да, повоевали. Мой друг Алексей Берестин, которого я вам в советники предложил, до фельдкорнета дослужился. Это у нас корнет — обер-офицерский чин, а у буров фельдкорнет — почти гене­рал. Но война и сама по себе дело не слишком чистое, а там... Причем с обеих сторон. Буры — они колонизато­ры и расисты еще почище англичан. В общем, когда дело к концу пошло, решили мы, что с нас хватит. Тем более с кафрами местными подружиться успели. Мы­то, русские, народ ужасно жалостливый и склонный ко всяким инородцам с сочувствием относиться, как к братьям меньшим. Они это оценили...

Импровизация увлекла самого Андрея. Он повто­рял сейчас кое-что из того, что рассказывал при вер­бовке капитану Басманову, и попутно добавлял новое, компилируя ранее читанные авантюрные романы и свои еще детские фантазии. Получалось, именно за счет этого, убедительно. Он не излагал заученную ле­генду, а словно бы вспоминал, привирая по ходу, как это свойственно охотникам и солдатам. Врангель, сти­хийный психолог, поскольку вождь по призванию, об­ратил на это внимание и поверил, особенно по кон­трасту с прежним, как бы заранее отрепетированным поведением странного гостя.

— Короче, — продолжал Новиков, — отступили мы на север, с месяц прожили у кафров в деревне, и они, наконец, то ли в благодарность, то ли чтобы от нас от­делаться, показали нам дорогу к тамошнему Эльдорадо. Про Клондайк знаете? Полная ерунда тот Клондайк. Столби участки, потом неделями промывай песок... Мы нашли ЖИЛУ! Вы б ее видели! Самородки — от фунта до пуда. И их там было... Тонны и тонны! Забота одна — как все вывезти. Но сейчас не об этом. Чтоб не думали, будто я так, болтаю, я вам самородок подарю. Вы ж горный инженер, вам интересно будет, он у меня вместо пепельницы в каюте стоит. Восемь фунтов и сколько-то унций, а по форме — будто морская раковина. В самый раз, одним словом. Ну так вот, разобра­лись с золотом, почувствовали себя состоятельными людьми, решили заняться алмазами. В Южной Африке их тоже навалом. Буссенара читали? А когда деньги несчитанные имеются, все остальное — вопрос техники. Сейчас мы владеем десятью месторождениями с уро­жайностью до пяти тысяч каратов в год с каждого.

Причем алмазы не технические, а ювелирные, почти каждый можно сразу в перстни вставлять... Живи и ра­дуйся. Но мы же молодые тогда были, едва за двадцать, и вдруг стали богаче Креза. Даже неизвестно, насколь­ко богаче. Если бы выбросить все нами добытое на рынки, получилось бы, как у испанцев в XVI веке — под американское золото элементарно не нашлось в Европе товаров. И тогда мы решили просто жить. То есть использовать свои деньги для обеспечения инте­ресного и абсолютно свободного существования. Но большие деньги имеют загадочное свойство — они как бы деформируют вокруг себя реальность...

Новиков и сам не заметил, как начал говорить се­рьезно, то есть в аллегорической форме излагать Врангелю некую философскую квинтэссенцию того, что произошло с ними на самом деле. Да и неудивительно. Генерал был первым посторонним человеком в этом времени, с кем ему довелось беседовать на подобные темы. Причем личностью Врангель был далеко не орди­нарной. Независимо от оценки, данной ему не слиш­ком добросовестными интерпретаторами истории.

— Деформируют реальность... Или, проще сказать, наличие возможностей, выходящих за пределы нормы, как бы повышают уровень этой самой нормы. Да вы и по себе можете судить — с человеком вашего возраста и профессии, но застрявшим в подполковничьем чине, и приключения случаются соответствующие, примеры сами придумайте, а вот вы стали генерал-лейтенантом, и вокруг вас завертелись совсем другие шансы. Один знакомый поэт так выразился: «А рядом случаи летали, словно пули... Одни под них подставиться рискнули, и ныне кто в могиле, кто в почете...» В общем, не успели мы обратить какую-то мизерную долю наших сокро­вищ в доллары и фунты, приобрести приличные дома и замки, пароход вот этот — подвернулась информация о сокровищах ацтеков. Снова совсем как в романах. А романы, кстати, тоже не на пустом месте создаются. Был я знаком с одним настоящим американцем, писа­телем, рассказывал ему о своих приключениях, Джек Лондон его звали, так он, творчески их переработав, именно роман и написал. «Сердца трех» называется. Увлекательный, хотя там многое совсем по-другому из­ложено, и главных героев он американцами сделал. Но в основе все верно. В общем, собрались мы, поехали. И нашли, что тоже поразительно. Правда, заодно при­шлось почти год в Мексике повоевать. У них, как вам известно, тоже гражданская война происходила. То на одной стороне мы сражались, то на другой. Пока нуж­ную нам провинцию и от тех и от других освободили. Проникли в затерянный в джунглях древний город. А там...

Врангель не сразу стряхнул с себя навеянное рас­сказом Новикова наваждение. —Да, есть многое на свете, друг Горацио... Так, а что же сюда вас привело? Внезапно пробудившийся пат­риотизм? Желание, подобно Кузьме Минину, достоя­ние свое на алтарь отечества положить?

— И это тоже, несмотря на ваш скептицизм. Но — не только. Я же намекнул — вокруг нас все время стран­ные события происходят. Недавно нам стало известно, что в России в определенном месте хранится нечто на­столько заманчивое... Вот угадайте, ваше превосходи­тельство, к чему такому могут стремиться люди вроде нас, если и так в состоянии купить любой мыслимый товар или услугу. Подумайте, подумайте, Петр Никола­евич, а я пока покурю.

— Так что же? — спросил генерал, не расположен­ный играть сейчас в загадки.

— А вот, например, здоровье можно купить за самые большие деньги, когда его уже по-настоящему нет, или тем более вечную жизнь?

Новиков, попыхивая сигарой, насладился реакцией Врангеля на свои слова.

— Что, опять усомнились в моей нормальности? И снова зря. Пора бы уж привыкнуть. Неужели вы ду­маете, будто такого умного человека, как вы, я стал бы сказками морочить? Или, прожив двадцать лет вдали от Родины, именно сейчас голову и на самом деле немыс­лимые деньги просто так, ради абстрактной идеи, на кон поставил? Большевики мне категорически не нра­вятся, и Россию от них, не считаясь с затратами, изба­вить нужно, что мы с вами, даст Бог, сделаем. Однако жизнь, пусть не вечная, но неограниченно долгая, цель куда более заманчивая. А способ ее обеспечить как раз и хранится в той части России... И я с вами этой тайной поделюсь. Нет-нет, сейчас никаких подробностей. До­статочно вам будет знать, что не только капиталы мы наживали, по Африкам и Америкам скитаясь, но и многими тайнами допотопных (в буквальном, хроно­логическом смысле) жрецов и мудрецов овладели. Эзотерическими, как принято выражаться, знаниями. Я вот, к примеру, не только осведомлен, что после перенесенного в прошлом году тифа вы до сих пор еще не опра­вились, и ноги у вас отекают, и сердце частенько пере­бои дает... Я и день вашей безвременной кончины знаю... Нет, вы еще поживете, и не год, и не два, но куда мень­ше, чем следовало бы...

Врангель на слова Андрея отреагировал спокойно. Человеку военному и мужественному, если бы он и по­верил предсказателю, куда важнее узнать, что его не убьют в ближайшие дни, а что там через годы будет... Совсем несущественно.

— Вы не тревожьтесь, болезнь вашу мы вылечим. Быстро и навсегда. Тогда до глубокой старости прожи­вете, если несчастного случая не приключится... Сегод­ня же вечером, если позволите, нанесу вам визит в со­провождении некоей молодой дамы, в совершенстве владеющей искусством древних магов. Она за один сеанс вас полностью излечит. Под наблюдением вашей супруги и личного врача, если угодно, чтобы лишних разговоров не было.

Расчет Новикова был в принципе беспроигрыш­ный. Сколь бы скептически ни был настроен человек, он вряд ли откажется от шанса на излечение от мучи­тельного недуга, тем более если чувствует, что болезнь серьезна, а врачи обыкновенные могут лишь облегчать страдания.

Ну а после успешного сеанса терапии Новиков рас­считывал повести свою политику по распутинской схеме. Маг, целитель, да еще и финансист сможет до­биться политических успехов в пока еще крошечной белой России куда быстрее, чем апеллирующий к чис­тому разуму и здравомыслию заокеанский советник. Вам тут, чай, не Швейцария.

— А вот когда все у нас будет в порядке, и в личных отношениях, и на фронтах, тогда и к Главной тайне об­ратимся. Удивительнейшая, я вам скажу, история. Во всех отношениях невероятная, но процентов на девя­носто подлинная...

— Вы мне тогда еще вот какой момент проясните, — не утратил скепсиса генерал, — для чего все так слож­но? Сами же говорили, что большевики куда практич­нее нас, несчастных идеалистов. Приехали бы к ним в Москву под той же самой личиной, что и ко мне яви­лись, предложили им сумму в тысячу раз меньшую, и они бы вам позволили делать, что заблагорассудится. Искать свое тайное сокровище в Тверских лесах или устроить раскопки на Красной площади... Особенно, если бы вы еще и протекцию в деловых кругах Америки посулили...

— Упрощенно рассуждаете, Петр Николаевич. Мало того, что с большевиками мне по чисто эстетическим соображениям сотрудничать не хочется, так они, исхо­дя из своих моральных принципов, с куда большей ве­роятностью шлепнули бы меня у первой подходящей стенки, нежели отпустили восвояси с добычей...

— А у нас того же не опасаетесь? — Губы Врангеля чуть скривились в намеке на усмешку.

— У вас — нет. По ряду причин. В том числе и пото­му, что у меня имеется небольшая личная гвардия. Не­сколько десятков бойцов, но таких, что каждый стоит взвода, если не больше, а отряд целиком — как бы не дивизии. Красные мне со своим вооруженным отрядом к ним приехать не позволят, а у вас... Мои ребята и на фронте полезными будут, и от разных других неожи­данностей подстрахуют. Я их вам покажу в деле, сами поймете.

— Иностранный легион?

— Нечто вроде, хотя там и русских много. В случае необходимости я с этим войском и без вашей поддержки до Москвы и дальше смог бы прорваться, где по-тихому, где под повстанцев или бандитов маскируясь. Но если с вами вместе, да попутно и гражданскую войну прекратить — гораздо полезнее будет.

— Хорошо, Андрей Дмитриевич, я еще раз обдумаю ваши предложения. Жду вас в восемь часов вечера у себя дома. Вместе с вашей спутницей. Да, кстати, что вы там о двадцати тысячах винтовок говорили? И еще о боеприпасах. Не буду скрывать, в передовых частях у нас жесточайший патронный голод.

Глава 5

Вернувшись на «Валгаллу», Новиков сообщил дру­зьям о результатах очередной встречи и начал готовиться к вечеру. Они с Ириной полистали соответ­ствующую литературу, чтобы уточнить, в каких туале­тах прилично появиться на ужин к Верховному. Но, к сожалению, протокол и этикет ситуацию гражданской войны не предусматривали, и они решили ограничить­ся приличными, но скромными костюмами темных тонов, ориентируясь на американские, а не российские придворные стандарты. Заодно обсудили режиссуру обряда исцеления. После этого Андрей зашел за Берестиным, и они по крутым трапам, резко отличающимся от пологих, устланных коврами лестниц парадной части корабля, спустились в недра корпуса, где под за­щитой бортовых коффердамов и трехсотмиллиметровой керамико-титановой брони размещалась епархия Олега Левашова.

Здесь, в нескольких смежных отсеках был оборудо­ван компьютерный зал, примыкающий к нему рабочий кабинет с библиотекой, установка пространственно-временного совмещения, работающая, впрочем, после известных событий в Замке только для создания внепространственных переходов в пределах Земли, а также два больших ангара с изготовленными из массивных медных шин контурами дубликаторов.

Чтобы не испытывать габаритных ограничений, до­ставивших им немало неудобств на «Валгалле», Олег сделал контуры такими, что в них свободно поместился бы и товарный вагон. И теперь любой предмет, имею­щийся хотя бы в одном экземпляре на Земле или на складах корабля, мог быть воспроизведен в виде моле­кулярных копий в каких угодно количествах.

Но с этим тоже оставались сложности, не практи­ческие, психологические всего лишь, а то даже и идео­логические.

Олег, старый и верный друг, благодаря невероят­ным техническим способностям которого и стала воз­можной вся предыдущая история, каким-то необъяс­нимым озарением создавший чуть ли не из старых кон­сервных банок и допотопных электронных ламп пер­вый действующий макет своего аппарата, превратился сейчас в тихого, но непримиримого противника. Он, никогда не афишировавший своих политических пристрастий, демонстрировавший, скорее, разумный нонконформизм в отношении к советской власти, проявил себя вдруг ортодоксальным коммунистом. Или консер­ватором, если угодно.

Как только «Валгалла» пересекла межвременной барьер и стало очевидно, что двадцатый год надолго, если не навсегда будет их единственной Реальностью, Новиков со товарищи решили устроить этот мир более разумно, чем в прошлый раз, то есть не допустить окон­чательной победы красных в полыхающей гражданской войне.

И, неожиданно для всех, Олег встал на дыбы. Мысль о том, чтобы выступить на стороне белых, показалась ему настолько чудовищной, что он на некоторое время утратил даже элементарную корректность по отноше­нию к друзьям. Что дало повод Шульгину, знатоку и поклоннику романов Дюма, напомнить ему аналогич­ную коллизию среди мушкетеров из «Двадцати лет спус­тя». А Новикову предпринять более сильные меры пси­хологического плана.

Левашов вернулся в определенные их прежними от­ношениями рамки и признал, что исконные ценности дружбы выше любых идеологических пристрастий, но выторговал себе право Неучастия. В полном соответст­вии с канонами одной из ветвей буддизма. И он же, принципиальный и потомственный атеист, самостоя­тельно сформулировал одно из положений, содержа­щихся в трудах отцов Церкви — «Зло неизбежно, но горе тому, через кого оно приходит в этот мир». Короче, он объявил о своем полном нейтралитете и отказе каким бы то ни было образом участвовать в затее своих сума­сбродных приятелей. Последнее слово употреблено здесь не случайно — после решительного объяснения

Олег настолько отдалился от повседневной жизни ком­пании, что их отношения действительно можно было назвать всего лишь приятельскими.

Он даже к обедам и ужинам выходил не всегда, ссы­лаясь на напряженные научные занятия, и лишь одна Лариса знала, чем он занимается в свободное от этих занятий время, если оно у него вообще было.

Вот и сейчас Новиков с Берестиным застали его в рабочем кабинете, похожем на лабораторию сумасшед­шего алхимика со средневековой гравюры. Разве что вместо реторт и тиглей на столах мерцали экранами одновременно пять мониторов, кучами валялись книги, стопки исписанных и чистых листов бумаги, какие-то осциллографы, генераторы стандартных частот и про­чий электромеханический хлам, ни об устройстве, ни о назначении которого Новиков с Берестиным не имели никакого представления.

Ввиду отсутствия иллюминаторов в кабинете горе­ли лампы дневного света, пахло озоном, канифолью, застарелым табачным дымом. Такая же атмосфера, как в его московской квартире в те далекие и безмятежные времена, когда Олег создавал свою машину.

В расставленных где придется пепельницах кучами громоздились окурки, валялись пустые и полные пачки «Честерфильда», который только и курил Левашов, пристрастившись к нему еще в своих загранплаваниях. На верстаке бурлил и хрюкал стеклянный кофейник.

Увидев посетителей, Олег развернулся в винтовом кресле, поднял голову, моргнул несколько раз воспа­ленными глазами. — Привет. Случилось что-нибудь? — Почему вдруг — случилось? — удивился Нови­ков. — Так зашли, поинтересоваться, куда ты пропал и жив ли вообще. Над чем это ты так заработался?

Берестин обошел кабинет, с высокомерно-недоуменным выражением разглядывая непонятно что де­лающие машины, потом нашел свободный стул, сел, закинул ногу на ногу, сделал непроницаемое лицо. Будто понятой на обыске.

— Если вам интересно — пытаюсь рассчитать зако­номерности, о которых говорил Антон. Насчет узловых точек реального времени, в которых возможны взаимопереходы...

— Это ты имеешь в виду перспективу возвращения домой?

— В какой-то мере да, но это уже побочный эффект, главное — установить физический смысл феномена. — А получается, хоть в первом приближении? — Брось, а... — неожиданно проронил усталым тоном Левашов. — Тебя же это совершенно не интере­сует. Зачем пришли?

— Да просто выпить с тобой. Душа болит смотреть, как ты мучаешься, — вместо Новикова ответил Берес­тин. — Умножая знания, умножаешь скорбь. Глядя на тебя, убеждаешься в справедливости этой истины.

Алексей извлек из внутреннего кармана плоскую серебряную фляжку. — У тебя стаканы есть?

Левашов принес из ванной три тонких стакана. Анд­рей счел это хорошим признаком. Похоже, Олег и сам уже устал от своей конфронтации. Нельзя жить в обще­стве и быть свободным от общества, тут классик прав.

Выпили грамм по семьдесят очень старого коньяку. Закусить было нечем, обошлись крепким кофе без са­хара, закурили.

Поговорили немного как бы и ни о чем. Андрей с юмором пересказал некоторые моменты своей дипло­матической миссии, а Берестин поведал о впечатлени­ях, которые у него оставило посещение ресторана «Мед­ведь».

— Тебе тоже стоило бы рассеяться. Ты же так еще на берегу и не был? Бери Ларису и сходим, прямо сегод­ня. Она не против...

— Пока нет настроения, — отрезал Левашов. — Потом как-нибудь.

— Боишься идеологическую невинность поте­рять? — неудачно сострил Берестин и чуть все не испортил. Новикову пришлось долго и осторожно ис­правлять ситуацию.

— Ну так что вам все-таки конкретно надо? — вновь спросил Олег, когда выпили по второй и глаза его на­конец засветились прежней живостью. — Двадцать тысяч винтовок, — рубанул Берестин. — И только-то? А как же договор? — При чем тут договор? — удивился Новиков. — Речь шла о том, что ты не будешь принимать участия в боевых действиях... — И выступать на вашей стороне. — Стоп, братец. — Новиков вновь попал в любимую стихию софистики. — Мы договорились, что ты не бу­дешь выступать на стороне красных, а мы не будем принимать личного участия в боях. Сейчас же мы про­сим помочь лично нам. Винтовки нужны для осущест­вления моих собственных планов. Допустим, экспериментально-психологических. Куда я их дену и за сколько — мой вопрос.

— Но ты же их все равно передашь Врангелю... — А вот это тебя не касается, по смыслу договора. Кроме того, если тебе интересно, моя сделка будет только способствовать уравнению шансов. В распоря­жении красных все оружейные заводы России плюс запасы царской армии, а у белых ничего. Да вдобавок Антанта прекратила поставки, по тайному сговору с большевиками. Неспортивно получается. Как если бы на соревнованиях по лыжам или велосипеду одной ко­манде на трассе можно было заменять сломанный ин­вентарь, а другой нет...

После мучительных раздумий и колебаний, во время которых Новиков благоразумно молчал, а Берес­тин наполнил и вложил в руки Олега еще один стакан, Левашов обреченно махнул рукой.

— Ну вас к черту! Сделаю. Но все-таки сволочи ?вы. Это ведь наших с вами дедов из этих винтовок убивать будут...

— Как сказать, — с растяжкой и словно бы с угро­зой в голосе ответил Берестин. — А без этих винтовок сколько наших же русских людей погибнет? В том числе и тех, вообще ни в чем, кроме происхождения, не виноватых детей, женщин и стариков, которых после взятия Крыма твои братья по классу, белы куны и зем­лячки всякие без суда перестреляют?

Левашов скрипнул зубами, но промолчал на этот раз. Давясь, выпил коньяк.

«Не спился бы от чрезмерной принципиальности», — подумал Новиков, раздваиваясь душой между сочувст­вием к другу и злостью на его бессмысленное упрямство.

— Только ведь двадцать тысяч винтарей — это на четверо суток работы, — слегка заплетающимся язы­ком сообщил Левашов. Спиртное всегда действовало на него удивительно быстро.

— Ты как считаешь, математик? — удивился Алек­сей.

— Элементарно. По двадцать секунд на винтовку, если дубликате? без перерыва работать будет, как раз четверо суток... Берестин расхохотался.

— Точно, доработался. До ручки. А ну, шевельни мозгами... Во-первых, делать будем не по одной, а ящи­ками, это уже пять сразу, а во-вторых, зачем их из дубликатора вытаскивать? Первый ящик изготовить, а потом удваивать всю произведенную продукцию прямо в камере... Посчитай еще раз. Левашов хлопнул себя ладонью по лбу. — И правда, крыша едет. Вы кого хочешь доведете. В этом варианте получается, что управимся за пятнад­цать минут. Ну, их же еще выгружать из контура при­дется, в штабеля складировать, к лифту подавать. Для этого можно электрокар приспособить. Короче, за два часа все сделаем, не сильно упираясь...

Радость от решения технической задачи явно пере­силила в нем идеологические соображения. — А какие винтовки будем штамповать? — Лучше всего — карабины трехлинейные, сорок четвертого года, с откидным штыком. Я Сашке скажу, он тебе образец принесет. Только вот что — ты как-нибудь звезду и год выпуска с казенника спили, во избе­жание ненужных вопросов. А когда с винтарями закон­чим, надо будет еще тонн десять золота отшлепать. На этот раз в монетах. Царских и двадцатидолларовых. Идет?..

— Идет. — Левашов тер глаза рукой и всем своим видом показывал, что больше всего ему хочется лечь и отключиться ото всех творящихся в мире безобразий. — В конце-то концов, когда мы с Воронцовым на парохо­де оружие возили, то на Кубу, то в Анголу или Мозам­бик, нас оно каким краем касалось? Кто стреляет, тот и отвечает, а наше дело ящики в Одессе принять, в Луан­ду доставить... Я правильно рассуждаю? — Он привстал и направил на Новикова указательный палец.

—Абсолютно. Причем учти еще, что истинным владельцем дубликатора является именно Воронцов, а конструктором — Антон. Так что ты всего лишь для нас с Лешей кнопки понажимаешь, потому как мы в этом деле люди темные. Считаем, что шабашку сбил, за поллитра. К судьбам мировой революции данная акция от­ношения не имеет.

— Ну и хорошо. Я сейчас пойду прилягу, чего-то развозит меня. А потом займусь...

Новиков с Берестиным остановились на площадке трапа, ведущего в палубу кают второго класса.

— Так, товарища успокоили, как любил говорить твой альтер эго, теперь и самим можно отдохнуть, — мрачно пошутил Алексей. — Признаться, я думал, с ним будет сложнее...

— Лишь бы он не передумал, отоспавшись. А сей­час пойдем взглянем, чем наша преторианская гвардия занимается.

Офицеры штурмового батальона изнывали от скуки в своей плавучей тюрьме, хотя она не шла ни в какое сравнение с лагерем для интернированных в Галлиполи, где многим из них пришлось провести по месяцу и больше. Одно- и двухместные каюты, бильярдные, ки­нозал, библиотека, сауна, хорошая столовая с баром, где, впрочем, подавали только пиво и сухое вино в уме­ренных количествах, и напряженный график боевой и физической подготовки оставляли не так много време­ни для праздных мыслей. Однако вид близкого крым­ского берега, городских огней ночью и прогуливаю­щейся по набережным публики днем, до которых, особенно через оптику мощных биноклей, было рукой подать, вызвали у отвыкших от Родины офицеров есте­ственное желание побыстрее покинуть опостылевший пароход.

Выслушав рапорт исполнявшего обязанности ко­мандира батальона капитана Басманова, Берестин пред­ложил пройти в штабной отсек. Туда же пригласили подполковника Генерального штаба Сугорина.

— Считаю своим долгом доложить, что состояние личного состава оставляет желать лучшего, — сказал Басманов, когда все расселись вокруг стола с картами Северной Таврии. — Люди ведут между собой нежела­тельные разговоры...

— Михаил Федорович слегка драматизирует, — по­пытался смягчить слова Басманова подполковник. — Хотя, конечно, для поддержания боевого духа полезнее было бы поскорее занять их серьезным делом. Жела­тельно на берегу.

— Для этого мы вас и пригласили. — Новиков нашел комплект карт Северной Таврии. — По смыслу достиг­нутых с генералом Врангелем соглашений в ближайшее время мы получим возможность испытать батальон в боевой обстановке. Красные силами до трех дивизий с большим количеством артиллерии переправились через Днепр в районе Каховки и захватили плацдарм на левом берегу, который сейчас спешным образом укрепляется. Попытки руководимых генералом Слащевым войск выбить противника с плацдарма успехом не увенча­лись. Причина — почти десятикратный перевес непри­ятеля в живой силе и технике и несогласованность дей­ствий белых генералов... — но об этом вам полнее и грамотнее сообщит господин Берестин.

Алексей вновь ощутил себя почти так, как в сорок первом году на совещании высшего комсостава округа в Белостоке. Коротко и четко он обрисовал характер и дислокацию противостоящих войск, показал на картах этапы развития операции.

— В настоящее время Слащев планирует предпри­нять еще один штурм плацдарма.

— Ничего не выйдет, — категорически возразил Сугорин. — Врангель никогда не подчинит ему войска фронта, а без этого одним своим корпусом он ничего не сделает. На двести верст у Слащева три с половиной тысячи штыков и полторы тысячи сабель. Этого доста­точно для маневренной обороны перешейков, но не для наступательной операции с решительными целями. Силы будут растрачены напрасно, а в итоге, когда крас­ные создадут на плацдарме мощный ударный кулак, отразить его будет уже нечем.

Анализ Сугорина поразил Берестина своим полным соответствием тому, что произошло в предыдущей ис­торической реальности спустя всего два месяца.

— А если Врангель все-таки пойдет на то, чтобы подчинить Слащеву корпус Кутепова и конный корпус Барбовича?

— Вряд ли это возможно. Но если допустить, пусть теоретически, тогда шансы у него есть. И все же страте­гической перспективы этой кампании я не вижу...

— Естественно, — согласился с ним Берестин. — С точки зрения генерала Леера, при отсутствии мощ­ного главного резерва такая операция перспектив не имеет. Однако вы тоже кое-чего не учитываете.

— Позвольте мне вмешаться. — Новиков не хотел сейчас допустить долгого и по сути бессмысленного спора. Слишком разными категориями оперировали его участники. — Вы, Петр Петрович, насколько я вас знаю, выдающийся знаток военного искусства, однако ваши способности нынешним руководством белого движения не востребованы. В свою очередь, добив­шиеся серьезных успехов белые генералы не более чем способные тактики. Вы видите выход из такого поло­жения? — Не вижу, — твердо ответил Сугорин. — Вся беда в том, что на протяжении более чем века в Русской армии господствовал негативный отбор. В результате уже в мировую войну армия вступила с отличными полками, посредственными дивизиями и плохими ар­миями.

Из старых командармов, слава Богу, в белой армии нет никого. Ее вожди составились из начальников ди­визий и полковых командиров. Поэтому они нередко добивались значительных успехов. Но ни один успех не стал победой. Так будет и дальше... Даже и любимый вами Слащев — как только блистательно выигранный им бой потребует стратегического развития, он закон­чится в лучшем случае оперативным коллапсом. И пере­ходом к обороне на более-менее выгодном рубеже. А потом — тем, чем закончился прорыв Деникина к Орлу. Беспорядочным отступлением...

— Спасибо, полковник. Выше мнение мы непремен­но учтем. И постараемся выйти из порочного круга. Вот, допустим, если в ходе развития спланированной Слащевым операции мы сначала... Ну, убедим Врангеля сделать то, что вы считаете необходимым, а потом... — Берестин остро отточенным красным карандашом по­казал на карте то, что придумал, сидя над планшетом своего компьютера.

— А что, — Сугорин с интересом и вдруг пробудив­шимся уважением посмотрел на Берестина. — Такой ход будет весьма неожиданным для обеих сторон... Если о нем раньше времени никто не узнает. — Об этом мы позаботимся.

— Только учтите, господин генерал, у вас будет один-единственный шанс. Либо выйдет по-вашему, либо...

— А чтобы никакого «либо» не было, вот тогда-то здесь мы и введем в бой ваш батальон... — Берестин по­дробно изложил свой замысел.

— А теперь обсуждение считаю законченным. Вас, господин полковник, я прошу составить боевой приказ батальону, исходя из моего плана. Вы, капитан, на ос­нове этого приказа займитесь практической подготовкой. Разбейте батальон на взводы и боевые группы, оп­ределите потребность в оружии и боеприпасах, прове­дите командирскую учебу на картах и начинайте трени­ровки личного состава. Срок — двое суток. В восемь ноль-ноль двадцать девятого доложите о готовности. Если возникнут вопросы — разрешаю обращаться в любое время.

— И еще, — добавил Берестин, вставая. — Если все пойдет, как я рассчитываю, придется вводить здесь обычаи и порядки японской армии. Чтобы выпрямить палку, надо ее перегнуть в обратную сторону. За малей­шее неисполнение приказа и даже за неоправданную пассивность в боевой обстановке будем карать беспо­щадно, вплоть до отстранения от должности и разжало­вания... — Он чуть ли не с ностальгическим чувством вспомнил, как хорошо обстояло дело с дисциплинар­ными взысканиями на руководимом им под личиной Маркова Западном фронте.

— А еще у японцев есть хороший обычай. Там фельдфебель или унтер бьет солдата бамбуковой пал­кой, а потом предлагает объяснить, за что последовало наказание...

— И вы что же, думаете, что такие меры помогут? — Господин полковник, — Берестин даже развел руками от полноты чувств, — вам что, мало всего пере­житого и одной эмиграции, чтобы во второй еще раз на досуге порассуждать о роли сознательной дисциплины в гражданской войне? Удивлен, честное слово, удивлен вашей позицией... Ну, ничего, у нас еще будет время обсудить эту тему, а пока прошу вас вместе с капита­ном подготовить схему действий батальона в предло­женном мной варианте.

...Пока Ирина одевалась, Новиков спросил ее, смо­жет ли она не только разыграть роль целительницы, наследницы жрецов майя, но и внушить Врангелю не­которые истины, которые он должен будет счесть соб­ственными, выстраданными мыслями.

— Боюсь, что нет. Я немного владею способами ло­гического воздействия на собеседника, да и то не в полной мере. Берестина я сумела убедить сотрудничать со мной, а тебя вот нет, хотя мы с тобой были гораздо более близкими друзьями...

— Наверное, именно поэтому. — Новиков вздох­нул, вспомнив о прошлом, виновато опустил глаза.

— Для этого тебе лучше обратиться к Сильвии. Она владеет невербальными методами внушения в совер­шенстве.

Пришлось Новикову разыскивать Сильвию в лаби­ринтах шести верхних палуб корабля. Благо, что он и без помощи Воронцова имел возможность получать нужную информацию.

Бывшая аггрианка встретила его на пороге своей каюты одетая по-домашнему, в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

Если бы он не знал, то никак не смог бы заподо­зрить в этой женщине, похожей на американку из Северо-Восточных штатов, даму, на протяжении сотни лет принадлежавшую к наиболее аристократическим кругам Великобритании.

— Чем я обязана столь неожиданному и приятному визиту? — спросила Сильвия, скромно приспустив длинные ресницы.

«Ах ты, стерва рыжая», — беззлобно, скорее даже уважительно подумал Новиков, еще не зная о ее сговоре с Берестиным, просто чутьем профессионального пси­холога догадываясь о претензиях этой проигравшей, но не побежденной женщины на лидерство. Пусть пока даже в прекрасной половине их компании. — Войти вы меня пригласите?

— Конечно-конечно, прошу меня извинить. — Она провела Андрея в тот самый холл, где позировала Берестину. Указала на глубокое кресло у камина. — Что-нибудь выпьете?

— Спасибо, до заката солнца не употребляю. Разре­шите говорить без преамбул? — Пожалуйста. Случилось что-нибудь серьезное? — Думаю, что пока нет. Просто не хочется тратить время на протокольные фразы, не нужные ни вам, ни мне.

— Возможно, так действительно будет лучше. А то даже странно получается — вы как бы негласный лидер здешнего общества, а мы с вами даже ни разу не гово­рили по душам...

— Наверное, это моя вина. Постараюсь ее загла­дить. Итак, Сильвия, вы действительно сознательно и чистосердечно решили стать членом нашего... э-э... кол­лектива? Вот черт, никак не могу избавиться от стерео­типных выражений. — У вас есть в этом сомнения? — У меня лично нет. Но я хотел бы услышать ваш ответ.

— Если вам нужно это услышать, то да. Клятвы тре­буются?

— Клятвы — нет. А вот практическое подтвержде­ние, пожалуй, потребуется. Сейчас мы с Ириной соби­раемся на ужин к генералу Врангелю. Постараемся об­судить с ним ряд важных вопросов. Прошу вас поехать со мной.

— С вами к Врангелю? — искренне удивилась Силь­вия. — Зачем я вам? Подтвердить вашу близость к бри­танскому королевскому двору?

— И это было бы невредно. А заодно удивить гене­рала красотой наших дам. Вы вместе с Ириной — до­статочно яркая пара, согласны? — Мы — это вы, она, я, и кто четвертый? — Правильно. Четвертый нужен. Если это будет Бе-рестин?

— Почему он? — насторожилась Сильвия, и Нови­ков, уловив ее эмоцию, подобрался тоже.

— Возможно, вы предпочли бы общество Шульгина, но для пользы дела я бы хотел представить Вранге­лю именно Алексея. Поскольку он должен занять долж­ность главного военного советника.

— Ах, вот как, — в ее голосе послышалось облегче­ние, и Новиков сделал в памяти очередную зарубку. Будет о чем подумать на досуге.

— Согласны?

— Не имею оснований возражать. И это все? — Почти. Вам придется сыграть еще одну роль — этакой роковой женщины, владеющей древними сек­ретами врачевания. Неплохо бы вам надеть черный парик, подвести глаза, подкрасить губы бордовой по­мадой...

Сильвия надменно вскинула подбородок. — Уж если мне придется играть такую роль, я сама в состоянии подобрать подходящий образ...

— Ради Бога, — поднял руки Новиков. — Конечно, не мне вас учить, это я так, исходя из вкусов текущего времени. Но в принципе вы согласны?

— Вы же сами сказали, что считаете меня членом своей команды.

— Отлично. Теперь дальше. Вы проводите сеанс ле­чения с помощью браслета, одновременно производя всякие пассы и бормоча заклинания... Но мне еще нужно, чтобы вы внедрили в подсознание пациента не­которые идеи. Что он действительно считает Берестина своим советником, настолько умным и авторитетным, что любая его рекомендация по кадровым и стратеги­ческим вопросам должна приниматься не только без сопротивления, но и ценой конфронтации с любым другим генералом белой армии. И еще — чтобы любой сотрудник Врангеля, который попытается внушить ему недоверие ко мне, Берестину, Шульгину, вообще лю­бому из нас, воспринимался им как агент большевиков или Антанты, мечтающий лишить генерала единствен­ных верных и бескорыстных друзей...

Сильвия, до того стоявшая перед Новиковым, опершись локтем о каминную полку и словно нетерпеливо ожидавшая, когда он выскажет все, что намеревался, и оставит ее в покое, сейчас вдруг посерьезнела, опусти­ла голову, подошла к креслу и села, положив на колени ладони со сплетенными пальцами.

— Знаете, Алексей, а ведь вы требуете от меня почти невозможного. — Отчего же? Мне казалось, вы не останавливались и перед более радикальными вмешательствами... Не только в психику отдельной личности, но и в челове­ческую историю.

Сильвия сожалеюще покачала головой. — Не так. Вы ведь знаете Ирину довольно давно? — Восемь лет, с некоторыми перерывами. — Ну вот. А позволила она себе хоть раз вмешаться в вашу психику, даже имея куда более веские основа­ния? Когда вы не отвечали на ее чувства, когда отказа­лись помогать ей в ее миссии, когда, наконец, нужно было спасать из временного сдвига вашего соперника Берестина?

— Вы все это знаете? — не смог скрыть удивления Андрей. — Преклоняюсь. Не зря вы занимали свой пост...

— Наверное, да. Так вот, она убеждала вас, как могла, страдала, унижалась даже, но внушать вам что-либо помимо вашей воли не сочла возможным. У нас это как бы категорический императив. Убить противника в случае необходимости допускается, но вторгаться в глубины его личности... Да что далеко ходить — Шульгина ведь мы хотели сломать, сами находясь уже в отча­янном положении, исключительно методами внешнего воздействия. Почему и проиграли...

— Тогда зачем вам вообще способности к невербальному воздействию?

— Исключительно для самообороны. На случай, если противник применит такие методы первым.

Новиков задумался. Чтобы собраться с мыслями, обвел взглядом холл, в котором оказался впервые. Хотя выглядел он достаточно сумрачно из-за темных дубо­вых панелей, мебели, обтянутой мягкой шоколадной кожей, персидских и афганских ковров кровавых от­тенков, все равно чувствовалось, что хозяйка этого жи­лища ~ женщина. Витали здесь запахи изысканных терпких духов, стояли на полках разные безделушки, да и зеркал было многовато для такого помещения, оби­тай здесь чопорный джентльмен соответствующих ин­терьеру времен.

Разговор с Сильвией его озадачил. Плоская картинка начинала приобретать объемность. Раньше он думал, что только Ирина оказалась такой «человечной», про­чие же аггры — монстры, какими их рисовал Антон. А вот теперь и Сильвия...

Надо придумать довод, способный ее переубедить. А то ведь беда — слишком много в его окружении по­явилось персонажей с принципами. Олег, эта инопланетянка... Кто следующий?

— Понимаю, — осторожно сказал он. — Но сейчас, по-моему, особый случай. Во-первых, стоит ли дер­жаться за устаревшие принципы? Обстоятельства из­менились довольно резко. Вы уже не резидент, обязан­ный соблюдать дипломатический протокол, а просто земная женщина, и вам следует исходить из этого. Мы теперь с вами люди одного клана, и интересы этого клана имеют приоритетное значение. Во-вторых, мое предложение не подразумевает вмешательство с каки­ми-то враждебными целями. Планируемое мною вну­шение должно облегчить достижение жизненно важ­ной для самого субъекта вмешательства цели и избавить его от опасного раздвоения личности... Так сказать — превентивная терапия. Вы должны это учесть, когда будете взвешивать «за» и «против».

Сильвия смотрела в пол, машинально покачивая ногой. Андрей изучал ее омраченное тяжелыми разду­мьями лицо и вновь удивлялся, насколько не соответ­ствует реальность нашим о ней представлениям. Как все было понятно в начале этой истории, и как все сме­шалось теперь. Даже на примере сидящей перед ним красивой женщины. Неужели всего месяц назад он вос­принимал ее как смертельно опасного монстра?

— Я попрошу вас, Андрей, — наконец сказала она. — Оставьте меня на какое-то время. На час, на два... Потом я сама зайду к вам. — Хорошо. Вы знаете мою каюту? — Знаю.

— Тогда буду ждать. Имейте в виду, что генерал нас пригласил к восьми. Катер отойдет от трапа в семь.

Глава 6

Сильвия пришла вовремя. Новиков открыл дверь и буквальным образом обалдел. Она не воспользова­лась его советом и придумала себе совсем другой облик. Наверное, она знала лучше, как должна выглядеть жрица майя или еще какой-нибудь забытой цивилизации. Когда Андрей говорил с ней, он держал в воображении экстрасенсшу (или экстрасенсорку?) типа пресловутой Джуны, а тут перед ним стояла красавица из легенд. Чьих? Возможно, даже атлантских.

Лицо и открытые выше локтей руки покрывал неж­ный, персикового оттенка загар. Пышные, цвета крас­ного дерева волосы стягивал золотой обруч, украшен­ный сапфирами. И такого же сапфирового тона глаза с поблескивающими в них искрами сияли на ее невыра­зимо прекрасном лице.

Одета Сильвия была в свободную бледно-фиолетовую тунику.

— Потрясен, — только и сумел сказать Новиков, отступая в глубь каюты. Там ждала Ирина, тоже готовая к поездке, но ее туалет не мог соперничать с тем, кото­рый изобрела Сильвия.

Соотечественницы обменялись вежливыми полу­поклонами и острыми, кинжальными взглядами.

— Генерал, конечно, будет сражен, но не слишком ли тяжело вы его контузите?

— Думаю, все будет в порядке. Я постараюсь, чтобы он воспринял меня должным образом. — Лицо Силь­вии осталось почти неподвижным, шутку Андрея она как бы не поняла.

— Вам виднее. Только, пожалуй, вам стоит накинуть сверху какой-нибудь скромненький плащ. Нам же придется ехать через центр города, а там достаточно зевак.

— Хорошо, — коротко кивнула аггрианка. Почти тут же раздался гудок телефона. Берестин сообщал, что он уже на палубе и разъездной катер подан.

...Врангель, как человек, мыслящий рационально, решил подстраховаться и пригласил своего личного врача, статского советника Чуменко, сообщив лишь, что некий специалист по древним методам лечения обе­щает ему быстрое и радикальное исцеление от всех бо­лезней.

Доктор внимательно посмотрел на генерала сквозь толстые стекла очков, побарабанил пальцами по под­локотникам кресла, вздохнул.

— Не смею вас отговаривать, Петр Николаевич, но лично я отношусь ко всякого рода знахарям крайне от­рицательно. Если бы их методики имели положитель­ный эффект, современная научная медицина просто не возникла бы. Даже самые могущественные владыки эк­зотических стран предпочитают лечиться у европей­ских врачей.

— Разделяю ваше мнение, Николай Валентинович. Однако сегодняшний э-э... сеанс будет иметь скорее дипломатическое, чем медицинское, значение. Поэто­му я прошу вас сейчас же внимательно меня обследо­вать, составить подробное заключение, а также присут­ствовать при имеющей быть процедуре. После чего повторить осмотр...

— Ах, вот так? Хорошо. Особой необходимости в осмотре нет, я и так прекрасно осведомлен о вашем со­стоянии, но если вы находите это нужным... Я, разуме­ется, буду присутствовать и, если сочту необходимым, немедленно прекращу сеанс. А из каких краев цели­тель, позвольте полюбопытствовать? Из Тибета?

— Я и сам точно не знаю. Якобы откуда-то из Мек­сики...

— Не слышал, не слышал... Надеюсь, это будет за­бавно.

...К ужину Врангель намеренно не пригласил нико­го, кроме доктора Чуменко и генерала Шатилова с женой. Он не хотел, чтобы раньше времени по армии и тыловому «обществу» пошли ненужные разговоры. И убедился в собственной правоте, когда гости подня­лись по парадной лестнице. Ирина, конечно, была оча-ровательна, но подобных женщин он повидал немало на петербургских балах. На его вкус, там бывали красавицы и поэффектней. А вот Сильвия, когда сбросила на руки лакея плащ, ошеломила и Главнокомандую­щего, и Шатилова, и их жен. Только старый мизантроп-доктор сохранил самообладание.

Экзотическую даму он воспринял скорее как кон­курента и шарлатанку, нежели просто женщину. И, при­ложившись к ручке, вновь удалился в глубокий эркер, утонул в подушках обширного дивана и задымил папи­росой, изображая полное безразличие. Однако к разго­ворам прислушивался внимательно.

Сильвия, по легенде, русским не владела, поэтому за столом сидела молча, и лишь когда беседа касалась каких-то уж очень интересных тем, Ирина исполняла для нее роль синхронной переводчицы на испанский. Когда мужчины выходили на балкон покурить, Берес-тин обсуждал с генералами практические вопросы. Бла­годаря сохранившейся у него памяти командарма Мар­кова, который участвовал в гражданской войне, а потом изучал и сам преподавал стратегию в академии имени Фрунзе, он легко убедил Врангеля в своей высокой квалификации.

Но и сам ужин, и застольные беседы были лишь прелюдией к главному номеру программы.

Часов около одиннадцати, еще раз уточнив у Нови­кова согласие пациента на участие в сеансе, Сильвия пригласила генерала в отдельное помещение. Врангель встал и наклонил голову, но выражение лица у него было такое, что трудно было понять, идет ли он на пред­ложенную процедуру с удовольствием и надеждой или считает себя жертвой очередного розыгрыша.

За генералом, направившимся в малый салон, потя­нулись его доктор, жена, Новиков, как организатор всего этого дела, и последней — Сильвия, с отстраненно-сосредоточенным видом.

Комната была не очень большая, метров двадцать площадью, середину ее покрывал текинский ковер, вдоль стен стояло несколько кресел, две бамбуковые этажерки с книгами, пальма Хамеропс в кадке...

Из земли, как наметанным взглядом заметил Нови­ков, торчало несколько папиросных окурков. Это не­ожиданно вызвало у него теплое чувство — и его отец так делал иногда, если не успевала заметить и пресечь такое кощунство мать...

Он представлял себе, что сеанс, устроенный Силь­вией, будет выглядеть примерно так, как их обставляли известные ему по Москве восьмидесятых годов знахари и экстрасенсы. Но она сразу же поломала традиционную схему.

Сильвия предложила генералу сесть в кресло у вос­точной стены, предварительно сняв черкеску с сереб­ряным поясом и кинжалом. А также шейный крест ор­дена Святого Владимира.

Затем она извлекла откуда-то, скорее всего из рука­ва, несколько свечей, которыми окружила кресло гене­рала. Свечи вспыхнули словно сами собой.

Взмахом широко разведенных рук она заставила всех присутствующих опуститься на пол, кто где стоял.

От горящих свечей по комнате распространился густой, тяжелый, пряный запах, вызывающий головок­ружение и одновременно странную легкость в теле.

Новиков, готовый к подобным фокусам, внушению не поддался и успел заметить, как Сильвия застегнула на запястье генерала черный браслет-гомеостат. Это изобретенное агграми устройство обеспечивало своему носителю поддержание и стимулирование приспособительных реакций организма на уровне его генетичес­кой программы, устраняло воздействие любых факто­ров, нарушающих постоянство внутренней среды организма, гарантировало стопроцентную регенера­цию тканей в случае механических, термических, хи­мических и прочих повреждений.

В этом и заключался смысл лечения, все остальное должно было создать необходимое настроение и обста­новку, подходящую для внушения. Здесь Сильвия сумела себя показать. Ритмично двигаясь в подобии волнообразного, колеблющегося танца, обладающего, в дополнение к гипнотическому запаху свечей, собственным психологическим воздействием, Сильвия запела какую-то песню. Вернее, Андрей клас­сифицировал как песню это сочетание высоких и низких диссонирующих звуков, подчиняющихся трудноуло­вимым закономерностям, совершенно чуждым челове­ческому, по крайней мере — европейскому, слуху.

Вьетнамская или китайская музыка в сопоставле­нии с этой казалась родной и понятной.

Сильвия то кружилась вокруг кресла впавшего в полную прострацию Врангеля, то замирала над ним, совершая немыслимой сложности пассы перед его полузакрытыми глазами.

Новиков с огромным трудом ухитрялся не поддать­ся воздействию этого кампания, которое, наверно, представляло из себя элементы культовых плясок агг-ров. Или с тем же успехом могло быть вполне рядовым танцем из репертуара тамошней самодеятельности.

Время остановилось. Когда сеанс закончился, никто из присутствующих не мог бы сказать, часы про­шли или минуты.

Опять-таки, кроме Новикова. Да и он ощутил себя так, как бывает в болезненном полусне — вроде бы ты и бодрствуешь, и способен оценить свое состояние, и одновременно на трезвые мысли накладываются иска­жающие действительность то ли грезы, то ли бредовые иллюзии, после которых страшно вновь закрыть глаза.

Вдоль стены, стараясь не привлекать внимания Сильвии — а была ли в данный момент эта жрица неве­домого культа знакомой ему Сильвией, — он перемес­тился к окну и присел на подоконник, вдыхая струйку прохладного воздуха, сочащегося из-за приоткрытой створки.

Все оборвалось внезапно. Последний экстатический вскрик, уходящий в ультразвук, — и тишина. При­сутствующие в комнате люди очнулись, как бы и не подозревая о только что случившемся наваждении. По­хоже, что вообще они не заметили чего-то необычного и даже танца Сильвии не помнили. Первым поднялся из своего кресла Врангель. — И что же? В чем заключалось лечение? Свечи, за­пахи и три взмаха рук? — спросил он брюзгливым тоном. И вдруг замолчал, будто прислушиваясь к чему-то внут­ри себя. Лицо его отразило недоумение. Он повернулся к доктору.

— Николай Валентинович... Вы знаете, я себя чув­ствую как-то иначе! Нет, в самом деле... — Он выпря­мился, резко повел назад плечами, глубоко вздохнул несколько раз. — Совершенно другое ощущение. — Ге­нерал провел ладонью по груди в области сердца. — Не давит. И дышать легко. Врач скептически пожал плечами. — Вдыхание многих курений и фимиамов способ­но вызвать эйфорический эффект. И обезболивающий. Не вижу в этом ничего удивительного.

Сильвия сидела в стороне, и Новиков видел, что она обессилела, полностью выложившись в действе, которое, как он раньше считал, не должно было стать более чем имитацией сеанса знахарской терапии. На­верное, все обстояло не так просто.

— Доктор, — обратился он к Чуменко. —Я бы на вашем месте воздержался от не совсем этичных выска­зываний. Хотя она вас и не понимает. Вы же коллеги, в конце концов. Кажется, речь шла о том, что вы должны засвидетельствовать состояние пациента до и после ле­чения. Так сделайте это. А потом сообщите нам свое мнение.

— Хорошо. В таком случае прошу оставить нас с ге­нералом наедине.

Все, кроме генерала и доктора, вернулись к столу, но разговор, который попытались возобновить Нови­ков и Берестин, не получался. Не только жена Вранге­ля, но и все остальные словно бы прислушивались к тому, что происходит за закрытой дверью комнаты.

Наконец она открылась. Главнокомандующий вы­глядел бодрым и веселым, а врач — растерянным.

Новиков поманил его пальцем, указал на стул рядом с собой.

— Прошу вас, не говорите сейчас ничего. Я знаю, что вас удивило. Но не делайте опрометчивых выводов. Мы с вами образованные люди и должны сохранять здоровый скепсис. Однако завтра повторите самый уг­лубленный медосмотр. И если положение не изменит­ся...

— А отчего бы нам не выпить вина, господа? — про­возгласил Врангель. Андрей понимал его состояние. Когда сам он впервые испытал на себе действие брас­лета, ему тоже хотелось бегать, прыгать и совершать всякие несовместимые с возрастом поступки. Потому что впервые после раннего детства он ощутил тогда со­стояние полного телесного и душевного здоровья, ост­роту и яркость чувств, давно забытые, стертые серой повседневностью жизни и накопившейся в организме необратимой усталостью. Врангель, очевидно, из-за отсутствия привычки к рефлексиям не мог так четко определить случившиеся с ним изменения, но само из­менение ощутил и отреагировал на него доступным ему образом.

Да и чему удивляться — на взрослого человека брас­лет действовал так, что после даже получасового воз­действия пациент физически чувствовал себя, как Га­гарин на последнем перед стартом медосмотре.

Причем, как начал догадываться Андрей, сам по себе браслет — не более чем «аптечка первой помощи», настоящее же лечение требует участия специалиста, роль которого исполнила Сильвия. Доктор Чуменко жадно выпил большой бокал хереса. — Нет, завтра я, конечно, проведу углубленное об­следование. Рентген, все анализы, может быть, даже соберу консилиум. Но все равно это поразительно! У генерала исчезли отеки, нормализовался пульс, я не слышал шумов в сердце. А самое главное — шрамы! Два шрама пулевых и один осколочный... Они-то куда пропали? Вы должны помочь мне побеседовать с этой дамой. Как переводчик. Я, видите ли, только немецкий знаю, учился в Данциге...

— Это не беда, доктор. Мисс Си и по-немецки го­ворит свободно. Проблема только — захочет ли?

— Вы непременно должны это устроить. Это не­обыкновенно важно. Интересы науки...

— Хорошо, хорошо, я постараюсь, но вы должны обещать полную конфиденциальность. Нам не нужны лишние слухи, и к частной практике мисс Си не стре­мится...

Глава 7

Брак по расчету бывает удачным, когда расчет правильный», — вспомнил Новиков услышан­ную когда-то фразу. Его расчет тоже оказался пра­вильным, и Врангель, наверное, проникся бы к нему абсолютным доверием и уважением даже и без вмеша­тельства в его подсознание, только по результатам ле­чения. Слишком они были убедительны.

Своим здоровьем, как и жизнью вообще, Петр Ни­колаевич не слишком дорожил, оно было нужно гене­ралу как инструмент, обеспечивающий достижение главной цели — победы в войне. Теперь он этот ин­струмент получил и вновь мог, как во времена учебы в Академии и японской войны, сутками подряд работать с документами и картами, по многу часов не слезать с седла, бегом и с полной выкладкой подниматься на сопки.

И ощущать при этом лишь легкую, быстро проходя­щую усталость. После основательной командно-штабной игры, в ходе которой Берестин продемонстрировал и обосновал свой план летней кампании в Северной Таврии и ее стратегические перспективы, Врангель подписал приказ: «Зачислить Берестина Алексея Ми­хайловича, российского подданства бригадного гене­рала Национальной гвардии САСШ, на службу в Русскую армию с производством его в чин генерал-майора со старшинством в сем чине с июля 30-го дня 1920 года. Назначить генерал-майора Берестина на должность ге­нерала для особых поручений при Главнокомандую­щем...»

На совещание были приглашены командующий Первым армейским корпусом генерал Кутепов, Вто­рым корпусом — Слащев, конным корпусом — Барбо-вич, братья генералы Бредовы: Бредов 1-й, Николай Эмильевич, и Бредов 2-й, Федор Эмильевич, а также начальник Корниловской дивизии генерал Скоблин. Все — люди интересные. Не только своими заслугами в гражданской войне и немалыми воинскими талантами, но и последующей (в ранее уже состоявшейся Реаль­ности) судьбой. И Берестин наблюдал за ними со странным и сложным чувством. Каждый из них уже вошел в историю, их фамилии упоминались в энцикло­педиях и сотнях беллетристических и мемуарных книг. Врангель и Слащев сами издали воспоминания и ме­муары. И в то же время они сидят сейчас перед ним, переговариваются, спорят, часто курят, и ничего пока в их судьбах не решено. Невозможно даже представить, какая новая жизнь, какая слава или бесславие, какие чины и должности их еще ждут...

Вот Слащев Яков Александрович, тридцатитрехлетний генерал-лейтенант, гений тактики, куда там до него прославленному Жукову, не выигравшему ни одного сражения без пятикратного перевеса над врагом. Изо­браженный Булгаковым под именем Хлудова, заклей­менный в советской истории как «Слащев-вешатель», эмигрировавший, вернувшийся в Советскую Россию, амнистированный, преподававший в Академии РККА и при загадочных обстоятельствах в 1929 году убитый.

Кутепов Александр Павлович, последний коман­дир славного лейб-гвардии Преображенского полка, вечный соперник Слащева, после эмиграции — преем­ник Врангеля и глава Российского Общевоинского Союза. В том же двадцать девятом году похищенный агентами ГПУ из Парижа, привезенный в Ленинград и тайно там расстрелянный.

Скоблин Николай Владимирович. В 1914 году добро­вольно пошел на фронт в чине прапорщика, корнило­вец, участник Ледяного похода, ныне — генерал-майор и начальник пресловутой Корниловской дивизии. В эмиграции входил в состав руководства РОВС, был завербован чекистами, участвовал в похищении из Па­рижа сменившего Кутепова на посту начальника РОВС генерала Миллера, бежал в Москву, где в тридцать седьмом году был без суда расстрелян.

Барбович Иван Гаврилович, командующий всей белой кавалерией, герой боев с махновцами, вечный недоброжелатель и соперник Слащева. Из-за его пас­сивности и бесконечных дискуссий о старшинстве и подчиненности был упущен последний шанс разгрома Красной армии под Каховкой. Эмигрировал, активно участвовал в деятельности РОВС, бесследно исчез. Скорее всего был убит агентами ГПУ.

Много интересного можно было бы рассказать и о других участниках этого совещания. Но это не важно сейчас, важно то, что эти люди вновь держали в руках судьбу России и свои собственные судьбы.

Врангель выслушал доклады генералов и приступил к постановке боевой задачи:

— Предупреждаю, господа, условием успеха этой операции, на которую я возлагаю величайшие надеж­ды, является полная, абсолютная секретность. Ни еди­ная душа, кроме здесь присутствующих, не должна по­свящаться в ее общий замысел. Исполнители должны знать лишь свою непосредственную задачу. Как ве­личайшей тайной является и та помощь, которую мы получили и еще получим от наших друзей из Северо-Американских Соединенных Штатов. Это уже высо­кая дипломатия. Касающаяся отношений между наши­ми так называемыми «союзниками».

Ни в оружии, ни в боеприпасах нужды отныне мы испытывать не будем. Но об этом не должно узнать не только красное командование, но и представители

Англии и Франции. Надеюсь, всем все понятно... Те­перь — непосредственно к делу...

В основу своего плана Берестин положил стратегию Армии обороны Израиля в шестидневной войне 1967 года. В условиях абсолютного превосходства против­ника в живой силе и технике успех могла обеспечить только точнейшая координация действий войск, стре­мительный маневр ударными частями по внутренним операционным линиям, тщательно разработанная сис­тема дезинформации противника.

А главное, учитывая психологию белых генералов, жесточайшая исполнительская дисциплина. С ней об­стояло хуже всего. Как правильно заметил Новиков еще при первой встрече с Врангелем, армейские военачаль­ники все время, наподобие бояр удельных времен, счи­тались со старшинством, постоянно держали в памяти негласную табель о рангах, по которой подполковни­ки, произведенные в чин Высочайшим указом, а ныне генерал-майоры, считали себя выше нынешних гене­рал-лейтенантов, но капитанов по царской армии. Не­зависимо от занимаемых должностей.

Поэтому, когда Врангель объявил, что общее ко­мандование операцией возлагается на Слащева, гене­ралы взроптали.

Главнокомандующий гневно ударил по столу рукой. — Прекратить! Впредь подобную реакцию на мой приказ буду расценивать как неповиновение в боевой обстановке. С немедленным отстранением от должнос­ти. Генерал Слащев-Крымский (Врангель специально подчеркнул присвоенное ему за беспримерную оборо­ну Крыма зимой двадцатого года почетное именование) является с сего момента исполнителем моей воли, и именно в таком качестве следует воспринимать воз­ложенную на него обязанность. Для координации дей­ствий и наблюдения за неукоснительным исполнением боевого приказа я прикомандировываю к штабу гене­рала Слащева генерала Берестина в качестве моего личного представителя. С правом незамедлительного принятия всех мер, которые он сочтет необходимым...

Разумеется, окончательное утверждение его решений я оставляю за собой.

Внезапная вспышка начальственного гнева обеску­ражила генералов. Раньше барон себе такого не позво­лял, предпочитая более тонкие способы поддержания порядка. И последние его слова были приняты с угрю­мым молчанием. Только Слащев удовлетворенно улы­бался, но в глубине души тоже недоумевал. Он знал на­стороженное отношение к себе Главкома и не ждал, что тот пойдет настолько далеко навстречу его желани­ям. Яков Александрович не слишком скрывал, что счи­тает большинство белых генералов бездарностями и лишь себя видит в роли спасителя России.

Промолчали все, кроме резкого и грубоватого гене­рала Кутепова. Внешне очень похожий на Столыпина, только с более темными усами и бородкой, он звучно хмыкнул, машинально, а может, и намеренно провел ладонью по Знаку 1-го Кубанского похода — серебря­ный меч в терновом венце на Георгиевской ленте — и спросил утрированно подобострастным тоном:

— А не позволено ли будет осведомиться, в каких войнах и сражениях участвовал господин Берестин, за какие заслуги произведен в генеральский чин и отчего он служил в американской, а не Российской армии в столь тяжелые для Отечества годы?

Врангель хотел было ответить очередной резкос­тью, но Берестин кивнул успокаивающе:

— Я сам скажу. В причины, приведшие меня в аме­риканскую армию, вдаваться сейчас не будем, это во­прос сугубый. Чин же получил за участие во многих делах, начиная от Филиппинской кампании и англо-бурской войны. Смею надеяться, имею специфический боевой опыт именно в гражданских и партизанских вой­нах, например, в Мексике, где руководил операциями, которые можно приравнять и к фронтовому масшта­бу... Думаю, что в ближайшее время смогу это доказать. Но заодно, раз уж на меня возложены определенные обязанности, прошу сообщить потребности возглавля­емых вами войск в оружии и иных предметах снаряжения. До начала операции нужно довести снабжение до штатных норм. И выплатить задолженность по жалова­нью.

...Поставив свой БРДМ на вершине заросшего гус­тым кустарником кургана, Берестин через мощную стереотрубу рассматривал правофланговые позиции красных войск. Их расположение было нанесено на подробную крупномасштабную карту, но личная ре­когносцировка все равно позволяла с гораздо большим эффектом провести предстоящий бой. Одно дело — зна­чок на карте, обозначающий шестидюймовую батарею на позициях, и совсем другое — отчетливо видимые в угломерной сетке орудийные дворики, выложенные на землю снаряды для первых выстрелов, подъездные пути и командно-наблюдательные пункты.

Видно было также, в какой невыгодной позиции ока­жутся полки слащевского корпуса. С высокого правого берега красная артиллерия сможет их накрыть еще на дальних подступах к рубежам развертывания, сама ос­таваясь практически недоступной для огня полевых трехдюймовок. И, напротив, когда удастся захватить эту и остальные батареи армейской артгруппы, в безна­дежном положении окажутся уже красные. Под флан­говый огонь попадут части их 15-й дивизии, наведен­ные через Днепр мосты и полки двух переправившихся на левобережье дивизий.

«Это какая же у меня война? — думал Алексей. — Получается, что пятая. Не так уж я и врал генералам. Первая — это та, в которой участвовал лично как лей­тенант Берестин. Вторая — та, на Валгалле, третья — Великая Отечественная, где я командовал Западным фронтом в теле командарма Маркова, и, наконец, чет­вертая, эта же самая гражданская, которую я помню памятью Маркова, тогда девятнадцатилетнего взводно­го в 11-й дивизии Первой конной. Или четвертая не считается? Но ведь помню я ее хорошо, как собствен­ную молодость...» Пусть и привык он уже к парадоксам межвременных переходов, а все равно, когда начинал задумываться, вникать в тонкости, голова служить от­казывалась. Как при попытках понять принцип дейст­вия компьютера. Но все равно, как бы там ни было, а он снова занимается делом, для которого, скорее всего, и создан. Зря, что ли, именно его выбрали аггры для осуществления своих планов?

С напарником ему тоже повезло. Сколько на него было навешано собак и врагами и «соратниками», а ока­зался он вполне нормальным человеком, даже — при­ятным собеседником. Издерганным, конечно, нерв­ным сверх меры, склонным снимать стрессы вином и кокаином. Но равного ему все равно здесь не было.

Их стратегический замысел отличался простотой и даже примитивностью. Как известно, в первых числах августа двадцатого года Правобережная группа Крас­ной армии под командованием Эйдемана форсировала Днепр и начала наступление в направлении Перекопа, имея целью отрезать врангелевским дивизиям пути от­хода в Крым и разгромить их в чистом поле. Контруда­ры Слащева предотвратили эту опасность и позволили удержать Северную Таврию, однако Каховский плац­дарм ликвидировать не удалось. Бои за него продолжа­лись до конца октября, после чего началось последнее, закончившееся взятием Крыма наступление Красной армии. Хрестоматийно, с детства знакомо, читано в та­лантливых и бездарных повестях и романах, изучалось на кафедрах тактики и военной истории. И совсем не так очевидно, как принято считать.

Проиграв варианты на своем компьютере, Берестин поразился, насколько близок был Слащев к победе и насколько осложнилось бы положение Советской Рос­сии, сумей он убедить Врангеля в необходимости пере­нести центр тяжести летней кампании с Кубани на правобережье Днепра. Даже без вмешательства потус­торонних сил (к которым он относил себя) белые могли бы удерживать фронт как минимум до весны, а за это время всякое могло бы случиться. Достаточно вспомнить Кронштадтский мятеж, восстание Антоно­ва, Махновщину... Вечером 31 июля они со Слащевым объехали на двух «доджах» расположение готовящихся к сражению войск.

Все, что видел Алексей, странным образом напо­мнило ему картины сорок первого года. Измотанные в боях полки численностью от ста до трехсот штыков, ар­тиллерийские батареи с десятком снарядов на орудие, дивизии, равные батальонам, растянутые на семидесятиверстном фронте, отсутствие нормальной связи, аб­солютно невыгодная местность. То есть воевать в таких условиях как бы даже и нельзя, бессмысленно, тем более что у противника огромный перевес в силе и, по идее, подавляющее моральное превосходство.

А вот Марков тогда же, но с другой стороны фрон­та, считал, что все наоборот — белые сильны, отлично вооружены, от пуза накормлены и горят жаждой пере­вешать всех рабочих и крестьян, вернуть себе дворцы и имения, вновь посадить на трон царя.

Нет, боевой дух солдат и офицеров, с которыми успел перекинуться парой слов Берестин, был высок на удивление. И еще он обратил внимание, что вопреки распространенным, не без помощи пресловутого графа Алексея Толстого, представлениям о белой армии, в некоторых полках офицеров не было совсем — только унтер-офицеры, рядовые и вольноопределяющиеся из гимназистов и студентов, кадеты и юнкера.

— Еще раз вас прошу, Яков Александрович, — ска­зал Слащеву Берестин, когда они возвратились в Чер­ную долину, где сосредоточивалась предназначенная для нанесения главного удара Корниловская диви­зия, — выполняйте наш план с немецкой пунктуаль­ностью. Упаси вас Бог поддаться азарту. Нам нужно только одно — связать красных боем на намеченном рубеже, удерживать позиции до сигнала, контратаки только имитировать, в случае особенно сильного на­жима — медленно отступать. И точно по моему сигналу поднять в атаку корниловцев. На связь я не совсем по­лагаюсь — сигналом будет серия ракет черного дыма с правого берега. Еще — старайтесь всемерно беречь людей. Даже один к десяти — для нас неприемлемая цена...

— Будьте спокойны, Алексей Михайлович, это-то я сумею сделать. Лишь бы у вас все получилось.

В голосе генерала Берестин уловил некоторое со­мнение. Ударного батальона Слащев в деле не видел и не знал, можно ли рассчитывать, что тот успешно осу­ществит намеченное. Да и новоиспеченного коллегу он пока уважал только как теоретика. Грамотного, несо­мненно, и с характером. Еще Слащев оценил, что каким-то способом Берестин сумел раздобыть карту с полной картиной расположения и численности красных войск на утро сегодняшнего дня. На прямой вопрос тот от­ветил, что и у большевиков обычные люди служат. Одни до сих пор прикидывают, как все повернется, а другие любят деньги больше, чем коммунистическую идею...

У поваленной ограды заброшенного хутора немцев-колонистов их встретил худой, высокий, в заломлен­ной черно-красной фуражке генерал Скоблин. Отра­портовал, подбросив к козырьку ладонь.

Корниловцы готовились к утреннему бою. От бли­жайшей железнодорожной станции Шульгин пригнал колонну грузовиков с оружием. Вначале намечалось вооружить ударный отряд карабинами «СКС», но в пос­ледний момент Алексей передумал. Все-таки промежу­точные патроны образца сорок третьего года создавали дополнительные проблемы. В случае непредвиденного развития событий войска могли в самый ответствен­ный момент оказаться безоружными.

Остановились на винтовках «СВТ». Скорострельность и емкость магазинов такая же, огневая мощь и дально­бойность выше, и всегда можно воспользоваться тро­фейными патронами. Вдобавок в случае рукопашного боя винтовка с длинным ножевым штыком куда удоб­нее карабина.

Ящики с винтовками выгружали с машин, разноси­ли по ротам, и тут же инструкторы из числа басмановских рейнджеров объясняли их устройство и приемы обращения. Опытным солдатам требовалось пятнадцать-двадцать минут, чтобы обучиться разборке, сбор­ке и настройке газового регулятора. Со всех сторон раз­давался металлический лязг и щелчки затворов, голоса задающих практические вопросы и обменивающихся мнениями людей.

Особого удивления новинка не вызвала, многие уже встречались с самозарядными и автоматическими винтовками Манлихера, Маузера, Мондрагона еще на мировой войне. Разве что обращали на себя внимание простота и отработанность конструкции. И, может быть, количество полученного оружия. Но это не те вопросы, которые могут взволновать людей накануне боя. Пре­обладала радость, вернее — злорадство при мысли, как удивятся «краснюки», попав под огонь, считай, что ты­сячи пулеметов сразу.

Берестин ходил между взводами и ротами, уже по­лучившими оружие и американские суточные рационы в картонных коробках, где, кроме сбалансированного по жирам, белкам, углеводам и витаминам пайка в пять тысяч калорий, имелась даже туалетная бумага защит­ного цвета, такие же салфетки, по пачке сигарет «Лаки страйк» без фильтра и картонные спички. Еще было выдано по бутылке водки на троих, чтобы снять уста­лость после тридцативерстного марш-броска по вы­жженной солнцем пыльной степи.

Алексею казалось, что он попал в лагерь последних легионеров Рима. Какого-нибудь V или VI века, когда варвары уже сокрушили империю и разграбили Веч­ный город, когда неизвестно, есть ли вообще на пре­столе император, и воевать уже не за что, но и бросить оружие тоже невозможно.

Составив новые винтовки в козлы, солдаты сидели у разожженных из наскоро разломанных ружейных и патронных ящиков костров не ради тепла, а чтобы вски­пятить в помятых котелках чай и просто так, бездумно смотреть на живой огонь.

Берестин не слышал разговоров о доме, семье, во­обще о каких-то посторонних по отношению к войне делах. Грубые, почти лишенные остроумия шутки, вос­поминания о боях, даты которых не имеют значения, все равно — Перемышль ли четырнадцатого года, озеро Нарочь шестнадцатого или хутор Верхнебаканский зимой двадцатого, вдруг всплывающие имена товари­щей, павших в боях или бесследно сгинувших в круго­верти жизни и подвалах губернских чрезвычаек.

Поношенное, разномастное обмундирование — редко на ком увидишь пресловутую, столь любимую кинорежиссерами черную с красными кантами форму, все больше добела выгоревшие и застиранные гимнас­терки, кителя с обтрепанными обшлагами, разбитые сапоги, нередко — самодельные погоны с нарисован­ными химическим карандашом звездочками...

Ни на ком нет орденов — или потеряны, или спря­таны, завернутые в тряпочку, на дне вещмешков.

Люди — так ощущал витающую над расположением корниловцев ауру Берестин, — которые явно, реши­тельно обрекли себя на смерть, давно разочаровавшись в жизни. Неизвестно, остались ли среди них те, кто плакал в восемнадцатом году над гробом генерала Кор­нилова, ужасался охватившему обе сражающиеся сторо­ны кровавому озверению, стрелялся от бессмыслен­ности происходящего, искал достойный выход из безвыходной ситуации... Алексею казалось, что вряд ли. Этим — уже все равно. Они будут сражаться с деся­ти-, стократно превосходящим противником, даже не надеясь на победу. Судьба против них? Отечеству и Богу не нужен их подвиг? Тем хуже. Есть какая-то из­вращенная радость — назло Року погибнуть за безна­дежно проигранное дело. Последние оставшиеся у них ценности — сознание своего боевого мастерства, спо­койный фатализм, чувство фронтового товарищества и желание уничтожать врага, пока остаются силы и патро­ны в подсумках. Больше ничего — ни надежды уцелеть, ни планов на мирную жизнь, ни страха ранения и смерти.

Жутко... И вот что еще заметил Алексей, пройдя весь лагерь насквозь. Его словно бы никто вообще не вос­принял как живого человека. Как будто бы и не было его здесь. Он останавливался возле офицерских бивуа­ков, слушал их разговоры и песни, даже задавал кому-то вопросы, они на них отвечали — и тут же перестава­ли видеть и помнить нежданного гостя.

Берестин вернулся к машинам, где ждал его закон­чивший раздачу оружия Шульгин. В небольшой лож­бинке на склоне холма он разложил у задних колес «урала» вынутые из кабины сиденья, открыл консервы, нарезал хлеб и помидоры. В дорожном холодильнике, кроме водки и пива, у него были припасены несколько бутылок «Боржоми», и Алексей долго и жадно пил ле­дяную пузырящуюся воду.

Небо на западе еще отсвечивало нежным зеленовато-розовым тоном, сильно пахло пылью, полынью, дымом костров и откуда-то, наверное с недалеких на­селенных хуторов, коровьим навозом.

— А где Слащев? — спросил Шульгин, когда Алек­сей отбросил в траву пустую бутылку и вытер губы, стряхнул капли воды с подбородка.

— Поехал на левый фланг. Обещал через час-полтора вернуться.

— Ну и как твои впечатления? — Шульгина, оче­видно, занимали сейчас те же мысли, что и Берестина. — Ты о Якове или вообще? — Вообще.

— Если вообще, то Каховку мы завтра возьмем. И отбросим противника километров на пятьдесят, если не дальше. — Он непроизвольно избегал употреблять термины «красные», «большевики» и им подобные, словно переводя тем самым стоящую перед ним задачу в некую абстрактно-теоретическую плоскость.

— Что касается остального... — Берестин передер­нул плечами. — Бойцы они, конечно, запредельные. Я марковской памятью кое-что помню. Как такие же, как эти, двумя ротами сутки держали кубанскую пере­праву против нашей дивизии, притом неоднократно переходя в штыковые контратаки. Такой ерунды, как в кино, чтобы парадными колоннами на пушки и пуле­меты переть, себе не позволяли. Так то же чужая память, а сейчас я наяву посмотрел. Что они после войны делать будут?

— Да, может, и ничего особенно. Дальше в армии служить, водку пить, в карты играть. Если победят — чего им горевать? Спасители отечества. Вьетнамские и афганские синдромы обычно после проигранных войн проявляются. Ты когда-нибудь слышал, чтобы у евреев после их войны что-то такое случалось? — То шестидневная, а то шестилетняя... — Брось. — Шульгин плеснул в серебряные стака­ны водку. — Солнце село, теперь и выпить можно. Что касается евреев, так они тоже больше тридцати лет воюют, и весьма успешно. Четыре миллиона против ста миллионов окрестных мусульман. И нормально себя чувствуют. Но я не об этом. Ты со Слащевым обо всем договорился?

— Обо всем. Будешь при нем находиться, связь обес­печивать и следить, чтобы никакой самодеятельнос­ти...

— Нормально. Комендантский взвод при мне име­ется, БТР с пулеметами тоже. И еще полмашины водки. Будет чем боевой порыв поддержать.

— Лишь бы у тебя получилось, — дословно повто­рил он пожелание Слащева. Берестину отвечать не хо­телось, вообще не хотелось говорить ни о чем накануне решающего всю кампанию и вообще дальнейший ход здешней истории сражения. Вечер был хорош, воздух тих, на небе загорелись первые звезды, с корниловского бивуака донеслась негромкая песня. Голос певца звучал чисто, но слов было не разобрать.

— Ты вздремнуть не хочешь? — угадал его настро­ение Шульгин. — Еще всю ночь крутиться, и день будет долгим. — Не тянет. Разлей еще грамм по сто.Так посидим, расслабимся. Похожая ночь вспоминается, на цели­не. Я еще курсантом был. С одной девчонкой тоже так вот на кургане сидели. —Ну и?—с интересом спросил Шульгин. — Ну и ничего. «Киндзмараули» из горлышка пили. Его там в сельпо навалом было, и никто не брал.

Простившись с Сашкой и генералами, Берестин проехал более пятидесяти километров на юг, вывел свою колонну в заранее намеченном месте на берег Днепра. Грузовики оставили здесь, а четырьмя БТРами за три рейса на правобережье переправились сто чело­век рейнджеров с необходимым снаряжением.

За следующие полтора часа отряд поднялся на сорок километров к северу и незадолго до рассвета занял по­зиции, господствующие как по отношению к противо­положному, низменному берегу Днепра, так и к тыло­вым позициям красных войск.

Сражение началось в десять минут седьмого. День обещал быть жарким в обоих смыслах.

В бледно-голубом утреннем небе лопнули, расплы­ваясь желтоватыми облачками, первые шрапнели. За­трещали далекие пулеметные очереди, по огромной дуге боевого соприкосновения белых и красных частей хлопали винтовочные выстрелы, гулко рвались снаря­ды полевых пушек.

По понтонной переправе двинулись на левый берег густые колонны красной пехоты. Направление главно­го удара Эйдемана наметилось еще вчера — силами че­тырех дивизий он начал наступление в районе Черненька — Большие Маячки. Введя в бой свои главные силы, он вполне мог надеяться к исходу дня сломить сопротивление Слащева, разрезать белый фронт над­вое и выйти на оперативный простор. От Перекопа и крымских перешейков их отделяло меньше сотни верст. Жуткий соблазн для большевистского командова­ния — в три дня закончить невыносимо затянувшуюся войну.

Берестин продолжал наблюдать. Над его окопом была натянута маскировочная сеть, подпоручик с ра­диостанцией ждал приказа. В соседней ячейке устро­ился капитан Басманов, которому и предстояло начать акцию реванша. Оттуда доносились обрывки слов, тоже посверкивали стекла оптики.

Сражение разворачивалось классически. Как в кино. Колонны красных войск, силами не менее пятнадцати тысяч штыков, почти не встречая сопротивления, бы­стрым шагом, иногда переходя на бег, продвигались вдоль чаплинской дороги.

По самому шоссе пылили, угрожающе шевеля пуле­метными стволами, двухбашенные броневики, не мень­ше дивизиона, скакали на рысях конные батареи, за ними телеги со снарядами. Фланги наступающих войск прикрывали конные разъезды. Слева и справа от глав­ных сил, теряясь в жаркой солнечной дымке, веером расходились пешие и конные отряды. Совсем далеко, за пределами видимости, все чаще и яростнее била ар­тиллерия.

По всем теоретическим канонам, если исходить из численности и дислокации войск, а особенно из спра­ведливости того дела, за которое сражались героичес­кие рабоче-крестьянские полки, белогвардейцам сле­довало бы сейчас начать планомерное отступление, переходящее в паническое бегство.

Очень это красиво смотрелось в свое время на цвет­ном широком экране (кажется, в 1962 году, в фильме «Хмурое утро»), когда белые офицеры, непременно в новенькой, почти парадной форме, при орденах и с си­гарами в зубах (откуда же сразу сигар столько набра­ли?), попытавшись испугать революционных бойцов психической атакой, вдруг попали под шквальный огонь красных батарей и в панике разбегались по голой степи, сотнями падая в красивых фонтанах взрывов. На самом же деле даже дураку, а не только кадровому офицеру, должно было быть ясно, что единственный в подобном случае тактически грамотный выход — развернуться в редкую цепь и взять батарейцев на штык. И любой подпоручик знал это с первого курса училища. Со ста или двухсот метров туг и делать нечего. Самая легкая пушка — не пулемет, против отважной и обученной пе­хоты она беззащитна.

Но пацаны в зале кричали «ура», свистели в два и четыре пальца, а потом расходились из кинотеатра, до­вольные торжеством справедливости. Ну, Бог им судья, тем сценаристам и режиссерам. Сталинские и ленин­ские премии дороже абстрактно понятой правды жизни. Хотя Берестину, как человеку, самому не чуждому ис­кусства, всегда было интересно— а вот Алексей Толстой, граф и великий советский писатель, он как, искренне писал то, что написал, или, наслаждаясь немыслимы­ми для других в советской стране благами жизни, полу­ченными от страшного режима, утонченно издевался над заказчиками и потребителями своей эпопеи? Осо­бенно Берестина занимала та сцена, где сначала Рощин спасает переодетого в белогвардейскую форму Телегина, а потом тот, в свою очередь, собирается сдать в ЧК Рощина, заподозрив в нем белого шпиона. Так вот, ис­кренне ли Толстой восхищался «новой моралью» Телегина, или таким образом замаскировал свое к перемет­нувшимся на красную сторону офицерам презрение?

Но сейчас обстановка на театре сражения выгляде­ла несколько иначе. Редкие цепи белых, отстрелива­ясь, отходили на заранее намеченные рубежи. Не­сколько полевых батарей, оставленных для прикрытия, вели беглый огонь картечью. Время от времени отсту­пающие слащевские полки переходили в контратаки, отбрасывали наиболее вырвавшиеся вперед красные части и снова начинали медленное, планомерное от­ступление. Какие-то фазы боя Берестин видел отчетли­во сквозь стекла стереотрубы, какие-то просто угады­вал в дрожащем солнечном мареве. Заметно было, что основной успех красные планируют на левом фланге, куда торопливо сворачивали двигающиеся через два наплавных моста колонны полков Латышской и 51-й дивизий. Против восьми полков корпуса Слащева на левый берег уже переправилось 18 красных, и движе­ние не прекращалось, а на очереди уже теснились для выхода на мосты еще несколько легких батарей.

«Вот он, мой Аркольский мост, — с яростным весе­льем подумал Берестин. — Не дали в сорок первом войну выиграть, так я вам сейчас покажу...»

Прославленный советской литературой бывший царский подполковник Карбышев очень грамотно ор­ганизовал оборону каховского плацдарма. Не учел он только одного — что четыре шестидюймовые батареи красных, расположенные на господствующих высотах правобережья, южнее Берислава, могут быть захвачены с тыла. Пока что они без суеты и торопливости откры­ли огонь на больших углах возвышения. Их снаряды ложились за пределами видимости и, наверное, долж­ны были предотвращать маневр резервами в глубине обороны белых.

Больше всего Берестина интересовал сейчас пра­вый фланг. Там наблюдалось относительное затишье. Два или три полка 52-й дивизии красных продвинулись километров на пять и почти остановились, встретив упорную, усиленную большим числом пулеметов обо­рону корниловцев. Да, очевидно, они и не стремились к решительному успеху, имея задачей просто связать боем противостоящие им части. Это было хорошо, со­ответствовало замыслу Берестина и Слащева, но одно­временно показывало и тактическую неграмотность эйдемановского штаба, фактически предварившего ошибку Тимошенко во время Харьковской операции 1942 года. Глубоко вклинившись в оборону противни­ка, они просмотрели сосредоточение мощной ударной группировки у себя на фланге.

Отстранившись от окуляров стереотрубы, Берестин подозвал к себе связиста. Вызвал по радио Шульгина. — Привет. Доложи обстановку. — Все пока нормально, фронт держим. Потери даже меньше плановых. Конный корпус Барбовича сосредо­точение закончил. На левом фланге противник прояв­ляет слабую активность. Огонь ведет сосредоточенный, но малоприцельный, без корректировки. Из района

Любимовки наступают до трех тысяч человек пехоты при поддержке шести броневиков. Глубина вклинения в центре обороны километров пять. Но везде держим­ся. Когда планируешь начать?

Берестин посмотрел на часы, потом на карту в план­шете. Картина сражения, по сравнению с той, что долж­на была бы сложиться в соответствии с «исторической правдой», отличалась настолько, что выходила уже за пределы случайных отклонений. Можно сказать, что «стрелка» уже переведена. Только пока неизвестно, в чью пользу. Если вдруг красные, усилив нажим, суме­ют прорвать оборону второго корпуса, то сдержать их будет нечем. Все боеспособные части сосредоточены на флангах у самого берега Днепра. Свернув ударные дивизии в походную колонну, обеспечив их тылы за счет пока еще находящихся на правобережье мощных резервов, уже завтра красные войска смогут выйти к Перекопу. А если наоборот?

— Начну прямо сейчас. Через десять минут испол­ни четыре выстрела одним орудием на следующих уста­новках... — Берестин продиктовал данные угломера и целика. — После моей поправки дашь беглый огонь по пять снарядов из всех наличных стволов. И жди раке­ты. Успеха, полковник!

— Тебе успеха, генерал! — Алексей снял фуражку, расстегнул китель. Из всего батальона он один был здесь в уставной форме Русской армии, и высоко под­нявшееся солнце жгло его немилосердно. Вот еще одна загадка этого времени. Можно подумать, что люди здесь менее чувствительны к погодным условиям. Врангель в разгар лета ходит в суконной черкеске и папахе, офи­церы — в шерстяных гимнастерках или кителях с высо­кими глухими воротниками. В такую же точно погоду пятьдесят лет спустя Берестин и его товарищи чувство­вали себя более-менее нормально только в зеленых ру­башках с короткими рукавами, а отстоять час или два на плацу в шерстяном кителе казалось египетской пыт­кой. Он подозвал Басманова.

— Принимайте командование, капитан. Теперь все шансы — ваши. Работайте по плану, а уж я— только на подхвате... — Берестин слегка кокетничал. Он все рав­но оставался командующим всей фронтовой операцией, но непосредственно здесь передавал власть Басманову, чтобы не отвлекаться на чисто тактические вопросы. Его полководческий опыт подсказывал, что захват ба­тарей будет лишь началом. В ближайший час Эйдеман поймет смысл происходящего и бросит оставшиеся в его распоряжении резервы на спасение попавших в ог­невой мешок дивизий. И тогда здесь станет очень жарко.

У них с Басмановым план боя был намечен четко. И отработан на картах и макете местности. Стреми­тельным ударом с тыла рейнджерам предстояло захва­тить тяжелые гаубичные батареи красных и сразу же произвести мощный, а главное — совершенно неожи­данный огневой налет по их наступающим войскам и предмостным укрепленным позициям.

Послышался шелест первого, идущего по высокой траектории снаряда, гулкий разрыв, и лишь потом донесся звук выстрела.

— Недолет, два больше, — опередил Берестина под­сказкой Басманов, капитан гвардейской конной артил­лерии. Ему, в отличие от Алексея, даже не нужно было задумываться. Поправки он выдавал автоматически.

Берестину осталось только сдублировать команду в микрофон. Следующие снаряды легли как надо.

— Ну, орелики... — Капитан сдернул с плеча ремень автомата, выпрямился на секунду на краю заросшего боярышником и терновником ската, чтобы его увидели изготовившиеся к атаке рейнджеры, взмахнул рукой и длинными прыжками рванулся вперед и вниз.

Батареи были взяты за несколько минут. Батальон Басманова потерь не имел. Да и откуда бы им было взяться, если оглушенные грохотом собственных пушек канониры ничего не понимали, даже когда непонят­ные люди в диковинных пятнистых одеждах и круглых железных шлемах, появившись неизвестно откуда, за­полнили, беззвучно крича, орудийные дворики. Тычками автоматных прикладов, подзатыльниками и про­сто недвусмысленными жестами они стали сгонять их в ложбинку позади огневых, где прямо на землю были вы­ложены снаряды первых выстрелов и штабелями гро­моздились ящики с полузарядами.

Пострелять басмановцам пришлось только на ко­мандном пункте артдивизиона, расположенном в полу­сотне метров впереди и правее огневых позиций, над самым днепровским обрывом. Скопившиеся там возле стереотруб и буссолей командиры батарей, штабисты и наблюдатели успели заметить непонятное шевеление на огневых, кое-кто опрометчиво схватился за наганы.

К Басманову подвели одного из пленных, белобры­сого и курносого парня лет двадцати восьми, в отличие от рядовых обутого в хорошие сапоги и с большими ча­сами на запястье.

— Ты кто? Комбат, комдив? — спросил капитан, внимательно глядя ему в светлые глаза. — Командир батареи...

— Дальше, дальше говори. Какая батарея, как фа­милия?..

— Ничего я тебе не скажу, шкура белогвардейская. Стреляй сразу... — Видно было, что в горячке парень действительно готов рвануть на груди гимнастерку, подставляясь под пулю.

— Ну герой, герой... — не то одобрительно, не то насмешливо протянул Басманов и хлестко, открытой ладонью ударил артиллериста по щеке так, что голова у него мотнулась к плечу и он еле удержался на ногах.

— Смирно! Смирно стоять перед офицером! В ста­рой армии кем служил? Бомбардиром, фейерверкером?

— Старший фейерверке? Новогеоргиевского кре­постного гаубичного дивизиона Иван Петелин.

— Слава Богу, опомнился. До конца боя будешь старшим на батарее. Сумеешь себя показать — про службу у красных забудем... Петелин помолчал, глядя в землю. — По своим стрелять не стану... — Не станешь? — опять удивился Басманов. — По своим? Красные тебе свои, а мы кто? Может, немцы? Не в одной армии четыре года воевали? Смотри, мне с тобой возиться недосуг, Иван Петелин. Я сейчас при­кажу тебя верхом на ствол посадить и пальну для пристрелки. Знаешь, что с тобой будет? Не человек, а бурдюк с дерьмом. Кожа целая останется, а все, что внутри, — в мелкие дребезги... Кости, мышцы, внутренности — все в кисель. Пять секунд тебе на размышление...

Под дулами коротких автоматов и рядовые бойцы, и их командиры дружно начали ворочать тяжелые лафе­ты, подносить снаряды, рассчитывать новые установки для стрельбы. Еще через десять минут восемь шестидюймовых гаубиц опустили свои кургузые толстые стволы и, подпрыгнув на окованных железными шина­ми деревянных колесах, выбросили первую очередь двухпудовых фугасных снарядов по готовящимся к маршу полкам вторых эшелонов 15-й, 51-й и 52-й ди­визий. Остальные две батареи Басманов начал спешно разворачивать на север.

Ничего особенно странного в недопустимо-предательском, по меркам более позднего времени, поведе­нии артиллеристов не было. Гражданская война — война особая, и красные и белые широко практиковали за­числение в строй пленных солдат противника. В разгар боев другого способа пополнения войск зачастую про­сто не было. А иным «счастливцам» довелось по три-четыре раза менять красную звездочку на погоны и об­ратно.

Тем не менее половину своих офицеров Басманову пришлось отвлечь на роль надсмотрщиков и конво­иров — приглядывать, чтобы не разбежались ездовые и подносчики снарядов, проверять, верно ли телефонис­ты передают команды корректировщиков, а наводчики устанавливают прицел. Сам капитан взял на себя ко­мандование дивизионом — больше некому было дове­рить. Стрельба одновременно по нескольким целям, с постоянно меняющимися установками целика и угло­мера требовала особой квалификации. Берестин знал, что максимум через полчаса штаб правобережной группы опомнится, сообразит, что про­исходит, и бросит все наличные силы против захвачен­ных позиций. А в его распоряжении едва полсотни авто­матчиков и четыре БТРа.

...От тяжелого грохота бьющих беглым огнем гау­биц Берестин почти оглох, хотя до огневых было боль­ше сотни метров. Повернув стереотрубу вправо, он видел, что укрепления красных войск на окраине Каховки затянулись дымом и пылью. Горит и хутор Терны, где, по его данным, должен был находиться штаб Ла­тышской дивизии. Одной батареей Басманов обстрели­вал дорогу, служившую главной коммуникацией насту­пающих войск, а второй вел огонь по площадям на подходах к переправам. В масштабах фронтовой опера­ции — что такое две батареи, пусть и тяжелые, однако эффект их внезапного удара оказался несоизмерим с реальными потерями красных дивизий.

А со стороны Берислава второй час малоприцельно, но сосредоточенно били полевые трехдюймовки крас­ных. С закрытых позиций они стрелять не умели, а на прямую наводку выдвигаться опасались, поэтому Бе­рестин с Басмановым и могли держаться на захвачен­ном рубеже. Однако шрапнели и осколочные снаряды время от времени до них все же долетали, и расчеты несли потери. Удивительное дело, но бывшие красные батарейцы, ввязавшись в бой, перестали думать о том, на чьей стороне они воюют. И под огнем своих бывших соратников вели себя неплохо. Два взвода рейнджеров, на которых была возложена задача обороны дальних подходов к левофланговой батарее, держались только за счет боевой выучки и огневого превосходства. Ко­нечно, на тридцать пять человек, находящихся в линии боевого охранения, у них было шесть станковых «ПК» и двенадцать ручных «РПК», значительно превосходящих по своим тактическим возможностям пресловутые «максимы», и почти неограниченное количество патронов. Но психологически было трудно. Известно, что фин­ские пулеметчики на линии Маннергейма теряли само­обладание от количества убитых ими советских солдат. Когда каземат дота выше щиколоток завален стреля­ными гильзами, и плавится уже третий запасной ствол «гочкиса», а эти сумасшедшие все идут и идут густыми цепями по пояс в снегу, выставив перед собой штыки никчемных винтовок, даже люди с сильным скандинав­ским характером начинали съезжать с катушек. Есть в любой войне предел, который нормальный, цивилизо­ванный человек преодолеть почти не может. Здесь, правда, до такого пока не дошло, хотя заросшее желте­ющим бурьяном поле, сколько видел глаз, было покры­то застывшими в разнообразных позах телами красных бойцов.

Эйдеман (Роберт Петрович, латыш, царский пра­порщик, двадцатипятилетний командующий Правобе­режной группой войск Юго-Западного фронта, в сорок лет комкор, в сорок два расстрелян как враг народа) еще не успел до конца понять сути происходящего, од­нако бросил, как это было принято в Красной армии, для отражения внезапной угрозы с тыла все наличные резервы, включая подготовленную для развития успеха стрелковую бригаду, охрану штаба группы и тыловиков из обоза второй очереди.

Несколько батальонов пехоты и два эскадрона ка­валерии, отважно бросившиеся в атаку, были полнос­тью вырублены внезапным и шквальным пулеметным огнем в упор.

Следующий полк, увидев печальную судьбу аван­гарда, попытался отойти, неся чудовищные потери от беспощадно-снайперской стрельбы рейнджеров, но получил положенное изменникам пролетарского дела предостережение в виде длинных очередей заградотрядовских «МГ-18», изобразивших пунктирами пыльных фонтанчиков черту, переходить которую не рекоменду­ется.

Если кто-нибудь из зарывшихся носом в пыль крас­ных бойцов еще имел способность соображать, то ситуация для размышлений об исторических и классовых предпосылках данной войны была самая подходящая.

Однако нашлись еще и еще вооруженные трехлинейками энтузиасты, которые, подчиняясь приказу и мечте об «экспроприации» последних, нагло засевших в Крыму со своими богатствами «экспроприаторов», на­деялись пробежать версту по душной полынной степи и вцепиться в горло ненавистным «кадетам». (Причем никто из них, даже и умирая, не знал, что имеется в виду под этим словом — ученики среднего военно-учебного заведения или члены партии конституционных демо­кратов.)

Басманову пришлось (а может быть — довелось) еще раз использовать лично им разработанный способ стрельбы на рикошетах, не применявшийся с шестнад­цатого года ввиду того, что маневренный характер граж­данской войны и отсутствие в его распоряжении ору­дий подходящих калибров не предоставили капитану соответствующих возможностей.

Смысл же приема был в том, что у пушки (или, как сейчас, у гаубицы) с опущенным до предела стволом лафет поднимался на упор, хотя бы и из наскоро запол­ненных камнями патронных ящиков. Точка прицели­вания определялась на два деления угломера меньше необходимой. И тогда двухпудовый осколочно-фугасный снаряд врезался в землю под очень острым углом, разбивая ударный взрыватель, успевал вновь, неестест­венно медленно, подняться в воздух и лопнуть как раз там, где требовалось. На высоте трех-четырех метров над головами атакующей пехоты.

Эффект был удивительный. Иногда одним снаря­дом сдувало в небытие целую роту штатного состава.

Сейчас, в отличие от мировой войны, по причине резкой убыли пушечного мяса, пехота ходила в атаки гораздо более редким строем и по фронту, и в глубину, но полсотни выпущенных Басмановым снарядов отби­ли у красноармейцев охоту наступать как минимум на час. И позволили Берестину перебросить два взвода рейнджеров на крайний правый фланг, где обозначи­лось еще одно опасное направление.

Около батальона арьергарда 15-й дивизии, закан­чивавшей переправу, каким-то начальником, само­стоятельно понявшим смысл происходящего, было развернуто фронтом на запад с задачей уничтожить прорвавшегося в тыл неприятеля.

Удивительно, но Алексею, вроде бы полностью осоз­навшему себя как чистого профессионала, вдруг стало искренне жаль этих дураков, карабкающихся вверх по крутой, ограниченной справа откосом, а слева глубо­ким оврагом дороге.

О чем думали взводные и ротные командиры заве­домо обреченного батальона? Что против их сотни штыков у белых не найдется ничего, кроме нескольких наганов? И, стреляя из пушек, они понятия не имеют о так называемом боевом охранении?

Со стометровой дистанции залп пяти пулеметов производит тот же эффект, что и хорошо отбитая коса на росистом лугу.

«Карма, — сказал себе Берестин, сняв фуражку и вытирая ладонью потный лоб. — Любой из них имел выбор. Пойти не к красным, а к белым. Дезертировать, стать махновцем... Как и я, впрочем».

У них с Басмановым нашлось время покурить, вы­пить полуостывшего кофе из термоса.

И снова с окраин Берислава начали выдвигаться пехотные цепи, на гребнях холмов завиднелись группы кавалеристов. Зашелестели в покрытом редкими обла­ками небе очередные шрапнели. Алексей сказал капи­тану:

— Я думаю, пусть те батареи продолжают беспокоя­щий огонь по левобережью. А главная опасность здесь намечается. И стрельба от вас потребуется снайпер­ская. Красные пошли ва-банк. Сейчас нас сбить не ус­пеют — труба им. Хоть один-то грамотный офицер у Эйдемана в штабе должен быть?

— Сделаем. Только снаряды кончаются. Штук по пятнадцать на ствол осталось...

— Прикажите паузу сделать, стволы остудить. Нам еще штурм переправ поддерживать придется...

— Если доживем, — блеснул зубами на пыльном лице Басманов.

...Из наскоро отрытых по склонам холмов ячеек ос­тававшиеся на западном фасе обороны и возвратив­шиеся с днепровского откоса рейнджеры вели редкий, но точный пулеметный огонь по приблизившимся на километр, а кое-где и ближе цепям красной пехоты. Басманов, расстреляв все фугасные снаряды, приказал вскрыть передки и подавать к орудиям картечь — пос­леднее оружие самообороны тяжелой артиллерии.

— Не пора, господин генерал? — спросил, спрыги­вая в окоп, капитан.

— Сейчас. Свяжусь с Шульгиным, что он скажет. Отвлекаясь на секунду от реалий ближнего боя, Бе-рестин подумал, что интереснейшее у них получается сражение. Вполне сравнимое с Курской битвой по зна­чению для судьбы не только летней кампании, но и всей войны. И удивительное смешение стилей. На пра­вом фланге сосредоточен для сабельной рубки с кава­лерией красных конный корпус Барбовича, на левом — готовится к атаке при поддержке самоходок времен второй мировой корниловская дивизия, здесь вместе с гаубицами прошлого века стреляют пулеметы и авто­маты семидесятых годов. Он нашел в эфире волну Шульгина: — Ну, что там у вас, Саш? Мы тут с полчасика еще продержимся, и все...

— Я только что приказал Скоблину начинать. От его позиции до окраины Каховки десять километров. Будут атаковать с ходу, на «уралах»... Через пятнадцать минут увидишь.

— Тогда и я пошел! — Воткнул в зажим телефонную трубку, повернулся к Басманову: — С Богом, Михаил Федорович! Берестин поднял вверх ракетницу и нажал спуск.

Взревев моторами, из капониров начали выбираться БТРы. Сначала они двинулись вдоль линии стрелковых ячеек, подбирая на ходу уцелевших десантников, потом развернулись и, набирая скорость, подпрыгивая на рыт­винах, пошли на сближение с как раз поднявшейся в рост для очередного броска пехотой.

На башнях засверкали вспышки тяжелых «КПВТ», из бортовых бойниц потянулись отчетливо видимые даже при полуденном солнце трассы «ПК» и автоматов.

— Ну вот и все, судари мои, — процитировал Берес­тин любимую книгу. — Лишь бы на шальной снаряд не нарвались... — и отвернулся.

Вновь, как и при сцене расстрела в упор атакующе­го по каховской дороге батальона, он не захотел быть очевидцем.

Не слишком приятное зрелище даже для военного человека. Чрезвычайно похожее на то, что бывает, когда стая осатаневших от голода волков настигает в степи овечью отару. Пехотинцу на ровном месте от стреми­тельной и верткой машины не убежать, а трехлинейка броню не берет...

Но и офицеров, водителей и стрелков он осуждать не мог. Это их война и их право.

С дивизионного НП они с Басмановым направили бинокли на левый берег. Со стороны Больших Маяч­ков, таща за собой гигантские шлейфы рыжей пыли, показались мчащиеся на семидесятикилометровой ско­рости «уралы». Корниловцы теснились в кузовах, лежа­ли на крыльях, облепили подножки. В километре от линии красных окопов машины начали тормозить. Ос­тановились с крутым разворотом, сбросили десант и так же стремительно понеслись обратно.

Первый полк, на ходу примыкая к винтовкам длин­ные ножевые штыки, разворачивался в ротные колонны.

— Ах, черт, красиво! — выдохнул Басманов, наблю­дая, как быстрым, переходящим в бег шагом корнилов­цы сближаются с полуразрушенным проволочным за­граждением. С фланга длинными очередями застучал «максим», нестройные хлопки винтовочных выстрелов показали, что и после артподготовки гаубичными снарядами в окопах кое-кто уцелел.

Но это уже было, как принято говорить в ультима­тумах, «бессмысленное сопротивление».

Ничего страшнее штыкового удара корниловского полка Алексей в своей жизни не видел. Четыреста тех самых, обрекших себя на смерть офицеров, юнкеров и вольноопределяющихся отчаянным броском преодоле­ли последнюю сотню метров. За две версты был слы­шен слитный, ничем не похожий на хрестоматийное «ура» рев. На позициях первой линии они почти не за­держались. Красноармейцы из окопов основной и предмостной полос обороны, бросая оружие, кинулись к переправе.

Берестин наблюдал за боем в полевой бинокль, стереотруба не давала возможности видеть его во всей полноте.

Да и можно ли было назвать то, что творилось на переправе и вокруг нее, боем?

Искаженные яростью лица корниловцев, взмахи штыков и прикладов, торопливый перестук выстрелов. Безжалостная мясорубка, в которой профессионалы высшей пробы столкнулись с неорганизованной, едва обученной держать в руках винтовку массой насильно мобилизованных новобранцев. Каждый из корнилов­цев знал, как и что он должен делать, и мастерство, по­множенное на ненависть, в считанные минуты сломи­ло даже подобие организованного сопротивления.

Красные бойцы готовы были бежать или сдаваться, но бежать было больше некуда, а пленных здесь не брали.

Спаслись только те, кто успел перевалиться через перила мостов, да вдобавок умел плавать.

И одновременно Слащев бросил в бой трехтысяч­ный корпус Барбовича, развернувшийся в лаву за левым флангом 15-й стрелковой и Латышской дивизий крас­ных, наиболее глубоко вклинившихся в оборону 2-го армейского корпуса. Пути отхода к Днепру отрезали самоходки с десантом на броне.

К исходу дня победа была полной. Каховку заняли передовые батальоны тринадцатой дивизии генерала Ангуладзе. Первый и подошедшие второй и третий корниловские полки выбили неприятеля из Берислава и перешли к преследованию разрозненных и потерявших управление частей четырех красных дивизий, отходя­щих на Херсон. Окруженные на правобережье войска рассеялись по степи и сопротивления практически не оказывали. По предварительным данным, число плен­ных превысило 12 тысяч человек, и их колонны под конвоем казаков Терско-Астраханской бригады тяну­лись в сторону Перекопа. Который и был недавно их главной целью.

Возглавляемый Басмановым штурмовой отряд на трех БТРах (четвертый провалился в глубокую промоину и вышел из строя) в районе села Шлагендорф пере­хватил и полностью уничтожил спешно снявшийся с места штаб армейской группы Эйдемана. Самого ко­мандующего среди убитых и пленных обнаружить не удалось.

Берестин туда не поехал. Измотанные жарой и боем полки слащевского корпуса нашли в себе силы про­двинуться километров на пятнадцать на север вдоль Днепра и на десять по херсонской дороге, после чего остановились. Не участвовавшая в дневном бою 4-я Кубанская кавдивизия (500 сабель) выслала дозоры еще на десять километров к северу и западу, но в бое­вое соприкосновение с арьергардами вступать не стала, увлекшись инвентаризацией сотен брошенных пово­зок дивизионных и полковых обозов.

В целях дальней разведки и бомбометания по отсту­пающим колоннам были подняты в воздух все семнад­цать исправных самолетов.

За час до заката Слащев приказал войскам прекра­тить наступление и вызвал к себе командующих корпу­сами, начальников дивизий и командиров бригад. А сам сел на крыльце мазанки со снесенной снарядом кры­шей писать победную реляцию Врангелю. Потери его корпуса за день боя составили 619 человек убитыми и более двух тысяч ранеными. Батальон Басманова похоронил шестнадцать офицеров.

Когда Слащев сообщил Берестину эти данные, Алек­сей вздохнул: — Многовато все-таки...

— Но мы ведь практически выиграли летнюю кам­панию!

— Мало ли... Евреи за всю шестидневную войну по­теряли чуть больше пятисот.

Арабо-израильская война шестьдесят седьмого года, как уже было сказано, еще с училища оставалась для него образцом стратегического и тактического искус­ства. Там небольшая, но великолепно обученная армия вдребезги разгромила соединенные силы трех госу­дарств, вдесятеро ее превосходящие численно и вдоба­вок поддерживаемые военной и политической мощью СССР.

— Какие еще евреи? — с недоумением вскинул го­лову Слащев.

— Самые обыкновенные. Иосифа Флавия читать нужно. «Иудейская война»...

Шульгин поливал Басманову на голую спину теп­лую воду из канистры, капитан фыркал, отплевывался и радостно ухал. Берестин подошел к ним и начал рас­стегивать свой пропотевший китель.

Глава 8

За три следующие недели обстановка в России из­менилась разительным образом. Даже удиви­тельно, сколь мало усилий для этого потребовалось.

Впрочем, почему же удивительно? На шахматной доске ведь не требуется вводить какие-то новые фигу­ры, даже не нужно бить партнера доской по голове, всего-то и следует, что немного подумать, должным об­разом разыграть миттельшпиль, и ситуация изменится сама собой. Алехин, как известно, умел и даже любил делать такие штуки — доведя противника почти до мата, поворачивал доску, начинал играть за него, восстанав­ливал положение, вновь ставил партнера на грань по­ражения и так далее... До трех раз и больше, пока на доске просто не оставалось фигур.

Вот и здесь получилось так же. За счет грамотных тактических решений и своевременной перегруппи­ровки сил.

К исходу вторых суток после каховской победы три корпуса Русской армии совершили фланговый марш, частично по железной дороге, частично на автомоби­лях, и нанесли внезапный таранящий удар по северно­му фасу фронта, взяли Кременчуг, Славянск и Лозо-вую, вышли на ближние подступы к Полтаве. При этом батальон Басманова, действуя десятком диверсионных групп, заблаговременно перерезал линии связи, атако­вал расположения дивизионных и корпусных штабов 4-й армии красных, взорвал железнодорожные и шос­сейные мосты на основных путях сообщения.

Замешательство и дезорганизация в красном тылу были таковы, что началась стихийная эвакуация Харь­кова и массовый отход войск к границам Украины.

Но и тут Слащев и Берестин предприняли неожи­данное решение. Следующий удар был спланирован от Александровска на юго-запад, на Николаев. Здесь войс­ка вступили в повстанческие районы, где богатые хуто­ряне и немцы-колонисты уже целый год удерживали территорию от проникновения регулярных красных войск и продотрядов. Рассчитывать на их мобилиза­цию в белую армию было нереально, но должным обра­зом поддержанные оружием и средствами, они вполне могли прикрыть фланг 2-го армейского корпуса от каких-либо неожиданностей.

На очереди была Одесса. Для этой операции Ворон­цов вместе с начальником штаба флота адмиралом Буб­новым подготовил десантную флотилию в составе лин­кора «Генерал Алексеев», крейсера «Генерал Корнилов», трех эсминцев и транспорта с войсками.

Во второй половине августа занятая Русской ар­мией территория увеличилась более чем втрое по площади и в шесть раз по населению. Мобилизационные возможности возросли еще значительнее. По многим причинам. Во-первых, победоносная армия всегда имеет приток добровольцев во много раз больший, чем про­игрывающая войну, во-вторых, очень многие успели пожить под коммунистической властью больше полу­года, и даже те, кто еще зимой сочувствовал красным, теперь предпочитали умереть в бою, но не допустить их возвращения. В-третьих, Врангель начал активно про­водить военную реформу. С прежней вольностью было покончено — отныне ни один военнослужащий не мог добровольно подать в отставку или отсиживаться в бес­численных тыловых учреждениях, которых в белой армии было больше, чем строевых подразделений.

Об этом еще в июне Слащев писал Главнокоманду­ющему: «Приехав в войска, я застал 256 штыков, 28 ору­дий и при них 2 штаба дивизии и 1 штаб корпуса, уком­плектованных полностью!»

Теперь с подобным положением было покончено, и в дивизии первой линии влилось около двух тысяч по­полнения только офицерами.

Немаловажное значение имело и то, что на фронте жалованье выплачивали золотом, по ставкам довоен­ного времени. Желающих заработать оказалось предостаточно. Почти две дивизии полного состава были переброшены пароходами из Трапезунда, Константи­нополя и с Кавказского побережья. По проведенным Берестиным вместе с Врангелем подсчетам, на 30 августа 1920 года численность Русской армии составила более 120 тысяч штыков и 50 тысяч сабель. С такими силами исход осенне-зимней кампании сомнений не вызывал.

Однако на почти чистом политическом небосводе внезапно обрисовались тучки угрожающего вида.

Представители Антанты, весь предыдущий год уп­ражнявшиеся в благожелательной риторике и одновре­менно саботировавшие все мероприятия, способные хоть как-то облегчить положение изнемогающей армии, вдруг, при обозначившемся успехе, резко сменили тон. Французский представитель адмирал Леже и анг­лийский — генерал Перси посетили Врангеля и переда­ли ему плохо замаскированный любезными фразами ультиматум своих правительств. Смысл его был прост.

Немедленно остановить наступление, начать пере­говоры с московским правительством о заключении мира и установлении, на основе взаимного согласия, приемлемого для обеих сторон способа государствен­ного устройства России. С соблюдением интересов объявивших свою независимость окраинных государств, демократических свобод для всех слоев населения, обеспечения созыва в ближайшее время Национально­го собрания, которое и определит форму правления в новой России и т.д. Кроме того, в случае непринятия данного предложения и сохранения претензий Прави­тельства Юга России на правопреемство бывшей Рос­сийской Империи союзные державы поднимут вопрос о немедленной выплате долгов и кредитов. В случае продолжения боевых действий союзные правительства предпримут блокаду всех портов и сухопутных границ участвующих в гражданской войне сторон.

У Врангеля, выслушивающего этот беспрецедент­ный по любым меркам ультиматум, побелели губы.

Стоявший за его правым плечом Новиков легонько тронул его за локоть.

— Соглашайтесь, Петр Николаевич, — прошептал он. — Только добавьте, что мы принимаем все условия, одновременно требуя созыва международной конфе­ренции по вопросу царских и нынешних долгов, а так­же решения судьбы отправленного в Германию по Брестскому миру золота.

Врангель не совсем понял, в чем смысл слов его со­ветника, но послушно их повторил. После одержанных на фронте побед доверие его к Новикову и Берестину было безграничным. И еще — генералу очень хотелось вновь встретиться с очаровательной знахаркой.

— Второе, — продолжал суфлировать Андрей, — пусть они потребуют от большевиков демилитаризации прифронтовой полосы на пятьдесят верст. Создадут четырехстороннюю комиссию по соблюдению перемирия. В случае согласия Антанты на наши условия мы готовы завтра же приостановить наступление...

Генерал Перси, который до последнего времени от­носился к борьбе белой армии крайне сочувственно, а сейчас обязанный исполнять неприятное поручение, воспринял твердую позицию Врангеля как достойный для себя выход из нравственно сомнительной ситуа­ции. И, невзирая на побагровевшего от возмущения французского представителя, начал в обтекаемых фра­зах выражать готовность передать мнение уважаемого Правителя своему премьер-министру.

— Вас же, достопочтенный адмирал, — обратился Врангель к французу, — прошу сообщить правительст­ву республики, что мы готовы свою часть долгов вы­платить незамедлительно, при условии подтверждения вами условий соглашения 1915 года о праве России на Босфор и Дарданеллы. Правительство Юга России Брестского мира не подписывало.

— Еще добавьте, — вновь зашептал Новиков, — что мы настаиваем на участии в конференции представите­ля Соединенных Штатов. Их позиция по отношению к большевикам бескомпромиссна...

Союзники покинули Большой дворец с гораздо худшим настроением, чем вошли в него полчаса назад.

— Великолепно, ваше высокопревосходительство! — поздравил Андрей генерала. — Недели две мы с вами точно выиграли. Пока они будут прорабатывать вари­анты, ждать ответов из Парижа и Лондона, торговаться с Москвой, мы как раз успеем выйти на рубежи, гаран­тирующие устойчивую оборону, и заодно решим махновскую проблему.

Глава 9

Впервые за две недели пассажиры «Валгаллы» смогли собраться вместе. Вернулись с фронтов Бе-рестин и Шульгин, после завершения Одесской опера­ции пришел в Севастополь на миноносце «Жаркий» Воронцов. Позволил Врангелю отдохнуть от своего по­стоянного присутствия Новиков.

В банкетном зале на шлюпочной палубе накрыли праздничный стол. Задувающий сквозь отдраенные с обоих бортов иллюминаторы бриз шевелил кремовые шторы. Женщины надели подходящие к случаю наря­ды. Что там ни говори, а война есть война, с нее не всегда возвращаются даже генералы.

У всех четырех героев посверкивали темным поли­рованным металлом Кресты 1-й степени вновь учреж­денного ордена Святителя Николая Чудотворца на широ­кой бело-сине-красной шейной ленте. Этой редкостной награды они были удостоены за выдающийся вклад в разгром врага. Поверх лаврового венка, окружающего образ святого, выгравирован славянской вязью девиз ордена — «Верой спасется Россия».

Шульгин поймал иронический взгляд Левашова и ответил на него неожиданно серьезно. Что расходилось с его обычной манерой.

— А зря, кстати, смеешься. Ты, помнится, какую-то кубинскую железяку получил за перевозки их солдати­ков в Анголу, и ничего, носил. Так мы хоть свою землю помогли защищать, а не на чужой войну раскручивали. Тебе, кстати, такой же крестик полагается, только Анд­рей решил погодить, не давать Врангелю наградной лист на подпись, чтобы скандала не вышло. Он подпишет, а ты откажешься получать из рук палача трудового наро­да. Неловко выйдет...

— Правильно решили, — кивнул Олег, зачем-то разглаживая салфетку лезвием столового ножа.

— Видишь, — обратился Сашка к Новикову, — а я что говорил? — И снова повернулся к Левашову. — Зря, между прочим. Выдающиеся успехи в снабжении армии ты проявил, а кресты наши по номерам — из первой десятки. После победы обязательно за них по­томственное дворянство дадут, а то и чего побольше. Жалеть будешь...

— Хватит тебе трепаться, — остановил его Андрей. Углубляющаяся трещина между ними причиняла ему душевную боль. С первого класса школы дружат, и вот, после всего...

— Ты, Олег, учти, — решил он свернуть дискус­сию, — условий мы не нарушили, никто ни разу лично не выстрелил. А людей и с той и с другой стороны не меньше десятка тысяч спасли. Уже на сегодняшний день. Вспомни, какая мясорубка при штурме Перекопа была, а потом при эвакуации, а еще потом сколько рас­стрелов... Теперь же, возможно, все совсем иначе будет. И как бы оно ни повернулось, даже вооруженное при­нуждение к миру все равно гуманнее самой справедли­вой гражданской войны. Я не настаиваю, но сам при­кинь, в каком случае жертв больше и кто из нас в историческом плане более виноват...

— Да ладно вам... — примирительно проронил Ле­вашов. — Что вы никак не успокоитесь? Я же ничего не говорю. Давайте лучше поднимем бокалы за счастли­вое возвращение. Не стоят эти проблемы того, чтобы друзьям из-за них собачиться.

— Точно. Мы больше в этот мир вовеки не придем, вовек не встретимся с друзьями за столом, лови же каждое летящее мгновение, его не подстеречь уж ни­когда потом!

— Слава тебе Господи, наконец-то! — С самого на­чала разговора настороженно переводящая взгляд с Левашова на Новикова Лариса облегченно вздохнула. — Все вроде умные мужики, а хер знает чем занимаетесь... Действительно, лучше уж напейтесь как следует. И чтобы больше никаких разговоров о политике. Наслушались... Разошлись по каютам за полночь. — Тут без вас знаешь, что творилось, — говорила Ирина сквозь полуоткрытую дверь своей спальни, — совершенно женский монастырь получился. Ну, Лариска хоть на Олега время от времени отвлекалась, а мы вчетвером...

Новиков сидел, удобно развалившись в кресле, слу­шал ее болтовню и с интересом наблюдал за происхо­дящим. Полотнище двери скрывало от него Ирину, но зато в высоком, почти до потолка трюмо, стоящем в глубине спальни напротив платяного шкафа, ее фигура отражалась полностью. Не подозревая о предательском законе оптики — «угол падения равен углу отраже­ния», — она неторопливо переодевалась и вела себя при этом непринужденно. В дверце шкафа у нее было еще одно зеркало, и она вертелась перед ним, рассмат­ривала себя то в фас, то в профиль, выбирала из много­численных пеньюаров, халатов, ночных рубашек нечто, ей самой неведомое. Прикладывала их к груди, набра­сывала на плечи и разочарованно отправляла обратно на полки. Не совпадало все это с ее подсознательной моделью.

В зеркалах ее творческие искания выглядели весьма увлекательно, интереснее, пожалуй, чем прямой стрип­тиз.

Андрей не был с ней наедине уже десять дней и сей­час с трудом сдерживался. Однако говорил ровным го­лосом, поддерживая светскую болтовню подруги:

— И что же вы вчетвером? Последовательниц Сафо изображали?

— Не можешь без гадостей? — Ирина сбросила белый кружевной бюстгальтер, закинула руки за голо­ву, прогибаясь в талии, гордо повела высокой грудью безупречных очертаний. — Мы тут тоже политикой за­нимались. Только местного масштаба. Наташка с Ла­рисой свой комплот составили и поочередно то меня, то Сильвию в свой лагерь вербовали. Боятся, что мы с ней тоже объединимся...

— А им-то что? Даже если и объединитесь? Какие у вас точки противостояния? У них свои мужики, у вас свои. Или они рассчитывают еще и Берестина поделить?

Ирина, балансируя попеременно то на одной, то на другой ноге, стянула чулки, взялась за резинку кружев­ных панталончиков, но вдруг раздумала. Распустила прическу, побрызгалась духами из пульверизатора и, сокрушенно вздохнув — мол, не совсем то, но делать нечего, — надела через голову длинный, насыщенного цикламенового цвета пеньюар с кружевной пелериной. Звонко рассмеялась.

— Берестина? Такты что, ничего не знаешь? — А что я должен знать?

— Так Сильвия уже и его охмурила. Не знаю, как Лариска пронюхала, но клянется, что все железно... Он у нее ночевал, и не один раз...

— Нормально. А мне откуда же знать? У мужиков на такие темы говорить не очень принято. По крайней мере у воспитанных. Вроде нас.

Ирина вышла наконец в гостиную. Духи у нее были какие-то новые, с тонким эротическим запахом.

— И как же теперь с Сашкой будет, вы не анализи­ровали?

— Что-нибудь будет. В конце концов, она ему не жена и обязательств никаких не давала...

— Это теория, а на практике опять проблемы. Не передрались бы под горячую руку... — Он привлек Ирину к своему креслу, посадил на подлокотник, положил ла­донь на гладкое горячее колено.

Она, тоже соскучившаяся за время разлуки и обыч­но всегда очень охотно и даже сторицей отвечавшая на его ласки, деликатно, но решительно отстранилась, сдвинула колени и прикрыла их пусть и прозрачной, ничего не скрывающей, но все же преградой из текучей искристой ткани.

Андрей посмотрел на нее удивленно. Безусловно, что-то произошло. И ее предыдущие слова — просто не слишком удачный способ перейти к главному. Ему же ни о чем серьезном говорить не хотелось. Хотелось по­скорее увлечь Ирину в постель и потом уже ни о чем вообще не думать, хотя бы до утра.

Достаточно он потрудился для общего дела и исто­рии, имеет право и на маленькие радости личной жизни.

Однако же... Новиков встал, пересел в другое крес­ло, напротив, чтобы не давили на психику запах ее духов и возбуждающая близость едва прикрытого тела. — Ну говори, что еще у вас стряслось? — Нет, Андрей, я правда не хотела до завтра тебя бес­покоить. А сейчас подумала, что лучше сразу сказать, чтобы потом больше не отвлекаться. Волей-неволей мне с Сильвией общаться приходилось...

— Ты так говоришь, словно общение с ней для тебя представляет сложности. С чего бы теперь-то? Ирина гримаской изобразила недоумение: — Как будто не понимаешь. Как бы там ни было, она психологически остается для меня существом словно бы высшего порядка. Умом я понимаю, что ни­какой роли это сейчас не играет, а где-то в подсозна­нии такое отношение сохраняется. Ну вот как для лей­тенанта отставной генерал все равно остается чем-то таким... Но я не об этом сейчас. Мы с ней разговарива­ли, она женщина чрезвычайно умная и обладает мно­гими недоступными нам талантами. — Уж это я видел, — согласился Новиков. — Не перебивай, пожалуйста. Так вот она мне поза­вчера сказала, что обстановка стремительно меняется, и далеко не в нашу пользу...

Андрей промолчал, но выразил свое отношение удивленным движением брови.

— Она вообще считает, что вы совершили ошибку, ввязавшись в войну. Вам на самом деле следовало бы укрыться в отдаленном уголке Земли и хотя бы несколь­ко лет сидеть там тихо-тихо. Пока не сгладятся вызван­ные межвременным переходом и всеми предыдущими событиями возмущения Реальности.

— Чего же она сама обо всем не сказала? Еще до Стамбула, в океане, с изложением всех доводов, науч­но или хоть эмоционально обоснованных?

Ирина пожала плечами, рефлекторным жестом по­пыталась плотнее закутаться в пеньюар, словно в каюте внезапно похолодало, а на ней не почти эфемерное одеяние, а как минимум байковый халат.

— Она считает, что это не ее дело. У вас с ней пока всего лишь перемирие, а не военно-политический союз. И раз вы ее победили, то сами вправе решать, что и как вам делать.

Андрей отметил, что Ирина сейчас вдруг начала го­ворить «вы», а не «мы». Скорее всего оговорка, но оговорка многозначительная. Все же она где-то на уровне инстинктов проводит грань между истинными земля­нами и собой.

— Допустим. Но это пока все так... Слова. Есть что-то конкретное?

— Конкретно Сильвия сказала, что вы... мы, — она наконец поправилась, — взбудоражили какие-то весь­ма могущественные силы, и земного, и не только зем­ного происхождения. А Антон вам всей правды не ска­зал и по-прежнему только свои цели преследует...

Новиков внезапно догадался, о чем идет речь. Гиперреальность, к которой он самым краем сознания прикоснулся в тот последний вечер в Замке, когда Антон отправлял их сюда и давал прощальные наставления. И во время того краткого мига соприкосновения узнал, что имеет потенциальную возможность управлять ходом мировых событий не грубо физически, а словно перемоделируя их в воображении, как драматург и режис­сер. Он не успел только понять, как именно это воз­можно, каков алгоритм входа в «пространство принятия решений».

И еще одна истина тогда ему открылась. Гипотети­чески возможны Реальности, которые он и Сашка Шульгин, может быть даже каждый из их компании (не зря же судьба свела вместе именно их, а не других ка­ких-то индивидов), в силах смоделировать усилием воли, но не смогут удержать. Если, создав их, войти в них, словно в сюжет и пространство кинофильма, то су­ществует опасность провалиться сквозь собственный вымысел, как в пропасть сквозь снежный мост. Только неизвестно — куда. Теоретически допустим другой слой Реальностей, в которых можно существовать без вся­ких вроде бы усилий, но постепенно растворяясь в них, словно кубик сахара в кипятке, ибо нет там для людей ни почвы, ни материала, кроме того, из которого со­стоят их личности. Незаметная, но неминуемая дегра­дация и развоплощение.

Но, как дано было ему узнать, существуют еще и Реальности, конгениальные именно им. В них можно плыть, как в морской воде над Марианской впадиной, или бежать, как по тонкому, но выдерживающему вес бегущего льду...

Дано было узнать, но не сказано, как сделать. Пользы от такого знания примерно столько же, сколько Робинзону, на острове которого обнаружился вертолет, а он имеет лишь смутные подозрения, что эта штука способна перемещаться в пространстве.

Но какое отношение ко всем этим потусторонним истинам имеет Сильвия? Или?.. Пришедшая ему в го­лову идея выворачивала наизнанку всю картину происшедших с ними событий. Но выглядела не более безум­ной, чем все уже случившееся.

— Она не сказала ничего насчет степени опасности и возможных сроков?

— Знаешь, из ее слов я поняла, что все, от нас зависящее, мы уже сделали, и теперь... Канат обрублен, — так она витиевато выразилась, — и теперь лодку несет течением. Далеко ли водопад — скоро узнаем.

— Ишь ты, прямо поэтесса. А о своей роли в гряду­щих событиях она не намекнула? Может, знает, где весла взять или подвесной моторчик?

— Сказала, что она в той же лодке. А так, как ты сейчас сформулировал, я спросить не догадалась.

— Это хоть немного, но утешает. Слушай, может, мне прямо сейчас к ней пойти? Дела-то и вправду серьез­ные, не зря у меня тоже душа все время не на месте была. Только я относил это на счет фронтовых забот.

— Вряд ли... Сегодня ей точно не до разговоров будет. И мы с тобой тоже, если со стороны посмотреть, странно выглядим.

— Точно. Как в анекдоте — жена смотрит в потолок и думает, не пора ли его побелить? — Это я-то?

— Ты, ты, не я же начал. — Андрей мысленно мах­нул на все услышанное рукой. Уж как-нибудь до утра потерпит. Совсем идиотом нужно быть...

Ирина, правильно все поняв, потянулась к пульту встроенного в стенку бара музыкального центра, включила. Кассета была подобрана и вставлена заранее. С первою дня их встречи эта мелодия служила им и па­ролем, и катализатором. Новикову осталось только дернуть шнурок выключателя торшера.

В темноте, слегка рассеиваемой светящейся шка­лой радиоприемника и разноцветными лампочками индикаторов, сплетались тоскливые и волнующие душу эмоциями давно минувших лет звуки тенор-саксофонов и кларнета.

...Ирина была не совсем права. В тот момент, когда она скользнула под пуховое, почти невесомое одеяло, Сильвия еще не спала и даже не занималась любовны­ми играми с одним из своих поклонников. Более того, оба они находились сейчас в каминном зале ее каюты и наперебой развлекали даму. Внешне все выглядело вполне пристойно — только они трое не имели офици­ально (де-факто или де-юре) признанных пар, и в то время, когда их более положительные друзья после па­радного ужина разошлись «по домам», продолжали «холостяцкую пирушку». В Англии, конечно, Сильвия предпочла бы делать это в одном из клубов, подходя­щих для посещений особами ее круга, но здесь прихо­дилось жить по русским обычаям, и она пригласила приятелей к себе.

Выставила на столик все необходимое, разрешила мужчинам курить и с удовольствием погрузилась в ат­мосферу остроумных шуток, тонких комплиментов и сдержанно-нескромных взглядов, скользящих по до­ступным обозрению частям ее тела.

Кроме всего, Сильвии было интересно, какой выход найдут Шульгин и Берестин из создавшегося положе­ния. Рано или поздно бой часов и чувство приличия напомнят им, что пора и честь знать. Как решат они, кому остаться здесь, а кому уходить. Или уйдут оба, а вернется кто-то один? Или, наконец, этой ночью не вернется никто? Такой вариант был бы самым печаль­ным, потому что она уже настроилась подарить себе «ночь любви». Если бы пришлось решать ей, она пред­почла бы Алексея, но вмешиваться в игру случая не со­биралась.

За проведенные на Земле сто двадцать лет Сильвия научилась извлекать удовольствие из самых неожидан­ных ситуаций. Вот, например, и сегодня — нечто вроде тотализатора или рулетки. А ее друг сэр Уинстон Чер­чилль, герцог Мальборо, говорил как-то, еще до пер­вой мировой войны: «Ситуацию мало уметь использо­вать, ее надо уметь создавать».

Шульгин, который попал в ее каюту на «Валгалле» впервые, заметил, что она очень напоминает своим ин­терьером лондонский особняк Сильвии.

— Более того, здесь он воспроизведен полностью. Со всей обстановкой. Спасибо капитану Воронцову, он предоставил мне такую возможность. К сожалению, не удалось перенести сюда главную особенность моего дома, но нельзя же требовать всего и сразу...

— Кстати, Сильвия, я хотел тебя спросить еще тогда, в Лондоне, когда фотографии рассматривал — что-то много на них попадается дам, на тебя похожих. И еще в прошлом, скорее всего, веке, и в начале нынешнего. То в Индии, то в Африке, и на королевских приемах... Сильвия рассмеялась звонко и весело. — И ты, конечно, подумал...

— Подумал. Если наш друг Антон смог проработать на Земле со времен отмены крепостного права, так от­чего же и тебе...

— Я такая старуха, по-твоему? И тебе не страшно со мной общаться?

И Шульгин и Берестин поняли, что она имеет в виду. Не испытываешь ли ты комплексов, ложась в по­стель с полуторастолетней красоткой?

Нет, Шульгин не испытывал. Все ж таки он был психиатр и психоаналитик и в Сильвии воспринимал прежде всего форму — прекрасное, гибкое, умелое, по­крытое бархатистой загорелой кожей тело тридцати-(с небольшим) летней женщины. Содержание, впро­чем, его тоже устраивало: умная, эрудированная, умею­щая быть парадоксальной, решительная, бесстрашная, иногда — ну, что поделаешь, беспощадная к тем, кого считает своими врагами. И весьма темпераментная лю­бовница. При чем тут возраст?

— Теперь я спрошу, — вступил в разговор Берес-тин. — Смысл и главное свойство вашего дома — то же, что и московской базовой квартиры, где я побывал? Вневременное убежище?

— Да, конечно! — Сильвия словно бы даже обрадо­валась его догадливости. — Не в самом же деле я непре­рывно прожила там больше сотни лет, если точно — сто восемнадцать. В реальности я жила ровно столько, сколько требовали обстоятельства. Иногда неделю в месяц, а иногда три дня в год. Благо, Англия чрезвы­чайно удобная для такого образа жизни страна. Част­ная жизнь — святыня. Никому и в голову не приходило интересоваться, где я бываю и зачем. Получив пригла­шение на раут, всегда можно удалиться к себе и, пере­одевшись, выйти из дома три недели спустя... А когда подходил возрастной рубеж, я уезжала в туже Индию, благополучно там «умирала», оставив завещание, а в Лондон через год-другой приезжала моя «дочь» или «племянница» со всеми необходимыми бумагами... — Интересно люди живут, — вздохнул Шульгин. За вином и разговорами незаметно подошло время

прощаться.

К разочарованию Сильвии, все произошло до край­ности просто. Она ведь не знала предусматривающие такие коллизии правила российского этикета.

Шульгин, поднося к сигарете Алексея огонек зажи­галки, чуть заметно ему подмигнул и коротким движе­нием подбородка указал в сторону двери. Тот, не торо­пясь, докурил, аккуратно закруглил свою часть общей

беседы и встал.

— Извините, что ломаю компанию, но вдруг вспом­нил кое-что. Да ты-то чего подскочил, сиди, если не гонят, я бы тоже с удовольствием, да вот... Сашка и Сильвия остались одни.

Глава 10

Новикову все же удалось уговорить друзей поближе познакомиться с жизнью местного общества. И од­нажды по-южному теплым вечером, напоминавшим такие же вечера где-нибудь в Ялте или Геленджике пол­века спустя, они съехали на берег. Из татарских шаш­лычных доносился чад горящего бараньего сала, столи­ки многочисленных кафе вдоль набережной, прикрытые пестрыми матерчатыми зонтами, все были заняты мест­ными жителями и полуэмигрантами с Севера.

За чашкой кофе или стаканом крымского вина текли многочасовые беседы и жаркие споры о судьбах России и планах дальнейшей жизни. Не так уж сильно все это отличалось от реалий курортной жизни безмятежных семидесятых годов, если не вдаваться, конечно, в тонкости исторического момента и не обращать вни­мания на особенности мужских и дамских туалетов.

Заранее был заказан стол на веранде лучшего из приморских ресторанов «Виктория», откуда открывал­ся прекрасный вид на Южную бухту, Корабельную и Северную сторону, Графскую пристань. Здесь не ощу­щалась утомительная духота и шум общего зала, не до­носились раздражающие кухонные запахи, однако хо­рошо была видна сцена, на которой выступала с новой программой кабаре труппа, составленная из знамени­тых в то время актеров императорских театров. Вынуж­денных волей обстоятельств изменить своим амплуа ради добывания хлеба насущного.

Программа, впрочем, была вполне хороша. Опять же применительно к обстоятельствам.

И вообще ничего похожего на картины пьяного раз­гула, истерического веселья и атмосферы пира во время чумы, с таким смаком изображаемые в любой почти книге и фильме о гражданской войне, здесь не наблю­далось.

Гости вели себя прилично, как и подобает воспи­танным и достаточно состоятельным, чтобы посещать дорогие рестораны, людям. Официанты исполняли службу профессионально, вежливо и без какого-то по­добострастия. Фронтовые и тыловые офицеры отнюдь не орали «Боже, царя храни» и не палили в потолок из наганов и маузеров, а если и напивались, то в пределах, допускаемых количеством просветов и звездочек на погонах. Возможно, где-то они и вели себя согласно предписанным соцреализмом канонам, но не здесь.

Так что вечер удался вполне. Особенно для деву­шек, отвыкших в своей почти монастырской жизни от такого количества восхищенных взглядов посторонних мужчин.

Пили за ужином исключительно марочные вина ис­чезнувших в годы советской власти сортов, сухие и де­сертные, слушали классические и цыганские романсы, а также злободневные куплеты (невысокого, надо за­метить, качества), полюбовались крайним проявлени­ем тогдашнего эротического искусства — «настоящим парижским канканом».

О сиюминутных проблемах и заботах старались не говорить, чтобы не портить впечатления от ностальги­ческого аттракциона «Встреча с прошлым».

А может, не аттракционом это следовало назвать, а пробным погружением в подобие грядущей мирной жизни.

Расплатившись по счету, который оказался весьма солидным (не для них, а по меркам здешней, и так не­померно дорогой, жизни), вышли на бульвар.

На пароход решили не возвращаться. Как-то всем вдруг не захотелось опять оказаться внутри хоть и ком­фортабельной, но железной коробки, когда на берегу так хорошо пахнет поздними цветами из обыватель­ских палисадников, успокоительно шуршат под легким бризом ветви деревьев, и от земли исходят живитель­ные токи вместо наполняющих пространство внутри корабля электромагнитных полей.

Один лишь Воронцов сказал, что до конца своим роботам не доверяет и надолго бросать «Валгаллу» без капитанского присмотра не имеет права. Остальные, в том числе и Наташа, решили заночевать в предостав­ленном Врангелем под резиденцию своих советников особняке.

...Воронцов поднялся на верхний ходовой мостик парохода. Двухсотметровый корпус «Валгаллы», увен­чанный посередине надстройкой размером с шестиэтаж­ный дом, с тремя колоссальными дымовыми трубами, над которыми вздымались стройные, чуть наклонные мачты с белыми якорными огнями на реях, спокойно лежал на фосфоресцирующей глади бухты.

Стояночной вахтой командовал один из входящих в инвентарь корабля биороботов. По заказу Воронцова их инопланетный покровитель Антон изготовил более тридцати исполнительных механизмов главного борто­вого компьютера, имеющих вполне человекообразный вид, способность членораздельной речи и возможность программирования для выполнения функций любого члена экипажа, от стюарда до старшего помощника ка­питана.

Чтобы не нарушать какие-то их форзелианские эти­ческие нормы, Антон ввел единственное ограничение — роботы могли действовать лишь на палубе корабля и в непосредственной близости от него, не далее километ­ра. Этим он хотел исключить возможность использова­ния неотличимых от людей механизмов вне их прямого назначения. Своеобразный суррогат трех законов робо­тотехники. Впрочем, со свойственной ему изобретатель­ностью Левашов быстро нашел способ обойти запрет. Не потому, что в этом была практическая необходи­мость, а из принципа.

Вахтенный начальник сейчас выглядел, как типич­ный моряк американского флота с иллюстраций худож­ника Луганского к собранию сочинений Жюля Верна (Москва, 1954 год).

Воронцов не испытывал желания вступать с ним в какие-то разговоры, поэтому отошел к ограждению ле­вого крыла мостика, облокотился на фальшборт, стал рассматривать перспективу дрожащего бледными ог­нями по берегам бухты города, где был совсем недавно. Наверное, проникшие в самые глубины личности рефлексы военного моряка позволили ему среагировать на внезапное изменение ситуации быстрее даже, чем несущим вахту роботам, скорость прохождения нервного сигнала у которых раз в тысячу больше, чем у человека.

В пяти кабельтовых от «Валгаллы» стоял у бочки французский контрминоносец «Лейтенант Борри». Давно устаревший кораблик, примерно класса русских послецусимских 600-тонных эсминцев типа «Финн».

Дмитрий скользнул по нему взглядом. Просто так, как по еще одному элементу окружающего пейзажа. И увидел, что миноносец снялся со швартовов и мед­ленно движется к выходу из бухты. Без огней. Это его насторожило. Не потому, что он ощутил какую-то уг­розу, а из-за нарушения незыблемого морского порядка. Еще через секунду-другую между фок-мачтой и первой трубой миноносца блеснула оранжевая вспышка.

Воронцов метнулся к двери штурманской рубки, столкнулся с роботом, который, напротив, перемещал­ся ему навстречу, захватив своими анализаторами по­тенциально опасное явление.

«Вот в чем разница между человеком и компьюте­ром, — успел подумать Дмитрий, — из одинаковых по­сылок мы делаем противоположные выводы».

Влетев в рубку, он с маху, всей ладонью надавил кнопку ревуна боевой тревоги.

Почти тут же пароход встряхнуло. Не очень даже и сильно. Двадцать пять тысяч тонн обладают огромной инерцией. Но у борта взлетел вверх до верхушек мачт грохочущий столб воды, смешанной с огнем и дымом.

Прозевавшие торпедную атаку роботы (в чем не было их прямой вины, готовность номер один им не объяв­лялась) реабилитировали себя четкостью и скоростью дальнейших действий. Еще, кажется, не опал фонтан взрыва, как на пульте вспыхнул красный трафарет: «Цель захвачена. Жду команды». Воронцов не колеблясь нажал тангету «Огонь». Не позже чем через секунду с левого борта беглым огнем замолотила замаскированная раструбом котель­ного вентилятора скорострельная стотридцатимиллиметровка.

До цели было, считая по-сухопутному, метров шесть­сот, и первые же снаряды, без всякой пристрелки, сразу пошли в цель.

Но Воронцов проявил себя еще и стремительно мыслящим политиком. И его следующая команда была: «Стрелять только по корпусу под ватерлинию. Десять выстрелов — отбой».

Этого хватило вполне. Вспыхнувшие прожектора раненой «Валгаллы» осветили несчастный миноносец. Мощные, изготовленные в конце двадцатого века сна­ряды, предназначенные для борьбы с суперсовременными фрегатами типа «Шеффилд» и крылатыми раке­тами, в клочья разнесли его правый борт от форштевня до мидельшпангоута. Из машинного отделения струей хлестал перламутровый в галогеновом свете пар. «Лей­тенант Борри» быстро кренился и садился носом. И лишь сейчас на его палубе вспыхнуло освещение и зазвенели сигналы водяной и пожарной тревоги.

Еще через минуту загорелись боевые огни линкора «Генерал Алексеев», почти тут же — фортов крепости.

— Прямо тебе — Порт-Артур в январе четвертого года, — успокаиваясь, проронил Воронцов. — Так что у нас случилось?

Робот, демонстрируя хорошую морскую выучку, четко доложил свою точку зрения на инцидент.

— Вот мудаки, — почти беззлобно выругался Дмит­рий в адрес своих комендоров. — Могли бы торпеду еще на ходу расстрелять. Но тут скорее я виноват. Всему учил, а такого не предусмотрел...

И тут же стал вслушиваться в корабль. Вроде бы самого страшного не случилось. Ни треска ломающих­ся переборок, ни гула разливающейся по отсекам воды. И палуба не кренится под ногами. А самое главное — роботы из нижних помещений не подают сигналов тре­воги.

Воронцов вызвал на дисплей компьютера инфор­мацию о полученных «Валгаллой» повреждениях. Пароход не подвел. Многослойная, титаново-керамическая, усиленная кевларовыми прокладками бор­товая броня выдержала удар 450-миллиметровой тор­педы. Отмечался только прогиб листов, деформация ближних к месту взрыва шпангоутов, незначительное смещение на фундаментах котлов и машин.

Мостик и палуба в течение следующих пяти минут заполнились вырванными из постелей офицерами ре­зервного взвода, пока еще остававшегося на корабле.

— Постройте людей на корме, — приказал Ворон­цов взводному командиру. — Только сначала пусть приведут себя в порядок. Срок — пять минут. А у меня и без этого забот хватит.

Воронцов, отставной капитан-лейтенант советско­го ВМФ, старший помощник капитана стотысячетонного балкера флота торгового, не имея, в отличие от Новикова, высшего психологического образования, практическими основами этой науки владел виртуозно.

— Принять в отсеки левого борта пять тысяч тонн воды, крен довести до пятнадцати градусов, дифферент на нос до пяти... — отдавал он команды центральному компьютеру. — Зажечь дымовые шашки за второй тру­бой. Потребовать с берега буксиры, семафором и гуд­ками подавать сигналы «Терплю бедствие».

Пусть те, кто организовал предательскую атаку, считают, что цель их достигнута. Хоть на первое время. А там будем разбираться.

...Особняк стоял в глубине сада, отделенный от тихой окраинной улицы оградой из местного камня-ракушечника. Принадлежал он адмиралтейскому чиновни­ку довольно высокого ранга, предусмотрительно от­бывшему со всем семейством за границу еще весной, и был временно секвестрован для нужд штаба флота, по­чему и сохранился почти неразграбленным.

Десять его комнат были богато и со вкусом обстав­лены модерновой мебелью, напоминали о недавней спо­койной и размеренной жизни. В них еще не выветри­лись запахи непременного утреннего кофе, хозяйского табака, мастики для натирания полов, а в женских по­мещениях — каких-то тогдашних благовоний.

Хозяин, судя по фотографиям на стенах, был чело­век положительный и не чуждый сибаритства, даже в парадном мундире выглядевший благодушно. Жена и три дочки, не отличаясь красотой, смотрели с группо­вого овального портрета на нежданных гостей добро­желательно, с одинаковыми непринужденными улыб­ками.

— Тоже вот, жили люди, — элегически заметил Шульгин, когда дамы разошлись по спальням, а они вчетвером решили завершить вечер, как встарь, пулеч-кой до двадцати, чтобы не засиживаться слишком долго.

— Они и сейчас где-нибудь живут, и даже, навер­ное, неплохо. Статский советник, да по интендантской части, вряд ли с пустыми карманами уехал...

Электричество в этот удаленный от центра район провести в царское время не успели, и играли они при свечах, задернув шторы. Новиков терпеть не мог ощу­щения, которое возникало, когда он находился на свету, а в окна, тем более первого этажа, заглядывала ночная тьма. Чтобы не было душно, открыли дверь в коридор, ведущий на обширную веранду.

— Что-то тревожно мне, — сказал вдруг Шульгин, только что успешно сыгравший мизер. По традиции за это дело выпили по рюмке «шустовского».

— Чего тебе-то тревожиться? Амнистер, и уже под закрытие идешь... — спросил Левашов, тасуя карты. — Вот я на шести застрял, и никак.

— Не в том счастье. А в воздухе такое что-то... Как перед грозой. Пойду-ка я осмотрюсь во дворе. — Воров боишься?

— Знал бы чего — сказал. — Сашка вышел из ком­наты.

— Вообще-то он прав, — заметил Берестин. — Не­плохо было бы охрану при доме иметь. Глушь тут, и время военное. — Да чего там, — отмахнулся Левашов. — Кому мы нужны? А если и что, так четыре мужика, вооружен­ные... Не Чикаго же здесь...

Оружия у них действительно было достаточно. Воз­вратившись с фронта, и Новиков, и Шульгин с Берес-тиным оставили здесь всю свою амуницию, включая и автоматы с солидным запасом патронов. Да еще и в карманах у каждого было по пистолету.

— А хорошо на дворе, сказал, возвратившись, Шульгин. — Тишина, и полынью пахнет...

Еще через полчаса встал из-за стола Левашов. Гальюн здесь располагался в дальнем углу сада, куда вела узкая дорожка из плитняка.

«Вот вроде бы богатые люди, — думал он про хозя­ев, — а в доме не сообразили ватерклозет соорудить. Летом-то ничего, а зимой не набегаешься...»

У перил веранды он остановился, залюбовавшись пересекающим угольно-черное небо Млечным Путем. И не услышал, вернее, не обратил внимания на едва слышный из-за треска цикад шорох за спиной.

Чья-то рука с размаху опустилась ему на лицо, за­жимая рот. Олег ощутил тупой толчок в спину и мгно­венную острую боль под сердцем.

Инстинктивно он резко присел, выворачиваясь из захвата, и, уже теряя сознание, изо всех сил закричал.

Негромкий вскрик Левашова услышал только Шуль­гин. И тут же включилась его инстинктивная боевая программа. В подобных случаях он оценивал обстанов­ку и собственные действия только задним числом.

Взмахом руки он погасил все три свечи в канделяб­ре и стремительно метнулся к выходу. Не поняв сразу, что происходит, но зная, что Сашка ничего не делает зря, Берестин потянул из наплечной кобуры «стечкин», а Новиков стал нашаривать в темноте лежавший на ди­ване «АКСУ».

Шульгин приостановился у выходящей на веранду двери. В голубоватом смутном свете ущербной луны за­метил в трех шагах от себя бледную двоящуюся тень. Кто-то стоял за растущим посередине веранды старым абрикосом.

«Стрелять? Не стоит...» — Он остановил дернув­шуюся было к карману руку и с почти неуловимой для постороннего взгляда скоростью прыгнул вперед. Раз­вернувшись в полете, приземлился позади прячущего­ся за деревом человека, коротким тычком выпрямлен­ных пальцев под ребра опрокинул его на кафельный пол веранды. От момента, когда он услышал вскрик Олега, прошло едва ли больше пяти секунд.

Со стороны моря донесся мощный даже на расстоя­нии взрыв. И тут же, словно это было сигналом, по всему саду загремели выстрелы. Целились в него, Шуль­гина, и по окнам дома.

«Черт, фонаря нет», — посетовал Сашка. Рядом с ним, отбивая пластами толстую морщинистую кору, ударило в дерево сразу несколько пуль. Присев на кор­точки, Шульгин тоже выстрелил трижды, каждый раз на два пальца правее вспышек, и, вопреки тому, что от него ждали нападавшие, рванулся не назад, к дверям, а навстречу неприятелю, в темноту сада.

Распластавшись горизонтально, перелетел через ба­люстраду, упал на четвереньки, с быстротой краба боком отбежал в буйную поросль золотых шаров.

Из проема двери короткими очередями, прикрывая его, застучал автомат.

Тактический перевес перешел теперь на сторону Шульгина. Только патронов в его «беретте» оставалось всего пятнадцать. И запасной обоймы в карманах не оказалось. А нападение осуществлялось крупными си­лами. По вспышкам направленных в сторону дома вы­стрелов он насчитал семь человек. Восьмой валялся на веранде. Наверное, были и еще, с другой стороны сада и на улице.

«У ребят патронов завались, надо, чтобы они не да­вали этим головы поднять...» — подумал Сашка. Но Бе­рестин с Андреем сообразили это и без него. Новиков продолжал бить короткими очередями из проема двери, а Алексей перебежал в конец коридора и открыл флан­говый огонь. Вот в чем просчитались организаторы на­лета. Они ожидали, даже в случае утраты внезапности, что им ответят максимум три пистолета, и сейчас были в растерянности, приняв выстрелы «АКСУ» за пуле­метные. А это совсем другое дело — атаковать через от­крытый двор под огнем двух ручных пулеметов. Через минуту к двум автоматам присоединились еще два. Про­снулись и вступили в бой Ирина и Сильвия, имевшие спецподготовку не хуже, чем у «зеленых беретов».

Привстав на колени, Шульгин, как на траншейном стенде, начал посылать пулю за пулей в заранее отме­ченные по отблескам дульного пламени цели.

— Сашка, ложись! — услышал он перекрывший гро­хот перестрелки командирский голос Берестина.

Разрывая тьму оранжевым огнем, одна за другой полыхнули три гранаты. Раздался отчаянный вопль смертельно раненного человека. Еще через несколько минут бой прекратился. В «тревожных чемоданах» нашлись сильные акку­муляторные фонари, вроде тех, которыми пользуются путевые обходчики.

— Седьмой, — сказал Новиков, за ноги подтаски­вая к веранде последний труп. — Остальные, похоже, сумели сбежать...

Пока они осматривали поле боя, Ирина с Сильвией, не замечая, что выскочили из постелей в ничего не скры­вающих прозрачных ночных рубашках, хлопотали во­круг Левашова. Наташа, сама вся в крови от многочис­ленных, но мелких порезов — ее осыпало осколками оконного стекла, — успокаивала рыдающую и рвущую­ся из ее объятий Ларису.

Длинный морской кортик вошел Олегу в спину по рукоятку, к счастью — на два пальца ниже, чем требо­валось для мгновенной смерти, и браслет-гомеостат показывал, что он еще жив, а, значит, к утру будетв пол­ном порядке.

Неудобством, которое могло иметь роковые пос­ледствия, было то, что по неизвестной причине брасле­ты не поддавались дублированию. Очевидно, они были квазиживыми объектами, дубликатор же, хотя и мог воспроизводить органику, но только мертвую, напри­мер, консервы или фрукты. И имеющиеся три гомеос-тата, хоть и передавались из рук в руки тем, кто в дан­ный момент находился в зоне максимального риска, не могли обеспечить должной защиты каждому и посто­янно. Вот как сейчас. Попади убийца чуть-чуть точнее, и спасти Олега уже бы не удалось.

— Неужели все напрочь мертвые? — спросил Берес-тин, осматривая тела. — Слишком ты, Саша, метко стреляешь!..

— Ты бы сам поменьше гранатами швырялся. Наташку вон посекло... Да вот этот, кажется, еще дышит, — показал Шульгин на кудрявого, пронзительно-рыжего парня в черной толстовке, с развороченным осколками животом.

— Тогда давай быстрее, оживи его чуток, порасспрашиваем...

Через полчаса к дому на «додже» примчалась вы­сланная Воронцовым группа поддержки из шести офи­церов в касках-сферах и бронежилетах. Еще через пят­надцать минут — конный взвод врангелевского личного конвоя.

Прочесывание местности ничего, разумеется, не дало. Пленный, придя в сознание, показал, что в налете участвовало двенадцать человек, друг с другом якобы малознакомых. Половина — бывшие матросы-анархисты, другая — из разгромленного Слащевым отряда бандитствующего «капитана» Орлова. Руководил всем человек лет сорока, по виду грек или обрусевший тата­рин. Звали его Иван Степанович, но имя, конечно, вы­мышленное. Сам «язык», задыхаясь и всхлипывая, го­ворил, что пошел на акцию не из идейных соображений, а за большие деньги. Причины налета не знает, ему сказали, что «надо кое-кого пощупать на предмет золо­тишка и камушков». В подобных делах он участвовал и раньше, когда грабили особняки и дачи московских и питерских богатеев...

Убедившись, что по горячим следам выяснить ни­чего не удастся, пленного, перевязав, отдали в контр­разведку для дальнейшей разработки.

Когда вернулись на «Валгаллу», уложили Левашова в лазарет для окончательного выздоровления, узнали здешние новости и рассказали Воронцову о своих делах, Новиков зашел в каюту к Сильвии.

Она только что вышла из ванной и встретила его в пушистом банном халате. — Что, леди Спенсер, напугались маленько? Сильвия пожала плечами, села на диван, поджав голые ноги.

— Вы пришли, чтобы спросить именно это? — Не только. Я хотел узнать ваше мнение — данная акция, ее можно считать тем, что вы подразумевали, или это на самом деле инициатива местных бандитов?

— Не знаю. Если бы только нападение на дом, а ведь одновременно и попытка взорвать «Валгаллу»... Но даже если сейчас и вправду самодеятельность, она вытекает из обстановки. Кто отдал команду французам, мы вы­ясним, но исполнитель не мог действовать самостоя­тельно. Вы поедете к Врангелю с протестом? — Через час. Переоденусь в визитку и отправлюсь. — Возьмите с собой меня. Я буду вам полезной. Тем более что генерала Перси я знаю лично. Возможно, он скажет что-нибудь интересное...

— Слушай, — перешел Новиков на «ты». (Он вооб­ще очень тонко чувствовал грань, как, когда и к кому следует обращаться.) — Я тебя возьму. Поговорим. Толь­ко как ты это понимаешь — в Лондоне сейчас живет одна леди Спенсер, здесь — другая? Я не вникаю в тонкости парадоксов времени, меня интересует прак­тическая сторона. Вдруг генерал Перси видел тебя перед отъездом в Россию и очень удивится твоему здесь при­сутствию или нам вдруг придется послать тебя в Лон­дон с дипломатической миссией, как оно будет?

— А пусть тебя это не волнует. Я разберусь. Скорее всего, Антон был прав, с момента вашего перехода сюда, там, — она показала рукой на запад, — меня более не существует. Но исчезла я из той Реальности всего месяц назад — когда Шульгин забрал меня в Замок. — Ну и умеете вы заморочить мозги простому чело­веку, — искренне возмутился Новиков. — Однако сей­час ты меня интересуешь как личность, присутствую­щая здесь. Сообрази — почему именно французы уст­роили эту пакость? Они же вроде лояльнее относились к Врангелю, чем англичане. И вообще — это же доду­маться нужно — так открыто напасть! Или крыша у них поехала, или ждать не могли?

— На дураках воду возят, — переставив ударение с третьего слова на второе, ответила Сильвия, показав тончайшее владение русским языком. —А удивляешь­ся ты зря. Расчет был не так уж и глуп. Представь — был бы вместо «Валгаллы» обычный пароход. От торпе­ды или даже двух он затонул бы почти мгновенно. Мино­носец вполне мог после выстрелов незамеченным про­скользнуть в море. А одновременно в доме перебили бы нас. И все! Если бы даже Врангель назначил расследо­вание, оно постепенно заглохло бы, ничего не дав. О последствиях акции можешь сам судить. Нет, не ду­раки здесь работали...

Глава 11

Паника в высших эшелонах власти раскручивалась стремительно. Не успел Новиков с Сильвией приехать во дворец и представить русскому командова­нию официальный протест по поводу неспровоцированной торпедной атаки гражданского судна в россий­ских территориальных водах, как там появился уже известный адмирал Леже, пышущий гневом и галль­ским гонором, с нотой противоположного содержания.

— На вашем месте, адмирал, — холодно и надменно заявил Новиков, вновь обратившийся в мистера Нью­мена, — я принес бы самые глубокие извинения, не­медленно назначил строжайшее расследование по вы­явлению виновных и примерно их наказал, ну и, само собой, принял на себя обязательства по возмещению материального и морального ущерба. — О каком возмещении вы говорите! — От лица адмирала можно было прикуривать. — Это ваш пароход открыл ураганный артиллерийский огонь чуть не в цент­ре города, в двух шагах от набережной. Наш миноносец превращен в груду железа, убито и ранено почти трид­цать человек, и вы еще имеете наглость...

— Имею, господин адмирал, еще как имею. Я се­годня же сообщу об инциденте Конгрессу САСШ и лично президенту Вильсону. Мы обратимся в междуна­родный суд. Думаю, французскому правительству проще будет отдать под суд адмирала, чьи моряки стреляют торпедами в пароход союзной державы, нежели искать иные способы нормализации возможного конфликта. Американское общественное мнение очень чувстви­тельно к такого рода проявлениям агрессивности.

Наблюдая за перепалкой, Врангель не скрывал удовлетворения. Высокомерные французы попали в очень неприятную ситуацию, это очевидно. Тем мень­ше у них будет времени и настроения вмешиваться в его внутренние дела.

Спустя полчаса приехал и генерал Перси, невысо­кий человек лет пятидесяти с невыразительным лицом и щеткой седоватых усов.

Инцидент взволновал его по той же причине, по ко­торой обрадовал Врангеля, а еще и потому, что акция очевидным образом не удалась. Пароход хотя и по­врежден, но не потоплен, французы схвачены за руку с поличным, и теперь предстоит долгое, малоприятное разбирательство. Впрочем, кое-что положительное в ситуации все равно имелось — вляпались все-таки не англичане, а французы, и теперь им придется вести себя потише. Не только здесь, но и вообще. А ему, бри­танскому представителю, надо продумать как следует свою теперешнюю позицию.

— Прошу прощения, господа, — Главнокомандую­щий, точнее. Верховный правитель Юга России, счел нужным вмешаться. — Я не совсем понимаю, какова в данный момент моя роль? Инцидент произошел хоть и в наших водах, но между представляющими союзные державы кораблями. Оба они, по реалиям текущего мо­мента, пользуются правом экстерриториальности по отношению к правительству Юга России. Мы можем оказать необходимую помощь в ремонте поврежденных судов, принять раненых в морской госпиталь, но вот и все, кажется. Могу еще направить для участия в следст­вии своих представителей. (О нападении на особняк Но­виков с Врангелем условились здесь не вспоминать. Дело семейное.)

— Благодарю вас, господин генерал, — поклонился Врангелю Новиков. — С признательностью приму вашу помощь. Мне, кажется, придется просить вашего раз­решения воспользоваться севастопольским доком. Что касается остального — от вас потребуется только засви­детельствовать сам факт агрессии и скрепить своей подписью акт о нанесенном ущербе.

Француз же и англичанин от посредничества и какой-либо помощи русских, кроме медицинской, ка­тегорически отказались и предложили перенести пере­говоры на «нейтральную территорию», то есть в здание британской миссии.

Там Сильвия, словно бы почувствовав себя дома, немедленно перешла с генералом на дружеский, чуть ли не панибратский тон, а он внимал ей с почтением, поскольку относилась она к столь высоким кругам арис­тократии, что генерал, хоть и имел рыцарский титул, в Лондоне почитал бы за честь, если, оказавшись на каком-нибудь приеме, она удостоила его парой нейтрально-любезных фраз.

Он только осведомился, в роли частного лица при­сутствует здесь достопочтенная леди Спенсер или же...

Сильвия на мгновение приложила палец к накра­шенным по последней европейской моде губам и, при­держивая генерала под локоть, увлекла его в глубь ка­бинета.

— Разумеется, для всех я частное лицо, путешест­вующее вдобавок инкогнито, но вам, сэр Аллен, могу сказать. Сэр Уинстон дал мне некоторые инструкции, предупредив, что в случае необходимости я могу кон­сультироваться именно с вами. — Но мое назначение состоялось лишь месяц назад, и с сэром Уинстоном я не встречался... Сильвия сделала значительное лицо. — А вот я с ним встречалась три недели назад... — Понятно. — Генерал проникся ощущением соб­ственной значительности. Он-то считал, что назначе­ние на пост начальника британской миссии в Крыму является родом замаскированной ссылки, но оказыва­ется, что имеет место большая игра, в которой участву­ют столь высокопоставленные особы, и ему в этой игре отводится значительная роль.

— И еще одно, генерал. Мне поручено передать вам вот это... — Сильвия расстегнула висящий у нее на руке бархатный с бисером ридикюль и передала Перси пачку стофунтовых банкнот. Весьма толстую пачку. Тот, опасливо оглянувшись, сунул ее в ящик стола. — На специальные расходы, которые нельзя опла­тить из официальных сумм. Отчета в их использовании не требуется. Двадцать пять тысяч гиней.

Деньги по тем временам громадные. Только на про­центы с них генерал до конца своих дней мог бы суще­ствовать хоть и скромно, но безбедно. Или купить себе в Англии весьма приличное поместье. А назвала Силь­вия сумму взятки не в фунтах, а в гинеях потому, что традиционно это звучало благороднее. В гинеях исчис­ляется цена драгоценностей, кровных лошадей и иных изысканных товаров и услуг.

— А теперь, милый генерал, объясните мне смысл этой вполне дурацкой интриги...

Пока Сильвия работала с начальником британской миссии, Новиков продолжал препираться с францу­зом. В отличие от своей партнерши, он действовал на­пористо и грубо:

— Вы понимаете, адмирал, как вас подставили? Вы теряете все — честное имя, чин, а может, и кое-что по-существеннее. Я не остановлюсь ни перед чем, я вас просто раздавлю... Вы меня еще не знаете, но вы меня узнаете, слово чести. Мне плевать на позицию вашего правительства по отношению к русским, но я никому не прощаю неуважения к себе лично и к американско­му флагу...

Он решил прикинуться не слишком умным, но аг­рессивным янки, представителем тех финансово-политических кругов, которые решительно порвали с былым изоляционизмом и, пользуясь блистательной и почти бескровной для САСШ победой в мировой войне, ри­нулись в Европу за своей долей пирога. В полном соот­ветствии с ленинской теорией нарастания противоречий между капиталистическими странами в эпоху империализма.

— Если же вы сообразите, в чем ваш личный инте­рес, я соглашусь на вывод комиссии о том, что имел место случайный выстрел. Самовозгорание вышибного заряда или глупость плохо обученного матроса... — Но нанесенный вашим ответным огнем ущерб... — Как говорят у нас в Штатах — это ваши пробле­мы. Мои люди действовали в условиях отражения неспровоцированной агрессии. Разбираться в ее причи­нах и уж тем более соразмерять силу ответного удара им было некогда. Я, кстати, нисколько бы не жалел, утопив ваш паршивый миноносец со всем экипажем. Взрыв нашего крейсера «Мэн» в Гаване стоил испан­цам всего флота и всех колоний. Вам нужно напомнить сюжет той войны? — Андрей сделал до невероятности самодовольное и наглое лицо. — И признайтесь, адми­рал, для вас было неожиданностью узнать, что мой па­роход неплохо вооружен...

— Да уж, — буркнул адмирал, сообразив, что как-то договориться с американцем можно.

— Одним словом — вы сообщаете мне, от кого вы получили инструкцию уничтожить мое судно. И, на­верное, вместе со мной? Глубокая ночь, торпеда в упор. Обычный пароход мог бы затонуть довольно быстро, как, например, «Лузитания». И какова цель вашей акции?.. Только упаси вас Бог начинать врать. — В каком тоне вы позволяете себе говорить?! — Бросьте изображать оскорбленную невинность! Вы для меня сейчас не адмирал союзной державы, а обыкновенный бандит, подкарауливший прохожего в темном переулке и воткнувший ему нож в спину. Вот когда вы мне все расскажете и я пойму политический смысл ваших действий, тогда, возможно, мы вновь ста­нем разговаривать, как уважающие друг друга против­ники. А то и союзники, если сумеем договориться. Не хочу верить, что эта подлая выходка понадобилась лично вам для достижения собственных целей. Итак, адми­рал, начинайте ваше повествование. Полную конфи­денциальность гарантирую, а возможно — и солидное пожертвование. Для помощи пострадавшим морякам...

...Вернувшись на «Валгаллу», Сильвия сказала Но­викову, когда они обменялись полученной информа­цией:

— Теперь вы видите, дорогой друг, насколько опро­метчивым было ваше, пусть и благородное с точки зре­ния русского патриота, решение — ввязаться в эту войну. И пока мы зацепили только вершину айсберга. Эти ук­рашенные позументами пешки знают слишком мало. — Вы можете что-нибудь предложить? — Знай я, что вы меня послушаетесь, я предложила бы немедленно поднять якорь и взять курс... Не знаю, на островах Южных морей тяжеловатый для европей­цев климат. Я предпочла бы Новую Зеландию, там можно прекрасно устроиться в безлюдных бухтах Се­верного острова... — Голос ее прозвучал мечтательно. Что-то, наверное, с этими островами у нее было связа­но. Не замешан ли здесь пресловутый сэр Говард Грин, в качестве личного представителя которого Шульгин попытался войти к ней в доверие, начиная свою лон­донскую акцию?

— Не далековато? — поинтересовался Новиков. — Там, возможно, нас не так скоро найдут... Впро­чем, я же вас знаю, от своей идефикс вы не откажетесь.

— Угадали. Да и ведь не я один решаю. Надо с дру­зьями посоветоваться. Но если не откажемся — что бы ты предложила? — снова изменил он стиль обращения. — Наверное, следовало бы съездить. Вам — в Мос­кву, мне — в Париж и Лондон. А самое главное — край­не необходимо вновь повидаться с вашим «другом». — Он сказал, что мы прощаемся навсегда... Сильвия пренебрежительно усмехнулась. — Таким, как он, верить следует только в самом крайнем случае. Можете на меня положиться. Мы по­знакомились на Берлинском конгрессе в известном вам году. (Как истинная женщина, Сильвия не стала акцентировать внимание на том, что означенный кон­гресс состоялся в 1878 г.) И имели массу возможностей убедиться в деловых качествах друг друга.

— Антон, кстати, тоже характеризовал тебя как даму чрезвычайно коварную и беспринципную.

— Ну еще бы! — Выражение лица аггрианки пока­зало, что она считает слова Антона заслуженным ком­плиментом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧУЖОЕ НЕБО

Все мы, святые и воры,
Из алтаря и острога,
Все мы смешные актеры
В театре Господа Бога.
Множатся пытки и казни...
И возрастает тревога:
Что, коль не кончится праздник
В театре Господа Бога?!
Н. Гумилев

Глава 12

Огромный пароход, предназначенный для перевозки с рекордной скоростью через Атланти­ческий океан трех тысяч пассажиров ради завоевания голубой ленты Атлантики, был пугающе пуст.

Ибо что еще можно сказать о сооружении большем, чем занимающий в длину целый городской квартал пятнадцатиэтажный дом, во всех бесчисленных квар­тирах которого проживает постоянно не более чем де­вять человек. А сейчас вообще шесть.

Вдоль третьего сверху этажа, называемого моряка­ми верхней палубой, тянулся длинный, слабо освещен­ный коридор. Этот коридор упирался в огромный зал, который мог использоваться и для банкетов, и для тан­цев, а сейчас был темен и безлюден. Только в дальнем его углу, на эстрадном возвышении стоял с подняты­ми крышками старомодно-черный концертный рояль «Стенвей». В бронзовых канделябрах над его клавиату­рой горели восковые свечи, и печальный человек сам для себя или для заполненного гулкой темнотой зала играл 14-ю сонату. По стенам бегали ломаные тени. В борта корабля громко били волны, заставляя резони­ровать гигантскую стальную коробку.

Над палубой частыми, почти не стихающими рас­катами громыхал гром. Завершалось лето, и с юга, от ту­рецких берегов, уже третий день чередой накатывались грозы.

Тихая задумчивость первой части сонаты переходи­ла в беззаботное аллегретто второй. Светлые, вроде бы радостные ноты звучали в зале, а за иллюминаторами хлестал дождь и сгущался грозовой мрак. И вдруг вне­запный трагический аккорд разорвал иллюзию покоя и счастья. Колеблющиеся язычки пламени над розовато-прозрачными столбиками свечей освещали резкие черты лица пианиста и закушенную губу. Отчего бы вдруг по­влажнели щеки музыканта под полуопущенными века­ми? Неужели от той трагической муки, которой гремел рояль? Тяжкими волнами продолжал катиться над го­ловой гром. На предназначенной для нот подставке пустел стакан со слабо разбавленным виски, в чашечке канделябра дымилась сигарета. Из-под гудящих струн рвалась задыхающаяся мольба о счастье или хотя бы покое и вдруг сменялась очередным взрывом отчаяния, словно бы даже криком ужаса перед будущим...

И нет никого, кто слышал бы надрывную, превос­ходящую обычные способности музыканта игру.

Для кого она? И зачем трепещут в сквозняке огонь­ки свечей?

Левашов уронил руки на клавиатуру и замер, опус­тошенный, не понимающий, как ему жить дальше. Со­хранять верность усвоенным с первых лет сознательной жизни, ставшим сердцевиной его личности принци­пам и потерять друзей, остаться совершенно одному в чужом и чуждом ему мире? Предпочесть принципам дружбу, и тогда... Стать палачом своего народа, искренне принявшего революцию и защищающего ее от... Здесь его мысль запнулась. Назвать тех людей, с которыми он познакомился в последние дни, белогвардейских офи­церов и генералов, просто гражданских, бежавших в Крым от... от народной революции? Назвать их белой сволочью, наймитами мирового империализма, врага­ми трудового народа Левашов теперь тоже не мог. Как сказала ему Лариса в ночь их первого знакомства: «Тупик, милый? Оба мы в тупике. Оба не знаем, что го­ворить и делать дальше...»

Олег жадно прикурил от догорающей сигареты сле­дующую, поднял руки, пошевелил пальцами в воздухе и вновь заиграл. Вагнера.

...Рассуждая сейчас о событиях лета двадцатого года, трудно отделаться от мысли, что игры с Реальностями, перемещения во времени и вмешательство в ход исто­рических событий подчиняются гораздо более слож­ным закономерностям, чем известные Левашову, Ирине с Сильвией и самому Антону, окажись он сейчас здесь.

Если только не предположить, что, инструктируя уходящих в неведомый параллельный мир друзей, форзейль намеренно ввел их в заблуждение, преследуя свои, только ему известные цели.

Или — ему самому тоже неизвестные. Иначе чем объяснить, что развитие событий здесь почти сразу же пошло совсем не так, как в предыдущей Реальности, и даже не так, как можно было планировать с учетом всех уже состоявшихся вмешательств и воздействий.

При очередном обмене мнениями с друзьями Но­виков высказал предположение, что и в самом деле во­левое воздействие на Реальность может играть куда боль­шую роль, чем непосредственные физические акции. Если это не так, то отчего же обстановка на фронтах на­чала меняться совершенно неадекватно реальному со­отношению сил?

Все введенные в бой части, включая полторы сотни рейнджеров, десять стомиллиметровых самоходок и не­сколько дополнительно сформированных дивизий и бригад белой армии, не должны были, по теории, ока­зать сколько-нибудь значительного влияния на войну, по крайней мере — на этом этапе. При сохраняющемся пятидесятикратном перевесе Красной армии над Во­оруженными силами Юга России. Как ничего не меня­ли позднее перебрасываемые из Африки или с Запад­ного фронта немецкие дивизии на фронте Восточном.

А Красная армия отреагировала так, словно чис­ленное и техническое превосходство полностью пере­шло на сторону белых.

Берестин, только накануне возвратившийся в Сева­стополь из-под взятого стремительным ударом 1-го корпуса Харькова, возразил высказавшему эту мысль Новикову. В том смысле, что рассуждения Андрея не учитывают один достаточно простой фактор. Имен­но — любые вооруженные силы государства, ведущего затяжную войну, имеют предел психологической ус­тойчивости. Казалось бы, все в порядке пока, есть и подготовленные резервы, и боевой опыт, и материаль­но-технические средства, но наступает момент, когда не слишком значительные с теоретической точки зре­ния неудачи вызывают вдруг обвал. Как это произошло с кайзеровской армией в тысяча девятьсот восемнадца­том. Или с русской летом семнадцатого. Вот и сейчас. Мы из истории знаем, что Красная армия легко разгро­мила Врангеля осенью двадцатого, но никогда не заду­мывались, что вышло бы, сумей белые и без нашей помощи продержаться еще два-три месяца. Кронштадтский-то мятеж случился уже после «блистательной по­беды» в Крыму! А если бы до?

Ну а сейчас срыв наступил раньше, когда начались пусть и не столь значительные в масштабе всей войны, но необъяснимые поражения. И прежде всего — на уровне верховного командования. В Реввоенсовете и Главкомате не так уж много по-настоящему крупных и волевых полководцев. Там либо талантливые дилетан­ты, вроде Троцкого, способные побеждать за счет стра­тегической слабости противника и предельного на­пряжения сил своих войск, либо царские генералы и полковники из посредственностей) пожелавшие путем смены флага получить недобранное раньше. Они сей­час просто растерялись, не понимая, за счет чего прак­тически разбитая врангелевская армия нашла в себе силы вновь перейти в наступление, причем используя совершенно новые тактические приемы. То, что крас­ные командармы и комдивы знали и умели, внезапно потеряло всякую ценность.

Одно дело — бросать против рот и батальонов кор­пуса и дивизии, аналогично вооруженные, пользуясь вдобавок тем, что сражения происходят в чистом поле, где огневому и численному перевесу красных белые могут противопоставить только личную храбрость и высокую боевую подготовку. И совсем другое — столк­нуться с ситуацией, когда противник перешел к такти­ке стремительных фланговых ударов, глубоких охватов с прорывом на всю глубину стратегического постро­ения, массированному использованию артиллерии и авиации и прочим достижениям военной науки отда­ленного многими десятилетиями будущего.

— В конце концов, — констатировал Берестин, бла­женствуя в почти забытом комфорте кают-компании стоящей у стенки морзавода и ремонтирующейся после не совсем удачного покушения «Валгаллы», — сейчас сработал фактор, который мог бы проявиться и без на­шего участия. В силу своего образовательного и интел­лектуального уровня белая армия могла бы выиграть войну еще в девятнадцатом. Уцелей Корнилов, ока­жись сразу Врангель на месте Деникина, а Слащев на месте Май-Маевского, сумей Колчак вовремя разо­браться с чехами и Семеновым... В этом смысле хоро­ший пример — гражданская война в Испании. Так что, Андрей, не обязательно ссылаться на сверхъестествен­ные силы... Принцип Оккама забывать еще рано. Да и заметь, нас с тобой сейчас нет на фронте, а Слащев с Кутеповым продолжают одерживать впечатляющие по­беды...

— В твоих словах, безусловно, присутствует резон, — кивнул Шульгин. — Да только не совсем. Сослагатель­ное наклонение. Если бы Деникин не был Деникиным... А почему не наоборот? Если бы Ленин не был Лени­ным, все решилось бы еще проще. Однако тогда было то, что было тогда, а теперь все иначе. И я не могу со­гласиться, что наше участие в этой войне так уж несу­щественно. Не боевое участие, а вот именно психоло­гическое. Когда я оказываюсь на передовой, я просто физически ощущаю, что мое присутствие меняет саму, если угодно, ауру Реальности. Я заведомо знаю, как должны развиваться события, и будто заставляю их про­исходить в соответствии с этим знанием. Хотелось бы выяснить, что в подобном случае происходит на той стороне фронта. Как себя чувствует противостоящий субъект? Осознает ли он, что повинуется чему-то, давя­щему на него извне, или же нет? Вот о чем надо бы по­думать...

— А ты уверен, что все происходит именно так? — спросила доселе молчавшая Сильвия. — Или просто ощущаешь? Пробовал сознательно принять определен­ное решение и посмотреть, как оно воплощается? Экс­периментально выяснить, что есть следствие твоих пря­мых действий, а что развивается само по себе?

— Не уверен. В том-то и дело. Пока просто догады­ваюсь. Ну а вот хотя бы...

Новиков нажал кнопку, включающую большой на­стенный экран. Яркая зеленая линия обозначила на карте европейской России положение фронта на теку­щий момент. Упираясь правым флангом в Дон, она под­нималась к Харькову, через Полтаву шла к Днепру и, немного не достигая Киева, резко сворачивала на юг, к Одессе.

— Для двух месяцев совсем неплохо, — сказал Анд­рей. — Мы так планировали, и так получилось. На этом фронте можно и остановиться. До весны. Провести мо­билизацию, накопить резервы. За зиму очистить Кав­каз. А большевики пусть окончательно доведут на своей территории народ до ручки. Пока война не окончена, никакого НЭПа у них не получится, а без него Совдепия способна развалиться и сама собой.

— Никомед. — Новиков удивился, что Воронцов, оказывается, запомнил ситуацию из его недописанного романа, в котором ему удалось, пусть и несколько иначе, предсказать многое из уже случившегося. И Никомед там присутствовал, но не в роли персонажа, а как кодо­вое наименование одного из этапов крайне хитрого плана военного переворота в раннебрежневском СССР. Сопряженного с использованием логических связей третьего порядка и многослойных, иногда и в самом деле цинических провокаций.

— Вот-вот. И у меня есть некоторые наметки. Раз уж нас тут так не любят. А вы вот, леди, не по-товари­щески поступаете. Ну, знаете что-то интересное, так и поделитесь без всякого...

— Я вас понимаю, Дмитрий. Только извините, прин­ципы у нас разные. Если будет что-то реальное — скажу немедленно. А сейчас что же говорить? Предположе­ния, ощущения, озарения... А вы ведь все рационалисты. Как это писал ваш любимый Марк Аврелий — «Делай, что должен, случится, чему суждено...» Ничего лучшего я вам не могу посоветовать. А Москву вы, Анд­рей, навестите, как собирались, это правильная мысль... Хуже не будет.

Глава 13

Тихим и неожиданно теплым сентябрьским днем, чуть пасмурноватым, но все равно светлым — от огненно-желтых и багрово-алых деревьев Бульварного и Садового колец — над Москвой появился аэроплан.

Ничего особенного в этом вроде бы и не было, с Ходынского аэродрома самолеты летали часто, и легкие «ньюпоры» с «моранами», и двухмоторные бипланы «бреге» и «де хэвиленды». Только сегодняшний «Илья Муромец» оказался белогвардейским, о чем говорили трехцветные розетки на крыльях и разрисованный добровольческой символикой фюзеляж. Ровно гудя мо­торами, он сделал круг над самым центром города, сопровождаемый взглядами тысяч глаз — и испуганных, и ненавидящих, но по большей части обрадованных и восхищенных.

Загомонила, задрав к небу головы, Сухаревка, ги­гантский толкучий рынок на пересечении Садового кольца, Сретенки и Первой Мещанской, у подножия одноименной башни, где торговали всем на свете, от скверных спичек и армейских револьверов до сахарина и поддельных бриллиантов из императорской короны.

Слухи по этому стихийному средоточию экономи­ческой жизни столицы РСФСР и так давно уже ходили самые разные: что большевиков бьют на всех фронтах и они стремительно откатываются к Москве, что армии Буденного и Тухачевского не просто отступают, а наго­лову разбиты поляками, хуже, чем Самсонов в четыр­надцатом, что сам Буденный застрелился, а Тухачевский бежал в Германию, что Антанта и финны не сегодня-завтра возьмут Петроград, что в тамбовских лесах по­явился какой-то Антонов, не то бывший большевик, обиженный Троцким и поднявший двести тысяч мужи­ков против Советов, не то засланный из-за границы новый Лжедмитрий...

Как и полагается, интенсивность и содержание слу­хов немедленно нашли свое отражение в финансовой сфере — вторую неделю, как пошел вверх курс царских денег, особенно пятисотрублевых «Петров» и сторубле­вых «Катеринок». За «Петра» сегодняшним утром про­сили четыре миллиона совзнаками, а теперь, конечно, запросят еще больше.

Невольно приосанились бывшие офицеры, ухит­рившиеся избегнуть мобилизации или расстрела, а ныне перебивающиеся случайными заработками, и так же дружно приуныли их коллеги, оказавшиеся на совет­ской службе.

Они-то лучше других знали реальную обстановку и догадывались, чем может грозить им лично дальнейшее развитие событий.

По рукам образованной части населения ходили вы­рванные из школьных атласов и томов Брокгауза и Еф­рона карты европейской части России с «самой точ­ной» линией фронта. В зависимости от степени инфор­мированности и оптимизма владельца карты она про­ходила то где-то между Харьковом и Курском, а то и прямо через Тулу.

«Только вчера приехавший (бежавший) оттуда» зять, брат, свояк, в самом сдержанном варианте — «один зна­комый» рассказывал якобы, какую огромную помощь получил от Антанты Врангель, что белые войска, слов­но и не было столько тяжелых поражений, бьются от­чаянно и беспощадно, а у красных, наоборот, «лопнула становая жила» и что даже вольный батька Махно пере­кинулся «на ту сторону» и буквально вчера взял Киев!

Как бы там ни было на самом деле, общественное мнение сходилось на мысли, что на сей раз Врангель взялся за дело всерьез, о чем свидетельствовало срав­нительно медленное, но планомерно-неудержимое про­движение его войск на север и по Украине, ничуть не похожее на отчаянный, закончившийся новороссий­ской катастрофой прошлогодний рывок к Москве Де­никина. И что большевикам, уж на этот-то раз, насту­пает непременный конец!

Газеты «Правда» и «Известия» писали о положении на фронтах глухо, стараясь не упоминать конкретные географические пункты, а больше напирали на приме­ры массового героизма красноармейцев и неизбежность восстания европейского пролетариата. Верили им, ра­зумеется, мало. Русский народ стремительно постигал науку чтения между строк.

Стало известно об экстренном прибытии в Москву Троцкого с двумя эшелонами охраны из мадьяр и ки­тайцев и еще одним эшелоном, груженным краденым церковным золотом, о том, что ЦК заседает непрерыв­но и обсуждается отъезд правительства не то в Костро­му, не то в Вологду, поближе к морю и пароходам.

Чрезвычайка свирепствовала, как никогда. Прока­тилась очередная волна облав на заложников, все боль­ше из семей военспецов, даже тех, кто служил больше­викам не за страх, а за совесть...

И вот теперь появился аэроплан. Знающие люди тут же принялись объяснять всем желающим, что фронт, получается, совсем уже рядом. Верст двести, не боль­ше. Аэроплану больше не пролететь.

...Новиков, заросший трехдневной щетиной, в стоп­танных и сто лет не чищенных солдатских сапогах, в суконном бушлате и картузе с треснувшим козырьком сидел на ступеньках проходного подъезда углового дома, через который в случае внезапной облавы легко было скрыться в лабиринте дворов между тремя Мещански­ми улицами. Рядом примостился Басманов и еще один офицер, поручик Рудников, до войны служивший ре­портером по уголовным делам в «Ведомостях москов­ского градоначальства» и знавший город не хуже само­го Гиляровского.

Они закусывали ржаным хлебом, салом и печеными яйцами, скучающе озирая раскинувшуюся перед ними панораму Сухаревки. Даже появление аэроплана, неве­домо что предвещавшее, не вывело троицу... не то де­зертиров, не то мешочников средней руки из сосредо­точенного процесса насыщения. И не такое, мол, видали...

И действительно. Они сами принимали участие в подготовке «Ильи Муромца» к полету. На старом бом­бардировщике заменили двигатели на куда более легкие и мощные «М-17», полотняную обшивку — на кевларовую, проволочные растяжки — на титановые трубчатые стойки, и в итоге получилась совсем другая машина.

Пилотировал ее прославленный ас первой мировой и этой войн, лично сбивший восемнадцать немецких и тринадцать красных самолетов, поручик Владимир Губанов по прозвищу Кот. Происходило ли это прозвище от изображаемого на борту каждого очередного само­лета черного зверя с выгнутой спиной и свирепо встопорщенными усами или, наоборот, — не знал никто из ныне живущих.

— Кремль бомбить прилетел! — пронеслась неиз­вестно кем пущенная догадка, и в толпе началось воз­вратно-поступательное движение. Часть ее устреми­лась в сторону центра — посмотреть, как это будет, а часть, из тех, кто поосторожнее, потянулась от греха подальше, под прикрытие глубоких подворотен.

«Илья Муромец» тем временем завершил свой пер­вый медленный круг над ржавыми крышами и облуп­ленным золотом куполов московских «сорока сороков».

Со стороны Кремля действительно загремели не­стройные винтовочные выстрелы, несколько очередей с Никольской башни дал в сторону аэроплана пулемет. Скорее со злости, нежели надеясь попасть.

...Новиков с группой из пятнадцати прошедших специальную подготовку офицеров появился в городе утром, в районе Павелецкого вокзала. Все они были одеты разнообразно и пестро — в домотканые поддев­ки, старые шинели и ватники, с расчетом ничем не вы­деляться из общей массы, и изображали кто огородни­ков из ближних сел, доставивших на рынки свою продукцию, кто артель плотников или печников, кто пильщиков дров с козлами на плечах и завернутым в тряпки инструментом. Замаскировавшись таким обра­зом, каждый, не привлекая внимания заградотрядников, нес под видом невинного груза по паре пудов не­обходимого снаряжения.

Одновременно с ними в Москву просочились еще две аналогичные группы, одной из которых командо­вал Шульгин, а другой — коренной москвич штабс-ка­питан Мальцев.

Заранее поделенные на пятерки и тройки, каждая с хорошо знающим город офицером во главе, рейнджеры рассеялись по дворам и улицам, имея все необходимые инструкции и постоянно включенные на прием рации. Детального плана действий у Новикова пока не было, все зависело от конкретной обстановки. Решающий ход был сделан самим фактом этой экспедиции, теперь нужно было ждать ответного.

Берестин назвал их рейд разведкой боем. А Андрей добавил, что, возможно, правильней будет — «Вызыва­ем огонь на себя». ...Снизившись до трехсот сажен так, что отчетливо стали видны фигуры пилотов в застек­ленной носовой кабине, оглушая москвичей ревом мо­торов, бомбардировщик пронесся над самым центром барахолки и выбросил из брюха облако похожих на пух из распоротой перины листовок.

Вторую серию он сыпанул прямо внутрь кремлев­ской ограды. Переглянувшись, Новиков с товарищами не спеша завернули в не слишком чистые тряпицы ос­татки своей трапезы, затянули шнурки вещмешков, разом поднялись.

Кружась и колыхаясь в потоках нагретого много­численной толпой воздуха, листовки, может быть, несколько быстрее, чем следует, опускались в гущу людского моря, на плечи и головы продающих и поку­пающих, на мостовую, на ветки деревьев и крыши ок­рестных домов.

Первый листок достиг земли, и тут произошло не­понятное. Гражданин в поношенной темно-серой паре и не идущей к костюму шляпе-канотье, любопытствуя, поймал спланировавшую прямо в руки бумажку, скольз­нул по ней без особого интереса глазами. И вдруг рот его полуоткрылся, глаза странным образом округли­лись...

Неуловимым движением он сунул смятый в кулаке листок в карман и метнулся вперед, расталкивая окру­жающих.

Листовки этот странный гражданин, через секунду потерявший свое канотье, хватал обеими руками, пихал их в карманы и за пазуху, подпрыгивал, чтобы поймать очередную бумажку на лету, припадал к земле, лягался и яростно работал локтями.

Пока растерявшийся народ с изумлением наблюдал за хрестоматийной картиной внезапного помешатель­ства, «несчастный» успел ухватить никак не меньше двух десятков листовок.

И тут неподалеку раздался вопль, еще один, еще. По толпе прокатился слитный гул, сквозь который то там, то тут прорезались отдельные, наиболее пронзи­тельные крики и возгласы — яростные, испуганные, истерически-отчаянные.

Сухаревка забурлила. Такое обычно случалось здесь лишь во время устраиваемых чекистами массовых облав.

Толпа кружилась и раскачивалась, в ней возникали водовороты и разрежения, народ то сбивался в кучу там, где листовки ложились гуще, то бросался в стороны.

Приливная волна выкатилась на тротуар — часть листовок нанесло на стены окружающих площадь зда­ний, и они тихо, как осенние листья, скользили, при­жимаемые ветром к облупленной штукатурке, вниз, к сотням рук, жадно протянутых навстречу, застревали на карнизах и подоконниках, попадали в водосточные желоба.

Трое разведчиков отступили в глубь подъезда. Сме­шиваться с теряющей человеческий облик толпой им было явно не с руки. А неподалеку вдобавок вспыхнула свирепая потасовка.

Хорошо еще, что почти никто из торгующих не рас­кладывал свои товары на земле, иначе в возникшей су­толоке не обошлось бы без жертв. Но драки тем не менее вспыхивали теперь уже повсеместно — все за те же листки бумаги. Еще миг — и наиболее проворные и сообразительные кинулись в окрестные дворы, оттуда по пожарным и внутренним лестницам — на крыши.

А в небе наконец появились два красных «фармана». Можно представить, сколько криков и ругани по начальственным телефонам их появлению предшест­вовало!

Отпугивая истребители огнем из всех своих восьми пулеметов (да не каких-нибудь старомодных «льюисов», а надежных скорострельных «ПКТ») — малино­вые огоньки трассеров были снизу хорошо видны, — «Илья Муромец» круто пошел вверх, причем настолько быстро, что «фарманы» сразу начали отставать. Само по себе это было невероятно. Истребитель, даже с из­ношенным мотором и на плохом горючем, должен пре­восходить устаревший бомбардировщик по скорости километров на сто в час. Разве что красные летчики сознательно не хотели лезть под пули, из страха или по идейным соображениям. Они ведь наверняка видели знаменитую эмблему на борту «Ильи Муромца» и знали, что сулит встреча с обладателем этого «рыцар­ского герба».

Поднявшись версты на полторы, белый аэроплан вы­сыпал над Замоскворечьем третью порцию листовок и, покачав крыльями, еще прибавил газу. Под самой кром­кой облаков развернулся на юго-запад, блеснул на про­щание серебристыми ореолами винтов и исчез, раство­ряясь в густеющей дымке.

«Фарманы», поняв бессмысленность преследования, с раздраженным жужжанием тоже повернули восвояси.

Новиков, Басманов и Рудников, закурив «козьи ножки», с видом людей степенных и на всякую ерунду не падких, наблюдали за овладевшим москвичами психозом, изредка обмениваясь мнениями о действиях охотников за листовками. Пока наконец один, самый азартный, стараясь дотянуться до повисшего в раструбе водосточной трубы листка, сорвался, мелькнул со сдав­ленным вскриком вдоль краснокирпичного брандмауэра и исчез за крышами дровяных сараев.

— Кхм! — подавился дымом Басманов. — Это уже и лишнее.

— Жадность фраера сгубила, — не согласился с его мнением Рудников.

— Что уж тут... Глупо, конечно. Так черт ли его понес? — Новиков раздраженно дернул щекой и отвел глаза. — А вы могли бы предложить лучший способ?

Басманов пожал плечами и ничего не ответил. А Новиков в очередной раз удивился странной чувст­вительности прошедшего все круги гражданской войны капитана. Но, может, потому он и капитан, когда люди младше его по выпуску уже и генеральские погоны носят?

— Это еще что, — ухмыльнулся Рудников. — Подо­ждите, скоро по второму разу дележка пойдет, вот тогда... С треском распахнулась перекошенная балконная дверь на третьем этаже, и краснорожий дебелый мужик заорал дворнику, который ручкой метлы гнал перед собой прошмыгнувших в щель под запертыми ворота­ми беспризорников:

— Никитич, какого... они там с ума посходили? Чего с крыш сигают?

Дворник, изгнав посягнувшего на его законную до­бычу врага, ответил, с трудом сдерживая торжество, по­скольку карманы его фартука оттопыривались:

— Да вот слышь, листки с неба падали... А на каж-ном листке десятка николаевская пришпандорена. Не иначе клеем столярным, не оторвешь! — Да ну? Врешь небось. Я сбегаю сейчас, погляжу-ко! Дверь так и осталась открытой, а мужик исчез. — Поглядишь, поглядишь... Хрен в сумке ты погля­дишь... — пробурчал дворник с отчетливым владимир­ским выговором, скрываясь в свою нору слева от подво­ротни. Слышно было, как лязгнул наброшенный крюк.

...Идея принадлежала как раз Новикову. Это он придумал таким способом отвлечь внимание ВЧК и милиции от движущихся сейчас по городу разведгрупп. Наверняка все наличные силы будут немедленно бро­шены сюда, в центр, на охоту за счастливыми обладате­лями листовок с врангелевским подарком.

Ну а вдобавок не вызовет излишнего внимания и то золото, которое завтра же появится в Москве уже по другим каналам. Андрей собирался использовать его широко — в целях подкупа должностных лиц, для фи­нансирования нужных людей и просто для дезоргани­зации красного тыла.

Заодно и создать в обнищавшем за три года до пос­ледней крайности городе нужное настроение тоже сле­довало. Как любил повторять к месту и не к месту В. И. Ульянов-Ленин: «Коль воевать, так по-военному».

Кстати, листовки, сброшенные на Кремль, золотого обеспечения не имели. Тоже с психологической целью. ...Попозже, когда «золотая лихорадка» стихла, по­скольку в радиусе двух километров не осталось ни одной, хоть раз не подхваченной с земли дрожащими руками самой замызганной бумажки, врангелевские листовки, пусть далеко и не все, были заодно и прочитаны.

Подкрепленное, словно гербовой печатью, монетой с царским курносым профилем, содержание отпеча­танных изящным шрифтом лазерного принтера лист­ков чересчур уж сенсационным не было, но кривотол­кам конец положило.

Прежде всего в них сообщалось, что линия фронта проходит сейчас от Ростова до Одессы через Курск. Взятие Москвы обещалось к исходу следующей недели. Экономическое и военное положение «Свободной Рос­сии» было названо блестящим, что подтверждалось Указом Верховного правителя о восстановлении отме­ненного в четырнадцатом году размена на золото биле­тов Государственного банка и приравненных к ним де­нежных знаков правительства Юга России.

Врангель, сочувствуя бедственному положению мос­квичей, счел возможным накануне освобождения по­слать эту небольшую денежную помощь в надежде, что хоть какая-то ее часть дойдет до истинно нуждающих­ся. Для сведения остальных было сказано, что гаранти­руется поставка ста тысяч пудов продовольствия на следующий же день после установления в Москве над­лежащего порядка, участвовать в чем призывалось все законопослушное и здравомыслящее население. Также было обещано немедленное возобновление свободной торговли без каких-либо налогов и сборов.

Особо обращаясь к служащему у большевиков офи­церству, генерал-лейтенант Врангель гарантировал пол­ную амнистию всем, кто с сего дня перестанет испол­нять приказы кремлевских узурпаторов. Остальных ждал суд, скорый, но справедливый...

Неизвестно, какое число жителей Москвы в те дни искренне поддерживало большевиков, но вряд ли боль­ше десяти-пятнадцати процентов. Если уж в проле­тарском Петрограде то и дело вспыхивали волнения и забастовки, подавлявшиеся со всей возможной свире­постью, и совсем немного времени оставалось до Кронштадского восстания, то мещанская и купеческая Мос­ква тем более не имела оснований любить бессмысленно жестокую власть. Ее лишь терпели от безысходности, считая непреодолимым злом и Божьим наказанием, на­деясь, что рано или поздно она как-нибудь да исчезнет, а до того дня необходимо любой ценой выжить и пере­мочься. А вот теперь народ по-настоящему воспрянул духом. И многие, может быть, даже слишком многие начали готовиться к сведению счетов. Да ведь и было с кем. В воздухе ощутимо запахло Вандеей и чем-то вроде очередной Варфоломеевской ночи.

...Новиков снова, как совсем недавно, в девяносто первом году, шел через Сретенку, Большую Лубянку, Охотный ряд к Кремлю.

Во-первых, все равно нужно было скоротать время до темноты, во-вторых, пройти намеченные планом контрольные точки, да и просто немыслимо интересно вновь прогуляться по улицам родного города за три де­сятка лет до собственного рождения.

Погода неожиданно быстро начала меняться. Лег­кий облачный покров на глазах уплотнялся и темнел, опускаясь к самым шпилям кремлевских башен, вдоль улиц потянулись полосы тумана, первые порывы шкваль­ного ветра взметнули пыль на перекрестках. Похоже, бабьему лету приходил конец.

«Оно и к лучшему, — думал Новиков, оглядываясь по сторонам. — Туман, дождь, хотя бы и метель. Чем мерзее на улице, тем спокойнее».

Басманов, ссутулившись и засунув руки в карманы, шел метрах в двадцати сзади. Рудников настолько же впереди по другой стороне.

Оба в любую секунду готовы броситься на выручку. Огневой мощи даже их маленькой группы вполне до­статочно, чтобы прорваться сквозь любой заслон. Но пока ничьего внимания они не привлекали. Да и с чего бы? Таких, как они, здесь тысячи и тысячи.

А таких ли? Андрей с самого утра начал присматри­ваться к московским жителям. И все более поражался. Подобных лиц он не видел ни в своей нормальной жизни, ни в сорок первом, ни только что во врангелевском Крыму. Конечно, в Севастополе, Ялте, Симферо­поле собрался сейчас цвет той, дореволюционной, Рос­сии, и процент интеллигентных людей как бы не выше, чем при царе в центре Петербурга, но все же...

Нельзя сказать, чтобы Москву сплошь заполняли дегенераты, однако количество физиономий, не отме­ченных даже намеком на интеллект, вгоняло в оторопь. Лишь постепенно он начал понимать, в чем тут дело.

Само собой, число людей не слишком умных и об­разованных здесь после трех лет гражданской войны и красного террора непомерно велико. Однако, если бродяга, нищий или босяк осознает свое место в обще­стве, соответственно одет и держится, его облик и вос­принимается более-менее адекватно, без побочных эмо­ций. Но когда тысячи подобных типов одеты в военную форму или партикулярный костюм «ответработника», толпами ходят по улицам или разъезжают в автомоби­лях, произносят речи на митингах, а вдесятеро большее их число создает массовку, заняв экологическую нишу нормального обывателя, то картинка выходит пугающая.

Да и вот еще что — люди поумнее, недорезанные буржуи, купцы и интеллигенция в том числе, успели понять, что в целях мимикрии лучше не выделяться среди новых хозяев жизни, надели маски: кто тупой покорности — только что слюни изо рта не пускает, а кто безудержного, агрессивного люмпенского хамства. И еще многие, уже непроизвольно, приобрели посто­янное выражение горестного недоумения — что, в конце концов, происходит и как жить дальше?

«Жаль, — думал Новиков, — что я не сообразил этого раньше, не приказал, как приказывают перейти на со­ответствующую форму одежды, сделать наиболее мод­ные в этом сезоне морды и носить, не снимая. А то вон Басманов! И небрит, и одет, как безлошадный извоз­чик, однако... До первого патрульного физиономиста...»

Что касается остального — центр Москвы не слиш­ком и удивлял. Грязновато, конечно, как на улице Горь­кого после октябрьской демонстрации. Характер мусора, правда, другой. Здесь преобладает шелуха от семечек, конский навоз, махорочные окурки. Движение доволь­но оживленное. Непрерывными вереницами люди бре­дут от центра и к центру, грохочут телеги ломовиков, попадаются пролетки и фаэтоны начальников средних, рычат моторами и воняют выхлопами проносящиеся на бешеной тридцатикилометровой скорости автомо­били начальников крупных, нещадно подпрыгивая на разбитых мостовых.

Разруха, конечно, наблюдается, запустение. Дома вокруг, шесть лет не видевшие ремонта, с посеченны­ми еще во время ноябрьских боев семнадцатого года стенами. Витрины магазинов почти сплошь заколоче­ны досками. Редкие трамваи чуть не разваливаются от набившихся внутрь и облепивших вагоны снаружи пас­сажиров. Трудно понять, зачем, рискуя жизнью, висеть на подножке или буфере, если в итоге скорость пере­движения не превышает тех же пешеходных пяти верст в час.

Но всё это отличия, так сказать, ситуационные. А архитектурно большинство улиц, по которым шел Новиков, были вполне узнаваемы. Особенно Сретенка и Кузнецкий мост с прилегающими переулками. А вот Тверскую он сразу даже и не разглядел, чуть не проско­чил с разгона. Такая же узкая, как соседняя Пушкин­ская, и знакомых домов раз-два и обчелся.

Впрочем, Бог с ней, с архитектурой. Куда интерес­нее то, что сейчас происходит внутри домов, за стенами бесчисленных наркоматов, исполкомов, парткомов и прочих контор с дикими аббревиатурами вроде: «ГУ-КОСО при МОСО»! Не слабо.

А вот как там служилый народ себя ведет? О чем го­ворит и что испытывает? Интересно.

И вот эти прохожие, что они на самом деле ощуща­ют, спрятавшись под масками олигофренов? Новиков чувствовал себя, как водитель в городе, где дорожные знаки изменили в одночасье и вид и смысл. По выра­жению лиц уличной толпы он, профессиональный пси­холог, не мог больше судить о мыслях и настроениях людей. Сплошные черные ящики, у которых неизвестно не только то, что внутри, но и то, что на входе. А уж на выходе — полная бессмыслица.

Так же, наверное, ощущали себя на улицах сталинско-бериевской Москвы редкие иностранцы.

Но сейчас лучше на время забыть о психологичес­ких упражнениях. Есть конкретная цель — найти место и организовать операционную базу. В его распоряже­нии сорок человек. Хотя пока и неизвестно, сколько из них благополучно доберется до пунктов сбора.

Заранее проработанный и вроде бы приемлемый вариант размещения имелся, но следует дождаться ночи. Да и уверенности особой он Андрею не внушал. Слиш­ком далек был от его личного опыта. И зависел от одного-единственного человека.

Новиков решительно свернул направо. Неподалеку от Иверских ворот его должен ожидать Шульгин со своей тройкой. Вступить в зрительный контакт, найти подходящее для разговора место, пивную, скажем, и еще раз обменяться мнениями, теперь уже сообразно с реальной обстановкой. А потом вместе обойти другие контрольные точки. Ближайшая — Александровский сад.

Шульгин избрал для себя в качестве маскировки не скромный наряд дезертира, как Новиков, и даже не безупречную в классовом смысле блузу пролетария, а совершенно вызывающе оделся «под Троцкого» — ко­жаная, поблескивающая, как паюсная икра куртка, кожаная же фуражка со звездочкой, высокие кавале­рийские сапоги с подколенными ремешками и заужен­ными каблуками. Через плечо маузер в лакированной коробке, и на груди, чего уж скромничать, орден Бое­вого Красного Знамени на алой розетке!

Ходить в таком виде по городу, конечно, безопас­нее, но и внимания он привлекает больше, хотя бы и благожелательного, со стороны сотрудников власти. Впрочем, наплевать, подумал Новиков. Как-то до сих пор он еще не адаптировался к новой Реальности на­столько, чтобы воспринимать все всерьез. Умом-то знал, что жизнь вокруг настоящая, а не кино, эмоционально же настроиться пока не получалось, несмотря на все, в этом мире уже пережитое.

Однако эмоции эмоциями, а дело делом. Оставив сопровождающих прогуливаться в Охотном ряду, они порознь прошли в глубину сада, выбрали скамейку по-укромнее, присели. Над головой нависала грязно-рыжая Кремлевская стена, а за ней, где-то там, в глубине бу­дущего здания Верховного Совета, в своем еще не став­шем музейным кабинете, «милел к товарищам людскою лаской» — он. Вечно живой. Сейчас — в особенности.

Глава 14

ЦК РКП(б) действительно заседал непрерывно. Появление «Ильи Муромца» по странной слу­чайности совпало с перерывом, и самолет видели прак­тически все участники расширенного Пленума.

Председательствовал Ленин. Он собирался произ­нести очередную, на горе многим грядущим поколени­ям студентов, программно-историческую речь, которую надо будет заучивать наизусть. Вроде той, где «учиться, учиться и учиться»! Однако и дерзкий полет, и листов­ки, а особенно золото, которое ему уже успели доста­вить с нарочным из ЧК, совершенно выбили вождя из колеи.

Скомкав процедуру, он возбужденно потребовал у Предреввоенсовета республики Троцкого и Главкома Каменева (не того, который «и Зиновьев»), а у другого, Сергея Сергеевича, бывшего полковника Генштаба, объяснений, как стала возможной столь наглая демон­страция, которая архиопасна не так даже в военном, а именно в пропагандистском плане!

— Сколько сил и изворотливости пришлось нам приложить, чтобы убедить партийцев и пролетариат в том, что польская неудача является на самом деле круп­ным успехом в деле воздействия на революционное движение Европы, особенно Англии! А что прикажете говорить теперь? Что сдача Курска бесценна для про­буждения рабочего движения в Сиаме?

Владимир Ильич говорил раздраженно, в голосе проскакивали истерические нотки, и картавость была особенно заметна.

— А эта глупейшая история с червонцами! Кто ут­верждал, что врангелевская казна пуста? Может быть, товарищ Дзержинский способен объяснить? Или это как раз то золото, которое якобы отбито вашими людь­ми у Колчака? Снова очковтирательство? Тут кто-то за­явил, что на Москву сброшено чуть ли не сто тысяч листовок! Это что же, миллион рублей золотом? Я тре­бую немедленно выяснить точную цифру. И принять все меры к изъятию...Не останавливаясь перед расстре­лами! И кстати, почему все деньги оказались в городе, почему золото не сбросили и на Кремль? Враг хочет еще и таким образом внести раскол в наши ряды?

Пока Дзержинский, нервничая и оттого говоря почти бессвязно, пытался объяснить ситуацию с колчаковским «золотым эшелоном», в которой действитель­но было очень много странного, Ленин выпил воды и, уловив в общем шуме неосторожно брошенную кем-то из президиума фразу, стремительно повернулся, вы­бросил вперед обличающим жестом руку.

— Что?! Вы заявляете, будто Врангель оказался силь­нее, чем мы рассчитывали? Вздор! Я всегда говорил, что у него слабые, даже ничтожные силы, он силен только быстротой, наглостью офицеров, техникой снаб­жения и вооружения! Мы гораздо сильнее врага! Надо просто биться до последней капли крови, держаться за каждую пядь земли, и победа будет за нами! Нам не нужно ваших псевдоученых объяснений, товарищ Ка­менев. Буденный никаких наук не изучал, а если бы ему не мешали, давно бы взял Варшаву без всяких цар­ских полковников егоровых и генералов гиттисов!.. И Варшаву и Берлин! Германские трудящиеся ждали нашу армию с нетерпением и надеждой! Если вы не в состоянии обеспечить перелом, замена всем вам най­дется. И обратите внимание, товарищ Троцкий, мы были правы, когда осуждали ваше увлечение так называемы­ми «военспецами»...

Троцкий, криво усмехаясь и поблескивая сирене­выми стеклышками пенсне, не вставая с места, посове­товал Ленину лично возглавить Реввоенсовет, а на место Каменева назначить...ну хотя бы Сталина, что ли.

На скулах предсовнаркома выступили красные пятна, он с размаху ударил по столу раскрытой ладо­нью и чуть было не заявил о том, что, если его позицию не понимают и не поддерживают, он готов сам подать в отставку со всех постов и обратиться непосредственно к массам. Подобные штуки он проделывал не раз, но сейчас политическое чутье вовремя подсказало, что номер может и не пройти.

Засыпавшие кремлевские площади листовки нема­ло способствовали идейному разброду в и так далеко не едином ЦК. В отличие от тех, что предназначались на­селению, эти содержали сжатый, но реалистический анализ военной и экономической обстановки по обе стороны фронта, указывали советскому руководству, что в силу тех-то и тех-то факторов кампания двадцато­го года выиграна ими быть не может, и фактически представляли собой предложение прекратить боевые действия и начать мирные переговоры, исходя из стра­тегической реальности.

Отличавшийся быстрым умом и развитым инстинк­том самосохранения Бухарин уже шепнул одному из близких друзей, что, кажется, пришло время забирать «пети-мети» и смываться, лучше всего — в Аргентину. Чем ровно на двадцать пять лет предвосхитил идею де­ятелей «третьего рейха».

Взяв себя в руки, Ленин обратился к Троцкому тоном ниже и почти дружелюбно:

— А вот скажите. Лев Давыдович, в этой белогвар­дейской мерзости есть хоть доля правды?

— Все правда, Владимир Ильич. Наш Южный фронт действительно сейчас не в силах разгромить Врангеля. Хуже того, сейчас это не армия, а сброд, деморализо­ванный непрерывными, а главное — непонятными успехами противника. В самом лучшем случае можно на­деяться до зимы удержать нынешние позиции. Тем более, что товарищи Сталин, Буденный и Тухачевский сделали все, чтобы оставить нас без резервов. Революционизация европейского пролетариата дело, безус­ловно, архиважное, но на позиции мы его пока послать не можем. Нам нечего перебросить под Курск. Разве что...Снять войска из Сибири и Туркестана, развернуть Кавказский фронт на север, попытаться нанести флан­говый удар от Ростова к Перекопу. Но тогда придется надолго отказаться от надежды завершить войну даже и в будущем году. Или... Смириться с тем, что граница РСФСР надолго останется на линии Урала и предгорий Кавказа.

— Пусть! Пусть так! Разгромить Врангеля — вот се­годня дело архиважнейшее! Вы обязаны устранить опас­ность для Москвы, для самого существования Совет­ской власти. Вы обязаны это сделать любой ценой! Мы пошли на подобный шаг в Бресте, можем, если надо, и сейчас. А подумать об остальном у нас еще будет время. История работает на нас. А если...Если не удержим Москву, вот тогда! Нам придется бежать в Самару или Екатеринбург... — Произнеся последнее слово, он вдруг замер с полуоткрытым ртом, лицо его конвуль­сивно дернулось. Ленин закрыл глаза и сильно надавил на них пальцами. Опомнился, вскинул голову и закри­чал фальцетом: — Немедленно развернуть самую беше­ную подготовку к наступлению! Мобилизуйте всех, абсо­лютно всех, способных носить оружие. У нас в Красной армии четыре миллиона человек, а вы не можете раз­бить этих мерзавцев, которых едва сто тысяч! Позор!

— Воюют не числом, а умением, — буркнул себе в длиннейшие усы Каменев. — Если снова дать поко­мандовать Тухачевскому, нам и пяти миллионов не хва­тит. Очень бы сейчас пригодились дивизии, которые он интернировал в Германии.

И Ленин опять его услышал обостренным до край­ности слухом. — Вздор! Товарищ Тухачевский — один из лучших наших полководцев. Абсолютно преданный делу миро­вой революции, не то что ваши спецы, которые делают все, чтобы мы проиграли. Перебрасывайте боеспособ­ные части откуда угодно, плевать на дашнаков, на мусаватистов, на этих... грузинских меньшевиков и прочую сволочь! Пусть живут, пока их не сметет собственный пролетариат.

В заднем ряду кто-то сдержанно хихикнул, очевид­но — товарищ, знакомый с настроениями тамошнего «пролетариата».

— Отзовите Фрунзе, — продолжал свои стратеги­ческие импровизации Ленин. — Бухарский эмир — не та фигура, чтобы держать против него нашего лучшего военачальника. А военспецов расстреливать без поща­ды, при малейшем подозрении, и с широким распубликованием в печати. Расстреливать чем больше, тем лучше. И выйдет лучше меньше, да лучше...

Он переждал вызванные каламбуром смешки, до­вольно редкие, впрочем, потому что по понятным при­чинам товарищи не могли оценить всей тонкости шутки вождя, предвосхитившего сейчас один из пунктов своего политического завещания.

— Но и Дальний Восток мы тоже обязаны сохра­нить. Ни одного бойца не снимать с Амурского фронта. Да вот еще — необходимо немедленно созвать десятый съезд партии. Срок — неделя. И потом всех делега­тов — тоже на фронт. Комиссарами и политбойцами! Чтобы личным примером. Надеюсь, ко дню открытия съезда вам уже будет чем порадовать товарищей и пар­тию, Лев Давыдович...

К сожалению, Новиков не знал, что сейчас происхо­дило за Кремлевскими стенами, он как раз в это время, простившись с Шульгиным, стоял напротив «Метрополя» (в описываемый период — 2-й Дом Советов) и изучал длиннейший лозунг на выцветшем кумаче, на­тянутом поверх врубелевской «Принцессы Грезы»: «В мире есть только одно знамя, под которым стоит сражаться и умирать. Это Знамя III Интернационала! (Л. Троцкий)».

— Ну-ну, — сказал он с легкой иронией и, забыв­шись, вместо махорочной самокрутки прикурил от ла­тунного патрона-зажигалки «Кэмел». Не в тот карман руку сунул. Но заметить этот анахронизм было некому. Впрочем, в Москве двадцатого года курили и не такое.

...В самом центре города, между Солянкой и По­кровским бульваром, располагался знаменитый, про­славленный в литературе и устном народном творчест­ве Хитров рынок. Не просто рынок как место торговли продовольственными и иными товарами, а гигантский общегородской притон, неприступная крепость уго­ловного мира, где с удобствами, соответствующими рангу, устроены все — от аристократии, вроде налетчи­ков, медвежатников и иных классных специалистов, до последней шпаны и рвани. Десятки трактиров, ночле­жек, подпольных борделей и опиекурилен еще с сере­дины прошлого века располагались в лачугах и ог­ромных доходных домах, самые знаменитые и самые страшные из которых имели собственные имена — «Утюг» и «Сухой овраг».

По словам поручика Рудникова, в царское время полиция там предпочитала не появляться. И жили хитрованцы в свое удовольствие. За годы мировой войны и революции Хитровка как бы пришла в упадок — закры­лись трактиры, угасла частная торговля. Большевики разом ограбили тех, кого хитровские аборигены деся­тилетиями стригли, как рачительный овцевод свое стадо. Но зато никогда в ее разрушающихся бастионах не собиралось такое мощное и беспощадное воинство — кадровые уголовники, дезертиры из царской и Крас­ной армий, новые люмпены из бывших и такая мразь, которой даже в новых совструктурах и прочих комбедах не нашлось места.

Да и милиция в первые три года советской власти, кроме отдельных, по наводке надежных агентов, опе­раций, никаких целенаправленных действий против Хитровки не предпринимала. Ни сил, ни, похоже, желания у нее для радикального решения вопроса не было. Тем более что в отличие от дворян и интеллигентов, уголовники были официально объявлены «социально близкими», сиречь — почти союзниками.

И человек, которому вдруг потребовалось бы бес­следно затеряться в столице, всегда имел такую воз­можность. Если он, конечно, не боялся при этом сги­нуть навеки в зловонных лабиринтах. Здесь, правда, имело значение и то, на какое место в новой жизни он рассчитывал. Щель под нарами или угол сырого подва­ла голому и босому находились всегда и практически даром. А за право жить в тепле, есть сытно и пить пьяно принято было платить...

В десятом часу, когда пасмурный день сменился ту­манным, промозглым вечером, а на столицу первого в мире государства рабочих и крестьян опустилась глухая тьма, лишь кое-где пробиваемая мерцанием редких уличных фонарей и красноватым светом керосиновых ламп и свечей за грязными стеклами окон, четыре по­нурые фигуры брели от Политехнического музея через слякотную площадь.

Сторожко озираясь, они направлялись к шестиэ­тажному, действительно напоминающему утюг своим заостренным торцом домине.

Обойдя его справа, углубились в щель между рядом зловещих, зияющих пустыми оконными проемами кор­пусов, темных и безмолвных, от которых на много сажен тянуло мерзким смрадом. В кулаке идущего впереди на короткий миг блеснул луч карманного фонаря. — Сюда...

По облепленным грязью ступеням спустились в полуподвал. Удушливая темнота, настолько липкая, что хотелось туг же вытереть лицо, густо пропитанная вонью махорки, прелых портянок, мочи и растоптанного дерьма, охватила вошедших, будто они погрузились в некую жидкость, не такую плотную, как вода, но на­много концентрированнее обыкновенного воздуха.

Точнее всего было бы назвать эту субстанцию пере­насыщенным гнилым туманом.

А из невидимых дверей и просто из каких-то проло­мов и щелей в стенах — дым, крики, многоэтажный мат, визг не то избиваемых, не то насилуемых женщин, керосиновый чад коптилок. Где-то верещала терзаемая неумелой рукой гармошка, где-то пели дурными голо­сами.

Проводник, все тот же поручик, вновь на мгнове­ние включил фонарь. Даже он, бывавший здесь неодно­кратно, в темноте дорогу найти был не в состоянии.

— Гаси огонь, падаль, чего рассветился! — раздался из темноты голос, одновременно гнусавый и шепелявый.

— Сгинь, паскуда, — в тон ему огрызнулся Рудни­ков и прошел мимо, предупредительно придержав под локоть Новикова, который думал только о том, как бы не вляпаться сапогами в какую-нибудь мерзость. Брез­гливость — единственное чувство, которое он не на­учился подавлять волевым усилием.

Дважды спустившись и вновь поднявшись по скри­пящим лестницам без перил, сделав чуть ли не десяток поворотов, четверка разведчиков добралась, наконец, до цели. Толкнув облупленную, но на удивление тяже­лую и крепкую дверь, они сначала оказались в простор­ной прихожей, а потом вошли в большую, метров трид­цати, комнату, разгороженную на две неравные части бархатным театральным занавесом.

Здесь было намного чище и, главное, светлее, чем в подземных переходах. Горели сразу три семилинейные лампы, освещая середину помещения, где за облезлым, но все равно величественным овальным столом выпи­вала, закусывала и резалась в карты компания человек в десять. Для здешних мест если и колоритная, то как раз своим относительным человекоподобием.

Примерно половина из них сильно напоминала марьинорощинскую шпану, какой ее застал и запомнил с раннего детства Новиков, все в возрасте между двадца­тью и тридцатью годами. Среди остальных выделялись мордастый жлоб в матросском бушлате и бескозырке без ленточек, франт с усиками а-ля Макс Линдер в хо­рошем кремовом пальто и еще трое были облика неоп­ределенного, темными грубыми лицами похожие не то на мастеровых, не то на бывших городовых с не самых центральных улиц.

На столе — сугубое для тогдашней голодающей сто­лицы изобилие — белые калачи, громадная чугунная сковорода, явно не с перловкой, миска соленых огурцов, пара литровых штофов и стаканы.

Все это Новиков охватил единым взглядом и тут же прикинул, что ежели Рудников не знает какого-нибудь пароля, то сговориться с такой компанией будет труд­новато. Тем более что поручик так и не раскрыл до конца свой замысел, сказав только, что знает надежное место для предстоящего дела.

Кому и как себя вести, он тоже не объяснил. Оста­валось полагаться на универсальное правило: «там видно будет».

Еще Андрей отметил, что в буру резалась только мо­лодежь, а левый край стола с «матросом» во главе бесе­довал почти степенно, помаленьку при этом выпивая.

Рудников, небритый и мрачный, с кривоватым носом и тяжелой нижней челюстью, козырек надвинут на глаза, руки в карманах поддевки, очень, надо сказать, подходящий по типажу к здешнему обществу, и не ска­жешь, что человек образованный, а в офицерской форме даже и благообразный, вразвалку направился к столу. Новиков и Шульгин с Басмановым остались у стены, почти сливаясь с ней и с пляшущими изломанными те­нями. Шульгин по пути сюда перевернул свою кожанку наизнанку, бурой байковой подкладкой вверх, отцепил звезду с фуражки, а маузер спрятал сзади под ремень и сейчас тоже мог вполне сойти, скажем, за шофера, если бы не ухмылочка на губах, совсем не свойственная в то время людям столь почтенной профессии.

— Здорово, народ честной! — сипло провозгласил поручик. — Пал Саввич дома?

Картежники его как бы не заметили, а остальные ответили хмурыми взглядами и недобрым молчанием, только из полутьмы по ту сторону стола кто-то спросил высоким — то ли баба, то ли скопец — голосом: — А ты-то кто будешь? И какого.... тебе надо?

— Не видишь — человек. А раз пришел — дело есть. К хозяину, не к тебе. Покличь, что ли...

— Хозяев теперя нету. Теперя все хозяева. А что ты за человек, щас позырим...

От стола отделились, бросив карты, безо всякой ко­манды, двое плотных парней, одетых по-фартовому, шагнули разом, потянулись руками — один к мешку Руд­никова, второй — чтобы обхлопать карманы.

Не слишком торопясь, поручик извлек из кармана тяжелый американский «кольт» на плетеном кожаном шнуре (когда в пятнадцатом году стало не хватать нага­нов, этими пистолетами вооружали на кавказском фронте новопроизведенных офицеров, так с тех пор и сберег его Рудников) и почти без замаха ударил подо­шедшего справа парня между глаз. А левого пнул юфте­вым, подкованным с носка сапогом. Блатной, захлеб­нувшись воем, упал и скорчился. И тут же рванулись вперед Шульгин, Басманов и Новиков.

Драки не было, такой, как их любят снимать наши и заграничные режиссеры в фильмах из бандитской жизни.

Успел вскочить и схватить штоф за горлышко «мат­рос» — Сашка снес его подсечкой. Взвизгнул что-то матерное, чиркая крест-накрест перед собой финкой золотушный шкет — его тычком ствола в зубы отбро­сил с дороги Рудников, вывернул кому-то челюсть реб­ром ладони капитан Басманов.

Грохнул вдруг выстрел — усатый по-пижонски пальнул через карман пальто, и на правой поле возник­ла дыра с обожженными краями.

Его пришлось успокоить Новикову броском десант­ного ножа. И все. Непонятно даже, как это, по всему судя — опытные, битые воры отважились на неподго­товленную схватку с четырьмя незнакомыми, но никак не похожими на фраеров мужиками. Впрочем, не все так просто оказалось. — Товарищи, товарищи, не стреляйте, тут свои!.. — тем самым бабьим голосом вскрикнул один из «масте­ровых», введенный в заблуждение комиссарским наря­дом Шульгина.

И тут же его призыв перекрыл командирский рык забывшегося Басманова: — Живьем брать, поручик!

Поняв свою ошибку, «мастеровой» на карачках метнулся к занавесу, шмыгнул под его нижний, украшен­ный бахромой и кистями край, затопотал ботинками по половицам, удаляясь.

Рудников, остановленный было криком Басманова, бросился следом, наугад стреляя в темноту.

За ним, выхватив маузер, рванулся Шульгин. После шестого или седьмого выстрела раздался отдаленный грохот. Потом — тишина. Андрей, подавив желание бе­жать на помощь Сашке, стал вместе с Басмановым ук­ладывать уцелевших бандитов на пол, мордой вниз, руки за голову.

Шульгин, светя мощным галогеновым фонарем, до­гнал Рудникова в конце длинного коридора. Поручик хладнокровно перезаряжал пистолет, а беглец скор­чился у его ног с разнесенным крупнокалиберной пулей затылком.

— Поспешил, Виктор Петрович, — упрекнул Сашка Рудникова.

— Никак нет. Едва успел. Смотрите-ка... Шульгин только сейчас, подняв луч фонаря, уви­дел, что «мастеровой» едва не спасся. Бамбуковая эта­жерка, стоявшая у стены, была повалена, по полу рас­катились жестяные банки, скорее всего — с краской, а рядом в стене зияла черная щель, откуда тянуло сквоз­няком.

— Извольте. Я предполагал, что тут есть запасный выход, и, возможно, не один...

— Молодец, поручик, четко соображаете! А что это он про своих кричал?

— Да как бы не агент ихнего сыскного, то есть утро по-нынешнему. Или вообще все они тут «товарищи». Я слыхал еще в восемнадцатом, что есть у них такие, под налетчиков работают.

Шульгин фыркнул. В свое время ему приходилось читать книжки из серии «Подвиг» про бандитов, которые маскировались под чекистов, чтобы грабить бур­жуев и разжигать ненависть к советской власти. Но если верна прямая теорема, то так же верна и обратная... — Тогда нужно и остальных поспрашивать. Сумеете? —Делов-то...

Знаток уголовного мира, поручик Рудников у Дени­кина служил в контрразведке. Для допроса он отобрал троих. «Матроса» и двух других, подходящих по внеш­ности. Прочие у Рудникова интереса не вызвали. «Рас­кололись» его пациенты быстро, ему даже бить как сле­дует никого не пришлось. Быстрота, агрессивный напор и тычки в зубы благоухающим свежим дымом стволом.

В своей принадлежности к губрозыску признался только один, напарник убитого, с которым они внед­рились на Хитровку еще в прошлом году. Из сбивчивых и путаных слов трудно было понять, чем они больше занимались, «освещением» замыслов преступного мира или собственным обогащением. «Матрос» и в самом деле был из гельсингфорсской братвы (одичавшей и озверевшей от безделья на шестой год) стоящих без дела у стенки линкоров, а третий — «мастеровой» — ока­зался бывшим приказчиком молочного магазина Чикина, соблазненным возможностью широко пожить в голодное время под надежной милицейской «крышей».

Они даже и не грабили по-настоящему, а просто выезжали на обыски по добытым у наводчиков адресам и выгребали подчистую то, что состоятельным людям удавалось укрыть от предыдущих изъятий и реквизи­ций. А заодно распродавали и делили выручку за иму­щество того самого Пал Саввича, к которому и шел Рудников. Сам же хозяин квартиры недавно умер.

— Все ясно, господа? — Шульгин сказал «господа», но смотрел только на поручика, справедливо считая, что от гвардейца Басманова сейчас пользы будет мало.

Рудников молча кивнул и указал «кольтом» в сторо­ну коридора.

— Пошли, соколики. А ты со мной, Михаил Федо­рович, рядом постоишь, мало ли что... Басманов без удовольствия, но понимая необходи­мость происходящего, встал с табурета. Против ожида­ния Новикова никаких неприятных сцен с мольбами о пощаде, паданием на колени и размазыванием соплей по щекам не произошло. Смертники покорно, хотя и на подгибающихся ногах, поплелись в указанном на­правлении. И вправду, к концу гражданской войны жизнь человеческая сильно подешевела. И чужая и своя.

Выстрелы из подвала прозвучали едва слышно. Все это время Андрей, оставаясь в передней комнате, дер­жал под прицелом лежащих на полу воров. Для них все происшедшее было не совсем уж неожиданным, к ос­ложнениям в трудной бандитской жизни тут все при­выкли, но стремительность и беспощадность пришель­цев ошеломляли.

Все-таки в первых десятилетиях века темп жизни был значительно медленнее. Но их еще ждала отдельная мизансцена. — Встать! Подойти к стене! Мордой, мордой...Рука­ми опереться, ноги подальше. Вот так... Ну, шелупонь, кто тут у вас главный? — проверив карманы и загашни­ки хитрованцев на предмет оружия, спросил продол­жающий играть роль пахана новой банды Рудников. На него обыскиваемые смотрели со страхом и почтением. Быстрота и жестокость расправы произвели должное впечатление.

Нынешнего, послереволюционного блатного языка поручик не знал и настоящего вора разыгрывать не пы­тался, да и необходимости в том не было. К уголовному миру за последнее время прибилось столько случайно­го люда, от бывших гимназистов и офицеров до попов-расстриг и аптекарей, что все давно смешалось, верх брал тот, кто «круче», невзирая на происхождение и стаж. Ничего не поделаешь, здесь тоже вступили в свои права «либерте, эгалите, фратирните».

— Вон наш главный лежит, "Хряк его звали, — указал один из парней на незадачливого стрелка.

— Хряк! — презрительно сплюнул поручик. — На подсвинка не тянет, а туда же... — Наклонился над уби­тым, перевернул на спину, без усилия выдернул из-под ключицы нож. Вытер об его же пальто, протянул Нови­кову рукояткой вперед.

На вид Хряку было лет двадцать пять, лицо почти интеллигентное, особенно когда смерть стерла с него томно-наглое выражение. Откуда вдруг у этого парня такая нелепая кличка?

В руке он сжимал никелированный пистолетик ка­либра 6, 35. Действительно пижон, что тут скажешь.

— А по профессии вы кто здесь? — продолжал спра­шивать Рудников. — Портяночники все?

— Обижаешь, кореш, — прогудел дьяконский бас из середины строя. — Домушники мы тут, природные. А тех и не знали почти, так уж не к ряду вышло. Хабар толкнуть зашли, ну и обмыли чуть...

— Кореша твои в подвале валяются, — осадил фа­мильярность Рудников. И повернулся к Новикову: — Покараульте их еще, а я тут осмотрюсь по закоулкам, мало ли что...

Вернулся поручик минут через десять, обойдя все примыкающие комнаты, коридоры и чуланы.

— Порядок. — И засунул свой устрашающего вида «кольт» под ремень. — Однако загадили они квартиру и распотрошили все. Пал Саввич полвека наживал, акку­ратист был. Куда старика подевали, хевра, дядьку моего?

— Да не трогали мы его, ей-бо, вот те крест! — снова ответил дьяконский голос. — Помер он, сам помер, от старости, скоро уж сороковины. У Хряка с ним дела были, да у того, Копченого, что вы шлепнули, он вроде как и наследство принял. Хабар стал скупать. Ну а наше дело какое — украл, продал на блат, выпил, и вся радость...

— Кончай базарить. Знач так, сявки. Теперь мы тут жить будем. Забирайте свою хурду — и у... Сами запо­мните и другим передайте, кого в ближнем коридоре увижу, замочу без понта. Вы меня в деле видели. Узнаю, что языком ляскаете, — в сортире утоплю...

— Обожди, Мизгирь, я лучше придумал, — вмешал­ся в игру Шульгин, который тоже рос в воровском квар­тале, хоть и на сорок лет позже.

— Вы, убогие, жить хотите? Хорошо жить, я имею... Тогда вот так — очищайте себе хавиру напротив нашей и живите. Кто из соседей пасть разевать станет — за­ткните. У нас на подхвате будете. За службу поимеете больше, чем от Копченого. Но делать все будете, что я скажу. Кликуха моя — Пантелей. Не слыхали? Ничего, еще услышите. Или у питерских поспрашайте, те уже хорошо знают. Я — Пантелей, он — Мизгирь, это — Князь, это — Таракан...

Басманов, услышав, как его назвал Шульгин, по­морщился. А тот, разбрасывая клички, не имел ника­кой задней мысли, говорил, что в голову пришло, лишь бы без запинки.

— А тут будет наша хаза. По делу, без дела, но чтобы двое-трое ваших сявок всегда на стреме стояли, только свистну. Местная рвань сшиваться станет — гнать в шею, чужого увидите — перо в бок и в аут. Сами не справитесь, кого из нас позовите, но это вам уже в глу­пость будет. Не одобрю. А позовем — на цырлах сюда. И ни в каком разе больше. Теперь — так...

Он по очереди развернул к себе лицом каждого, буквально на секунду фиксируя взглядом глаза очеред­ного «пациента», и, словно теряя интерес, небрежно отталкивал. Но они этот взгляд запомнили...

— Ну и все. Узнаю каждого хоть в Сухуме, хоть в Одессе. Теперь, Мизгирь, пригляди. Всю хурду, а первей всего жмуриков из хазы долой. Лучше всего — в реку. И полы выдраить, как в Бутырках учили... Потом еще глянь, где квартировать будут. И за труды дай чего-нито.

Через полтора примерно часа, когда домушники, обращенные в шестерок, закончили уборку и удалились, тихие и вежливые, не совсем еще понимая, повезло им или наоборот, прихватив с собой массу всякого тряпья и прочей дряни, имеющей тем не менее определенную рыночную стоимость, Рудников устроил экскурсию по квартире.

— Я ведь давно ее в виду имел, сам не зная, для чего, — повествовал он. — Павел Саввич, еще с восьмидесятых годов (прошлого века, XIX, разумеется) съемщиком этого корпуса состоял и главным хитровским «каином», скупщиком краденого, одновременно. Деньги жуткие зарабатывал. Я у него с десятого года, как в газету поступил, бывал здесь иногда. Очень ему мечталось в книгу попасть, он книги уважал, особенно Крестовского и Гиляровского любил почитывать. Ты, говорил, Витя, и про меня что-нибудь такое изобрази, вроде как в «Парижских тайнах». А вот не дождался, помер. Однако живы будем, непременно напишу, ко­лоритнейшая был личность. А помер, скорее всего, дей­ствительно своей смертью, хоть и крепкий был, но уж за семьдесят. Про Хряка с Копченым еще выясню, что да кто, однако обратите внимание, полы не взломаны, по­доконники на месте. Значит, или знали, где старик день­ги свои прятал, или, наоборот, знали, что искать нечего...

— А может, Виктор Петрович, после победы сам его место займешь? Куда как прибыльно, а я уж прослежу, чтобы тебя и новая полиция не трогала? — Шульгин вроде как пошутил, но и Рудников, вежливо хохотнув, словно бы задумался.

Квартира же Павла Саввича на самом деле была не­дурна. Специально ли ее так спланировали, или она об­разовалась в процессе многочисленных перестроек? Четырехкомнатная, метров в сто полезной площади, она отличалась длиннейшими, изломанными, вдоль и поперек ее пересекающими коридорами. Все комнаты были расположены на разных уровнях, соединенные то крутыми, то пологими, от десяти до трех-четырех сту­пенек лестницами, с окнами, выходящими на все четы­ре стороны света. И решетки на окнах из прутьев в вер­шок толщиной, и ставни дубовые тесаные на болтах.

Обшарпанные, конечно, стены, штукатурка кое-где отстает пузырями, и масляная краска шелушится, но в целом жить можно. Из кухни с закопченными печью и потолком над ней, оттого что четыре зимы топили черт знает чем, вплоть до газет и соломы, железная дверь черного хода вела на задний двор, а та, потайная в ко­ридоре, соединялась кирпичным тоннелем с подвала­ми соседнего корпуса, а люк из чулана вел вообще не­ведомо куда, возможно, и в кремлевские подземелья.

Даже ватерклозет в квартире действовал, хотя ржа­вая вода еле-еле сочилась из склеротических труб.

Правда, из былой обстановки в квартире осталось только то, чего не удалось вынести или спалить в бур­жуйках — дубовый стол, титанических размеров диван, разностильные стулья и табуретки, наверняка прине­сенные позже, и резной буфет с остатками посуды.

— Живем, господа. Вам, Виктор Петрович, особли­вая благодарность и рукопожатие перед строем...

— Да что ж...Рад стараться, если пригодилось. И вы молодцом, Александр Иванович, в жилу мне подыгра­ли. Словно сами из этих... А Пантелей — это кто? Я вроде не слышал.

— Есть такой в Питере налетчик знаменитый. В пол­ную силу еще не вошел, но знающие люди считают — через пару лет королем будет. Ежели не остановит кто...

Новиков извлек из вещмешка предусмотрительно упакованные баллончики мощного универсального дезинсекталя.

— Давайте, братцы, санобработку проведем. Каж­дый аршин протравить, клопов да блох со вшами тут наверняка тьма. Хорошо хоть публика эта, не искушен­ная прогрессом, даже про ДДТ не догадывается, так что мы их разом. И будем обживаться. Павел Саввич на­дежно устраивался, в случае чего неделю можно оборо­няться. Крепость...

В маленькой дальней комнате, выходившей единст­венным окном на примыкающий к Москве-реке пус­тырь, Шульгин бросил на пол свой и Новикова матра­сы, надул их с помощью ножного насоса, притащил сюда же табуретку и два стула, растопил чугунную, за­водской работы буржуйку, стал разбирать и расклады­вать принесенное с собой имущество.

Мешки не выглядели слишком тугими, но помести­лось в них немало, да еще и под одеждой, в карманах и подсумках, кроме оружия и боеприпасов, удалось спря­тать массу полезных в здешней жизни предметов.

На вбитых в стены еще прошлыми постояльцами гвоздях развесили «АКСУ», сумки с запасными магази­нами и гранатами. Недельный продовольственный запас отнесли на кухню. Пригодится на крайний случай, а вообще они заметили, что за золото даже в голодающем городе можно приобрести все, включая икру и балык, невзирая на «военный коммунизм».

В чуланчике Басманов обнаружил две ведерные бу­тыли довольно чистого самогона. — Пойдет гвардейцам нашим с дорожки для сугрева. —Я бы и сам не прочь, двенадцать часов на ногах, да барахла на себе чуть не два пуда потаскал... — Шуль­гин со стоном потянулся. — И что там у нас сегодня будет на ужин?

Рудников, с которым они раньше и знакомы-то были едва-едва, оказался человеком во всех смыслах незаменимым.

— Готово уже. Минуток пять — и все. Калачи све­жайшие, в сковородке колбаска...

Новиков поднял крышку огромной, как автомобиль­ное колесо, чугунной сковороды. Действительно, кол­баса зажарена прямо полукольцами, в застывшем тускло-белом сале.

— Нет, я воздержусь. — Он с сомнением покачал го­ловой. — Она, может, собачья, если не хуже...

— Да что вы, Андрей Дмитрич! — Рудников засунул в рот порядочный кусок, вдумчиво разжевал.

— Чудесная колбаса, крестьянская, с чесночком. Стали б фартовые собачатину жрать. Я ее сейчас разо­грею. Дрова вон даже наколотые...

Коньяк во фляжках решили пока поберечь, выпили по полстакана самогона. Вполне ничего на вкус оказал­ся, лучшего того, который приходилось пить в студен­честве на сельхозработах.

С опаской Новиков попробовал шкворчащую и стреляющую жиром на раскаленной сковороде колба­су. Нет, на самом деле, вкуснятина!

После второго полустакана Басманов вдруг спро­сил:

— Простите, Андрей Дмитриевич, что за нужда была вам лично надело идти? Рисковать зачем? Неуже­ли мы б сами не справились? А вы уж потом, на подго­товленные позиции...

— Ну, Михаил Федорович, — ответил Новиков, хрустя огурцом, —я же не спрашиваю, на кой ляд вам потребовалось в эти добровольческие дела ввязывать­ся, по кубанским степям с винтовкой по колено в снегу бродить. От Петрограда до Гельсингфорса совсем близ­ко, куда ближе, чем от Питера до Ростова и Екатерино-дара. Свободно могли бы со всем семейством к Маннергейму перебраться, он ведь сослуживец ваш? Не иначе полковником сейчас были бы, по Эспланаде шпорами звенели... Вы нас до сих пор за патрициев каких-то держите. Мол, дружина пусть воюет, а мы на веранде чайком будем баловаться...

— Оно, конечно, кому как, — вмешался Шульгин. — А вот я так просто развлечься намереваюсь. Заскучал, можно сказать. После Африки совсем ничего интерес­ного в жизни не случалось. — Сашка посмотрел на часы. — Однако пора.

В своей комнате он выставил в окно антенну рации, передал короткий условный сигнал, дождался ответов от командиров рассеянных по городу групп: — Я третий, нахожусь в Сокольниках... — Я пятый, на Рогожском кладбище... — Одиннадцатый, иду дворами вдоль Ордынки... Никто не потерялся. Указав место сбора и включив непрерывную подачу пеленга, Шульгин послал Рудни­кова с фонарем обеспечивать встречу.

К трем ночи прибыли все. Зря большевики пугали комендантским часом и бдительностью своих патру­лей. Сорок вооруженных бойцов пересекли Москву насквозь по всем азимутам и обошлись не то, что без стрельбы, а даже и без ножей. Но при этом и изобрета­тельность проявили...Одна из групп раздобыла где-то бочку золотаря и провезла на ней все снаряжение плюс десять ящиков патронов и гранат. Другая воспользова­лась кладбищенскими дрогами, командир третьей про-сто провел своих людей строевым шагом от самой Та­ганки, нарочито не пряча оружия.

Отдав последние распоряжения, Новиков с Шуль­гиным наконец остались одни. Чертовски усталые, но довольные собой. Их коварный план начал удаваться.

В оконное стекло барабанил всерьез разошедшийся дождь. И это почему-то успокаивало. Гудел жаркий огонь в буржуйке, насыщаемый сухим до звона мебель­ным деревом. Ореховым или грушевым.

— Ну вот и снова мы дома, Андрюх, самая малость осталась, — произнес элегически Сашка, с усилием ста­щил узкие, отсыревшие сапоги, белые шерстяные носки и протянул к печке сопревшие ноги, блаженно шевеля пальцами.

— Только уж дом-то больно загажен... — Какой ни есть, а наш. Другого теперь не будет. С утра пойдем, налегке прогуляемся. Только тебе надо бы поприличнее одеться. Комбригом каким-нибудь. Автомобиль раздобудем, покатаемся, местность изу­чим...

Шульгин задул лампу, предварительно раскурив у верхнего обреза стекла сигару, густыми клубами дыма заполнил комнату, чтобы перебить запахи дезинсекта­ля и прежних хозяев.

В плотной гуталиновой темноте, которую почти не рассеивали багровые блики из поддувала, огонек сига­ры полыхал, словно сигнальный фальшфейер.

— Возьми рацию, пока не лег, — попросил его Но­виков, уже заползший в спальный мешок. — Попробуй с Берестиным связаться. Что там у них новенького слу­чилось?

— Успеется. — Судя по голосу, можно было предста­вить, как Сашка пренебрежительно махнул рукой. — Давай лучше еще по граммульке примем, в узком, зна­чит, кругу. А то я заметил, после наших космических приключений людское общество меня утомляет. С тру­дом выношу, когда больше трех человек рядом суе­тится... Слышно было, как он гулко глотнул из фляжки, словно не коньяк пил, а воду через край ведра, передал посудину Андрею.

— Я вот сегодня целый день в одиночку гулял, мыс­лей всяких передумал уйму. Поначалу все удивлялся — отчего это я чувств никаких таких не испытываю? Вроде бы черт знает что — прошлое все-таки, и вокруг род­ные в будущем места... А я хожу — ну словно просто в какой-нибудь захолустный Усть-Сысольск случайно заехал. Помнишь, как первый раз в Суздаль попали... А чтобы как следует проникнуться — по нулям...

Новиков не отвечал, предоставляя Сашке возмож­ность выговориться. Наверняка он не просто так разго­вор затеял, что-то поважнее, чем впечатления от встре­чи с Москвой, его волнует. И не ошибся. Еще немного порассуждав об увиденном в городе, коснувшись со­вершенно безнадежной картины с женским вопросом, Шульгин подошел к главному.

— Вокруг Кремля я тоже побродил. И вот что наду­мал — а на кой нам ждать? Совершенно свободно можно произвести десантно-штурмовую акцию... Запросто. Ночью, с трех сторон, через стены. Потом блокировать изнутри ворота — и делай, что хочешь...

Идея эта в первый момент показалась Новикову дикой.

— Ты что? Нас сорок человек. А там одного гарни­зона тысячи полторы. Да в городе войск уйма...

— А наплевать! Рабочих ворот там трое. На каждые по пять человек нужно, чтобы захватить и удерживать. В башнях бойницы, все подходы простреливаются на­сквозь. Патронов хватит. А остальные двадцать пять захватывают дворец со всем содержимым. Как в Кабу­ле... —И что? Шульгин в темноте фыркнул:

— Что-что! Чего ты девочку из себя корчишь? Как захотим, так и сделаем. Когда мы всю компашку захва­тим, тогда и будем решать. Тем, кто снаружи останется, ультиматум предъявим. Или капитуляция, или... Андрей лежал, вытянувшись, в своем мешке. Уставшее за день тело медленно расслаблялось, выпитые самогон и коньяк на голову совсем не подействовали, просто мысли стали быстрее и легче. И Сашкино пред­ложение вдруг показалось вполне разумным. Только с другой стороны.

— Нормально. Это ты здорово сообразил. Мы здесь для чего? Разведка боем, правильно? Вот и проверим. Если нас кто-то пасет и в состоянии наши действия контролировать, пусть так и воспримет... Зачем мы сюда пришли? А вот за этим. Кремль взять, Ленина шлеп­нуть... Будем готовиться, не слишком даже маскируясь. Засекут, меры какие-то примут — хорошо. А если нет — доведем замысел до конца. Белые начинают и выигры­вают...

Шульгин, вскочив с матраса, отобрал у Андрея фляж­ку, устроился на подоконнике, под струей вливающе­гося в форточку сырого и холодного воздуха.

— Я о таком сначала не думал. А теперь очень мне захотелось раз и навсегда с ними разобраться, особен­но как по городу погулял. Не знаю, что ты увидел, а я насмотрелся. Нельзя им позволить жить на свете. Ты поэзию лучше меня знаешь. И Ахматову знаешь. Что мужа ее, твоего любимого Гумилева, они скоро рас­стреляют ни за что, ты помнишь? А я недавно узнал, что у нее еще и брат был родной, морской офицер. Его в Крыму убили, в ноябре двадцатого. Она стихотворе­ние тогда написала:

Не бывать тебе в живых, Со снегу не встать. Двадцать восемь штыковых, Огнестрельных пять. Горькую обновушку Другу шила я. Любит, любит кровушку Русская земля.

— Вот так вот. А ты говоришь! Я поначалу как игру все это воспринимал, и когда с Антоном договаривались, и когда с Олегом спорили. А пожил здесь месяц — все! Я теперь в натуре готов и стрелять, и вешать... Не долж­ны они в России существовать ни в каком качестве!

— Да что ты меня агитируешь? — удивился Нови­ков. — Это ж я твой идейный отец и учитель. Ради Бога — сумеешь эту кодлу живьем захватить, делай, что хочешь. Военно-полевой суд учини или на усмотрение народного веча передай. Я о другом размышляю. Мне интереснее до корней добраться. А так что ж, почему и не побаловаться?

Андрей обсуждал с Сашкой детали и все больше убеждался, что замысел вполне реален. Не только по чисто военным параметрам, а просто психологически. Тут ведь что важно — в двадцатом году и у рядовых, и у командиров стиль мышления принципиально иной, чем к концу века. Это они уже отметили во время боев в Таврии. Никто понятия не имеет о тактике спецназа, о действии малых групп в уличных боях и внутри зда­ний. Оказавшись под внезапным ударом неизвестного противника, да еще и спросонья, защитники Кремля инстинктивно будут сбиваться в кучу. Все, кто не поте­ряет голову совершенно, станут стремиться организовать оборону на заранее намеченных рубежах и позициях, группироваться вокруг взводных и ротных команди­ров. И правильно, их так учили.

Но тем самым они полностью отдадут инициативу атакующим, для которых чем плотнее боевые порядки противника, тем лучше.

Само собой, ничего не зная о тактике и целях на­павших, красные командиры не смогут предпринять разумных контрмер. А если вовремя приоткрыть одни из ворот, многие защитники с удовольствием разбегут­ся...

И все это пока даже без учета подавляющего огне­вого превосходства. Три-пять автоматов в скоротечных схватках на лестницах, в коридорах и многочисленных внутренних двориках куда эффективнее, чем полсотни трехлинеек. Да ведь, и кроме автоматов, есть еще много всего...

Как это обычно с ним бывало, Андрей уже зрительно представлял планируемую операцию. Ночь, темнота, туман, желательно — ветер посильнее. Забросить кошки на стены в нескольких местах сразу. Через ноктовизоры караульные, если он вообще окажутся на стенах и башнях, будут как на ладони, а рейнджеры останутся невидимками. Пока будет воз­можно — работать без шума, ножами и штыками...

Он вообразил, как бежит с автоматом наперевес по длинному-длинному коридору, распахивает ногой пя­тиметровой высоты дверь в зал, где заседает ЦК. или Совнарком. Отчего-то во всех фильмах про революцию съезды и прочие сборища проходили непременно глу­бокой ночью. Словно на них собирались какие-то морлоки...

Очередь в потолок, сверху — дождь штукатурки и хрустальных подвесок от люстр. «Которые тут времен­ные — слазь...» Очень эффектно. Какою мерою мерили, такою и от-

мерилось вам.

Глядишь, новый, а может, и тот же самый Эйзенштейн уже про это фильм снимет. Или про штурм Зим­него не он, а Эрмлер расстарался?

— Хорошо, Саш, считаем, что идея принимается. Только так — ты работаешь на ее практическое осущест­вление — рекогносцировку провести, расположение постов узнать, хоть примерную численность гарнизо­на... А я со стороны посматривать буду — вдруг да и

клюнет кто? Слышно было, как Шульгин громко плюнул снизу

вверх в открытую форточку.

— Знать бы только — существуют ли вообще те, о ком ты думаешь, и если да, то не в состоянии ли они читать наши замыслы, как прошлогоднюю газету?

— Почему — прошлогоднюю? — не понял Новиков Сашкиной ассоциации. — Ну, без особого интереса, потому что и так все

давно известно.

— Изящная посылка. Только, исходя из нее, лучше сразу мешки в охапку и — на Палм-Бич... — А вот этого не дождутся. Иль погибнем мы со славой, иль покажем чудеса. Еще коньяк будешь или я допью?

— Не буду, и тебе хватит. Ложись, утро скоро, хоть часика четыре соснем...

Глава 15

Сразу после заседания Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ульянов-Ленин уединился в своем кабинете. Возвращаться в кремлев­скую квартиру ему было омерзительно. Две маленькие комнатки, обставленные сиротской мебелью и общест­во Наденьки казались сейчас непереносимыми. В ка­бинете гораздо лучше. В том самом, известном всему прогрессивному человечеству по миллионам открыток, картин и фотографий. Но сейчас кабинет выглядел со­всем не по-музейному. Стол завален грудами бумаг, со­ветскими и иностранными газетами, на единственном свободном углу — тарелки с остатками позднего ужина, стакан с остывшим чаем. Лампа под зеленым стеклян­ным колпаком освещает не все помещение, в углах ка­бинета притаился мрак. Мрак и за окнами, только где-то вдалеке светит сквозь туман одинокий раскачиваю­щийся фонарь. Если бы открыть створку рамы — был бы слышен и тоскливый скрип жестяного абажура. Моросящий дождь постукивает едва слышно по ко­зырьку подоконника. Отвратительно, противно, тос­кливо на улице, а особенно — в душе.

Ильич раздраженно кружил по кабинету, от стены к стене, потом к окну, потом снова поперек и по диаго­нали.

Правильно писал этот мерзавец Аверченко: «Власть хороша, когда вокруг довольные сытые физиономии, всеобщий почет и уважение. А если сидишь за камен­ными стенами, под охраной китайцев, латышей и про­чей сволочи, и нос боишься на улицу высунуть — какая же это власть?» Кажется, у него немного по-другому написано, да какая разница? Главное, что по смыслу совершенно верно. На самом деле, мечтая всю жизнь о безраздель­ной власти над Россией, он имел в виду совершенно другое — воображал себя на месте Александра, потом Николая... Во главе великой, по-настоящему демокра­тической, без дурацких буржуазных штучек России. Без похабного парламента, продажных газетенок, омер­зительных обывателей, воображающих, что их жалкие права что-то значат. Но с теми великолепными удобст­вами жизни, библиотеками вроде лондонской, где можно читать миллионы бесцензурных книг, с деше­визной квартир и чистенькими пивными. И безукориз­ненным порядком, и вышколенной полицией, когда король имеет возможность кататься на велосипеде по аллеям общедоступного парка, а культурная публика отводит глаза, уважая его «частную жизнь». Вот какой судьбы для России и какой власти для себя он хотел.

Но здесь сразу же все пошло наперекосяк. Как там у Пушкина: «Догадал меня черт родиться с умом и талан­том в России».

Ленин остановил свой суетливый бег по противно трещащему и поскрипывающему паркету. Уперся лбом в оконное стекло, словно стараясь рассмотреть что-то в слякотной ночной темноте, но увидел лишь свое смут­ное отражение.

Нет, все поначалу получалось совсем неплохо. Ско­рее, даже хорошо.

Всю его жизнь ему удавалось абсолютно все. Да он и не сомневался никогда, что должно быть так, и толь­ко так.

Он всегда знал, что любая его идея, любая мысль обладает невероятной, почти сверхъестественной силой, имеет свойство непременно воплощаться в реальность. Как всякий великий человек, Ленин пребывал в не­поколебимой убежденности в собственном предназна­чении, в своем праве распоряжаться судьбами мира и населяющих его людей, ничуть не интересуясь их соб­ственными желаниями и намерениями. Люди вообще интересовали его только в одном смысле — являются ли они его сторонниками или нет. Если их взгляды рас­ходились с его собственными хоть в малом, человек пре­вращался в злейшего врага, по отношению к которому переставали существовать какие-либо принципы. Не­зависимо от того, какие отношения связывали их в прошлом.

И, что самое интересное, его убеждение в собствен­ной гениальности имело под собой почву. Пусть и не ту, о какой принято думать.

Он был гением в осуществлении желаний. На про­тяжении тридцати с лишним лет ему удавалось абсолют­но все. Причем неважно, зависело ли осуществление этих желаний от его личных возможностей и способ­ностей, или нет.

Даже если его построения и замыслы объективно являлись полным абсурдом.

Создание партии нового типа — сколько умнейших вождей мировой социал-демократии: Каутский, Бернштейн, Плеханов, Струве и иже с ними — называли эту идею абсурдом. А он так решил и сумел подавить все фракции, расколы, оппозиции, и к Октябрю создал мо­нолитный инструмент захвата власти при полном от­сутствии общенародной поддержки. Вон кичившиеся своей связью с массами эсеры — набрали на выборах в «Учредилку» почти 70 процентов голосов— и где теперь те эсеры? Кто в могиле, кто в тюрьме, а кто в эмиграции.

Или взять русско-японскую войну. Он страстно желал поражения России, надеясь на порожденный этим поражением революционный взрыв и ничуть не беспокоясь тем, что достижение этой мечты невозмож­но без гибели сотен тысяч людей, представителей того самого народа, о благе которого он на словах пекся всю жизнь, попутно бурно радуясь любому случающемуся бедствию — голоду, холере, Ходынке...

Так вот — с японской войной все вышло по его. Россия ее проиграла. Причем не в силу каких-то непре­одолимых исторических закономерностей и объектив­ных факторов, а так... С первого дня все складывалось парадоксально: реализовывалась любая, скаль угодно маловероятная слу­чайность, если она была России во вред, и не осущест­влялись возможности, куда более закономерные, но идущие империи на пользу.

Примеров можно привести массу. Да вот наиболее яркие. Абсолютно случайная гибель адмирала Макаро­ва, который, несомненно, имел почти стопроцентные шансы выиграть войну на море и, соответственно, сде­лать невозможной победу Японии на суше. Не зря автор книги об адмирале Макарове, вышедшей ровно полве­ка спустя, то ли от глупости, то ли от слишком большо­го ума написал: «Макаров и не мог уцелеть, потому что В. И. Ленин в своей исторической статье «Падение Порт-Артура» обосновал неизбежность поражения про­гнившего царского режима, а останься Степан Осипович жить, данная статья оказалась бы ошибочной, что невозможно». (И это не шутка, так и написано.)

Не менее случайна и гибель адмирала Витгефта в практически выигранном бою в Желтом море, и столь же чудесное спасение адмирала Того десятью минута­ми раньше.

Загадочна завязка Цусимского сражения, когда толь­ко низкое качество отпущенных на эскадру снарядов не позволило закончить побоище в первый же час и с противоположным результатом.

Необъяснимы с рациональной точки зрения прика­зы Куропаткина на отход в практически выигранных Мукденском и Ляоянском сражениях.

И так далее, и тому подобное. В результате — Пер­вая русская революция.

Дальше — то же самое. Царский манифест и столыпинские реформы, чуть не лишившие Ильича его со­циальной базы, и тут же — выстрел Богрова, катастро­фическая для всех, кроме твердокаменных ленинцев, смерть премьера и конец реформ.

Первая мировая, которой, как следует из истори­ческих хроник, не хотел никто и которая тем не менее произошла. И снова здесь история работала на него. В этой войне проиграли все — Сербия, Австрия, Гер­мания, Турция. Франция и Англия тоже проиграли, хоть пока и думают, что победили. Выиграли Ленин и немножко САСШ.

Словно тотальное умопомрачение охватило тогда Россию снизу доверху. Жаждавшая барышей и полити­ческой власти буржуазия трудилась изо всех сил, чтобы подготовить падение самодержавия, и лишилась всего, включая огромное количество собственных голов.

Генералы саботировали приказы своего Верховного и требовали его отречения, чтобы всего через год стре­ляться в своих кабинетах, как Каледин, брести с вин­товкой в метельной степи, как Корнилов, или давиться пайковой перловкой и ржавой селедкой, как послед­ний герой царской России Брусилов...

Солдаты, не пожелавшие досидеть в окопах или за­пасных полках полгода до видимой уже невооружен­ным глазом победы, получили возможность повоевать еще пять лет, теперь уже на своей земле и друг с другом, да еще и под командой вождей, перед которыми самый свирепый офицер или унтер выглядел эталонным толс­товцем.

И так далее, и так далее... Факты общеизвестны. А вывод из них только один — этот невысокий рыжева­тый человек, с трудом сдерживающий сейчас перепол­няющее его бешенство и отчаяние, обладал нечеловечес­кой силой воли, которая позволяла ему деформировать Реальность в желаемом направлении. С начала девя­ностых годов прошлого столетия эта неизвестно откуда взявшаяся способность достигла такой силы, что нача­ла определять судьбы мира.

А еще — его литературные труды. При вниматель­ном их изучении становится очевидным — никаких ге­ниальных прозрений и теоретических откровений в них нет. Возникает даже сильнейшее недоумение — как этот набор банальных фраз, прямых подтасовок и фаль­сификаций общеизвестных фактов, провокационных призывов и человеконенавистнических лозунгов, мало­вразумительных рассуждений на темы философии и физики мог так долго восприниматься вполне нор-мальными и зачастую неглупыми людьми как свод выс­шей мудрости и окончательных ответов на любые во­просы.

А дело и здесь обстояло достаточно просто — для автора полусотни увесистых томов большая часть их содержания была лишь разновидностью заклинаний. Формулируя и перенося на бумагу свои мысли и эмо­ции, он придавал им завершенность и определенность, позволяющие с максимальным эффектом влиять на дей­ствительность. А уже во вторую очередь — информиро­вать своих адептов, как следует думать и поступать в данный конкретный момент, без всякой связи с реаль­ным положением дел и с тем, что он же говорил и писал год, месяц, неделю назад.

Но вдруг все неожиданным и пугающим образом изменилось. Ленин понял это сразу, тем же самым сверхчеловеческим чутьем. Как если бы он, неплохой, хоть и непрофессиональный шахматист, гоняя легкую партийку с каким-нибудь Луначарским, вдруг заметил в миттельшпиле, что партнер заиграл в силу Алехина или Ласкера.

Это невозможно, но если бы... И сразу ходы его стали бессмысленно жалкими, попытки что-то рассчитывать и планировать — безнадежными, а действия противни­ка не то чтобы даже неудержимо победоносными, а просто ему, Ленину, непонятными. Он, покрываясь лип­ким потом, тупо смотрит на доску и не в силах сообра­зить, что абсолютно вроде бы безвредный ход ладьи с а-З на с-З означает неизбежный мат на десятом или двенадцатом ходу. Зато он великолепно знает, что по­ражение в этой партии обещает не легкую досаду, а новую, теперь пожизненную, эмиграцию в лучшем слу­чае и пеньковую веревку — в худшем.

И вдобавок он хорошо помнит, когда все началось. Еще накануне ничто не предвещало катастрофы. Он, как всегда, был полон сил и оптимизма. Война шла к концу, наметилось взаимопонимание с Антантой, ЦК послушно выполнял все, что от него требовалось, с мест поступала не внушающая тревоги информация.

И вдруг! Он проснулся с чувством отвратительной разбитости и слабости в теле, тупо ныла левая сторона головы, мысль о том, что нужно вставать и что-то де­лать, казалась непереносимой. Укрыться бы с головой и снова заснуть, не потому, что спать хочется, а просто чтобы отдалить необходимость жить и думать, встре­чаться с кем-то, произносить ненужные уже слова...

Такого с ним не бывало много лет, а может быть, и никогда. И ведь не обманули предчувствия. С того июльского утра не было больше ни одного спокойного дня. Польские рабочие и крестьяне почему-то не поже­лали восстать при приближении Советской Армии. В тамбовских лесах объявился Антонов — новоявлен­ный Пугачев с многотысячной и неуловимой крес­тьянской армией. Вдруг выполз из Крыма Врангель и неудержимо двинулся вперед, походя громя еще недав­но победоносные красные дивизии. Омерзительный Махно, столько раз обманутый большевиками и все же продолжавший исполнять отведенную ему роль и ско­вывавший немалую часть белогвардейских войск, вне­запно повернул свои тачанки на север, круша и дезор­ганизуя красные тылы...

Но страшнее всего то, что ОН, ЛЕНИН, не знает, как быть и что делать. В самые трудные дни восемнад­цатого и девятнадцатого годов знал, не терял присутст­вия духа и веры в скорую победу. А сейчас не знает. Все, что он сейчас говорит и делает, — это так, инер­ция. Вдобавок и соратники это замечают. Совершенно обнаглел Троцкий. Неизвестно что замышляет Сталин. Юлят Зиновьев с Каменевым. Дзержинский не в силах заставить своих людей работать по-настоящему. Вот, может, только Арсений — Фрунзе по-прежнему наде­жен, да и то от неспособности к политическим интри­гам. Пожалуй, все же следует немедленно вызвать его в Москву, назначить Предреввоенсовета вместо иудуш­ки? Тот ведь и к Врангелю переметнуться готов, если сочтет это выгодным. Врангель его, конечно, не при­мет, не такой дурак, а вот Антанта вполне может счесть Троцкого более привлекательной фигурой. Вдобавок у того и связей за границей больше. А его, Ленина, как Столыпина... Предсовнаркома — это тот же премьер. Ставший ненужным правящей камарилье...

Не зря Блюмкин никак не наказан за убийство Мир-баха, а, наоборот, состоит в штабе Троцкого. Каплан, идиотка, не убила, а этот убьет...

Владимир Ильич даже взвыл, не сдержавшись, пред­ставив, как гнусный Блюмкин с жирными, вывернуты­ми еврейскими губами стреляет « него из маузера... Или — приоткроется сейчас дверь, и из темного кори­дора влетит в кабинет пироксилиновая бомба. Какой взорвали Александра Третьего. Брат Саша такие бомбы делал...

Нет, надо немедленно что-то предпринять! Сло­мать судьбу. Прямо сейчас!

Но он же совершенно не в состоянии ничего приду­мать — наедине с собой Ленин мог это признать. Тогда как быть? Махнуть на все планы и с таким трудом до­стигнутые успехи рукой, отозвать войска из Польши, с Украины, Кавказа и Туркестана, окружить Москву пятимиллионной стеной штыков, продержаться до зимы? Обороняться на выгодных рубежах, надеясь, что жал­кие врангелевские сто тысяч застрянут в вязкой, как глина, массе, просто не прорубятся сквозь десятиверстную толщу человеческого мяса? Интриговать, играя на противоречиях Англии, Франции, САСШ, будоражить униженную Германию и охваченную кемалистской ре­волюцией Турцию? В надежде, что со временем вновь вернутся к нему силы и удача и все снова образуется? Он, наверное, просто переутомился, надорвался за три года. Назначить Фрунзе диктатором, загнать всех со­перников на фронт, а самому уехать? В глушь куда-ни­будь, в ярославские леса или в Белозерье. В Шушенское бы... Вволю спать, купаться в ледяных озерах, охотиться на зайцев, париться в бане. Ни о чем не ду­мать, убедить себя, что ничего страшного, если даже придется бежать. Разве плохо было в Швейцарии? На хороший домик денег найдется. Наденьку с собой та­щить нет смысла, надоела до судорог, найдется кое-кто и получше. Пить пиво, гулять по горам, кататься на ве­лосипеде, писать мемуары. Ему есть что вспомнить...

Вот если обо всем думать ТАК, то, глядишь, и вправ­ду через месяц-другой вернутся и силы, и уверенность в себе. И тогда они узнают...

Ленин не замечал, что снова бегает по кабинету и говорит, говорит, торопливо, невнятно, сбивчиво, вы­сказывая вслух самые сокровенные мысли...

Выдохся, замолчал, переводя дыхание, почти упал на жесткое деревянное кресло. Он чувствовал разби­тость и слабость, словно после эпилептического при­падка. И в то же время — некоторое облегчение. Как если бы в разгар вечеринки с неумеренными возлия­ниями отошел за кустик и прибегнул к помощи двух пальцев...

Покой, сейчас нужен покой. Раздеться, лечь в кровать, сжаться калачиком, натянув до глаз одеяло. И чтобы за окном пошел снег вместо этого подлого дождя. Снег, вой ветра в дымоходе, треск дров в печи.

Или — еще лучше: немедленно вызвать машину — и в Горки. Только там он почувствует себя здоровым и полным сил...

Ленин надавил и не отпускал кнопку звонка, пока в дверях не появился до смерти перепутанный секретарь.

Глава 16

Высокие часы в углу неторопливо отзвонили одиннадцать. Начальник секретно-политического от­дела ВЧК закрыл глаза, стиснул ладонями виски. Голо­ва у него тупо болела, в затылке часто и неритмично тюкало, словно там обосновался маленький злой дятел.

Вздохнув, начальник встал, запер массивный, рас­крашенный под дуб сейф с музыкальным замком, по­дошел к выходящему на Кузнецкий мост окну, откуда через полуоткрытую створку доносился ровный шелест дождя, перебиваемый гулом моторов и кряканьем клак­сонов отъезжающих от наркомата иностранных дел автомобилей. Неплохо бы и самому вызвать машину, поду­мал он, и поехать домой или хотя бы в «Бродячую соба­ку», где, несмотря на военный коммунизм, можно вы­пить пива, а если знаешь буфетчика, то и чего покрепче, расслабиться, послушать споры об искусстве нового мира. После полуночи туда забредает в сопровождении друзей и прихлебателей Есенин, бывают Маяковский, Вахтангов, Мейерхольд. Чекист считал себя знатоком поэзии и в богемном кругу отвлекался от неизбежных реальностей классовой борьбы.

Но сегодня никак не получится. Дела не отпускают. Черт его знает, как у царских чиновников выходило. Работали с десяти до четырех и все успевали, огромная империя крутилась, был порядок, а тут хоть целые сутки напролет сиди, все равно никак не управляешься.

Тем более что как раз сегодня случилось экстраор­динарное.

Огромный кабинет на шестом этаже дома бывшего страхового общества «Россия» освещался дрожащим язычком пламени внутри закопченного и треснувшего стекла семилинейной керосиновой лампы. Большую часть помещения скрывал полумрак, но в круге света можно было различить его суровую, аскетическую об­становку. Буржуйка с трубой, выведенной в форточку высокого венецианского окна, обшарпанный канце­лярский стол, ряд разностильных стульев вдоль стен, массивный колченогий сейф, с левого угла подпертый кирпичом. У двери деревянная вешалка, на колышках которой солдатская шинель, фуражка со звездочкой и маузер, подвешенный за длинный ремешок. (Как ком­мунисты отчегото любили маузеры! Словно бы его длинный ствол и десять патронов в магазине могли по­мочь, если что... Или из него расстреливать удобно?)

Обрезанная на вершок от донца шестидюймовая снарядная гильза полна махорочных окурков.

Электричество, как повелось в последнее время, вы­ключилось без четверти девять, и город за окном тонул во мраке, словно сразу за пределами Лубянской площа­ди начинались глухие подмосковные леса. Лишь кое-где светились тусклые огоньки в незашторенных окнах ближайших зданий.

Начальник секретно-политического отдела (СПО в дальнейшем) вернулся к столу и снял трубку телефона. — Зайди ко мне, Вадим.

У него было заведено, чтобы подчиненные не рас­ходились, пока сам он оставался на службе. Неважно, есть у них работа или нет. Пусть ищут, если на фронт не торопятся. Да ведь и клиентура у них такая, что предпочитает по ночам из нор своих выползать. Днем-то они все честные спецы и безобидные спекулянты.

Начальник СПО дело свое любил, вел его мастер­ски, можно сказать, талантливо, хоть и окончил всего шесть классов гимназии и к политическому сыску рань­ше отношения не имел даже как поднадзорный.

Особое пристрастие он питал к работе с интелли­генцией. Каждая более-менее заметная фигура из не успевших сбежать или умереть была у него на контроле. Но, к сожалению, заниматься приходилось не только ими.

Не прошло и двух минут, как дверь приоткрылась и в кабинете возник молодой человек совершенно про­летарского обличья. Старенький черный пиджак, сати­новая под ним косоворотка, заправленные в сапоги с галошами суконные штаны. Если бы не лицо, неумест­но чистое и с внимательными, умными глазами. Чис­лился он по отделу рядовым сотрудником, но факти­чески был правой (и левой одновременно, которая не ведает, что творит правая) рукой начальника. Выража­ясь по-старорежимному — чиновником для особых по­ручений.

— Слушаю вас, Яков Саулович. — И непринужден­но остановился в трех шагах, опершись рукой о спинку стула.

— Ты дверь-то за собой притвори, а... Несмотря на имя-отчество, ничего национально-специфического во внешности начальника не было. Он скорее походил на итальянца из северных провинций и по-русски говорил без характерного акцента, слегка даже утрируя московское произношение.

Пока вошедший задвигал блестящий медный шпин­галет, хозяин с лампой в руке пересек кабинет, заста­вив задергаться по стенам изломанные тени, открыл потайную дверь напротив, надежно спрятанную в ряду высоких резных панелей.

В смежной комнате пролетарским аскетизмом уже не пахло. Причем в буквальном смысле, потому что вместо запаха прогорклого махорочного дыма и не­свежих портянок (отчего-то неистребимого, хотя ны­нешние обитатели здания на работе, как правило, не разувались) здесь витали ароматы классово чуждые: свежезаваренного чая, хороших папирос и выделанной кожи.

Обстановка в этом мужском будуаре, похоже, не претерпела изменений с времен «до исторического ма­териализма» — изящный письменный столике перла­мутром, на гнутых ножках, еще один стол, круглый, на котором посверкивал недавно закипевший самовар, обтянутые светло-коричневым сафьяном диван и полукресла, два книжных шкафа с морозным узором на за­стекленных дверцах.

— Садись, Вадим. Чайку попьем, голодный небось? —Да уж не иначе, Яков Саулович. Как в обед в столовке вобляжьего супчика похлебал да черпак чечеви­цы на ружейном масле, так и все...

— Война, брат, ничего не поделаешь. Социальное равенство опять же. Феликс Эдмундович сам аскет и от нас того требует. Про картошку с салом слыхал, на­верное? Но нам-то до него далеко. Такие раз в столетие рождаются. И пытаться ему подражать — м-м-м... — На­чальник сокрушенно помотал головой, словно у него разболелись зубы. Попутно он достал из шкафа и по­ставил рядом с самоваром тарелку с уже нарезанной колбасой, банку рижских шпрот, приличный кусок голландского сыра и краюху белого хлеба фунта на три. — Стаканы вон там, в тумбочке возьми. И сахарницу.

В завершение сервировки на столе появилась чет­вертинка настоящей поповской водки.

— Прими, не пьянства ради, а здоровья для. И заку­сывай, закусывай. Удивляешься? И напрасно. Тебе ни­когда в голову не приходило, отчего это мы все два года пустую баланду хлебаем, да селедку ржавую, да хлеб с мякиной? Нет, что до полной победы социализма всего на всех все равно не хватит, я и сам знаю. Но вот поче­му такой узкий ассортимент? Понятней было бы, когда на паек выдавали, пусть и понемногу, и мясца, и яиц с курятиной, да хоть бы и осетринки. Астрахань вон еще когда освободили, так закаменевшая вобла — пожа­луйста, а икры с осетриной нет. Оно ж никуда не де­лось, мужики как разводили скотину и птицу, так и сейчас разводят, но раньше всем хватало, а сейчас нет. Заинтересовался я этим из чисто служебного любопыт­ства и убедился — на самом деле все есть! Тогда что мы имеем — саботаж или, напротив, взвешенную полити­ку? Чтобы мы с тобой злее были с голодухи?

Агент, слушая разглагольствования своего началь­ника, старательно жевал, запивая деликатесы крепким кяхтинским чаем. Отвечать что-либо он считал ненуж­ным, а то и опасным. Мало ли какие цели тот преследу­ет и какие выводы может сделать? Но при этом внут­ренне соглашался, потому что и сам не раз задумывался, отчего на территории, занятой белыми, проблем с про­довольствием не существует, а с приходом красных все исчезает на следующий день и навсегда. Так что даже им, коммунистическим опричникам, приходится ис­хитряться, чтобы без свидетелей съесть свой кусок кол­басы.

Однако, похоже, никаких задних мыслей на сей раз за словами начальника не таилось, он, скорее, как бы оправдывался за неприлично роскошное угощение.

И лишь когда Вадим, отдуваясь, вытер пот со лба и откинулся на спинку стула, начальник встал, поскри­пывая блестящими сапогами, отошел к письменному столу и извлек из ящика кожаную папку с серебряной табличкой в правом нижнем углу. На табличке изящным рондо с завитушками было выгравировано: «Над­ворному советнику Н. В. Носковъ день юбилея оть сослуживцевъ».

Вадим знал, что в этой папке хранились самые важ­ные бумаги. А на вопрос, отчего бы не сорвать не слиш­ком уместное украшение, начальник в свое время ус­мехнулся: «Пусть будет. Она меня развлекает. Смотрю вот и думаю — как же все-таки этого советника звали? Николай Васильевич, Никодим Варфоломеевич или во­обще Наум Вольфович? Развивает воображение. Иног­да такое придумаешь...»

Он так и не понял тогда, в шутку говорил Яков или нет, но больше к этой теме предпочитал не возвращаться.

— На вот, посмотри матерьяльчик, а потом мне­ниями обменяемся...

Начальник протянул агенту папку, а сам расстелил на столе большую карту европейской России и с каран­дашом в руке погрузился в какие-то, судя по выраже­нию лица, невеселые размышления.

Оснований для них, по мнению Вадима, было до­статочно. Он и со своего места видел, как опасно при­близилась к Москве пологая дуга фронта.

Но и засматриваться на стол начальника тоже него­же, в их отделе такое не принято. Лучше заняться своим делом.

Читал он быстро, со стороны казалось, что лишь за­головки просматривает. Минут через пятнадцать Вадим перелистнул последнюю бумагу и захлопнул папку, до­статочно громко, чтобы привлечь внимание начальника.

— Изучил? — поднял тот голову. — Так что гово­ришь, амбец нам приходит, да?

Удивленный столь неожиданным поворотом темы, агент пожал плечами.

— Да я как-то, Яков Саулович... Больше практичес­кими вопросами последнее время занимался. Страте­гия не по моей части проходит. А если вы про то вон, на карте... Так мало ли... В прошлом году летом куда хуже было. И ничего. — Ой, ну ладно, брось! Чересчур ты в образ вжился.

Совсем паренек-дурачок с окраины. Все вы только об этом думаете и говорите. Ты же учти, я тебя самым умным в отделе считаю. После себя, конечно, — началь­ник сочно хохотнул. — И доверяю тебе полностью. Тут в чем соль вопроса — если дело совсем труба, то свое­временно сообразить нужно, а если всего лишь очеред­ные временные трудности, так определить, чем по нашей линии Республике помочь должны. Посмотрел ты мою подборку — и что скажешь?

— Да ведь, Яков Саулович, подборка здесь совсем не по нашим вопросам. Туг контрразведке занятие, ино­странному отделу, экономическому, может быть.

— Эх, Вадим, когда ты научишься шире смотреть на вещи? Как это — не наши вопросы? Наша с тобой глав­ная и непосредственная задача — сохранение и укреп­ление Советской власти путем беспощадного уничто­жения ее врагов. Способ ее достижения — секретная оперативная работа на всей территории РСФСР. Выяв­ление в том числе врагов скрытых и даже таких, кто еще и сам не догадывается, что он — враг! Вот показа­лось тебе, что отдел контрразведки умышленно или просто по глупости упускает то, что может оказаться важным, — сразу на карандашик, своевременно мне до­ложи, а потом подумаем — просто подсказать товари­щам, руководству ли доложить, или иные меры тут уместны...

— Ах, вот вы что имеете в виду... — В голосе агента прозвучала досада на собственное недомыслие и сдер­жанное восхищение глубиной начальственной мысли. «А я-то, дурак, не сообразил», — как бы сказал он своей интонацией.

На самом деле Вадим был куда догадливее, чем даже предполагал его начальник. Закончил он, как-никак, четыре курса Петроградского университета и специа­лизировался по математической логике. А прикиды­вался всего лишь недоучившимся преподавателем гео­метрии и алгебры.

— Впрочем, контрразведку я так, для примера при­вел, не в ней дело, хотя... Владимир Ильич как-то правильно сказал, что в любом явлении нужно найти глав­ное звено и за него вытащить всю цепь. А вот по этим бумажкам, — он кивнул на папку, — выходит, что нет никакого главного звена. Вообще ничего нет. Все хоро­шо, соввласть крепнет, беляки вот-вот рухнут под тя­жестью своих преступлений, пролетариат и трудовое крестьянство на занятых Врангелем территориях раз­ворачивают подпольную борьбу и ждут не дождутся на­шего победоносного наступления. А отчего мы вдруг, после всех наших побед, так энергично отступаем — Бог весть. Ни фактов, ни предположений, ни объек­тивного анализа обстановки. Возможно такое? Невоз­можно, дураку ясно. Следствий без причин не бывает. Остается эту причину найти и устранить. Или — соби­рать чемоданчики и адью! Желательно — куда подаль­ше, потому что в Европе коммунистам сейчас неуютно будет...Понял?

— Чего же не понять? Только вот неясно мне, как это мы с вами вдвоем такое дело поднимем?

— Вдвоем или впятером, не твоя забота. Мне от тебя нужна конкретная работа. А все остальное я гово­рю, чтобы ты проникся. Не очередной заговор извозопромышленников в Мытищах раскрыть требуется, а так действовать, будто завтра — к стенке, ежели ушами прохлопаешь. Или грудь в крестах, или... Поэтому на отвлеченные темы больше рассуждать не будем. У тебя никаких вопросов не возникло по поводу того амери­канского парохода?

— Обратил внимание. Ну и что ж? Пароход, он и есть пароход. Если на нем даже оружие привезли, так много ли? А могло его появление на тактику со страте­гией повлиять? Тут в другом направлении искать нужно, мне кажется. В самый их главный штаб человека за­слать бы надо и выяснить, что там творится. Отчего они иначе воевать стали?

— Какой догадливый! — саркастически произнес начальник. — Надо тебя в военную разведку перевести. А я надеялся, что ты мне поможешь факты и фактики сопоставить, дедуктивным методом воспользуешься и такую идею предложишь, чтобы она все разом освети­ла... Я вот просто нюхом чую, что все тайны и загадки общую причину имеют. Эту вот бумажку внимательно прочитал? — И протянул исписанный с обеих сторон от­четливым, даже щеголеватым почерком, каким часто пишут не слишком образованные, но много о себе по­нимающие люди, листок бумаги.

— Не знаю, Яков Саулович, — безнадежно вздохнул Вадим, словно признавая полную свою несостоятель­ность. — Ну, очередная банда объявилась, ну, похоже, бывшие офицеры в ней есть. Да кто только сейчас в бандиты не идет? Тут же и зацепиться не за что. Какие за ними дела, с кем контакты поддерживают? Клички названы, так самые обычные клички. По моим учетам, среди тех, кто с политикой связан, такие не значатся. Хотите, через утро старые дела подниму, еще дорево­люционные?.. Ей-богу, не знаю, чем они вас заинтере­совали, особенно применительно к тем вещам, про ко­торые вы сейчас говорили.

Начальник СПО поморщился, словно уловил в ком­нате скверный запах.

— Мелко, мелко берешь, Вадим. Смотри, как инте­ресно складывается: Крым, пароход из Америки, вне­запное изменение хода войны, переход на сторону белых Махно, который их люто ненавидит и всех врангелевских парламентеров вешал без разговоров, непо­нятно откуда взявшееся золото, и вдруг еще эта «банда». Информатор — человек опытный — сообщает, что как минимум четверо выглядят кадровыми офицерами и в немалых чинах. Насколько я знаю, полковники-под­полковники, да еще дворяне, не так уж часто в грабите­лей переквалифицируются. Да и время их появления, накануне, можно сказать, решающих событий. При­том, что для солидной банды в Москве и работы подхо­дящей нет. Что и у кого сейчас грабить? Картошку и муку у мешочников? За два года все остальное мы уже изъяли...

— Это еще как сказать, — опять возразил Вадим. Заметил вновь мелькнувшее на лице начальника неудовольствие, попытался пояснить: — Я сейчас прин­ципом Оккама руководствуюсь, в том смысле, что снача­ла нужно все наиболее вероятные версии проработать, а уже потом к менее вероятным переходить. Что, если они на Оружейную, к примеру, палату нацелились? Или на Гохран? В предвидении, как вы правильно замети­ли, возможных событий. Белые подходят, начнутся бои за город, не исключена эвакуация, беспорядки. Самое время солидный куш оторвать... Нет, это вполне даже объяснимо. А если вы хотите сказать, что перед нами белая разведка или диверсионная группа... Возможно и такое, конечно, только зачем бы им так грубо засвечи­ваться? Толпой появились, подняли стрельбу, блатных шестерок себе завели, пьянствуют... Самые дурные раз­ведчики чище б сработали. Мало у них конспиратив­ных квартир и явок? Мы и то полсотни знаем, а на самом деле?..

— Достаточно! — подкрепил интонацию еще и рез­ким взмахом руки начальник. — Мне последнее время кажется, что зря я с тобой откровенничаю и полную волю спорить даю. Как-то ты неправильно моей снис­ходительностью пользуешься. Нет-нет, не бойся. Я не в смысле практических выводов, это я скорее себе в упрек. Короче — банду берешь на себя. Срок — три дня. Представишь полную картину: кто, откуда, зачем, по­чему... В методах не ограничиваю. Докажешь, что чис­тая уголовщина — Бог с ними, перебросим по назначе­нию. Только я, от души говорю, предпочел бы чего-то поинтереснее. Ты меня хорошо понял?

— Да, конечно, Яков Саулович. Будьте в увереннос­ти. Если хоть штришок какой замечу — зубами вцеп­люсь. И подходы у меня к Хитровке есть. Только, Христа ради, не надо меня подстраховывать, а то все дело про­валить можно.

— Смотри сам. Три дня я не вмешиваюсь, слово. Через три дня, если не объявишься, я там большую об­лаву устрою... Так что ты уж постарайся, мне твои мозги еще потребуются. И вот тебе, для представительнос­ти... — Начальник покопался в глубине ящика, подви­нул Вадиму по синему сукну стола несколько преслову­тых золотых десяток, толстую пачку советских и цар­ских бумажек и, подумав, присоединил к ним белова­тую десятифунтовую купюру.

— Отчета спрашивать не буду. Рискуй лучше день­гами, чем головой. И давай, иди. У меня еще и других забот...И помни — я подгонять не люблю, но у нас со­вершенно нет времени.

Глава 17

Освоились в революционной Москве Новиков с Шульгиным неожиданно быстро. Впрочем, удивляться тут особенно нечему — город все-таки для них родной, и после краткого момента нестыковки с нынешней Реальностью началось узнавание и привы­кание. Люди вокруг, как они вскоре сообразили, были почти те же, ведь многих из них, пусть и постаревших на тридцать лет, они могли в детстве встречать на этих же улицах, а постараться, так и знакомых, наверное, удалось бы обнаружить. Многое было памятно по кни­гам, фотографиям, документальным фильмам, а глав­ное — все больше открывалось уголков, без изменения просуществовавших до конца шестидесятых годов, пока не пошли под слом целые улицы и кварталы в центре и близ Садового кольца.

На следующий день они снова наведались на Сухаревку. Следов вчерашнего беспорядка здесь не наблю­далось, толкучка шумела и волновалась по-обычному. Также продавали, покупали, крали и привычно разбе­гались при появлении милицейских нарядов.

Андрей без труда подобрал себе предметы обмунди­рования красного командира, в которого он решил пре­образиться — синие русские бриджи, не то английский, не то польский френч табачного цвета с огромными накладными карманами, серую буденовку шинельного сукна. Все не новое, но вполне приличное. Даже сапо­ги удалось купить по размеру — с высокими присборенными голенищами, на спиртовой кожаной подо­шве, подбитой березовыми шпильками.

Теперь он мог ходить по улицам спокойно, в случае проверок предъявляя справку, что командир батальона такого-то полка славной Железной дивизии (недавно вдребезги разгромленной на польском фронте) нахо­дится в долгосрочном отпуске по ранению и направля­ется в Петроград для консультации в клинике Военно-медицинской академии. Диагноз по-латыни, штамп полевого госпиталя, подпись, печать.

Обсуждая свой новый план, друзья несколько раз обошли по периметру Кремль, изучили все возможные пути подхода к стенам и удобные места для их форси­рования, исходные позиции штурмовых и отвлекаю­щих групп. Постарались определить, имеются ли по­стоянные огневые точки на башнях. Присмотревшись к поведению постовых у Спасских и Боровицких ворот, Шульгин решил, что и проникнуть внутрь для реког­носцировки особого труда не составит.

— Идиотизм, конечно, — рассуждал Сашка, когда они присели перекурить на паперти Покровского собо­ра. — По левашовской прихоти изображай теперь кар­тину Сурикова «Штурм снежного городка». У него принципы, а что через них в десять раз больше людей угрохать придется, ему наплевать.

— Взятие, — не поворачивая головы сказал Нови­ков, внимательно рассматривая Красную площадь, гряз­ную и в колдобинах, с пересекающими ее трамвайны­ми путями. Из-за отсутствия Мавзолея и трибун она совсем не походила на настоящую. Могила жертв ок­тябрьских боев слева у стены, лишенная гранитных надгробий и ограждения, тоже впечатления не произ­водила. Провинциально все как-то, словно не в Мос­кве они находятся, а, к примеру, в Ярославле.

— Что — взятие? — недоуменно спросил Шульгин, прерывая свою филиппику.

— Картина называется — «Взятие снежного город­ка», отнюдь не штурм. А Левашов по-своему тоже где-то прав. Во-первых, действительно принципы, никуда не денешься. Ну не желает человек участвовать в свер­жении Советской власти, которая ему дорога... — Исключительно как память, — вставил Сашка. — Даже и так. Скажи еще спасибо, что он нас с тобой, по старой дружбе, вообще не ликвидировал как врагов народа. Папаша его уж точно бы не колебался, а Олег, видишь, терпимее. Прогресс...

— Общение с нами даром никому не проходит, — фыркнул Шульгин.

— Это еще как сказать. И, во-вторых, мне тоже мо­ментами кажется, что победить, соблюдая его условия, как бы и честнее будет. Войну ведь и не выходя из каюты выиграть можно, если кое-через что переступить. В эле­менте. Отрегулируй должным образом пространствен­ное совмещение, открывай канал в любую нужную точку и стреляй, как в тире. Вдвоем за полдня можно весь старший армейский комсостав и ЦК с Совнарко­мом перебить. И еще полдня на все губкомы... Патро­нов хватит, только стволы почаще менять, чтобы не перегревались. И ни одной напрасной жертвы. Нор­мально?

— До абсурда любую мысль довести легко, — укло­нился от прямого ответа Шульгин. — Охотник и то по сидячей птице не стреляет.

— Вот-вот, и коррида кое-чем от мясокомбината отличается.

— Правильно, — легко согласился Шульгин и тут же нанес ответный удар: — Но ведь матадор ради спор­тивного интереса только своей собственной головой рискует, а мы, получается, за ради чистых рук в свои игрища еще десятки тысяч людей втягиваем, чтобы, упаси Бог, бездушными палачами не выглядеть. Ежели ты, уничтожая врага, дивизии в мясорубку бросаешь, своей головой не слишком рискуя, — ты солдат, а если имеешь возможность противника уничтожить, а потерь своих избежать — палач! Где логика? Тот полковник, что радиомину за двести километров взорвал и сотню немецких офицеров в клочья, — он кто? — А Хиросима?

Новиков видел, что они опять втянулись в привы­чный спор ради спора и способны до бесконечности изобретать взаимоисключающие доводы, чтобы за по­током слов спрятать равно очевидную для них обоих истину — стоящая перед ними проблема нравственно безукоризненного решения не имеет в принципе. Как только они очутились здесь, в двадцатом году, причем в своем физическом облике, ловушка захлопнулась. Нельзя было укрыться на тропических островах и жить безмятежно, зная, что в России полыхает гражданская война, а они в силах ее прекратить, избавив страну от исторической и демографической катастрофы. Одно­временно — нельзя было нечувствительно отбросить своеобразный «комплекс Руматы», почти подсозна­тельное ощущение, что отчего-то нельзя, недопустимо извне, из другого времени, силой вмешиваться в как бы чужой конфликт. Тем более — используя военно-техническую мощь совсем другой эпохи.

Андрей также понимал, что в сугубо объективном плане проблема эта надуманная, проистекающая из дикой смеси исторического материализма, фрагментов иных философий и этик, сдобренной вдобавок интел­лигентскими рефлексиями подчас стоящих на проти­воположных позициях, но равно почитаемых авторов еще в юности прочитанных книг.

Умом они вышеуказанную антиномию вроде бы ре­шили, но все равно испытывали постоянную потреб­ность убеждать друг друга в правильности своего выбора. Левашову на самом деле было легче, он себя избавил от терзаний, причем сравнительно дешевой ценой.

— А с бабами в Москве полный абзац, — произнес неожиданно Шульгин, меняя тему. Кивком головы он указал Андрею на фигуру женского рода, торопливо се­менящую через площадь. Одета она была в длинную темную юбку, шнурованные ботинки со сбитыми набок каблуками, кожаную куртку, а на голове — красный платок.

— Как Райкин говорил: «Зинка у меня красивая, морда как арбуз, глазки маленькие и все время поет...»

— М-да, похоже, — согласился Новиков. — И ведь много молодых, а рожи у всех на одну колодку.

— Где б ты других увидел? Которые в нашем вкусе, те или сбежали давно, или по домам сидят. В Севастополе-то совсем другая картина.

— Там — да. Там они вполне на людей похожи. Что и огорчает...

— Ничего, победим — снова сюда вернутся. Тогда и погусарствуешь, в ореоле спасителя России.

Догоревшие до фильтров окурки зашипели в бли­жайшей луже, и друзья разом поднялись.

— Пойдем еще раз мимо Лубянки пройдемся, по­смотреть кое-что хочу, — предложил Шульгин, как бы давая понять, что никаких деморализующих разгово­ров вести далее не намерен.

Пробираясь между заколоченными, наполовину раз­ломанными на дрова ларьками и лавками Охотного ряда, они поднялись к площади, обошли вокруг знаме­нитый дом, втрое меньший, чем они привыкли его ви­деть. Но оттого, что рядом не было «Детского мира» и . здания, где размещался известный «сороковой» гастро­ном, смотрелась чекистская резиденция не менее вну­шительно, чем в будущем.

— Я о чем думаю, — негромко говорил Шульгин, внимательно осматривая все подходы к объекту, — имеет смысл за полчасика до штурма устроить здесь не­большую заварушку в смысле отвлекающей операции? Или, наоборот, втихую в Кремль лезть?

— Интересный вопрос. А ответ на него — пятьдесят на пятьдесят. Поскольку мы информацией не владеем, какие у них схемы реагирования на обострение обста­новки. Но вообще я бы воздержался. То есть здесь шум начнется, а в Кремле тревогу сыграют, и весь наличный гарнизон в ружье и на стены. А так они, кроме дежур­ных нарядов, спать будут...

— То-то и оно, — с сомнением проронил Шуль­гин. — Можно, конечно, генеральную репетицию про­вести. Кому-то в Кремль забраться, на колокольню, к примеру, и посмотреть, как у них реагировать принято.

Они проходили мимо заднего фасада лубянского дома, и в тот момент, когда поравнялись с глухими высокими воротами, те неожиданно начали откры­ваться.

Из двора выехал открытый синий «рено», треща­щий мотором не хуже газонокосилки. Позади шофера, в напряженной позе, не касаясь спинки, сидел моло­дой, лет тридцати, мужчина с почти красивым, тща­тельно выбритым лицом, в плаще-пыльнике и чуть на­бекрень надетой мягкой шляпе. Облик его разительно отличался от ставших уже привычными типажей совпартработников, которых можно было видеть на ули­цах. Это была персона совсем другого класса.

Либо очень большой начальник, либо иностранец. Какой-нибудь деятель Коминтерна. Да и то вряд ли. Уж больно уверенный у него вид, жесткий рисунок рта и тяжелый взгляд. Не иначе — член коллегии.

Автомобиль проехал в трех шагах от Новикова, и, встретившись с его пассажиром глазами, Андрей испы­тал неприятное, тревожное чувство.

Что увиденный человек опасен — это не все. Любой обитатель «Большого дома» опасен, каждый на свой лад. А конкретно этот опасен именно им, даже если сам он об этом пока не подозревает.

Иначе не отвел бы равнодушно взгляд от двух почти заурядных краскомов.

Андрей же, обостренной после прямого контакта с Галактической Сетью интуицией понял, что какая-то информационно-эмоциональная связь между ним и этим человеком существует. Словно бы тень из буду­щего, в котором им еще предстоит встретиться, подоб­но тени от набежавшего на солнце облачка, коснулась Андрея на мгновение.

Он толкнул Сашку локтем, но Шульгин успел уви­деть только затылок незнакомца. Автомобиль круто по­вернул, окутался вонючим дымом скверного бензина и запрыгал по булыжникам Большой Лубянки. — Чего ты? — Странный персонаж нарисовался. В машине. Не знаю отчего, но аж сердце заныло. Или вокруг него чер­ная аура в сто лошадиных сил, или он лично на меня замкнут.

— Вполне возможно. Тут и свои, природные экстра­сенсы могут быть, особливо в данной конторе, а может, и оттуда хвостик потянулся...

Шульгин дернул головой вправо-вверх, и Андрей понял, что он имеет в виду.

— Не его ли мы и ищем? — невесело усмехнулся Новиков. Затея изобразить из себя подсадную утку по­казалась ему вдруг не такой уж и мудрой. — Я говорил тебе, что мы на Хитровке верняком засветились. А сей­час словно звоночек тренькнул. Если нас пока еще под колпак не взяли, так завтра возьмут. Барометр падает, и собаки воют... И у меня какие-то фибры завибрирова­ли. Кстати, что за штука такая — фибры души? Ни в одном словаре не встречал. Ты не в курсе?

— Нет. А размотать нас и без всяких чудес могут. Как в том рассказе, где полицейский пришельца чисто оперативным путем вычислил.

— Такого нам не нужно. Вся соль, чтобы подставиться именно тем, кто нас интересует...

Погода на улице начала понемногу улучшаться. Туман приподнялся, сквозь разрывы в облаках заголу­бело небо. Только на западе клубились низкие грязно-сизые тучи, обещая очередной дождевой заряд, а может, и первый осенний снег. Друзья неторопливо, аккурат­но проверяясь, не появился ли за ними, чем черт не шутит, «хвост», направились в сторону Китай-города.

— Подождем день-два и, если ничего не заметим, придется обострять ситуацию... — продолжал рассуж­дать Шульгин. — Только надо бы насчет запасных позиций подумать. На случай непредвиденных ослож­нений. Оставить на базе человек десять покруче, понахальнее, во главе с тем же Рудниковым. Пусть живут широко, буянят, скандалят, морды бьют, как и положе­но. Остальных по трое-пятеро рассредоточить в сосед­них корпусах, чтобы и все подходы, и окна квартиры просматривались. А нам с тобой и еще подальше пере­меститься.

— От группы отрываться не стоит, — возразил Но­виков.

— Ничего страшного, связь у нас надежная, а если бы поближе к центру найти незасвеченную точку — самое то...

— Был бы здесь хоть двадцать второй год, тогда без проблем, а с нынешним военным коммунизмом квар­тиру разве найдешь?

— Всегда какие-то варианты бывают. Думать надо. О, смотри, тут и книги продают. Пошли посмотрим.

— Я бы лучше пожрал чего, так где? Разве на вокзал сходить, в питательный пункт?

— Дадут тебе там каши неизвестного происхожде­ния на машинном масле. Надо было с собой взять. А теперь до ночи терпи, в наших мундирах днем на Хитровку соваться не стоит.

Перебирая выложенные на крапивных мешках книги, среди которых попадались и весьма интерес­ные, Новиков вдруг присвистнул от удивления. Снова совпадение или все-таки начали работать непознанные закономерности? Прелесть ситуации заключалась еще и в том, что увиденная им книга попалась на глаза сразу после разговора о захвате Кремля, да вдобавок продавалась чуть не под окнами ВЧК, чьей обязаннос­тью было сразу после переезда правительства в Москву узнать о существовании данного труда и принять меры к его немедленному и повсеместному изъятию. Потому что назывался он «Московский Кремль в историчес­ком и архитектурном описании» и содержал, кроме массы сведений пусть и интересных, но неактуальных, подробнейшие чертежи и планы территории, соборов, дворцов, башен... Перелистывая веленевые страницы, проложенные папиросной бумагой акварельные ри­сунки и фотографии, Андрей думал, что для простого совпадения это слишком маловероятно.

— Сколько? — небрежно спросил он у похожего на артиста Гердта букиниста. Тот наметанным глазом уло­вил странную для нынешнего времени заинтересован­ность возможного покупателя, предположил в нем коллекционера из бывших, которому и исторические катаклизмы не отбили вкус к любимому занятию, и за­ломил цену: «Два фунта сала и пять — хлеба». Склонил к обсыпанному перхотью бархатному воротнику пальто голову и стал ждать ответа. Сам понимал, что цена не­померная, но мало ли что? У человека в военной форме и достаточно интеллигентного, чтобы заинтересовать­ся такой книгой, может найтись хоть половина запро­шенного. Или приемлемый эквивалент.

— Ну где я вам сейчас сало искать буду? Может быть, деньгами?

Пока букинист задумался, переводя цену продуктов в совзнаки, Шульгин тоже успел прочесть выпуклые золоченые буквы на переплете и взял инициативу на себя. Молча сунул книгу Новикову под мышку, а в кос­тлявую ладонь букиниста вложил золотой.

— Тихо, дед. Быстренько прячь, а когда станешь разменивать — не пролети...

Пока старик ошеломленно смотрел на монету с царским профилем, о которой слышал столько разго­воров и вчера и сегодня, странные покупатели раство­рились в толпе.

— Интересно, а сколько сейчас вообще червонец стоит? — спросил Андрей, когда они уже шли по Ни­кольской.

— Кто его знает... При царе на него двести кило­граммов белого хлеба купить можно было. Сейчас вряд ли меньше...

— Повезло деду. Да я б ему и десять червонцев дал. Тут на планах все размеры проставлены, длина и высо­та стен, разрезы башен и прочее... Знать бы, кто се нам подкинул?

Шульгин внимательно посмотрел на Андрея, но промолчал.

Глава 18

Синий «рено» остановился у неприметного особ­нячка с мезонином в кривом и грязном переул­ке неподалеку от Смоленской площади. Десятки таких переулков, неотличимо похожих друг на друга, сбегали по косогору к Москве-реке, и только старожилы да бывшие городовые Арбатской части уверенно ориенти­ровались в их хитросплетении.

Велев шоферу ждать, пассажир, он же начальник СПО ВЧК Агранов, отпер своим ключом парадную дверь. Ему навстречу из примыкающей к прихожей ка­морки появился человек дворничьего обличья, но с ре­вольверной кобурой на поясе.

— Как он там? — не здороваясь, бросил Агранов, быстрым шагом проходя через прихожую к ведущей наверх узкой лестнице.

— Спокойно, Яков Саулович. Утром чаю попил, до ветру два раза просился, а больше и не слыхать. — Хорошо. Иди к себе. Нужно будет — позову. Лестничная площадка делила мезонин пополам. Направо вела обычная двустворчатая крашенная сури­ком дверь, а налево — массивная, обитая железом, за­крытая на длинный кованый засов.

Но за ней оказалась просторная и довольно уютная комната, разве только решетка на выходящем во двор окне слегка портила впечатление.

На низкой деревянной кровати, подоткнув под спину подушки, полулежал бородатый мужчина лет шестиде­сяти в буром байковом халате, читал толстую книгу и курил трубку. Курил он здесь давно и много, под по­толком слоями висел дым, а от застарелого прогоркло­го запаха у гостя запершило в горле.

— День добрый, Константин Васильевич. Как по­живаете?

— Вашими молитвами. Впрочем, не уверен, что пра­вославный может благоденствовать молитвами иудея... — Ну, опять вы за свое. —Агранов ногой подвинул к себе табурет, сел, снял шляпу. — Я уже не раз вам объяснял, что иудеем называть меня неправомерно. Во-первых, я крещеный, а во-вторых, являясь интернаци­оналистом, вообще не признаю национальность как таковую...

— Да мне, собственно, и наплевать. Пожрать чего-нибудь привезли? И табаку. Уже кончается, а без куре­ва я не могу. Без хлеба обойдусь, без табака нет.

— Все привез. И еду и табак. Но вы ж и меня пой­мите. Революционный народ голодает, а вы — старый народоволец —требуете ветчины, колбасы, сыра, яблок... Это сложно, когда даже предсовнаркома довольствует­ся рабочим пайком.

— Яков! Мне и на это тоже плевать. Вы хоть все там подохните за свою идею. А я не желаю. Ты меня зато­чил в узилище — ради Бога. Оно как бы и лучше. Лежу, читаю, курю, с тобой вот беседую и избавлен от про­блем жизни при вашем военном коммунизме.

Сторож отворил дверь и подал Агранову туго наби­тый саквояж.

Узник мезонина отщелкнул его замки, вывалил на стол завернутое в промасленную бумагу содержимое, осмотрел, обнюхал даже, отодвинул в сторону.

— Так. Считаем, что свое слово вы пока держите. И что дальше?

— А дальше потребуется конкретная работа. Теоре­тические собеседования отложим до следующего раза, как бы они ни были увлекательны. Постарайтесь дока­зать, что я не зря вас кормлю провизией, словно и не существующей в природе для граждан Советской рес­публики, обеспечиваю совсем неплохой пансион, а также спасаю от военного трибунала, приговор которо­го нам обоим очевиден...

— Витиевато выражаешься, Яков, что, впрочем, не­удивительно для достигшего высоких чинов недоучки.

Как ни странно, но казалось, будто агрессивное по­ведение собеседника совершенно не задевает Аграно­ва. Похоже, ему это даже нравилось. А тот продолжал, вновь разлегшись на кровати: —И не от большого ума ты пытаешься меня пугать трибуналом. Напугать меня вообще невозможно ничем. Я сотрудничаю с тобой исключительно по своей доб­рой воле. Ты мне интересен, а вдобавок — полезен. Если угодно, я на тебе паразитирую. Положение же парази­та, наряду с явными преимуществами, имеет и ряд недо­статков. Один из них — некоторое ограничение личной свободы. Но опять же — есть ли это в полном смысле недостаток? — Судя по появившимся в голосе Кон­стантина Васильевича ноткам, по особым образом за­блестевшим глазам, случайно подвернувшаяся тема его увлекла, и он явно готов был углубиться в тщательное и неторопливое изучение проблем паразитизма в биоло­гическом и социальном планах.

Агранову пришлось его вежливо, но решительно остановить:

— Сейчас меня интересует несколько другое. Прак­тическое применение ваших изысканий в области этих «Воображаемых миров»... Насколько я понял и запо­мнил своим слабым разумом, вы говорили, что, про­никнув в один из них, способны наблюдать наш дейст­вительный мир как бы извне, с точки зрения более высоких уровней.

У Агранова явно не хватало слов, он помогал себе жестами, мимикой, междометиями:

— Ну, как если смотреть на географическую карту сверху, мы видим всю местность сразу, а находясь на ее поверхности, поле зрения ограничено горизонтом и де­талями рельефа...

Константин Васильевич наблюдал за его мучения­ми с интересом, но попытки как-то помочь не пред­принимал.

— И вот если это действительно так, то, наблюдая хотя бы не весь мир, а некоторую ее часть из вашего «Воображаемого мира», способны вы проникнуть в какие-то тайные для всех обычных людей вещи, прона­блюдать за сочетанием причин и следствий?..

После еще нескольких столь же корявых и одновре­менно обтекаемых фраз собеседник не выдержал: — Да хватит тебе, Яков, вокруг да около... Не пы­тайся рассуждать о чуждых тебе категориях. Спроси просто: «Константин Васильевич, владеете ли вы даром ясновидения, способны вы предсказывать будущее и объяснять смысл настоящего?» И я тебе отвечу: «Да, но при определенных условиях. Я не жрец, не Пифия и не Оракул. Я проник, нет, вернее прикоснулся к таким тайнам бытия, для которых в русском языке не сущест­вует и терминов. Мне еще предстоит систематизиро­вать известные факты и гипотезы, создать для них по­нятийный аппарат. Скажи, что тебя интересует, тогда я подумаю, возможно это или нет».

Ответ старика, похоже, не удовлетворил Агранова. Раскрывать свои тайны без гарантий успеха ему не хо­телось. Но и выбора у него тоже не было.

— Меня твои дела не интересуют. Мне куда больше хочется заниматься собственными исследованиями. Однако, даже не располагая фактами, только наблюдая за эманацией астрального тела, я догадываюсь, какого рода заботы тебя гнетут, — поощрил чекиста на откро­венность Константин Васильевич. — И готов тебе по­мочь. Только без конкретных фактов мои слова ока­жутся тебе не более полезными, чем прорицания Дельфийского оракула. Или гадание цыганки.

— Что ж, попробуем. Только уж вы постарайтесь. В случае чего цыганка действительно дешевле обойдет­ся. Сначала подумайте вот о чем... — И Агранов почти дословно повторил старику то, о чем говорил с аген­том. Исключая, конечно, рассуждения о перспективах советской власти.

— Так-так... Посмотрим, что тут можно сделать. Только ты, Яков, спустись-ка вниз. Там подожди. Мне минут на сорок нужно одному остаться.

— Откуда это вы знаете, что именно на сорок? А не на десять, не на два часа?

—А не в свое дело не лезь. Если не заладится, и до утра ничего не узнаем. Иди, одним словом...

Ждать Агранов умел. Вернее, с толком использо­вать время ожидания. Спустившись в по-мещански об­ставленную гостиную, он улегся на диван с круглыми валиками и подушечками в кружевных наволочках, сбросил шевровые ботинки на резинках, положил у из­головья снятый с предохранителя пистолет и почти мгновенно заснул, едва слышно посвистывая носом.

Проснулся он тоже мгновенно, взглянул на стен­ные часы, удовлетворенно кивнул. Прошло именно то время, что он себе назначил.

Старик выглядел встревоженным. Он больше не си­баритствовал на кровати, а ходил из угла в угол комна­ты, размахивая зажатой в кулаке трубкой и что-то бор­моча.

— Черт тебя надоумил связываться с этими людь­ми?! — без предисловия набросился он на Агранова. — Другого занятия себе не нашел? Ловил бы своих сабо­тажников и контру...

— Да что случилось-то? — Чекисту передалась тре­вога «ясновидца».

— Хотел бы я сам это знать. Я, как обычно, вошел в транс, включился в Мыслесферу Земли... Тебе не по­нять, как это грандиозно. Это как симфонии Скряби­на. Море света, море огня. Видишь, чувствуешь, пони­маешь неизмеримо больше, чем в состоянии объяснить. Растворяешься в мыслях и эмоциях... Да что я тебе го­ворю, я вижу сейчас и твой мысленный фон, ты, как старое бревно в лесу, темен и неподвижен. Но и в тебе есть толика нужной силы, и ты в состоянии включить­ся в игру высших сфер. Только на пользу ли тебе это будет? А эти? Да, я проник... Я не понял, куда. Сгуще­ние энергий, фиолетовые и синие водовороты... Миры сдвигаются... Возникают новые вероятности. К нам при­шло чужое... Я не знаю, как это объяснить... Ты вме­шался в непонятную жизнь. То, чем ты сейчас занялся, настолько превосходит мое понимание... Нет, это тоже неправильно. Те, кого ты мне назвал, — они не люди. Потому я так легко их нашел. Как в зоопарке — в клет­ке с обезьянами — медведь, его увидишь сразу. А отку­да он там, почему?

— Вы что, бредите, Константин Васильевич? Вам плохо? — спохватился Агранов, увидев, что его собе­седник начинает трястись, словно перед началом эпи­лептического припадка.

— Отойди, Яков, не мешай... Ты понимаешь — дру­гое, другое приходит в наш мир, неправильно, все не­правильно, не так...

Агранов ударил его по щеке, плеснул водой из гра­фина в лицо.

Минуту-другую старик еще пребывал в своеобраз­ном трансе, как шаман в процессе камлания, а потом медленно вплыл в реальность. — Вы что-нибудь помните, что с вами было? Старик помотал головой. Неверным движением сгреб со стола выпавшую из руки, еще дымившуюся трубку, несколько раз шумно, с чмоканьем затянулся, пока не извлек нужную порцию дыма.

— Ох, Яков, и вправду... Что-то плохо мне стало. Валерьянки бы или лучше водочки... — Сейчас!

Он крикнул охранника, тот, невзирая на царивший в республике «сухой закон», принес бутылку разбавлен­ного спирта, и прорицатель жадно выпил больше полу­стакана.

Порозовел, успокоился, вновь приобрел способность говорить здраво.

— Удружил ты мне, Яков, прямо скажем — удру­жил. Никогда я такого не переживал. Понять ты меня не поймешь, и стараться нечего, однако интересно. Людишки-то твои — нездешние, совсем нездешние. Не представляю, откуда они взялись, может быть, вроде меня, из других миров проникли, только связываться тебе с ними... Нет, не могу сказать, тут еще думать, изу­чать надо. Ты мне время дай, я поразмыслю, еще пона­блюдаю. Нет, я тебе благодарен, совсем новые стороны в моих идеях открываются. Слушай, Яков, ты же все можешь, тебе такие силы подчиняются. Доставь мне одного из этих человечков, век буду благодарен. В нор­мальном мире они самые обычные люди, в духовных только сферах другие. Сможешь ты... Смерти, пули они так, как и мы, боятся. Постарайся. А уж я бы с ними поговорил...

Агранов видел, что старик, выйдя из транса психи­ческого, так же стремительно впадает в самое обычное алкогольное опьянение. То ли с голодухи —не ел он как минимум сутки, то ли по свойству организма. Но ска­зал он достаточно. Меньше, чем чекист рассчитывал, но и того, что стало известно, хватит, чтобы строить дальнейшие планы.

Главное, он был прав, угадав в появившихся на Хитровке «бандитах» необычное.

И сам Константин Васильевич сказал, что обладает он, Агранов, психической силой. Ну, вот и посмотрим, у кого ее больше.

Пусть Вадим поработает, а там поглядим... Агранов вышел из особняка в приподнятом, боевом настроении, что и неудивительно. Человек, сумевший за каких-то два года создать мощнейшую в мире тай­ную полицию (а его секретно-политический отдел за­нимал в структуре ВЧК. положение, абсолютно анало­гичное немецкому гестапо, что есть сокращение от гехаймештатсполицай — Государственная тайная поли­ция, она же — 4-е управление РСХА), не мог не испы­тывать склонности к острым ситуациям и именно в борьбе и интригах находить радость жизни.

Теперь у него появилась еще одна точка приложе­ния сил.

Но лишь еще одна. Были и другие, может быть — куда более важные. Например — его очень волновала загадка сбоя в давно и тщательно спланированной «системой» акции по международной изоляции пос­леднего серьезного очага белогвардейского сопротив­ления. О меркуловском Владивостоке пока можно не беспокоиться. Туда уже направлены надежные люди. А вот что происходит вокруг Крыма? Врангель — никто. Меньше, чем пешка. А узнать, кому он вновь понадо­бился, кто решил разыграть его против «системы», не знающей и не терпящей оппонентов, — это задача. Для чего в это дело решили вмешаться американцы? И на каком уровне — государственном, в пику союзникам, или проявился чей-то частный интерес?

И узнать нужно раньше, чем это станет понятно всем прочим. Узнать и понять, не пора ли менять флаг.

Эта мысль вдруг отозвалась тошнотным чувством внизу живота. Еще вчера ему и в голову не пришло бы, что можно рассчитывать сыграть даже не против, а про­сто отдельно. Что же изменилось теперь?

«А ведь изменилось», — подумал Агранов. Он еще не знал, кто повлиял на него сильнее — полусумасшед­ший профессор Удолин, частнопрактикующий маг, или мысли о тех неведомых людях, в логово которых он по­слал своего лучшего агента.

«Они не отсюда» — что-нибудь да значит это выра­жение?

Глава 19

Вечером в комнате с занавешенным окном Новиков развернул перед капитаном Басмановым сложенный гармошкой общий план Кремля и предло­жил на досуге подумать о вариантах действий, если вдруг появится необходимость захвата данного объекта на­личными силами. Прикинуть состав и задачи боевых групп, ожидаемую потребность в боеприпасах и снаря­жении, рассчитать по времени фазы операции.

Басманов, приподняв бровь, какое-то время молча смотрел на Андрея, постукивая папиросой о край заме­няющей пепельницу консервной банки, потом произ­нес с неопределенной интонацией:

— Я всегда считал, что вы человек рисковый, Анд­рей Дмитриевич. Однако не до такой же степени! Ваш замысел я вроде бы понимаю. Не тут ли клад спрятан, о котором вы на корабле говорили? А что же до естест­венного конца большевиков подождать не хотите? Не­долго уже, кажется. Или не уверены? Сроки какие-ни­будь поджимают? Новиков снова, в который уже раз, удивился, насколько «несвоевременный» человек этот гвардейский капитан. Самый ему близкий из всех офицеров бата­льона по интеллектуальному уровню и типу психики, словно действительно родом из середины двадцатого века, а не конца девятнадцатого. И в то же время тая­щий в глубине души какие-то совсем чуждые Андрею черты. В том ли дело, что представляет он совсем дру­гую генетическую ветвь русского народа, связан эйде­тической памятью с пресловутым оппонентом Ивана Грозного князем Курбским и его соратниками?

— Впрочем, не мое это дело. — Басманов моргнул, глаза его вновь стали спокойно-безразличными. — До­говор я помню. Только вы уж, пожалуйста, уточните — подумать на досуге или вплотную заняться подготов­кой операции? Для меня тут есть разница.

— Второе. Однако хотелось бы сначала узнать ваше личное мнение. До того, как приказ отдать.

— Задача сложная, конечно, но с нашим снаряже­нием и подготовкой выполнимая. Правда, если ее предстоит выполнять мне, считал бы целесообразным согласовать начало действий с генеральным наступле­нием на Москву. И суматохи у красных побольше будет, и в осаде меньше сидеть придется.

— Вы были бы совершенно правы, Михаил Федо­рович, но при двух условиях. Если генеральное наступ­ление вообще в этом году начнется, в чем я пока до конца не уверен. И если бы нам знать подлинные обо­ронительные планы красных. А вдруг с началом на­ступления Московский гарнизон займет позиции на внутренних обводах, в том числе по бульварам и непо­средственно на Кремлевских стенах? Вот тогда захва­тить их без шума будет действительно трудно. И еще — правительство Совдепов наверняка предусматривает возможность эвакуации. А вот это как раз неплохо бы предотвратить...

— Ах, даже таким образом? — с очевидной заинте­ресованностью сказал капитан. — То есть в случае ус­пеха длительная оборона Кремля не является обяза­тельной? — На его губах появилась недобрая усмешка.

Что тоже было неожиданным, поскольку Басманов ка­зался Новикову человеком, удивительно для своего нынешнего положения и биографии мягким и неозлоб­ленным. Отнюдь не забывшим, что такое дворянская и офицерская честь.

— В тактическом смысле, конечно, выгоднее бы удержать Кремль до подхода главных сил. А в полити­ческом — нет, не является. Если сумеем сделать то, на что вы, кажется, намекаете.

— А я, знаете ли, Андрей Дмитриевич, как-то так полагал, что вы всякими либеральными идейками ув­лекаетесь. Насчет Гаагских конвенций, правосудия и прочей ерунды.

— Ошиблись, получается, господин капитан? — Тем лучше, Андрей Дмитриевич, тем лучше... Да, вот еще что я вам хотел сказать. Сейчас это приобрета­ет особую важность. Надо вам с Александром Ивано­вичем отсюда уходить...

Слова Басманова настолько точно совпали с их соб­ственными рассуждениями, что Андрей понял — время действительно пришло.

— Ежели что случится, когда вас здесь не будет, — ничего страшного. Наше дело солдатское. Прорвемся и красных накрошим бессчетно. А вот если, не дай Бог, вы под пулю попадете, я и не знаю... — Капитан спохва­тился, что слова его могут быть истолкованы как слиш­ком подобострастные, и он, как сумел, поправился.

— То есть нам-то ничего, в городе повоюем, при не­обходимости к фронту пробьемся, а дела того не вый­дет... Я же к вам не просто так служить пошел, мне ваши замыслы очень интересны. Жалко будет, если не осуществятся. Одним словом, подыскал я кое-что. У корнета Ястребова тетушка здесь живет. Вдова до­вольно известного врача. Домик у нее свой в Самар­ском переулке. Большевики ее не реквизировали и не уплотнили... — Эти вошедшие в обиход термины Бас­манов произнес с брезгливостью. — Ее муж какого-то Семашку лично знал, тот и выдал охранную грамоту. Мы там вчера были. Очень милая дама. Согласна вас на постой принять. Одеты вы сейчас подходяще, подозре­ний не вызовете. А корнет при вас останется для охра­ны и связи. Согласны?

Шульгин, не принимавший участия в разговоре, незаметно подмигнул Андрею, мол, а я тебе что гово­рил, и ответил Басманову, не став изображать оскор­бленное благородство: — Зачем же спорить, если для пользы дела? Только сначала нужно и нам туда схо­дить, познакомиться, присмотреться. Чтобы и женщи­ну не подставить, и самим не влезть, куда не надо.

Новиков корнета Ястребова помнил. Аккуратный, миловидный, слегка даже похожий на девушку. В отря­де выделялся тем, что был единственным из последних, семнадцатого года, выпускников Пажеского корпуса, сумевшим после октябрьского переворота бежать из Петрограда на Дон и получившим офицерский чин лично от генерала Корнилова. Кроме того, корнет сла­вился как непревзойденный стрелок. Из обычной драгунки, без всякой оптики попадал в цель с первого вы­стрела чуть не за версту. Почему и был включен в состав московского спецотряда.

За обсуждением вариантов, своеобразным «мозго­вым штурмом», просидели почти до утра. Наметили ос­новной план и два запасных, которые показались бы совершенно невозможными нынешним командирам кремлевского гарнизона, если они вообще предполага­ли возможность прямого военного нападения на рези­денцию советского правительства.

По первоначальным прикидкам боеприпасов долж­но было хватить до момента перехода на трофейное снабжение. А уж дальше, как любил выражаться по каж­дому удобному случаю Берестин, бой покажет.

Проснулись они от осторожного стука в дверь. Часы показывали половину одиннадцатого.

— Тут, прошу прощения, — сказал, осторожно вдви­гаясь в комнату, исполнявший обязанности комендан­та базы поручик Рудников, — такое дело. Прибежал Штырь, ну, один из шестерок наших, говорит, что по­явился серьезный человек, вроде как из московских де­ловых, ищет выход на нашего пахана. Плотные люди, мол, его рекомендуют...

— Ага! — Шульгин торопливо натянул сапоги, потер руки, словно человек, предвкушающий выпивку в хо­рошей компании. Стал сбоку от окна, приподнял край занавески, выглянул на улицу.

— Не беспокойтесь, вокруг все чисто, мы уже про­верили, — успокоил Рудников.

— Видишь, Андрей, интуиция — великая вещь. И де­лать ничего не пришлось, без нас сладилось. Что за че­ловек, кто его видел? — спросил он поручика.

— Да этот, что прибежал, он и видел. Говорит — мо­лодой, фартовый. Портрет его здешнему народу незна­комый, однако вроде за марьинорощинского канает.

— Лексика у вас, Виктор Петрович, — барственно поморщился Шульгин.

— Иначе невозможно. Необходимо соответствовать-с.

— Я понимаю. И где он сейчас? — Я велел пока попридержать. Не совсем в наглую, а так, аккуратно ребята вола пасут, то есть время тянут. Просят распорядиться — перо в бок или по-другому как?

— М-да... Знаешь, Виктор Петрович, давай вот что сделаем. У нас здесь свободных людей сколько?

— Да человек пятнадцать. Остальные в городе, как вы велели. Присматриваются, знакомых ищут...

— Значит, так. По одному человеку в полном бое­вом выставьте ко всем дверям и окнам, ко входу и вы­ходу из подземного хода. А вы с капитаном и еще двое-трое, у кого вид подходящий, ну, с похмелья вроде, организуйте примерно такую мизансцену, как здесь к нашему приходу была. Самогонкой рты прополощите, можно и глотнуть, но только по чуть. Пусть этого чело­века к вам приведут. Побеседуйте с ним, без грубостей, но жестко. А мы с Андреем Дмитриевичем из-за зана­весочки послушаем. Надо будет — вмешаемся. Я так понимаю, что ВЧ К знакомиться пришла. —Да откуда ЧК, Александр Иванович? Я, наоборот, считаю, в натуре от солидной шайки парламентер прибыл. — Дай Бог. Вот вы и выясните. А мы поглядим...

Появление «человека со стороны», хоть и входило в их планы, как раз сейчас было совершенно некстати. Новиков надеялся, что дня два у них еще есть, и хотел за это время подготовку к штурму закончить. Чтобы в случае чего Басманов мог захватить Кремль самостоя­тельно. И вообще он предполагал, что выход на кон­такт интересующей их организации будет обставлен несколько иначе. Но выбирать не приходилось.

Вошедший в комнату человек на простого, затра­пезного вора и в самом деле походил мало. Сразу чувст­вовалась в нем определенная культура, образованность и большая уверенность в себе. Так держатся люди, за спиной которых стоит серьезная сила. Одет он был не с чужого плеча. Не слишком новый, но аккуратный шерс­тяной костюм, расстегнутое полупальто в клетку и большая английская кепка сидели на нем привычно. Ходить в таком виде по городу и то надо иметь сме­лость — если не разденут в подворотне, так бдительные патрули заметут. И руки у него, как заметил Андрей, были чистые и несуетливые. Такие могли принадле­жать опытному карманнику или шулеру.

Войдя, он поздоровался, внимательно и цепко ос­мотрел комнату, почти не поворачивая головы, потом без приглашения подсел к столу и снял кепку.

«Решительный товарищ, — подумал Новиков. — Цену себе знает и не боится, хотя и пришел один, и дол­жен понимать, что здесь ему никто в случае чего не по­может. Интересно, на какие-такие собственные талан­ты он рассчитывает? Правда, если он настоящий вор и считает, что к ворам пришел, тогда бояться ему в самом деле почти нечего».

Рудников за отпущенное короткое время сумел про­явить себя недюжинным режиссером. Стол красноре­чиво говорил о длящейся не первый день пьянке. Кроме огрызков и объедков, разбросанных по столу и вокруг, он раздобыл где-то целую кучу окурков, которые за­полнили все подходящие посудины. Статисты тоже были подобраны со вкусом. Лишь Басманов, пристро­ившийся с уголка, несколько выделялся неискорени­мой гвардейской статью, но и у него свисала из-под усов изжеванная папироса и подрагивал в руке недопитый стакан самогона. Этакий подполковник Рощин в ис­полнении артиста Гриценко в сцене ужина с Левой За-довым.

Гость назвал себя. Не кличкой, как ожидалось, а обычным, хоть и не слишком распространенным име­нем — Вадим.

— Ну и что? — дернув шеей, спросил страховидный Рудников. — Мы тебя не звали. Нам чужих не надо, своей швали полно. А коли пришел и по дороге не под­резали, говори зачем. Только у нас так — за вход рупь, за выход два.

— Подрезать меня, скажем, не так и просто. Дело­вые меня без правежа не тронут, а с мелочью я уж как-нибудь. Но это разговор сейчас ненужный. Я себя назвал, хотелось бы обоюдности. Иначе неудобно по­лучается.

— Что и когда неудобно, мы без тебя знаем. Нам твои удобства до того места. Ладно — я Мизгирь. При­ходилось слышать? Остальных тебе знать ни к чему. Базарь дальше...

— Мне кажется, господа, в таком тоне у нас беседа не получится. У вас кликухи, у меня тоже имеется. Толь­ко ведь мы не на малинах родились, умеем и по-друго­му говорить. Может, и не стоит язык ломать, тем более у вас по фене, как у меня в гимназии по-латыни полу­чается.

Рудников поперхнулся, побагровел лицом, плюнул с досады на пол. Басманов едва заметно усмехнулся.

— Насчет латыни — твое дело. Нам оно пока без ин­тереса. Я, может, вообще на попа обучался. Выпьешь? — Он подвинул Вадиму полный, обдуманно налитый с мениском стакан.

Гость легко выпил, не расплескав, подцепил вил­кой квашеной капусты, прожевал неторопливо. — А вы что же?

— Нам пока хватит. Глядишь, на поминках еще пить придется. Дальше говори.

— Хозяин — барин. Покурим? — Вадим протянул через стол деревянный портсигар. — У нас свои.

Гость сделал медленную, глубокую затяжку, выпус­тил дым сразу ртом и носом. Здесь это, очевидно, счи­талось шикарным.

«Переигрывает, — продолжал анализировать пове­дение гостя Новиков. — Он сейчас вообразил, что пер­вый контакт налажен, и будет форсировать предпола­гаемый успех».

Так и вышло. Вадим начал уверенно, с напором объяснять, что представляет очень серьезных и автори­тетных в Москве людей, которые заинтересовались по­явлением в городе новичков и считают, что у них могут найтись взаимные интересы. Предлагают встретиться, поговорить, обсудить намерения, возможно, предус­мотреть разделение сфер влияния или, наоборот, дого­вориться о совместной деятельности. Москва большая, дела в ней всем хватит, и без нужды дорогу друг другу переходить не стоит.

— Смутно говоришь, парень. — Рудников кашля­нул, как бы давая понять командирам, что не слишком понимает, как дальше строить беседу. — Имеешь что предложить — давай прямо. Что за люди, какими дела­ми занимаются, нам что хотят отдать, что с нас поиметь? Выкладывай все, а мы думать будем.

Басманов, подперев щеку кулаком, слушал, не вме­шиваясь в разговор и даже, похоже, борясь с одолеваю­щим его сном. Трое остальных офицеров на самостоя­тельные роли не претендовали, пользуясь случаем, выпивали как бы между прочим, отхлебывая самогон, словно чай. В отряде по приказу соблюдался «сухой закон», а тут сам Бог велел. Опять же и для полной сце­нической убедительности.

— Скажу все, что нужно. Только говорить мне при­казано с вашим самым старшим. Как он прозывается — пахан? Или атаман? — улыбнулся слегка, предлагая оце­нить юмор ситуации и одновременно давая понять, что ни Рудникова, ни статистов он всерьез не воспри­нимает.

Басманов чуть заметно наклонил голову и сделал рукой короткий жест, повинуясь которому три офице­ра дружно поднялись и вышли, демонстративно пока­чиваясь и сбивая по пути табуретки. Один из них не­принужденным движением прихватил с собой почти полный штоф.

— Ну? — не повышая голоса, спросил Басманов. Он, кажется, показался гостю более убедительной фигурой.

— Я понимаю, господа, что ошибка может мне до­рого обойтись, но другого выхода нет. Вы ведь здесь все офицеры?

— Кто мы и что, тебя не касается, — отрезал Рудни­ков, хотя в признании или отрицании этого предполо­жения не было никакого смысла. Среди бандитов и грабителей происхождение в то время роли не играло.

— Согласен. Как представителя пославших меня людей действительно не касается. Но я тоже бывший офицер, правда не кадровый, а всего лишь прапорщик военного времени, производства шестнадцатого года. Служил в Самурском полку, на Галицийском фронте. Имею «клюкву» (то есть орден Святой Анны 4-й степе­ни, обозначавшийся красным темляком на шашке).

— Хороший полк, — кивнул Басманов, — однако сей факт вашей биографии отнюдь не объясняет ныне происходящего.

— В некоторой степени объясняет. Меня потому и прислали, предполагая, что с бывшими товарищами по оружию мне будет говорить проще, чем кому-то другому. Так что предлагаю окончательно отказаться от блатно­го антуража и поговорить серьезно.

— Да ведь с тобой, господин бывший прапорщик, никто и не шутит, — не захотел принять предложенного тона Рудников. — Условие остается прежним: ты четко объясняешь, какого... тебе здесь надо, или... — он развел руками. — Причем объяснения должны быть оч-чень убедительные.

— Будь по-вашему. — Вадим повернулся к Басма­нову и обращался теперь только к нему одному. — Если вы на самом деле теперь просто бандиты, мои дела плохи. Если нет — мы должны найти общий язык. Дело в том, что я к вам пришел по поручению действительно весьма серьезных людей... — Он сглотнул, и с расстоя­ния в пять или шесть шагов Новиков отчетливо увидел, что сейчас гость занервничал по-настоящему. — Самых серьезных в Москве. Из ВЧК...

— Миленький! — расцвел в широченной улыбке Руд­ников. — Какой ты молодец, что сам пришел! Уж кого я люблю кончать, так это вашего брата. Я вот, дело про­шлое, в контрразведке раньше работал, чего уж теперь скрывать, между своими-то! Думал, если еще придется встретиться, тактам только, у вас, ан нет... Славненько!

— Подождите, поручик, — остановил его Басма­нов. — Пусть заканчивает. Не самоубийца же он, зна­чит...

— Совершенно верно, господин... подполковник? Да, работаю в ВЧК. Числюсь в секретно-политическом отделе. Если вы в курсе, то понимаете, работа там чисто умственная, кровью не запачкан...

«Похоже, правду говорит, — продолжал фиксиро­вать идеомоторику гостя Новиков. — Книжек про шпионов ни он, ни его начальники пока не читали, значит, сами придумали. Круто рискнули, расчет на весьма серьезного противника. Однако первый прокол уже есть».

— Вы, наверное, не учли, — стараясь говорить раз­меренно, не суетиться и не нервничать, раскручивал свою заготовку Вадим, — вся Хитровка под нашим кон­тролем. Сообщение мы получили в тот же вечер. И сде­лали выводы. Источник у нас опытный, да теперь я и сам вижу. Вы меня простите, но, глядя на вас, невоз­можно поверить, будто вы способны грабежом про­мышлять...

— Ну, кто из нас грабежом промышляет, мы сейчас уточнять не будем, — спокойно ответил Басманов. — Вы лучше четко, не отвлекаясь, изложите свою легенду. После чего мы «сине ира эт студио», что на малоизвест­ной вам латыни означает «без гнева и пристрастия», определим вашу личную судьбу и судьбу ваших предло­жений. Итак?

Шульгин толкнул Новикова локтем в бок. Да Анд­рей и сам увидел, что пора вмешаться. Самодеятельность закончилась. Теперь требуется иной стиль и уровень, чем у фронтовых офицеров, а одна-две неудачные фразы могут испортить перспективную игру. Но все равно, не ко времени она сейчас. Разве только... Совершенно не­ожиданно ему пришла в голову мысль оригинальная и, пожалуй, могущая привести к той же цели совершенно с другого конца.

Причем на первую роль следует выдвинуть Сашку. Он проведет партию поизящнее, вернее, более иезуит­ски.

— Давай, работай, — шепнул ему Новиков и ото­двинул занавеску.

Шульгин поправил чуб, решительно подошел к столу, коротко кивнул всем присутствующим.

— Михаил Федорович, — обратился он к Басмано­ву, — вы извините, ради Бога, но мне кажется, что этот товарищ скорее по нашему ведомству, чем по вашему.

Басманов с готовностью и видимым облегчением встал, несколько преувеличенно вытянулся, прищелк­нул каблуками. Пошел к дверям, за ним молча и послуш­но — Рудников. Лишь Вадим остался сидеть, переводя взгляд с Шульгина на Новикова.

Сашка задвинул за офицерами массивную щеколду, вернулся, брезгливо поморщился при виде неэстетич­ной сервировки стола.

— Прошу, — указал он в сторону своей комнаты. — Там будет удобнее. И вот что — не нужно так старательно изображать невозмутимость и хладнокровие. Рас­слабьтесь, легче думать будет.

За окном сильный ветер гнал по небу рваные тучи, солнце то проглядывало на минуту, то вновь скрыва­лось, и от этого освещение в комнате все время меня­лось, создавая ощущение неуверенности и тревоги.

Новиков учел этот эффект и усилил его, сев на по­доконник спиной к свету, чтобы выглядеть темным си­луэтом с неразличимыми чертами лица. Достал из кар­мана трубку, принялся ковырять в ней пружинным ножом. Все лишнее из комнаты было заблаговременно убрано, осталась только одежда на гвоздях да небрежно брошенная на матрас карта Москвы.

Шульгин любезно подвинул Вадиму табурет, сам сел напротив, опершись спиной о стену. Получилась классическая композиция, разве без направленной в глаза лампы, но и так чекист оказался в психологичес­ки неудобной позиции: за спиной полуоткрытая дверь, впереди окно и Новиков на фоне решетки, Шульгин сбоку.

— Вот теперь и поговорим. — Сашка достал свой золотой портсигар, пустил невзначай «пациенту» зай­чик в глаза.

— Угощайтесь, получше ваших будут. Пепел можно прямо на пол, здесь так принято. Так на чем вы остано­вились? Получили информацию о подозрительных офицерах, доложили по начальству, проработали вари­анты — и вперед? Рисково, даже слишком. Легенда, скорее всего, простейшая — бывший офицер, в ЧК. при­шел из романтических убеждений. Народная револю­ция, свобода, необходимость защитить власть трудя­щихся от царских сатрапов. За два года, столкнувшись с кровью и грязью красного террора, осознал ошибку, искал выхода, а тут такой удачный случай... И вот он я, господа, в вашей полной власти. Можете казнить, но имейте в виду, что лучше не спешить, я вам еще приго­жусь. Да, нет? И, не дожидаясь ответа, продолжал в стремитель­ном темпе, чуть подавшись вперед и глядя на чекиста с усмешкой, вполне добродушной и сочувствующей:

— На что вы с вашими начальничками рассчитыва­ли? Ну, они-то ладно, они сейчас в кабинетах сидят, за толстыми стенами и охраной, а вам каково? Мизгирь, он же поручик Рудников, человек страшный, жесто­кий, от вашей власти натерпевшийся, вдобавок — почти лишен положительных эмоций и фантазии. Он бы вас независимо от легенды и даже вопреки собст­венной пользе ликвидировал. И был бы совершенно прав. Профессионально. На кой вы нам? Мы же не стратегическая разведка. И далеко не толстовцы. Ваша помощь нам просто не нужна, тем более что и легенда не проверяема. Начинать сейчас с вами игру — бес­смысленно. Риск не окупится, тем более что через не­делю белая армия все равно возьмет Москву, и начнут­ся совсем другие игры. Поэтому вопрос — вы дурак? Не пославшие вас начальники, а вы лично? Или у вас дей­ствительно есть идея, против которой не устоит даже наш поручик? Отвечайте!

Чекист вздохнул, щелчком сбил пепел с папиросы. — Что отвечать? В вашем варианте вы совершенно правы. Все почти так, как вы сказали. И риск того, что меня убьют без особых разговоров, я предусматривал. Но и на свой шанс тоже рассчитывал. Жизнью я доро­жу не слишком. Человек, который добровольцем идет на фронт, уже в какой-то мере самоубийца. Прапор­щик, как вы помните, жил на передовой до смерти или ранения в среднем двенадцать дней.

Если ваши Москву займут, мне тоже рассчитывать особенно не на что. По чердакам и подвалам скрывать­ся? Или в леса уходить? Это не по мне. Не тот характер.

— Ну-ну, — не то поощрительно, не то насмешливо проронил Новиков со своего подоконника. Вадим по­вернулся к нему, ожидая продолжения, но Андрей ни­чего не добавил, шумно продул вычищенную трубку и принялся ее старательно набивать из кисета.

— Это нам как раз понятно, — кивнул Шульгин. — Только разница все же есть. И мне интересно, какой вы с вашим руководством придумали ход, чтобы даже та­кого костолома, как Мизгирь, удержать от естествен­ного душевного порыва?

— Вы не поверите — никакого. Во-первых, на Миз­гиря расчета вообще не было. Мы знали, что в группе есть люди другого уровня. Хотя бы давешний подпол­ковник. А во-вторых, я не имел задания выходить на прямой контакт, должен был работать нелегально, под прикрытием здешней агентуры, и лишь после специ­альной подготовки... сделать так, чтобы вы сами мной заинтересовались. Я же решил сразу раскрыть карты. Тем более в листовке генерала Врангеля обещано пол­ное прощение бывшим офицерам, которые немедлен­но перейдут на вашу сторону. Вот я и рискнул.

— Неубедительно, юноша. Не тот случай. Не спорю, ребята у вас в ЧК. рисковые попадаются. Знал я одного, но тот работал куда чище...

— Но вот вы же со мной пока разговариваете, зна­чит, не все потеряно. Шульгин очень естественно рассмеялся. — Вот-вот. Это у вас уже второй вариант пошел. Да, разговариваю. Потому что я специалист совсем в дру­гой области, чем вы с вашим... Кто у вас начальник? Вадим ответил.

— Яков Саулович? Как же, как же, слышал. Вот с ним вы и планировали, и расчет у вас был примерно на капитана Басманова, которому идея использовать на­стоящего чекиста, даже не доверяя ему, могла пока­заться заманчивой. Правильно? Но я нечто другое и разговариваю с вами исключительно из любопытства. Изучаю, если угодно, методику работы и психологию таких, как вы. Для чего вы мне можете пригодиться?

— Да хотя бы для того, что я могу вам изложить по­дробные характеристики на большинство руководящих работников ВЧК и МЧК, раскрыть многие явки, сек­ретную агентуру, вывести на архивы. Все это вам будет очень полезно, когда ваши возьмут Москву и придется чистить город. И о методике, которая вас интересует, могу много чего рассказать...

— Так. Уже теплее. Значит, мы можем сделать вывод, что цель вашего визита — попытка глубокого внедре­ния на случай падения соввласти. И лица, вас послав­шие, готовы сдать многих, кто уже не потребуется в обозримом будущем. Интересно... — Шульгин, весьма довольный собой и собеседником, закурил следующую папиросу, устроился поудобнее на табуретке, что было непросто. — Обратите внимание, это я вам сейчас изо­бражаю реакцию человека, на порядок умнее тех господ, с кем вы начинали беседу, — пояснил он. — В таком варианте я мог бы сохранить вам жизнь, получив кое-какую достоверную информацию, нужную мне сейчас, и нашел бы способ изолировать вас до взятия Москвы, исключив, естественно, какую-либо возможность свя­заться с начальством. Но это пока лишь второй уро­вень...

Новиков с увлечением наблюдал не за работой Шульгина, а за поведением чекиста. По едва заметным признакам видел, что тот начинает терять остатки само­обладания. Вряд ли он и те, кто помогал ему отрабаты­вать легенду, не то чтобы учитывали, а хотя бы предпо­лагали существование противника такого класса. И сейчас чекист мучительно соображал — принять ли одну из подсказок или поиграть еще. Парень он, ко­нечно, не слишком заурядный, но партия его проигра­на еще до начала. Однако пусть побарахтается. Сейчас он попытается взять тайм-аут.

— Простите, а не могли бы вы назвать себя? — спросил Вадим, облизнув губы. — Крайне неудобно го­ворить, не зная, как обращаться.

— Называйте меня просто — полковник. Он, кста­ти, тоже, — Шульгин указал на Новикова. — Очень удобно, не ошибетесь, и имен запоминать не нужно. Однако вернемся к нашим баранам. Уровень второй мы отработали, подумаем о третьем. Оставаться с нами, точнее, в заключении в каком-нибудь подвале на неоп­ределенный срок, вам явно неинтересно. Вам бы лучше сохранить свободу личную и свободу действий. Непло­хо, если бы добиться статуса агента-двойника, то есть работать под надежные гарантии на нас и одновремен­но выполнять задания своего руководства, под нашим же контролем. Из чего вытекает, что с тем же успехом вы можете оказаться агентом-тройником. Это термин несколько искусственный, я под ним подразумеваю, что вы, изображая агента-двойника, все же остаетесь настоящим чекистом. Роль это трудная, требующая тщательной проработки, постоянного учета массы параметров и ситуаций, которые заранее предвидеть невозможно. Обычно такие вещи можно затевать ис­ключительно в стратегических целях, и к ним привле­каются целые группы специально подготовленных людей. В вашем случае это безнадежно. У диверсион­ного подразделения, вроде нашего, просто не может быть цели, требующей подобной игры. Передать же вас кому-то, в таких играх заинтересованному, у нас нет технической возможности. Чтобы вас через фронт переправить, нужно отдельную операцию планировать.

Вадим выглядел человеком, решившим прокатить­ся на карусели и вдруг понявшим, что остановить ее он уже не в силах. И голова кружится, и тошнит, и знаешь, что будет еще хуже, а скорость такая, что не спрыгнуть. Новикову в какой-то момент стало его даже жаль. — Зачем человека мучаете, полковник, — спросил он Шульгина почти искренне. — Сказать ему явно не­чего. Позовите Мизгиря, и пусть кончает. У нас с вами неотложные дела в городе, вы не забыли?

— Воля ваша, — обреченно сказал чекист. — А я все же надеялся, что хоть чем-то смогу быть полезным. Ну, давайте я вам все же расскажу, что знаю, а потом... Ну, как хотите.

— Браво, прапорщик. Это — четвертый вариант. Но ты снова ошибся, к сожалению, в последний раз. В чем тебе не повезло — собеседники попались совершенно нелюбопытные. Этого вы учесть не смогли. Мне ведь глубоко наплевать и на твоих начальников, и на тебя, и вообще на все, что случится в этой стране дальше. Со­ветская власть мне противна, вот я и взялся помогать белым. При их подходе устроим в городе шороху по­больше, беспорядков, взорвем что-нибудь. Постара­емся не позволить вашим вождям разбежаться с на­грабленными ценностями. А старая власть восстано­вится — я снова уеду. Приключений искать. А с тобой мне просто так поболтать захотелось, время скоротать. Что, думаю, за парни такие, от всего человеческого от­казавшись, в красные опричники пошли? Оказывает­ся, ничего особенного. При Иване Грозном, пожалуй, поинтереснее персонажи встречались...

Шульгин разочарованно махнул рукой, встал, с ме­ланхолией во взгляде повернулся к Новикову.

—А Мизгиря вы, полковник, сами зовите, мне он тоже скучен...

Андрей сунул в карман так и не использованную по назначению трубку, соскочил с подоконника, вышел из комнаты.

Шульгин сел на его место. Лицо его было спокой­ным и как бы даже печальным.

«А вот кинется он сейчас на меня или нет? — поду­мал Сашка. — Лучшего момента ему не представится...»

Вадим продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, только сжимал и разжимал пальцы.

— А жили-то вы где, прапорщик? Адресок оставьте. После победы, если сам в живых останусь, могу родст­венникам сообщить. Так, по-человечески. Могилы от вас не останется, но хоть день и обстоятельства знать будут.

— Из Петрограда я. Мать на Литейном живет. Дом 16, квартира четыре. Самойлова Варвара Диомидовна. Напишите, если вправду такое намерение имеете.

— Чего уж, напишу, раз сам предложил. Вот ста­рушке радости будет — сын умер собачьей смертью за хамскую власть. Лучше бы действительно на Галицийском фронте. Вернулся Новиков:

— Сейчас будет Мизгирь. А вы, полковник, плесни­те прапорщику чарочку. Держится он неплохо.

Пока Шульгин доставал из вещмешка припрятан­ную фляжку, Андрей снова занялся трубкой. Теперь он проверил качество набивки и приготовился ее раску­рить, одновременно насвистывая популярную в конце шестидесятых мелодию песенки «Здравствуй и про­щай».

— Пейте, Вадим, коньяк хороший. Все, что могу лично, как говаривал один известный генерал. Вы, если б пришлось, мне, скорее всего, не налили?

— На фронте непременно бы налил, а в ЧК. и вправ­ду не принято.

За дверью застучал сапогами Рудников. Чекист не справился с дернувшим щеку тиком, судорожно вздох­нул и залпом выпил. Новиков поднял указательный палец. — А знаете, полковник, мне вот что в голову при­шло. Если мы прапорщика все же стрелять не станем? — Чего ради? Жалко стало или как? — Или как. Вы ему тут мозги прилично заморочи­ли. Не на всю катушку, но достаточно. А чем другие хуже? Неплохо бы и их поразвлечь. У меня такое пред­ложение — давайте его отпустим. Пусть идет к своим и все расскажет. Что было и не было — на сколько фанта­зии хватит. А они голову поломают — что это за белобандиты такие, чего им нужно и в чем их настоящий интерес?

— Так через час тут половина ЧК будет... — Ну мы ж его не сразу отпустим. Нас и след про­стынет, пока он отсюда выйдет.

— Можно и так. Мне, вы знаете, совершенно ведь одинаково, больше одним красным на свете, меньше... Как комаров в лесу. Только интереса в вашем предло­жении не слишком много. Мы ведь не узнаем, как там у него с начальством выйдет. Соответственно — нет ни­какой разницы, уйдет он живой или его здесь прикопают.

— Да и то. — Краем глаза Новиков наблюдал за Ва­димом. — Резон в ваших словах есть. Тогда еще пред­ложение. Давайте проиграем самый первый вариант. Мы ему, значит, поверили, якобы завербовали. Даем задание — вернуться на Лубянку, доложить. Что имен­но — на его усмотрение. Как можно ближе к тому, что они от этой акции ожидали. А завтра в условленном месте он сообщит нашему связному, как все получилось и что думает делать дальше. Устраивает вас, юноша, такой выход?

Цели своей они, безусловно, добились. И заморо­чили голову чекисту основательно, и нервы на кулак намотали. Разве что выпитые без закуски триста грамм уберегли его от слишком глубокого стресса.

Вытирая со лба крупные капли пота, он сумел-таки выдержать марку:

— Слава Богу, господа. Только вы ошибаетесь, я на самом деле хотел вам помочь, ко взаимной пользе.

— Тем лучше, прапорщик, тем лучше. Хоть это и в пустой след. С тем же успехом вы могли бы сейчас вы­крикнуть нам проклятие и добавить что-нибудь этакое, р-революционное. Но раз вы искренне с нами, у вас есть возможность слегка подправить свою карму. По­ручик!

Вошел Рудников, подбрасывая на ладони десант­ный нож.

— Тут у нас кое-что изменилось. Сейчас вы с пра­порщиком уединитесь, и он вам расскажет, кто тут у них такой спец по белым офицерам. Потом найдете стукача, вместе с Вадимом допросите. И только если абсолютно убедитесь, что тот человек — агент Чека, да­дите прапорщику нож или пистолет, на выбор, и пусть он его... — Шульгин сделал рукой характерный жест.

— А вы, Вадим, постарайтесь без глупостей и рез­ких движений. Виктор Петрович человек опытный. Я у вас заранее прощения прошу, поскольку задачу вам ставлю не слишком приятную, но тут уж ничего не по­делаешь. Вы себе сами такую роль придумали. Если все удачно пройдет, завтра в восемь вечера кто-то из нас будет прогуливаться по перрону Николаевского вокза­ла. Приходите лично вы и один. Желаю всего наилуч­шего и не смею более задерживать. Берегите себя...

Глава 20

Очередной дежурный офицер, фамилию которого Новиков не помнил, посторонился, и они вошли в обложенный кирпичом потайной ход. Стены его обли­цовывались явно в спокойное, неторопливое время, кладка была четкая, с едва заметными швами. Плавно закругляясь, коридор закончился еще одной дубовой дверью, а за ней в душном туманном мареве плескалась и хлюпала теплая, вонючая подземная река. Протекала она сквозь проложенный, наверное, еще в XVIII веке тоннель диаметром около трех метров. Дышать там можно было, но с тем же удовольствием, что в месяц не мытом вокзальном клозете. По счастью, вдоль подзем­ной реки тянулся приподнятый деревянный настил, по которому можно было идти, почти не пачкая сапог. Новиков вспомнил тоннели другой канализации, в ко­торых он сам, конечно, не был, но видел и представлял по фильмам и книгам о Варшавском восстании. В них люди жили и воевали неделями. Вообразить это было трудно. Луч фонаря расплывался в струях зловонных испарений, сверху гулко капало, стены покрывала от­вратительная фосфоресцирующая слизь. То и дело на пути попадались высокие кучи ила, под которыми не известно что таилось. Возможно, что и трупы, если вспомнить Гиляровского.

К счастью, метров через пятьдесят жирная, нари­сованная копотью горящей резины стрела указала на ржавую железную дверь по ту сторону потока.

Наверх они выбрались в подвалах бывшего Воспи­тательного дома на Солянке.

Здесь все было иначе. Населяли его бесконечные этажи и коридоры тоже не лучшие представители об­щества, но все же не воры и грабители, а люди трудо­вых профессий — портные, перешивающие краденые вещи, сапожники, слесари, исполняющие не только воровской инструмент, но и всякие мелкие заказы для окрестных обывателей, бедные извозчики, пильщики дров, сторожа и подсобные рабочие, не удостоенные чести считаться истинным пролетариатом.

Из этого здания Новиков с товарищами могли уже выйти на улицу, не опасаясь привлечь к себе ненужно­го внимания.

В ближайшей луже ополоснули сапоги от налипшей дряни, вдохнули свежего, чуть ли не курортного воздуха.

В Самарский переулок пришли, когда уже начало смеркаться. Двухэтажный деревянный дом располагал­ся неподалеку от того места, где находился снесенный вместе с прилегающими кварталами при подготовке к Олимпиаде стадион «Буревестник». Тишина и покой здесь царили, более свойственные какому-нибудь уезд­ному Осташкову. И вполне можно было забыть о рево­люции, гражданской войне и прочих сиюминутных проблемах.

В глубине двора, полускрытый уже потерявшими листву кустами сирени стоял совсем маленький, в два окна флигилек, отведенный для жительства Новикову с Шульгиным. Корнет, чтобы не стеснять их, поселил­ся вместе с родственницами.

Познакомились с тетушкой, Елизаветой Анатольев­ной, дамой лет пятидесяти, в меру полноватой и по старомосковскому радушной, а кроме того — с кузи­ной, Анной Ефремовной, двадцатилетней девушкой с правильным, холодноватым лицом скорее скандинав­ского, чем среднерусского типа. Пожалуй, ее можно было назвать и красивой, не будь она так демонстра­тивно неприязненна к гостям.

За чаем, к которому Ястребов выставил массу давно забытых в голодной Москве деликатесов, на фоне ко­торых приготовленные хозяйкой из темной муки пи­роги с капустой выглядели трогательно жалкими, го­ворили сравнительно мало и на темы нейтральные. Женщины из естественной в красной столице осто­рожности, а Андрей с Сашкой просто оттого, что не со­всем представляли, какой стиль общения будет в дан­ной ситуации наиболее естественным. Корнет о своем нынешнем положении ничего конкретного родственницам не сказал, и они, не видевшие племянника и брата больше двух лет, в основном радо­вались, что их Сережа жив-здоров, расспрашивали, что ему известно о судьбах родителей, многочисленных дя­дьев, теток, сестер и братьев всех степеней, разбросан­ных, как можно было догадаться, от Пскова до Ростова и от Риги до Иркутска.

Шульгин, по застарелой привычке, почти бессозна­тельно старался произвести впечатление на Анну Еф­ремовну, используя приемы студенческой поры. Де­вушку же очевидно раздражала его большевистская экипировка. Однако после осторожно выпитых двух рюмочек ликера она раскраснелась, впервые за вечер чуть ли не через силу улыбнулась, а потом спросила Ястребова, каким образом он, столбовой дворянин и паж, оказался в столь странной компании?

— Аня! — тетушка произнесла это с осуждением и предостерегающе.

Корнет рассмеялся и приобнял кузину за плечи, потом извлек из нагрудного кармана гимнастерки и по­казал ей на ладони тускло блеснувший серебром «Орден тернового венца».

Очевидно, и в красной Москве значение этого выс­шего знака отличия Добровольческой армии было из­вестно, а если и нет, то Георгиевская лента не оставля­ла сомнений. Аня порывисто обняла брата, поцеловала его в щеку и тут же начала внешне спокойным голосом высказывать все, что накипело у нее на сердце за три минувших года. Слова этой девушки вполне могли бы соперничать со строками из дневников Зинаиды Гиппиус или воспоминаний Бунина «Окаянные дни» сте­пенью своей ненависти к коммунистической власти и не по возрасту здравыми политическими оценками.

Она высказала все, что ее так долго угнетало, не только своей сутью, но и невозможностью откровенно излить собственные чувства. Тут же ее лицо стало юным и беззащитным. В присутствии настоящих мужчин ей больше не нужно было быть сильной.

Висящие на стене между двумя окнами часы с от­тяжкой пробили десять.

— Ну, вроде пора и честь знать, — сказал Андрей, так ничего и не ответивший на слова девушки. Он только пожалел, что не было с ними рядом Левашова. Отодви­нул чайную чашку. — Мы пойдем, если позволите, а вы уж без нас, по-родственному. Ястребов пошел их проводить до флигеля. — Смотрите, Сергей, если вы уверены, что никако­го риска... А то ведь подставить женщин под пули за не­делю до конца... Может, нам лучше уйти все-таки? — спросил Новиков скорее для порядка.

— Зря вы об этом, Андрей Дмитриевич. Меня тут все соседи помнят, и документы у нас лучше настоя­щих...

Документы Новиков делал сам и тоже был в них со­вершенно уверен, но его по-прежнему томили смутные опасения, что каким-то образом чекисты могли высле­дить их и здесь.

Впрочем, кажется, в эти годы филерская служба еще не достигла совершенства, позволяющего без часто сме­няющих друг друга автомобилей и иной спецтехники провести подготовленных людей по городу из конца в конец, ничем себя не выдав.

— Ладно, будь по-вашему. Только если что — ника­кой стрельбы. Собачка тут голосистая, тихо не войдут, а там уж будем отрываться садами и переулками. — Он потрепал по мохнатому загривку крупного шпица, с ко­торым успел подружиться. — Тетушке оставьте заранее свой мандат — якобы для предъявления в уличный ко­митет или что тут у них, и накажите на допросах дер­жаться твердо: племянник, с восемнадцатого года в Красной армии, приехал на побывку, а с кем был и по­чему ушел — знать не знаю...

Во флигеле, состоящем из небольшой прихожей и единственной комнаты с низким дощатым потолком, Шульгин занавесил окно и лишь после этого зажег лампу типа «летучая мышь», но в корпусе из красной меди. —А что, довольно уютно. И можно наконец выспаться в настоящей постели. — Он попробовал, на­сколько упруга панцирная сетка на узкой железной кровати. — Терпеть не могу, когда провисает. А ты на диване устраивайся.

Новиков, настраивавший рацию, молча кивнул. Он думал, что и тем еще хороша жизнь разведчика в ны­нешнем времени, что не нужно беспокоиться о вражес­ких пеленгаторах и возиться с шифрами. Берестин от­кликнулся минут через десять. В Харькове у него стояла мощная стационарная радиостанция, и слышно его было, как по городскому телефону.

Обменялись текущими новостями, Алексей изло­жил внутриполитическую обстановку и положение на фронтах.

— А мы тут решили с Сашкой вам изнутри подсо­бить, — и объяснил Берестину замысел операции, пока без подробностей.

— Интересно. — Голос Алексея не выразил эмоций. Он за последний месяц полностью вжился в роль и мыслил только стратегическими категориями. — Толь­ко ведь при малейшем просчете вас там перебьют. Най­дется грамотный командир, блокирует в том же Боль­шом дворце и размолотит артиллерией. Терять им все равно нечего...

— Это еще посмотрим. Если б ты нам подкрепле­ния перебросил. Еще человек с полсотни, со средства­ми усиления.

— Людей найду. А как? Опять с Олегом затевать дис­куссии? У него помощь выпрашивать, это как у Черчил­ля Второй фронт...

— Ты все подготовь, а мы с ним сами разберемся. Обсудили еще ряд практических моментов, Нови­ков передал приветы друзьям и подругам. Потом мик­рофон взял Шульгин.

— Привет, Леша. Ты сейчас с Олегом свяжись и до­ложи, что мы здесь круто влипли и нуждаемся в экс­тренной помощи. На нас вправду ЧК охоту затеяло. Мы сами их трогать не собираемся, честно, но если до нас доберутся, поневоле такую мясорубку устроим, куда там Румате в Арканаре.

— Понимаю. Попробую, но заранее знаю, что он ответит. Пусть, скажет, сматываются, пока не поздно, я их туда не посылал.

— Точно, так он и скажет. А ты ему от моего имени передай — по достоверным данным, большевики зами­нировали Кремль, мосты и много чего еще. И непре­менно их рванут. Число жертв можешь посчитать сам. На переговоры они идти не собираются, так что пусть товарищ Левашов или прямо переходит на их сторону и принимает на себя ответственность за все, что случит­ся, или включает канал, чтобы перебросить нам под­крепление. Не сделает — начнем сами, как майор Вихрь. А он за нас с Андреем свечку поставит, и на том спаси­бо. Вот так вот!

— Давай я тебя с ним через мою станцию свяжу — и сам уговаривай.

— Меня нет. Я с тобой говорил, убегая по крышам от чекистов, непрерывно отстреливаясь. Ты сам слы­шал свист пуль и мое хриплое дыхание. Следующий сеанс связи после полуночи. Так что адью. И девушкам мой поклон. Ну, бывай.

— Ты думаешь, на него это подействует? — спросил Новиков, когда связь прекратилась.

— Не обязательно. Но теперь он все время будет терзаться, что лучше: остаться при своих принципах или всю жизнь корить себя, если он сохранит нейтра­литет, а нас по сей причине угрохают.

— Тонко, хоть и жестоко, потому что нас могут уг­рохать и так и так.

— Не более жестоко, чем мы обошлись с чекистом. Новиков прищурил глаза:

— А в чем жестокость? Нормальная работа. Чем этот агент лучше остальных? Если для пользы револю­ции они чужих жизней вообще не считают, отчего мы должны переживать, что заставили Вадима своего кон­чить? Багрицкий писал: «Если нужно предать — пре­дай, если нужно убить — убей!» — Да Бог с ним. Интересно, как он со своим на­чальством разбирается? Мозги мы им залепили крепко, хотелось бы знать, какой будет следующий ход?

— Покрутим варианты. В любом случае они сообра­зят, что цель наша — не мосты взрывать. Предполагаю, что к завтрему они какую-нибудь хитрую, на их взгляд, операцию придумают. Вот и давай подготовимся...

Глава 21

Вадим сделал все так, как потребовали от него эти странные «полковники». Шульгин напрасно беспокоился — стреляя в голову сексота, чекист не ис­пытал угрызений совести. Здесь прав оказался Нови­ков. Раз требовали интересы дела, то что значит жизнь одного человека? А здесь информация оказалась на­столько неожиданной и важной, что стоила жизни дю­жины мелких агентов.

Оказавшись на улице, он, не оглядываясь, быстрым, но не производящим впечатления торопливого шагом прошел несколько переулков в сторону Покровского бульвара и только там остановился, чтобы перевести ДУХ.

Сел на скамейку перед воротами проходного двора, вытер рукавом вспотевший лоб и лишь теперь словно заново увидел окружающий мир. С наслаждением вдох­нул пахнущий дождем и мокрой палой листвой воздух.

Честно сказать, он почти не надеялся уйти живым, особенно когда первый полковник затеял свою дья­вольскую игру.

За три года работы ему приходилось разрабатывать и лично проводить не одну операцию по внедрению в контрреволюционные организации, но ни разу он не встречался с подобным противником.

Не кривя перед самим собой душой, он признавал, что первый раунд проиграл вчистую. Не потому, что не достигнута цель — тут как раз формально все в порядке. Контакт состоялся, задание Агранова он выполнил — убедился, что в Москву действительно проникла груп­па врангелевских разведчиков, обеспечена возмож­ность их дальнейшей разработки. Дело в другом — нет ни малейшего намека на цель их появления. Для фрон­товой разведки, диверсий, даже организации восста­ния силами уцелевшего белого подполья присутствие в городе как минимум двух специалистов высочайшего класса просто не нужно. Каждый из них мог бы быть не меньше, как начальником всей белой контрразведки. А их двое сразу! Персоны такого ранга лично через фронт не ходят. Тем более когда их победа почти неиз­бежна.

С любой мыслимой в подобной ситуации задачей прекрасно справился бы и тот симпатичный подпол­ковник, и даже, наверное, громила Мизгирь.

Вадим потер пальцами виски. От пережитого и от того, что пришлось смешать коньяк с самогоном, еще и без закуски, у него разболелась голова.

Перед тем, как идти докладывать Якову Сауловичу, неплохо бы выспаться. И выпить крепкого чаю. Благо, до конспиративной квартиры на Трубной рукой по­дать.

Услышав за домами дребезжание трамвайного звон­ка, он вскочил и напрямик, через двор, выбежал к оста­новке «Аннушки».

Как раз в то время, когда объекты их интереса чае­вничали в гостях, Вадим закончил свой доклад Агранову.

Внимательно выслушав и не задав ни одного вопро­са по ходу рассказа, начСПО задумался, откинувшись на спинку стула и скрестив на груди руки. Сообщение агента его более чем встревожило. Хоть и был уже Агра­нов признанным специалистом, заслужившим авторитет у самого Дзержинского, но оценивал свои силы здраво.

Одно дело, создав гигантскую сеть агентуры — ос­ведомителей и доносчиков, при малейшем намеке на крамолу хватать подозреваемых сотнями и потом про­сеивать их сквозь мелкое сито, исходя не столько из доказанных фактов, сколько из теоретической возмож­ности и классовой принадлежности, и совсем другое — вот в этих конкретных обстоятельствах выяснить цели и задачи противника. Вадиму он верил и понимал, что с подобным Ч К еще не сталкивалась. Самые сложные из проведенных операций отнюдь не требовали тонкой интеллектуальной игры. Скорее беспринципности и бес­пощадности. А вот здесь... Да если еще совместить имею­щиеся факты с туманными пророчествами профессора Удолина.

— Арестовывать их, ты считаешь, бесполезно? — спросил Агранов, проверяя свои предварительные по­строения.

— Нет, это как раз было бы крайне полезно, но не­возможно. Уверен, что их там просто больше нет. Не­сколько боевиков, может, и осталось, для отвода глаз, но и тех без большой стрельбы не взять. — Вадим улыб­нулся бледно. — Головорезы на подбор, особенно, ко­торый Мизгирь. Говорил, что в контрразведке работал, и я ему сразу поверил. Законченный садист.

— И что же это за странное сочетание — аристо­крат, чуть ли не профессор философии — и дюжина го­ловорезов?

— Вы забыли про второго полковника и еще того, подполковника или капитана. Вылитый флигель-адъю­тант.

— Допустим, что так. Значит, трое непонятных лю­дей. А остальные — просто исполнители. Но чего? — А если не исполнители, а просто охрана при этих? — И так может быть. Но все равно непонятно, зачем они именно на Хитровке появились, зачем так демон­стративно? Неужели в Москве для трех таких людей ти­хого приюта не нашлось? Думай, Вадим, думай, или мне Мессингу брякнуть, пусть себе забирает дело? Стро­го говоря, ты ведь прав оказался, а не я. Не наш про­филь, мы с гражданами РСФСР работаем, а не с армей­ской разведкой белых. Как? — Вот если совершенно честно, Яков Саулович, так бы лучше всего было. Да только меня гордость заела. Вы шахматными задачами не увлекаетесь?

— Некогда мне такой ерундой увлекаться. Тут к бабам сходить времени не выберешь... — Агранов дове­рительно понизил голос, ухмыльнулся эдак по-свой­ски, и Вадим кивнул сочувственно, хотя знал, что на­чальник регулярно бывает в «Бродячей собаке» и в театре Вахтангова, не оставляя без внимания ни одной более-менее смазливой девицы.

— Значит, сами будем продолжать. Постараемся кое-кому нос утереть. А как думаешь, что от завтрашней встречи следует ждать?

— Завтра они проверять будут, как мы их поведение поняли...

— А мы его пока никак не поняли, правильно? Твой полковник нам все ходы забил. Он же аристократ, он нас с тобой презирать должен, быдло мы для него, и если мы таковыми себя и изобразим, то он проглотит. Понимаешь, о чем я? Делаем вид, что поверили, будто он тебя за своего признал, ты скажешь, что получил за­дание продолжать заслуживать их доверие и что твое­му начальству нужна какая-нибудь информация. Прав­доподобная. Вместе с ним вы придумаете, что сообщить чекистам, а уж мы потом посмотрим, какую дозу он станет нам давать. По крайней мере, будет над чем ра­ботать...

Судя по лицу и тону Агранова, ему собственный план понравился. Он действительно был почти что един­ственно возможным в данной ситуации. Если бы Шуль­гин с Новиковым действительно были белыми развед­чиками, по направлению дезинформации можно было бы установить круг их истинных интересов. Но Вади­му, который несколько раз встречался с Шульгиным взглядом, не слишком верилось, что он сумеет обма­нуть полковника. И постепенно у него стал склады­ваться собственный план, делиться которым с Аграно­вым он считал преждевременным. Ведь если белые на самом деле возьмут Москву... А Агранов, в свою очередь, произнося вполне уместные в его положении начальника слова и выстраивая схему многоходовой операции, на самом деле подразу­мевал нечто другое.

Вадиму он верил, и если тот говорил, что встретил­ся со специалистами высочайшего класса, то так оно и есть. Но, передавая свой с ними разговор, Вадим не об­ратил внимания на важнейшую деталь, запомнил ее механически, но не оценил. «Я приехал сюда из любо­пытства и снова уеду, когда все кончится». Явно не для красного словца сказано. Скорее всего, тот полковник просто проговорился в азарте. Иначе эта фраза была бы как-то замотивирована и имела бы развитие. Для него же, Якова Агранова, она как раз и есть главная во всей истории. Необходимо любой ценой встретиться с «пол­ковниками» и поговорить откровенно. Он-то не рядовой агент, ему есть что сказать и что предложить. В обмен на соответствующие гарантии и выход на круги и сферы, имеющие возможность вмешиваться в ход мировой ис­тории.

Только беседа должна состояться на его территории и на его условиях.

А на всю подготовку, и теоретическую и техничес­кую, — меньше суток.

Глава 22

Новиков вышел во двор. Время по другим меркам было еще совершенно детское, но здесь стояла уже глубокая ночь. Никаких свойственных большому горо­ду шумов и звуков, не сияют огнями проспекты, бросая на небо бледно-багровые отсветы, и если бы не посвис­тывали на близких вокзалах паровозы, можно бы было посчитать, что сидишь где-нибудь в уездном городиш­ке, откуда хоть три года скачи, никуда не доскачешь.

Дождь опять прекратился, однако собравшаяся на крыше вода скапливалась в жестяном желобе и время от времени короткая очередь капель звонко плюхала в стоящую возле угла флигеля бочку.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и Новиков стал различать ведущую от ворот к флигелю дорожку, побеленные стволы деревьев в саду, навес над дверями каменного сарая, который вполне мог быть каретным. Под этим навесом Андрей и устроился на изрубленной сотнями ударов колоде для колки дров. Место было удобное, даже уютное, не только потому, что защищало от тянущего между постройками сквозняка, но и отто­го, что представляло собой удобную огневую позицию на случай внезапного нападения. Расстегнутая кобура «стечкина» привычно оттягивала ремень, зажатая в ку­лаке трубка в отличие от сигареты не могла выдать его присутствия предполагаемым визитерам, и Новиков мог спокойно отдаться течению мыслей.

Впервые за последние дни он имел возможность подумать о происходящем абстрактно, не отвлекаясь на сиюминутные проблемы.

Настроение у него было смутное. Похожее на то, что бывает утром, в момент пробуждения после ново­годней ночи. Вроде и посидели прилично, натанцевались, весело было, никаких глупостей и безобразий не случилось, а вот томит что-то, гнетет. Как бы даже стыд­но неизвестно за что, и предстоящий день кажется не­нужным, предвещающим неясные пока неприятности. Синдром этот носит название «адреналиновая тоска», но оттого, что известны название и причина, в данный момент не легче.

Бояться ему в обычном смысле было особенно не­чего. За исключением, естественно, оговоренного в ин­струкции к гомеостат-браслету «одномоментного пол­ного разрушения организма». Но такая опасность, хоть и была теоретически возможной, как реальная не вос­принималась. Нравственных терзаний он не испыты­вал тем более. Проведенных в двадцатом году двух месяцев оказалось достаточно, чтобы окончательно ут­вердиться в правильности своего выбора. То есть при тесном общении с представителями и того, и другого лагеря он удостоверился, что белые, при всех их недо­статках, если и заслуживают осуждения, так только за свою недопустимую мягкость и нерешительность в ведении войны. Извиняло их только то, что даже за три года они так и не смогли до конца понять, с какой не­человеческой силой имеют дело и что на самом деле произойдет, если они эту войну проиграют. Даже крас­ный террор воспринимается слишком многими как яв­ление, пусть и страшное, но ограниченное во времени. А подавляющее большинство населения вообще дума­ет, что если остаться в стороне, уберечься сегодня от риска и тягот личного участия в боях, то дальше как-нибудь обойдется. Да вот хотя бы маленький пример: в Советской России везде расклеены плакаты, с которых неандертальского вида красноармеец свирепо вопро­шает: «Ты записался добровольцем?!» А на белой сто­роне усталый юноша в юнкерских погонах недоумева­ет: «А почему вы не в армии?»

А сколько сил, нервов и денег потребовалось Шуль­гину, чтобы убедить Нестора Махно занять пока хоть нейтральную позицию в этой войне за выживание рус­ского народа. Уж он-то, казалось, имел возможность, и не одну, на собственной шкуре испытать коварство и беспринципную жестокость своих «классовых союзни­ков». Да и Врангель, как он сопротивлялся, не желая дать Махно гарантии широкой автономии его «Крес­тьянской советской республике без коммунистов». Но получилось, слава Богу, у Сашки. Два чувала червон­цев, десять тысяч винтовок и два миллиона патронов на первый случай вождя анархистов удовлетворили. Теперь такая же работа предстоит с Антоновым, пусть только Берестин пробьет надежный коридор к Тамбову.

Впрочем, все это задачи не сегодняшнего дня. Сна­чала нужно решить главный вопрос — с Москвой. Но­виков в своих планах не исключал, что после сверже­ния советской власти могут возникнуть не менее острые проблемы. Например, попытка Врангеля или, скорее, его ближайшего окружения избавиться от став­ших неудобными благодетелей.

Этого варианта Новиков сейчас тоже не особенно опасался. Больше всего его занимали ближайшие планы че­кистов. Забросив свой крючок, он и Шульгин должны были привести в действие силы, им самим неизвестные и до конца непонятные. Кое о чем Новиков догадывал­ся, вспоминая свое пребывание в сталинском обличье. Жаль только, что тогда, поглощенный сиюминутными задачами и слишком тяжелой психологической нагруз­кой, он не попытался проникнуть в глубины памяти и даже подсознания «великого гения». Сейчас бы это очень пригодилось. Не мог Иосиф Виссарионович не знать каких-то сверхтайных деталей борьбы за власть. Не зря же он с таким упорством вырубал на протяже­нии двадцатилетия всех участников октябрьского переворота и гражданской войны. Вспоминая имена уце­левших, Андрей убеждался, что выжили тогда только те, кто не был причастен к большой политике вообще. Или те, кто в силу своей крайней примитивности про­сто не в состоянии был хоть что-нибудь правильно оце­нить и понять: Калинин, Ворошилов, Буденный...

Плохо, что не было у него ни времени, ни достаточ­ной историографической подготовки, чтобы поискать какие-то материалы, наверняка сохранившиеся в за­падных архивах. Если бы Антон на месяц раньше на­мекнул о возможном повороте судьбы...

Но сейчас не время горевать об упущенных возмож­ностях. Есть то, что есть. Есть же интуитивное, однако основанное на знании основных исторических законо­мерностей убеждение, что сегодня ход событий кон­тролирует организация, условно или в какой-то своей части именуемая ВЧК. Иначе просто не может быть. Допустим, что сейчас ее интересы совпадают с интере­сами Ленина и Дзержинского, который пока еще дер­жит силовую (или периферийную?) часть «комиссии» в руках. Что есть и не только силовая, Андрей не сомне­вался. Факты, выстроенные определенным образом, до­казывали, что происходившие с весны семнадцатого года события настолько расходились и с декларируе­мой политикой партии, и с интересами самой правя­щей элиты, что наличие еще какого-то «центра власти» исключить было невозможно. Да что далеко ходить, блестящее подтверждение ги­потезы — судьба самого Сталина, особенно последние годы его жизни.

«А ведь жаль, что Антон помешал мне пожить с ним еще лет пять», — запоздало посетовал Новиков.

Андрей еще не мог выстроить четкой схемы, но ему хватало и ощущений. Да он просто и не видел в стране другой структуры, достаточно мощной, информиро­ванной и всепроникающей, чтобы держать в руках раз­дираемую не только внешними и внутренними фронта­ми, но и непримиримыми теоретическими позициями ее основателей страну.

Ленин и ЦК РКП(б) — смешно! Троцкий с армией и карательными отрядами — в какой-то, но отнюдь не решающей мере. Стоит прозвучать команде, и его лич­ный бронированный поезд с помощью транспортной Ч К. полетит вниз с первого же подходящего откоса. И где был тот Троцкий, когда, вопреки его яростному сопротивлению, заключался Брестский мир или сотня­ми ставились к стенке лелеемые им военспецы?

Значит, они с Сашкой все сделали правильно. На­верняка самая верхушка организации последние два месяца бьется над загадкой, отчего пошли наперекос столь выверенные и обеспеченные необходимой под­держкой расчеты?

Бьется и ничего не может понять, ибо достоверную информацию им получить неоткуда. Здесь Новиков с Шульгиным постарались — полной картинки, кроме них, не знает никто из аборигенов данной Реальности. Даже Врангель, который знает больше других. Осталь­ные же обладают такими мелкими кусочками мозаики, что даже если собрать всероссийский симпозиум по­священных, вряд ли сумеют ее слепить в осмысленное целое.

А что же, к примеру, все-таки сможет сегодня по­нять о происходящем очень умный человек или группа аналитиков, располагая наличной информацией? Ис­ходя из реальностей текущего момента? Постаравшись, можно посчитать количество полученного белыми ору­жия. Неожиданно много, но не чрезмерно. Причем ору­жия только классического для данного времени. Ни один экземпляр вооружения спецбатальона в руки крас­ных не попал, как и ни один пленный. Правда, ходят по Красной армии слухи о таинственных и страшных бойцах да о быстроходных новых танках с мощными пушками. Но это категории относительные. Проиграв­шему победитель всегда страшен.

Дальше. Белые вдруг изменили тактику. Ну, так оду­мался Врангель, позволил Слащеву и Кутепову проявить свои таланты, вопреки сопротивлению старых и кос­ных генералов. Вдобавок распущены слухи о нанятых немцах, о таинственном спасении Колчака вместе с зо­лотом (молодцы иркутские ревкомовцы, расстреляли адмирала у проруби, не оставив доказательств его смер­ти), о помощи Брусилова, прикинувшегося лояльным новой власти(это может стоить старику головы, так знал, на что шел, покорившись большевикам).

Еще. Белые резко поменяли внутреннюю политику на освобожденных территориях, обратили, наконец, внимание на интересы рабочих и крестьян, включая и просоветски настроенных украинских повстанцев.

Ну, во-первых, реальный интеллектуальный потен­циал врангелевского окружения красным просто неиз­вестен по причине их собственной ограниченности, а во-вторых, и в той, реальной, истории премьер прави­тельства Юга России Кривошеий разработал и начал внедрять вполне прогрессивную экономическую мо­дель, только не успел.

И, наконец, главное. Внимания ЧК не мог миновать тот факт, что в окружении Врангеля появились пред­ставители богатейших и влиятельнейших финансовых и военных кругов Америки, а также английская аристо­кратка леди Спенсер, близкая к королевским кругам. И что какие-то лица (если не сами чекисты), попытав­шиеся этих «волонтеров свободы» уничтожить, закон­чили свои дни печально.

Вот над таким объемом вопросов должна сейчас ра­ботать чекистская контрразведка, если у товарищей Дзержинского, Менжинского, Трилиссера и кто там у них еще достанет ума и квалификации связать указан­ные факты воедино и грамотно их проанализировать на предмет соответствия причин и следствий.

Советский Наркоминдел помочь им не сможет, у ведомства товарища Чичерина связи только в Афгани­стане да кемалистской Турции, поэтому информацию о принадлежности «Валгаллы» придется искать по кана­лам загранразведки, возможности которой в вопросах экономического шпионажа на сей день нулевые, а в Америке, скорее всего, их людей и вообще нет.

Другое дело — те круги, что привели большевиков к власти.

Если это только немцы — одно дело. Но только не­мцами тут не может ограничиться. Кто-то же занимает­ся сейчас тем, чтобы сорвать любые попытки хоть Ан­танты в целом, хоть отдельных стран оказать северным, южным, дальневосточным антибольшевистским силам мало-мальски последовательную помощь.

В версию Юлиана Семенова, что все это делал Мак­сим Максимович Исаев и коммунистическое подпо­лье, с трудом верилось даже при первом, еще детском чтении «Пароля...», «Бриллиантов...» и прочих тогдаш­них бестселлеров. Они для того и писались, чтобы от­бить желание задавать неудобные вопросы.

И даже если аналогичный Максим Максимович у красных действительно есть, так и то ему придется очень нелегко, не имея доступа к судовому сейфу или не по­хитив кого-нибудь из членов экипажа «Валгаллы».

Новиков даже нарушил ночную тишину коротким смешком, представив, как красные разведчики попы­таются взять в плен одного из биороботов.

И вот, исходя из всех этих допущений, всесильная Ч К просто не может не ухватиться за подброшенную ей наживку. Очень уж хорошо стыкуется в схему внезап­ное появление до отвращения неординарных «полков­ников» в столице победившего социализма.

Андрей встал, с удовольствием потянулся, разми­ная затекшую от долгого сидения в не слишком удоб­ной позе спину. Прошел по вымощенной круглым бу­лыжником дорожке к воротам, не открывая калитки, прислушался к тишине переулка. Ни звука, полное молчание, если не считать шороха ветвей под ветром. На обратном пути потрепал по мохнатому загривку вы­лезшего ему навстречу из будки пса, через сад вернулся к заднему забору. В соседском дворе тоже никакого шевеления.

Да и смешно было бы предполагать, что их уже вы­следили даже здесь. Однако ведь не оставляет его эта мысль. Если только Ястребов не болтнул о своей те­тушке в присутствии очередного агента ЧК. Да и в таком маловероятном случае он, Новиков, на месте че­кистов не стал бы рисковать. Если только уж совсем дураку в руки дело попало. Но ни Вадим, ни, соответ­ственно, известный из литературы его начальник, в бу­дущем душевный друг Маяковского и Лили Брик (или наоборот), впечатления дураков не производили. Ско­рее — напротив. Рисковал Вадим крепко. И неплохо бы при случае побеседовать с ним откровенно, какие такие причины заставляют его служить красным? Не­ужели действительно всепоглощающая идейность, как у Исаева-Штирлица? Андрей постарался примерить это на себя, в самый разгар своей веры в коммунисти­ческие идеалы, подогретой романами Ефремова и Стругацких.

Пожалуй, настолько они его не захватывали. На фронт бы да, пошел и погиб при неудачном стечении обстоятельств. В той же Никарагуа были подобные ва­рианты, но в идею он уже не верил. Служил по необхо­димости и для разнообразия. А вот изобразить из себя Матросова или Смирнова, на костер взойти с прокля­тием палачам — скорее всего нет.

Галилея он всегда понимал лучше, чем Джордано Бруно.

Вот и узнать бы, что на самом деле думает тот Вадим...

Новиков вновь разжег трубку, поправил сползший назад по ремню пистолет.

Предполагая, что противник все же должен мыс­лить логично, Андрей считал, что, перебрав все вари­анты, неизвестный ему пока человек придет как раз к тому выводу, к которому они с Шульгиным и надея­лись его подвести: поскольку практического военного смысла в появлении здесь таинственных незнакомцев нет, значит, они присланы для наведения мостов.

«Я бы, несомненно, решил именно так. Сами по себе белые свои возможности исчерпали, им оставалось сопротивляться месяц-другой. Раз они вновь наступа­ют, значит, вмешалась третья сила. Вернее — четвер­тая. Явно преследующая свои собственные цели, при­чем такие, которые возможно достичь только в Москве. Об этом и пойдет разговор во время завтрашней встре­чи. Так что в перспективе — переговоры с очень важ­ными персонами».

И снова Новиков усмехнулся. В очередной раз воз­никает ситуация из комедии недоразумений. Как в слу­чае с агграми. Опять совпадение или непознанная за­кономерность? Буддисты, те считают, что случайностей и совпадений в мире не бывает вообще.

Откинувшись на стену сарая, он прикрыл глаза. Ему очень хотелось сейчас ощутить связь с той космичес­кой силой, которая посетила его в последние минуты пребывания в Замке. Он смутно, как эпилептик при­ближение приступа, ощущал ее неуловимую ауру, но не знал, как пробить разделяющий их барьер.

Он верил в неравнодушие этой силы, как мог бы ве­рить в Бога, если бы дана ему была вера, помнил не об­леченную в слова мысль о возможности, праве и опас­ностях участия в игре Реальностями. И мучительно пытался понять, тот ли сейчас момент? Вошел ли он уже в Гиперсеть или пока еще находится в рамках истори­ческого материализма?

Кое-какие намеки уже были. Не зря ведь с момента появления в этом мире им удавалось абсолютно все. Легко сумели добиться влияния на Врангеля. Впе­рвые после шестнадцатого года военное счастье повер­нулось лицом к Русской армии, и она начала выигры­вать все сражения, даже если победа была крайне маловероятна. Как в преферансе, когда к любому, даже самому ловленному, мизеру в прикупе приходят един­ственно нужные карты, а у партнеров оказывается худ­ший из возможных раскладов.

Конечно, каждый белый генерал не превратился в одночасье в Слащева и Корнилова, но в пределах своих возможностей они перестали совершать грубые ошиб­ки и просчеты, не ковыряли в носу, когда требовалось внезапно бросить в бой последний резерв или фланго­вым ударом поддержать соседа... Новиков допускал, что первые успехи, надежда на своевременную под­держку рейнджеров и предчувствие победы могут ок­рылять, но не до такой же степени! А красные полко­водцы, и до того не блиставшие талантами, наоборот, вдруг будто все сразу преобразились в некоего усред­ненного Ворошилова. Только совершенно осатаневше­му Троцкому еще удавалось держать расползающийся, как прелая портянка, фронт.

Все это могло быть помощью Высших, а могло и не быть, оставаясь в пределах собственных талантов и способностей его небольшой группы. Тогда, чтобы не запутаться в догадках, не обольщаться надеждами и не бояться на каждом шагу наступить на мину, оста­ется единственное — вспомнить завет Марка Аврелия: «Делай, что должен, свершится, чему суждено».

Ну а если, вдобавок, неизвестно, что именно ты должен, значит, делай просто то, что хочется сделать в данный момент.

Андрей прислушался к себе. Прежнего чувства тоски и тревоги, кажется, не было. Обычная, не слишком силь­ная усталость, желание лечь и хорошенько выспаться.

И погода, кажется, опять стала улучшаться. Глухие дождевые тучи раздернулись над головой, открылся порядочный кусок усыпанного звездами неба. Звезды крупные, искристые, отчетливо различается полоса Млечного Пути. Никогда раньше его не было видно над столицей. То есть позже, конечно.

Засмотревшись на звезды, Новиков пропустил мо­мент, когда небо вдруг начало стремительно снижать­ся, или он сам, наоборот, воспарять в его черную высь.

Ему не приходилось бывать в космических полетах, но теперь он смог почувствовать, что такое подлинная невесомость.

А в следующую долю секунды его тело и мозг взо­рвались, будто Сверхновая, разбрасывая на миллионы километров осколки сознания.

Такого вхождения в связь с Великой Сетью прошлый раз не было, произошел некий качественный скачок. Или повысилась плотность барьера, разделявшего ны­нешнюю Реальность и операционное поле Сети, или его вбросило на более высокий энергетический уро­вень.

Зато и открывшаяся Новикову истина оказалась значительно более универсальной. Если прошлый раз ему была показана самая общая «принципиальная» схема и структура Гиперреальности, внутри которой существовала наша, «человеческая» Вселенная, то теперь Андрею стали понятны куда более сложные закономер­ности.

Механизм проникновения в тайну оставался ему непонятен, и после возвращения он был способен объ­яснить то, что ощущал и воспринимал, не более чем пигмей из конголезских джунглей, посетивший Центр управления космическими полетами. Однако в отли­чие от пигмея, находясь внутри Центра, Новиков мог хотя бы догадываться о назначении окружающих его предметов и смысле мелькающих на бесчисленных эк­ранах цифр, графиков и символов.

Он увидел и понял, что в многомерной, бесконеч­ной по каждой из осей Гипервселенной существует аде­кватная ей Гиперцивилизация, создавшая то, что в до­ступных человеческому разуму понятиях можно было назвать Суперсетью компьютеров галактических мас­штабов. Вернее, эти «компьютеры» представляли собой искусственные топологические инварианты из глюонных, кварковых и еще более странных конструкций, суперструнных и гравитационных компонентов, фридмонов и «нормальных» звездных систем.

В тот момент картина мироустройства показалась Андрею немногим сложнее изображения принципиаль­ной схемы лампового радиоприемника с пояснитель­ными надписями.

Неведомая цивилизация создала также связанную с Суперсетью «компьютеров» Суперсеть эффекторов, способных на мгновенное преобразование структуры, свойств и размерности окружающих их пространствен­но-временных континуумов.

Минуя многие и многие уровни Истин, столь же недоступных осмыслению Новиковым, как программа мягкой посадки лунного модуля — пресловутому пиг­мею, Андрей узнал (или осознал?), что, как только до­статочно высокоорганизованный мозг — биологичес­кой или иной природы — сумеет вступить в контакт с Великой Сетью, он получит и теоретически неограни­ченную власть над Вселенной. Если он сможет сфор­мировать в своем сознании непротиворечивую и связ­ную модель желаемой Реальности, суперэффекторы ее мгновенно реализуют. Независимо от масштабов. Грубо говоря — юный Саша Корейко мечтал найти туго наби­тый бумажник. Как известно, мечта его не осуществи­лась. Но если бы он сумел достаточно точно предста­вить себе его, вишневый, скрипящий, как седло, лежащий у водосточного желоба, осыпанного цинковы­ми звездами, вмещающий в себя две тысячи пятьсот рублей, а вдобавок и весь комплекс условий, определя­ющих появление в нужном месте означенного бумаж­ника, предмет его вожделения там бы и оказался.

В идеальном же варианте возможно изменение всей аксиоматики Вселенной.

С точки зрения создателей Великой Сети, статус любого «мыслящего» существа определяется его спо­собностью устанавливать мыслесвязь с Сетью (низший уровень, назовем его первым), создавать непротиворечивые, логически и тополого-семантически связанные системы Мыслеобразов (второй уровень), уметь их удерживать (третий). Под удержанием в данном случае понимается усиление энергии мышления до уровня, не позволяющего Системам Мыслеобразов, созданным другими мыслящими, разрушить вашу систему. Далее, если волевая энергия мышления достаточно велика, субъект получает возможность либо блокировать в Ве­ликой Сети конкурирующие системы, перекрыв ин­формационные входы, либо вообще трансформировать и их тоже желательным образом.

Новиков «увидел», как в недрах Гиперцивилизации тысячелетиями шли ожесточенные Игры Реальностя­ми, которые Сверхцивилизациями уровня аггрианской и форзелианской воспринимались как Информацион­ные войны.

Колебались и рушились самые основы Мирозда­ния. И тогда путем естественного отбора (как в схватках запертых в канатном ящике крыс выводится «крысиный волк») Гиперцивилизация породила Клан Держащих Мир. Это были существа непредставимой природы, на­учившиеся держать Полный контроль над Великой Сетью, создавать собственные Мыслеформы любой сте­пени сложности и подавлять чужие.

Убедившись в своей полной победе, они замкнули входы Гиперцивилизации, дабы исключить возмож­ность проникновения извне каких-либо гипотетичес­ких конкурентов. (Что значит извне по отношению к Вселенной, Новиков представить не смог.) И, вдоба­вок, запустили в Великую Сеть Ловушки сознания, ко­торые, циркулируя в ней, перехватывают и разрушают любую постороннюю Систему Мыслеобразов.

Одновременно (условное, не имеющее физического смысла понятие) Держащие Мир предусмотрели спон­танное, по типу датчика случайных чисел, включение отдельных Гиперэффекторов, чтобы парировать есте­ственное нарастание энтропии и вырождение циркули­рующей в Сети информации. Продолжалась достигнутая идиллия достаточно долго. Вечность, две или три... (Как американские судьи дают преступнику два пожизненных срока плюс десять лет.)

Пока не возникла на третьей планете, позже на­званной Землей, раса людей как следствие очередного сброса энтропии. Раса, генетически наделенная потен­циалом разума, позволяющим не только выходить на контакт с Сетью, но и обходить Ловушки сознания (что считалось их создателями принципиально невозмож­ным), и создавать Системы Мыслеобразов, конгени­альных системе Клана Держателей.

На протяжении веков, не слишком часто, но регу­лярно появлялись индивиды, умевшие реализовывать заложенные в них способности. В той или иной мере, сознательно или непроизвольно. Чем, кстати, объясня­ется немотивированное возникновение цивилизаций древнего Двуречья и Египта, когда после десятков тысяч лет первобытно-общинного строя практически мгно­венно появляется государство, науки, техника, пись­менность и вполне структурированное гражданское об­щество.

Очевидно, неведомый гений именно таким образом реализовал посетившее его творческое озарение.

Все последующие мистики, маги, пророки, «потрясатели вселенной», создатели религий, основатели им­перий, бодисатвы и «сыны Неба» относились к той же породе.

Контакт прервался так же внезапно, как и возник. Новиков вновь увидел перед собой темные кусты, бе­леющую за ними стену флигеля, услышал плюханье до­ждевых капель в бочке на углу сарая.

Голова была ясная, самочувствие вполне нормаль­ное.

А вернувшийся в привычное состояние мозг отсек из пакета поступившей в него информации все, выхо­дящее за пределы его повседневной разрешающей спо­собности. Как поступает монохромная фотопленка с многоцветием летнего пейзажа. Андрей понимал, что мгновение назад был силой разума равен тем самым Держателям, но сейчас вспо­минал пережитое, как только что просмотренный на­учно-популярный фильм, причем на не слишком зна­комом языке.

За кадром осталось главное — как самостоятельно выходить на контакт с Сетью.

Без этого пользы от очередной порции информа­ции не больше, чем от знания о богатейших возмож­ностях левашовского компьютера без умения с ним ра­ботать.

И еще одна мысль его волновала. Он специально прислушался к своим ощущениям — нет, ничего осо­бенного с ним не случилось, он тот же, что был полчаса назад, ни мании величия, ни желания немедленно включаться в Игры Реальностей... Даже странно. Умом, как психолог и социолог, он считал, что хоть какие-то изменения произойти должны были. Или они проявят­ся позднее? А может быть, как раз особая невозмути­мость и свобода от суетной эмоциональности являются непременным профессиональным качеством кандида­та в Держатели? Причем не патологическая «эмоцио­нальная тупость», а именно способность без удивления и внутреннего протеста воспринимать Высшее знание.

Самое же главное разочарование, которое он испы­тал — он не узнал ничего существенно нового. Космо­гонических построений он наслушался и от Ирины, и от Антона с Сильвией. А чего-нибудь фактического, имеющего практическую пользу прямо сейчас, ему не сообщили. О его роли в нынешней Реальности, о рас­кладе сил в том и этом мире, о друзьях и врагах...

Сашка Шульгин в то же самое время лежал на узкой деревянной кровати, смотрел в крашенный голубова­той масляной краской дощатый потолок, на котором дрожали пятна теней от керосиновой лампы с прикру­ченным до предела фитилем.

И вспоминал девушку Аню, Анну Ефремовну, как она представилась, несмотря на свои двадцать лет. Чем-то она вдруг и сразу запала ему в душу. Хотя вроде бы ничего особенного. Нет, она красивая, конечно. Без всякой косметики, с гладко зачесанными волосами, в узком скромненьком платье, а некий неуловимый шарм в ней имеется. Может, манера разговора? Особое выра­жение глаз? Или, как выражается Новиков, конгруэн­тный психотип?

Шульгин еще не понял, что его привлекло ощуще­ние исходящей от девушки чистоты и наивности (в луч­шем смысле). Так как-то вышло, что попадались ему де­вушки изначально порочные. Ну, пусть не так, пусть — чересчур опытные. Начиная от лаборанточек, соглашав­шихся скрасить его суточные дежурства и досуг на при­роде, и заканчивая слишком уж цинично-агрессивной Сильвией. А тут вдруг встретилась девушка, похожая на Дашу из «Хождения по мукам». Здраво оценивая свои способности, он знал, что охмурить Аню ему труда не составит, было бы время, но дело ведь не в этом...

Может быть, впервые за истекший в скитании по временам и планетам год Шульгин задумался о жизни всерьез. Не как об арене для отважных эскапад и ро­мантических приключений в стиле Дюма, а о чем-то совсем ином... Смешно вроде бы, а ведь так — тридцать пять лет прожито, как месяц в турпоходе. И вдруг — эта девочка!

Кандидат медицинских наук и старший научный сотрудник весьма серьезного НИИ, Александр Ивано­вич Шульгин неплохо разбирался в тайнах человечес­кой психики. Правда, в основном больной психики, но кое-что знал и о норме.

Как-то даже попытался написать статью о феноме­не любви с первого взгляда. Напечатать ее, конечно, не удалось, но умные мысли в ней были. И главная из них — каждый человек несет в подсознании матрицу собствен­ного генотипа и, встречая женщину, любую, автомати­чески оценивает ее внешность (фенотип, по научно­му), по фенотипу определяет ее генотип и накладывает матрицы друг на друга. Обычно совпадения не проис­ходит, и тогда оценка ведется по другим параметрам, эстетическим или меркантильным, неважно. В случае же совпадения матриц происходит нечто вроде вспыш­ки, возникновения вольтовой дуги. Таковая вспышка и называется любовью с первого взгляда, а с генетичес­кой точки зрения означает не более чем распознавание идеального партнера для продолжения рода. Чтобы столь редкая возможность осуществилась, эндокрин­ная система вбрасывает в кровь массированную пор­цию естественного наркотика — эндорфина. И уж тут все! Клиенту деваться некуда. Причем обычно подоб­ная ситуация бывает взаимной (раз матрицы конгруэн­тны!). А остальное происходит в меру образовательного и культурного уровня субъектов процесса и их темпера­мента.

Причем, что особенно интересно, статью Шульги­на отвергли с обеих сторон сразу. Цензора шокировал недопустимый, механистически-идеалистический под­ход, исключающий процесс коммунистического вос­питания, адаму-редактриссу из крутых шестидесятниц (физики-лирики, ветка сирени в космосе и т.д.)— на­оборот, циничный материализм подхода к трепетным тайнам...

Так не случилось ли с ним сейчас нечто похожее? А ведь он обменялся с этой девушкой из совсем дру­гого времени едва ли тремя-четырьмя фразами. И вот поди ж ты...

Шульгин уже и не думал, что в его годы и с его опы­том такое возможно. Хотя был перед ним пример Берестина и его мгновенной влюбленности в Ирину.

Он вскочил с кровати и подошел к окну. Новикова можно было различить в глухой темноте сада только по красноватому отсвету трубки, вспыхивающему во время глубоких затяжек.

Сашка включил рацию и настроился на волну Лева­шова.

Олег ответил минуты через две непрерывного вызо­ва. Спал, наверное. — Привет, командир, как поживаешь? — Пока еще ничего. А вы?

— Хуже чем было, но лучше, чем будет. Тебя рана не беспокоит?

— Да я уже и забыл. Так что вы опять хотите? Я с Берестиным уже разговаривал...

— Нет, я совсем не об этом. Тут понимаешь, какая штука... — и начал необычным для себя, неуверенным, словно бы извиняющимся тоном говорить. Он не хотел сейчас темнить и искать подходы, просто поделился со старым другом, как делал это пятнадцать лет назад, что сложилась такая-то вот ситуация, и есть здесь совсем случайно попавшая в эпицентр их забав девушка... Так чтобы Олег настроил свою машинку на данные коор­динаты и, если с ними чего случится, не оставил Аню с ее матушкой без помощи. А то, не ровен час, чекисты могут и их в соучастницы определить...

— Сами дураки, так еще и посторонних людей под­ставляете, — сурово ответил Левашов. — Может, прямо сейчас их сюда переправишь?

— Рано еще, глядишь и обойдется. Ты просто при­гляди, если мы на связь не выйдем, а так-то я и сам... И вот чего еще — сделай уж по дружбе, запеленгуй меня и переправь к нам во двор «додж» с аварийным запа­сом. Он на транспортной палубе стоит, по правому борту, недалеко от аппарели. Зеленый такой, в кузове два десантных контейнера. И брось туда же ящик с по­левыми рационами, ящик патронов 7,63 «маузер» ну и... ящик червонцев. Так, на всякий случай... В динамике раздался тяжелый вздох Левашова. — Саш, — почти просительно проронил он. — А может, ну его на... Возвращайтесь. И без вас разбе­рутся...

Шульгин ощутил, как у него защипало в носу. Про­клятая сентиментальность.

— Да ладно. Ничего не будет. Прорвемся. Так сде­лай, а?

— Сейчас сделаю. Минут через пятнадцать. Пока дойду, пока погружу. Рацию не выключай...

Шульгин вышел во двор. Постоял у порога, вдыхая сырой ночной воздух. Андрей по-прежнему сидел у стены сарая, Сашке показалось, что он задремал. Но когда подошел к нему по узкой кирпичной дорожке, Новиков поднял голову.

— Чего не спишь? — спросил он ясным голосом. — Так. Олег сейчас появится. Гостинец передаст... — А я опять с высшими сферами пообщался. — Но­виков произнес это тем же тоном, каким мог сообщить о том, что в одиночку выпил бутылку пива.

Его интонация подсказала Шульгину, что расспра­шивать пока не нужно.

Левашов появился не через пятнадцать минут, а не­сколько позже.

Посреди двора возникла сиреневая светящаяся арка, за ней перспектива слабо освещенного грузового трюма, и по ребристому металлическому настилу на влажную землю скатился пофыркивающий мотором «додж-три четверти».

Левашов, по-летнему одетый в джинсы и рубашку с закатанными рукавами, перебросил ноги через вырез в борту машины. Соскочил на землю, повертел головой, осматриваясь.

— Это маленький шаг для одного человека, но ог­ромный для всего человечества, — процитировал Шуль­гин слова Армстронга, сказанные им у трапа лунного модуля.

Левашов предпочел не ответить. Поздоровался за руку с Новиковым, потом с Шульгиным.

— Неплохо у вас тут, воздух свежий, и вообще... ти­шина.

— В Крыму воздух хуже? — съязвил Сашка. Олег махнул рукой. Мол, сам все понимаешь, и не­чего дурака валять. Он-то впервые оказался в родном городе за тридцать лет до своего рождения.

— Все сделал, — Левашов показал на машину. — Я там еще добавил пару ящиков гранат и бочонок конь­яку. На всякий случай...

Он еще что-то хотел сказать, но сдержался. Незачем было. Сейчас они стояли рядом, все трое, словно в тот последний вечер в квартире у Олега, когда в дверь по­звонили пришедшие за Ириной аггрианские боевики. И когда все кончилось, разом и навсегда. Нормальная вроде бы, привычная жизнь с ее смешными, если смот­реть отсюда, заботами и проблемами. А началась совсем другая. Ни в сказке сказать, ни пером описать...

Были они трое, с детства неразлучные, хоть и рас­ставались иногда на годы, друзья. А сейчас их что-то начало разделять. Неужели же только идеологический

спор?

— Так кто у нас за королеву, а кто за Мазарини? — точно угадав смысл молчания Левашова, спросил Шуль­гин.

— Да пошел бы ты... Какой мы херней занимаемся, ребята... — с тоской ответил Олег.

— Не бери в голову, Олег. Все нормально... — тихо сказал Новиков, кладя руку ему на плечо.

Больше говорить было нечего. Особенно здесь. И в положении, когда Левашов через несколько минут вер­нется под прикрытие надежных бортов и переборок «Валгаллы», в теплую постель Ларисы или в свою лабо­раторию «алфизика», а Андрей с Сашкой останутся на припахивающем смертью московском сквознячке...

— Я сейчас... — Шульгин похлопал себя по карма­нам, не обнаружил фляжки, сбегал во флигель.

— Давайте, за удачу. И чтоб все было о'кей... Невзи­рая... — Сашка пустил по кругу тяжелую фарфоровую кружку.

Выпили без закуски, молча покурили. — Ну так я пойду? — словно извиняясь, спросил Левашов.

Новиков и Шульгин приобняли его за плечи с двух сторон и, не сговариваясь, легонько подтолкнули к пор­талу внепространственного перехода.

—А хреново ему сейчас...— полувопросительно предположил Сашка.

— Хозяин — барин, хочет живет, хочет удавится... — Да чего ты злишься, мы ж по-хорошему догово­рились.

— Не злюсь я, а так... — Новиков махнул рукой. — Чего он тебе привез?

— Надо бы сначала «доджа» в сарай загнать, а потом посмотрим.

Глава 23

Вы, Андрей Александрович, стойте вот здесь и, ра­ди Бога, будьте внимательны, — указал Шуль­гин место у ограды Казанского вокзала поручику Юр-ченко, который считался большим специалистом по стрельбе из подствольного гранатомета и охотно от­кликался на кличку Хилл. Поинтересовавшись ее про­исхождением, Шульгин узнал, что так его прозвали еще в кадетском корпусе за привычку к выражению «не хило», в смысле высшего одобрения. Вторая буква «л» прибавилась позже, под влиянием английского языка. С назначенной поручику позиции хорошо был виден и вход в Николаевский вокзал, и площадка перед ним, на которой стояло пять или шесть легковых автомобилей.

— Ваша задача — не реагировать ни на какие на­блюдаемые зрительно события, а дождаться меня с пол­ковником Новиковым, вместе или как выйдет, либо персонально вам адресованного приказа по радио. Я знаю вас как человека исключительного хладнокро­вия, потому и поручаю этот пост. Возможно, придется уничтожить или обеспечить захват вон тех самобеглых колясок. Разумеется, в случае непосредственного напа­дения на вас действуйте по обстановке, однако жела­тельно, чтобы и после этого вы оставались в пределах устойчивой связи. И в состоянии ее поддерживать. — Произнося это, Шульгин сохранял абсолютную невоз­мутимость и ровный, слегка занудливый тон, так что поручик остался в недоумении, сострил ли в конце своего инструктажа командир, или всего лишь макси­мально точно поставил боевую задачу.

Обойдя все прикрывающие район операции посты, Шульгин вернулся в зал ожидания первого класса, те­перь ничем, кроме роскошных люстр и дубовой с брон­зой буфетной стойки, не напоминающий о недавнем великолепии бывшего главного вокзала Империи.

Новиков, закончив осмотр места встречи изнутри, пристроился в углу зала на подоконнике, из-под ко­зырька надвинутой на лоб буденовки наблюдая за бес­толковым броуновским движением масс, мечтающих попасть на вечерний поезд.

Большинство потенциальных пассажиров, судя по их виду, направлялись не в сам Питер, а по тверским и новгородским городишкам и деревням. Были среди них москвичи, рассчитывающие разжиться каким-ни­будь продовольствием, аборигены, прибарахлившиеся в столице, просто сообразительный народ, не желаю­щий рисковать головами в чаянии грядущих уличных боев, военнослужащие, похожие на дезертиров, и де­зертиры, прикидывающиеся красноармейцами.

Стоял утомительный гул голосов, воняло все теми же неистребимыми портянками, хлоркой, сырым сук­ном армяков и шинелей, к высоченным сводам зала под­нимались облака дыма от бесчисленных самокруток.

То и дело толпу рассекали армейские патрули, на­ряды железнодорожной «заградиловки» и агенты трансчека в кожанках. Присматривались, намечали будущие жертвы, но особо пока никого не трогали. Все входы и выходы перекроют перед самым началом посадки — если таковая сегодня вообще состоится. И вот тогда уже — как кому повезет.

К. Андрею Шульгин не стал подходить, у каждого своя задача. Замаскированный под старенького земского врача, в пенсне, шляпе с обвисшими полями, драповом узком пальтишке и с потрескавшимся докторским сак­вояжем в руке, он растерянно озирался, выискивая место, где можно бы присесть. Заметил, как поднялись с дубо­вой лавки, украшенной резным вензелем «ИНЖД», два балтийских матроса, устремился и сел, опередив коре­настого мужика в нагольном полушубке и кое-как сши­тых, похоже, что на одну ногу, юфтевых сапогах. Тот потоптался рядом, потом буркнул:

— А ну-ка, подвинься, дед, — умостился рядом, во­друзил между коленями мешок пуда на два, тут же стал сворачивать козью ножку.

Шульгин посмотрел на часы. До назначенной встречи еще тридцать пять минут, спешить некуда, есть время присмотреться к публике, прикинуть на мест­ности, какую пакость могли изобрести чекисты.

Вот, к примеру, сосед. Просто так он оказался рядом или тоже из их «наружки», осуществляет дальнее при­крытие? А тот уже и сам затеял разговор:

— Хорошие у тебя часики, дед. Не продашь? — и по­тянулся рукой, поближе рассмотреть. Шульгин тороп­ливо и испуганно сунул часы во внутренний карман пальто.

— Да ты не бойсь, я не мазурик городской, я по-честному. Половину окорока дам, хочешь? Ха-ароше-го, провесного. Хлеб еще есть, самогонки штоф. Бери, после жалеть будешь.

— Простите, не продаю. — Сашка старался придать голосу дребезжащие нотки, держа в уме, как образец, профессора Полежаева из «Депутата Балтики». — Мне по моей работе без часов невозможно... — А кто ж ты такой будешь? Не духовного сословия? — Нет, не духовного, врач я.

— Ну? А зачем тебе часы? Попу я понимаю, службу править. А порошок дать, в трубку слушать и без часов спокойно можно.

Собеседник начал Шульгина забавлять. Такое впе­чатление, что тоже изображает «типичного представи­теля». Вопросы глупые, а речь почти грамотная, без вся­ких фольклорных «чаво», «ась» и «кубыть». И откуда у него провизия, если он не в Москву, а из Москвы? Съесть не успел?

— В трубку слушать — действительно. А к больному вовремя успеть, лекарство в срок дать, пульс посчи­тать? — Пульс — это что? Шульгин объяснил. Мужик кивнул уважительно:

— Тогда конешно. Раз по науке требуется. А в наши края зачем? На заработки? Хорошее дело. У нас только в Торжке фершал остался, а больше на весь уезд никого. Хошь, со мной и поедем? У меня изба большая, лошади есть, трое. Моих домашних бесплатно попользуешь, ну, за харчи, само собой. А потом я тебя по деревням повезу. Там уж делиться будем. И тебе прибыток, и опчеству польза. Сам знаешь, как оно сейчас...

— Благодарю за участие, только я не к вам. Мне в Петроград надо.

— А-а, ну смотри. Самогонки хочешь? Поднесу... — Как же? Прямо здесь? Милицейских не боитесь разве? У них ведь с этим строго.

— Пошли б они! Сглотнем разом, и все. Заморятся каждого хватать. Это вот когда продотрядники по домам шарят да аппарат найдут, вот тогда не приведи Бог...

— Благодарю покорно, только куда уж мне. Воз­раст. Я и так не знаю, сумею ли в поезд сесть...

— Ну, было б предложено. — Мужик порылся в мешке, извлек коричневый полуштоф с литым орлом, оглянулся по сторонам и трижды гулко глотнул. Шумно выдохнул густой сивушный запах, разгрыз неизвестно как оказавшуюся в кулаке, уже очищенную луковицу.

Сосед внушал Шульгину все больше подозрений. Уж слишком картинно себя ведет. С выпивкой этой... Нормальный мужик до посадки бы дотерпел, а уж в ва­гоне, со вкусом... Хотя у него, может, другой жизнен­ный опыт — сейчас не выпьешь, заградиловка отберет. Или для храбрости.

— Да ты, дед, не дрейфь, — сказал мужик, подождав, пока самогон начнет действовать. — На поезд вместе пойдем. Держись за мой пояс, и влезем. Куда там...

Шульгин снова взглянул на Новикова. Тот слегка кивнул и поднялся, стряхивая с брюк оконный мусор. Пора, значит, выдвигаться на исходные.

— Вы тут будете? — спросил Шульгин соседа. — По­держите место, будьте любезны, я схожу только кое-куда. — Ходи-ходи. Чемоданчик оставить можешь, я при­смотрю.

— Хорошо, спасибо, не затрудняйтесь. — Сашка сделал движение, будто и вправду ставит саквояж на скамью, но вместо этого зажал его под мышкой, снизу придержал локтем и засеменил на полусогнутых на перрон. По его расчетам, для девяноста процентов ок­ружающих старый интеллигент должен выглядеть имен­но так, а если какой-нибудь проницательный чекист и заметит наигрыш, так это только к лучшему.

Идти на контакт с Вадимом должен был Новиков, а Шульгин осуществлял непосредственное прикрытие. Под докторским пальто на нем был облегающий, «дип­ломатический» кевларовый жилет, в карманах две восемнадцатизарядные «беретты» с глушителями, а в сак­вояже — замаскированный под врачебные инструменты и медикаменты комплект приспособлений прямо про­тивоположного назначения, из арсенала ниндзя и иных спецслужб.

Среди них и такие примитивные орудия, как смер­тоносные звездочки — сюрикены, и новомодные изо­бретения, вроде фотоимпульсных гранат, пирожид-костные патроны с газом «си-эн» и кое-что еще более эффективное.

Если чекисты вздумают начать грубую игру, они будут в должной степени изумлены.

Новиков при обсуждении встречи не хотел допус­кать, что на Лубянке сидят дураки, способные пойти на заведомо проигрышную комбинацию, но Шульгин за­верил его, что дураки есть везде. Вдруг как раз такой и подвернется, решит, что проще выколотить из партне­ра все необходимое в застенках внутренней тюрьмы, нежели плести психологические кружева в условиях жесткого цейтнота. Исходя из «острого варианта», он и взял на себя тактическое обеспечение контакта, резон­но предположив, что в любом другом случае его пред­усмотрительность вреда не принесет.

Людей на заплеванном перроне, продуваемом сты­лыми сквозняками, было пока немного, а те, кто решил быть поближе к грядущему поезду и выиграть при по­садке драгоценные минуты, в основном устроились со своими мешками и чемоданами вдоль стен, где было позатишливее.

Прохаживаясь по краю дебаркадера в своем обли­чье красного командира, резко выделявшем его из общей, понуро-агрессивной массы, он ощущал себя в шапке-невидимке. Потому что все внимание стражей революционного порядка в форме и в штатском сосре­доточивалось как раз на людях толпы, из которой на­метанный глаз легко вычленял «подозрительные эле­менты», с него же, вызывающе позвякивающего шпорами, взгляды патрульных и сыскарей соскальзы­вали, как брызги воды с хорошо начищенных сапог.

Заложив руки за спину, он скучающе поглядывал по сторонам и, несмотря на напряженность момента, с легкой печалью вспоминал, как они с Сашкой и Оле­гом отъезжали с этого вокзала в шестьдесят девятом году, когда впервые выбрались на Селигер. Шульгина тогда провожала подружка с длинными, ниже плеч со­ломенными волосами, а он, Андрей, наблюдал со сто­роны за сценой прощания и тут же, на месте, сочинял романтические стихи...

Новиков дошел до конца перрона и повернул об­ратно. Ничего подозрительного он пока не заметил. Все же, скорее всего, Сашка паникует. Наиболее веро­ятен сравнительно пустой разговор вокруг да около, после чего Вадим должен предложить встречу на более высоком уровне, может быть, прямо сегодня.

Круглые вокзальные часы показали, что до назна­ченного времени осталось семь минут. Оглянувшись, он попытался разглядеть поблизости Шульгина, но безуспешно. Да и странно, если б было иначе.

Хоть и не опасался Андрей каких-то крупных не­приятностей, но перед походом на вокзал провел бесе­ду с Басмановым. Главное, он предостерег его от опро­метчивых, импульсивных действий.

— Нам ведь ничего реально не угрожает и угрожать не может, Михаил Федорович. Перейти к самостоятель­ным и решительным действиям вы должны в одном-единственном случае — если мы с Александром Ивановичем будем неожиданно и достоверно убиты. Тогда вся полнота власти переходит к вам. Делайте, что со­чтете нужным. Отомстите за нас, если вам захочется. Штурмуйте Кремль, Лубянку или уходите из города... Воля ваша. Не забудьте только немедленно сообщить о происшедшем и своих планах на «Валгаллу».

Если увидите, что мы захвачены в плен — освобож­дать не пытайтесь. Немедленно выходите на связь с Берестиным или Воронцовым, доложите все и выполняй­те их приказы. Они сообразят, как быть...

На самом ведь деле, и Новикову от этого было даже немного скучно, риск сводился только к возможности крайне маловероятной смерти от разрывной пули в го­лову. Чтобы мозги разлетелись по окрестностям. Попа­ди он или даже они с Сашкой оба — что тоже маловеро­ятно — в руки Ч К, в ближайшие час-два Левашов сможет настроить пространственный канал по пеленгу и выручит из любого подвала или каземата.

Его размышления прервало появление на перроне Вадима. Теперь тот тоже был в военной форме. Увидев Новикова, широко улыбнулся, как старому знакомому протянул руку. Наверное, до последнего опасался, что встреча сорвется или на нее придет заведомо подстав­ная фигура.

Форма ему шла, и заметно было, что начал он ее но­сить действительно еще в старой армии.

— Пойдем куда-нибудь? — спросил Новиков. — Или здесь поговорим?

— Если никуда не пригласите, можно и здесь. — Пригласил бы. В вокзальный ресторан. Тут до ва­шего эксперимента совсем неплохо принимали, — ска­зал Новиков наугад, но безошибочно, ибо не мог быть плохим ресторан в первом классе связывавшего две столицы вокзала.

— Да уж, — согласился Вадим. — Вы без сопровож­дения?

— Сами смотрите. Только я думаю, если вы чего за­теяли, два или три человека охраны ничего не изменят. Вы же сюда хоть полк привести можете.

— Правильно думаете. Одним словом, доложил я своему начальству, как у нас с вами все получилось. Я снова рисковал, пусть и не в той мере, однако здра­вый смысл у моего еврейчика восторжествовал. Заин­тересовали вы его чрезвычайно. И так и этак он ваши варианты поворачивал. Он ведь далеко не глуп, я бы сказал — талант в своем роде...

Новиков и не мог увидеть Шульгина на перроне, потому что тот уже отыскал великолепный наблюда­тельный пункт на площадке второго этажа какого-то служебного хода. Через выходящее на перрон полу­круглое низкое окно он, как из ложи бенуара, видел и всю прилегающую территорию, и момент встречи, и их неспешный променад вдоль путей — словно и вправду два сослуживца коротают время в ожидании поезда.

Пока все было спокойно. Мимо Шульгина не­сколько раз проходили вверх и вниз люди в путейских шинелях и фуражках, но никого не заинтересовал уста­лый и озябший старик. У одного железнодорожника с сигнальными флажками в руках он даже спросил, будет ли состав на Питер хоть к полуночи, и тот ему ответил неопределенно, но обстоятельно.

Предчувствие неприятностей по-прежнему не ос­тавляло Шульгина, и особенно оно усилилось, когда вдруг у дверей в торце перрона возникли парный пост с винтовками у ноги и еще два таких же у боковых выхо­дов. Впрочем, это могло означать лишь подготовку к предстоящей посадке, тем более что и среди ожидаю­щих поезда обозначилось некоторое суетливое оживле­ние. Еще чуть позже появился человек в красной фураж­ке дежурного, внизу глухо загомонили, кто-то ломился в боковую дверь, а его не пускали, несколько групп военных в хороших шинелях начали оттеснять перрон­ных сидельцев от края платформы в дальний конец га­лереи. Только вокруг Новикова с его собеседником сохранялось разреженное пространство. Шульгин при­вычно подобрался.

Любое изменение обстановки чревато опасностью, хоть и похожа эта суматоха скорее на подготовку к некоему спецмероприятию, вроде перевозки заключен­ных или отправки особо важного груза. Вон и лапа вход­ного семафора поднялась. Действие, явно предвещаю­щее прибытие поезда. Однако мало ли...

Новиков тоже обратил внимание на эти приготов­ления, даже будучи увлеченным интересно складываю­щимся разговором. Оказывается, не для пустой болтов­ни явился чекист.

— Что за беготня? — спросил он, на полуслове пре­рвав Вадима. Тот пожал плечами.

— Кто его знает? Поезд ждут, наверное. А что же еще? Нам какое дело?

— Если поезд, тут сейчас не до разговора будет. — А, ну конечно. Уйдем, раз так. Хотите, ко мне по­едем, там и продолжим. У меня еще много чего сказать имеется...

— Куда к вам? На Лубянку? — усмехнулся Андрей, вполне успокоившись.

— Зачем? У меня квартира отдельная, и недалеко, на углу Трубной.

Новиков не стал возражать. Вокзал ему надоел. Слишком много отвлекающих и нервирующих факто­ров. Надо только подать Сашке сигнал, чтобы органи­зовал сопровождение и двигался следом, как он умеет, в трех шагах и невидимкой. Чтобы разговор фиксиро­вать.

— О, смотрите, что за явление? — дернул Новикова за рукав Вадим.

Сквозь остекленную до половины арку главного пути в вокзал въезжало нечто, чуть более короткое и низкое, чем «нормальный пассажирский вагон образца 1911 года», но побольше трамвая, сверкающее полиро­ванным деревом корпуса, бронзовыми накладками на бортах, стеклами широких окон. И без паровоза.

— Нечто вроде шикарной моторной дрезины, — сказал Андрей. Он видел подобную в свои журналист­ские времена. На такой дрезине разъезжал по БАМу замминистра путей сообщения.

— Кто бы это мог быть? Неужели Зиновьев на съезд прикатил? — предположил Вадим. —Тогда давайте взгля­нем. Любопытная фигура. Лучший друг Ильича и со­перник Троцкого.

Новикову тоже было любопытно вблизи увидеть ле­гендарного, вернее, пресловутого вождя Петрокоммуны, председателя Коминтерна и кандидата в члены Политбюро.

Но о каком съезде помянул Вадим? Он вроде из ис­тории партии подобного не помнит. Девятый прошел, десятый как раз под Кронштадт подгадает. Разве что в связи с обстановкой внеочередной объявили? Тогда вообще чудесно, к нему бы и приурочить акцию...

Роскошный экипаж, замедляя ход, плыл вдоль плат­формы. И когда он поравнялся с тем местом, где стоял Новиков, Андрей машинально, по приобретенной в метро привычке, сделал два шага назад, не отрывая глаз от окон дрезины, пытаясь разобрать, кто же там внутри.

И тут его резко и грубо схватили за руки, выворачи­вая их к лопаткам.

Глава 24

Шульгин, увидев въезжающую в вокзал дрезину, подался вперед, опершись коленом и одной рукой о подоконник. Пусть он и не имел подготовки профессионального телохранителя, но хорошо знал, насколько опасной может быть внезапно тормозящая рядом машина.

Когда от стены за спиной Новикова отделились двое парней в пиджаках и картузах и бросились на Андрея, Шульгин не потерял ни секунды.

Еще разлетались осколки стекла и сыпались вниз переплеты рамы, а он уже мягко приземлился на плиты перрона, в левой руке по-прежнему сжимая саквояж, а правой выдергивая из-за отворота пальто пистолет. Парни, заламывая Андрею руки, пригибали его к земле. Вадим метался сбоку, пытаясь ухватить Новико­ва за шею. Со всех сторон набегали еще какие-то люди.

Водитель дрезины ошибся при торможении на какие-то несколько метров. Это и поломало чекистам все расчеты.

Новиков, опомнившись, врезал каблуком с подков­кой под колено выкручивавшему его правую руку аген­ту. Тот, вскрикнув, чуть ослабил хватку, чего Андрею было достаточно. Силой и ростом он превосходил лю­бого из своих противников, не слишком вдобавок тре­нированных и плохо кормленных. Разгибаясь с пово­ротом, головой попал Вадиму в подбородок. Освободив руку, наотмашь хлестнул налево, не успев даже сжать кулак. Кисть сразу онемела. Попал, кажется, по зубам или по углу челюсти. И тут часто захлопал пистолет Шульгина. С десяти шагов он не промахивался даже в подброшенную спичечную коробку.

Стреляя дуплетами с интервалом в секунду, он оп­рокинул навзничь первого чекиста, вдребезги разнес череп второму, все еще цеплявшемуся за руку Новикова.

Не обращая внимания на стекающее по щеке лип­кое и горячее, Андрей ухватил Вадима за отворот френ­ча и от все души, апперкотом, как когда-то учили в сек­ции, ударил чекиста в печень.

Хотел крикнуть Сашке, что делать дальше, но тот в советах не нуждался. Его время, наконец, пришло.

Развернувшись на месте, как матадор перед рогами быка, Шульгин вложил прозвучавшую, как треск рву­щегося брезента, очередь на пол-обоймы в проем рас­пахнувшейся вагонной двери, перепрыгнул через рух­нувшее на ступеньки тело, оттолкнул плечом еще не успевшие упасть два других, помог Новикову втащить в тамбур обвисшего, как пустой водолазный скафандр, Вадима.

Бросив на пол свой саквояж, упершись спиной в раму двери, а ногой в поручень, Шульгин навскидку бил уже из двух стволов вдоль перрона, не разбирая, в любого, кто бежал в его сторону. Андрей, на ходу выдирая из кобуры свой «стечкин», пронесся по салону, в упор выстрелил в мелькнувший навстречу белый овал чьего-то лица, ткнул стволом в бок едва начавшего привставать со своего сиденья ма­шиниста, совершенно обалдевшего от мгновенного по­ворота событий.

— Гони, сволочь, вперед! — махнул для понятности рукой, показывая направление, потому что если тот сдуру или намеренно дернет дрезину в глубь вокзала, в тупик, им конец.

— Гони, три секунды тебе! — громыхнул, подтверж­дая угрозу, пулей в потолок и снова наставил дымящее­ся дуло в вытаращенные страхом глаза.

«Черт, и Сашку поддержать надо, и этого не оста­вишь...» — промелькнуло в голове без слов, на уровне ощущения.

Водитель, к счастью, не впал от страха в ступор, ока­зался сообразительным, плюхнулся на сиденье, пере­кинул реверс и поддал газу. Дрезина дернулась, скрежетнула ребордами и пошла на выход.

Несколько уцелевших, но оставшихся с носом че­кистов, рассыпавшись по перрону, били вслед уходя­щей дрезине из наганов. Оглушительно бабахнула трех­линейка , за ней еще и еще.

— Ну я вам, бля, сейчас... — Шульгин расстегнул саквояж и неудобно, с левой, швырнул одну за другой фотоимпульсные, оформленные под перевязочные па­кеты — не ошибешься на ощупь — гранаты. Присел, за­жмурившись, спрятав голову за глухую стенку тамбура.

Миллионносвечовые вспышки затопили прикры­тый стеклянным куполом объем перрона невыноси­мым ярко-фиолетовым цветом. Словно прямо в него угодили несколько гигантских молний. И тут же ударил гром, от которого у попавшего под звуковую волну че­ловека сутки и больше стоит в голове низкий непрекра­щающийся звон. Если уцелели барабанные перепонки, конечно.

Дрезина, как пуля из ствола, стремительно набира­ла ход, будто брошенная вперед настигшей ее энергией взрыва.

Убедившись, что выходной семафор станции остал­ся позади, Новиков осмотрелся. Дрезина действитель­но предназначалась для весьма высокопоставленных особ. Отделка салона — как на яхте миллионера: дерево не то красное, не то розовое, кожа, бархат, атласные за­навесочки, хрустальные пепельницы и вазы для цве­тов, на полу хоть и замызганные, но настоящие ковры и до сих пор не выветрившиеся запахи, напоминающие о прошлой жизни, пусть и основательно перебитые свежим пороховым и застарелым махорочным дымом. Этот махорочный дух уже достал его в Советской Рос­сии. За потерей традиционных табаководческих райо­нов страна перешла на отечественный продукт, и здеш­ние снобы смаковали кременчугскую и поругивали елецкую, находя оттенки вкуса и аромата с той же изо­щренностью, что их потомки в «Житане» по сравнению с «Кентом». Впрочем, особенно разглядывать интерьер было некогда. Дрезина разогналась уже километров до шестидесяти. Напуганный механик, как двинул рычаг газа до упора, так и сидел, оцепенев, не замечая, что скоро двигатель пойдет вразнос. По сторонам мелька­ли темные контуры одноэтажных строений и редкие фонари.

Насколько Новиков помнил, эта дорога должна пройти мимо Рижского вокзала, нырнуть под Крестовский мост, а потом мимо Останкина, на Химки, Зеле­ноград и так далее... Он не знал, как быстро современная техника позволяет передать по линии приказ задержать дрезину. А она ведь не автомобиль, в сторону не свер­нешь!

С момента их прорыва прошло, наверное, уже ми­нуты три. Исходя из ситуации и возможностей челове­ческой психики, способность предпринимать осмыслен­ные действия у чекистов, если кто-то из руководителей операции присутствует на месте и вдобавок остался цел и невредим, появится еще через три-четыре минуты. Ну а дальше будет зависеть от скорости прохождения информации, наличия в нужном месте нужных людей, их личных способностей... Двадцать минут — вот ре­альный оперативный запас времени.

Еще раз для острастки покрутив перед носом маши­ниста стволом и приказав ему сбросить скорость кило­метров до тридцати, Новиков, хватаясь рукой за спин­ки кресел, переступив через лежащее поперек салона тело, прошел в следующий отсек. Там Шульгин как раз закончил стягивать ремнем локти лежащего носом в ковер Вадима.

В тамбуре подрагивали и, казалось, шевелились че­тыре трупа. Стрелял Сашка, как всегда, точно. Да и сам он не промахнулся, полчерепа «своему» снес. Прав­да — в упор, гордиться нечем.

Одеты железнодорожниками, под тужурками кобу­ры наганов. Не повезло «товарищам», так их и вина. Если уж взялись, надо было еще на ходу спрыгивать, как это нормальные путейцы всегда делают, и с разгона набрасываться, а не толпиться кучей в дверях.

Входная дверь по-прежнему болталась незакрытая и лязгала от каждого удара колес по стыкам. Чисто ма­шинально Новиков собрал оружие, а тела поочередно сбросил в темноту. Какие церемонии, через полчаса сами неизвестно, где будем.

— А этот чего? — спросил он про Вадима, вернув­шись в салон.

— Да не пойму, — ответил, подмигнув, Шульгин. — Похоже, не жилец.

Как раз в этот момент Вадим пришел в себя, но глаз не открыл, желая, как водится, сначала разобраться в обстановке. А то ведь последнее, что он помнил, это ощущение радости. Операция, против которой он сначала резко возражал, все-таки удалась, мастерски поставленная Аграновым. Дрезина — вот она, сейчас втолкнем туда «полковника», и готово! Потом вдруг удар, боль, темнота, и сразу же снова — боль, темнота, дробный металлический перестук под левой щекой, чужие голоса и перед приоткрытым глазом — старо­модные ботинки и обтрепанные обшлага брюк.

Движение его ресниц и чуть приподнявшееся веко сразу и заметил Шульгин, в своей врачебной практике поднаторевший разоблачать уловки пациентов, симу­лирующих эпилепсию.

— Так его вслед за теми, под откос? — спросил Но­виков.

— Куда же еще? Не хватало нам по городу ночью с покойником таскаться. Счас посмотрю, что у него в кар­манах — и за борт...

Вадим вздрогнул и открыл глаза. «Полковник» сидел напротив, на полукруглом диванчике, а рядом с ним ста­ричок в штатском, чьи ноги он и увидел, приходя в себя.

— Ты гляди, очухался, сука! — с веселым удивлени­ем воскликнул старичок, и Вадим по голосу узнал вто­рого полковника, который, строго говоря, был первым. А тот наклонился, толчком в плечо перевернул чекиста на спину, спросил участливо: — Что, допрыгался, падла? Мы с тобой по-людски, а ты вот как. Значит, извиняй, если что...

Вадим с тоской и отчаянием понял, что вот теперь-то пришел настоящий амбец.

Чутье не обмануло. Знал ведь он, что добром не кон­чится, до последнего сопротивлялся Агранову, но не смог убедить. Да ведь, если разобраться, и задумано-то было вроде и хорошо, остроумно, с размахом. Задень добыли дрезину бывшего генерал-губернатора, ныне числящуюся за Совнаркомом, ввели в операцию боль­ше полусотни человек, специальную дачу подготовили, где сейчас Яков ждет...

Не поверил он, видишь ли, что «полковник» сам, добровольно придет и хвост за собой не приведет. А тот ведь уже согласился. Ну вот и пожалуйста. Захотелось взвыть от отчаяния и биться головой об пол... Как при крупном и неожиданном проигрыше в карты. Новиков вернулся в кабину машиниста. — Ты тоже чекист? — спросил он, прикрывая за собой дверь, чтобы свет из салона не отблескивал в ло­бовом стекле, мешая видеть дорогу. Но и после этого понять, где они сейчас находятся, не смог. Сплошная темень да изредка мелькающие путевые огни. — Нет, нет, только машинист. Пришли, сказали, что нужно ехать, больше ничего. Больше ничего... Велели подать к перрону, остановиться по команде. Куда, зачем— ничего не знаю.

— Молодец, что плохо команду исполнил. — А прав­ду говорил механик или врал, Новикову разбираться времени не было. И не имело никакого значения. В кабину плечом вдвинулся Шульгин: — Выскакивать надо... — Ясное дело, я и прикидываю. — Слышь, шеф, где едем? — спросил Шульгин, слов­но у шофера такси. — Сейчас Останкино будет.

— Ну вот ты притормаживай потихоньку, примерно напротив дворца Шереметьевского остановишь. Мы соскочим, а ты снова по газам, на полную. Чем дальше уедешь, тем для тебя лучше. А где мы спрыгнем — за­будь.

Машинист с готовностью закивал головой, забор­мотал что-то. Шульгин внимательно наблюдал за его манипуляциями с рычагами управления. Гул двигателя стих, дрезина начала замедлять ход.

— Вон там дворец будет, направо через пустырь и кладбище...

— Вот и хорошо. Стоп. Давай, Андрей, высаживай клиента.

Машинист очень старался, и дрезина остановилась плавно-плавно. Новиков, толкая перед собой Вадима, спустился на насыпь. Шульгин рачительно сложил в саквояж брошенные Андреем на диване револьверы че­кистов. Вернулся, обхлопал карманы железнодорож­ника. Оружия при нем не было. Может, и вправду ма­шинист.

— Бог с тобой, дядя. Езжай. Зря ты с Чекой связал­ся... — И совсем уже собрался выстрелить ему в заты­лок, но вдруг передумал. Нет же никакой необходимос­ти, только привычка к простым решениям. Опасный симптом...

Без размаха ударил рукояткой по околышу замас­ленной фуражки, только чтоб отключить ненадолго.

Двинул вперед рычаг газа, одновременно освобождая тормоз. Подхватил саквояж и выпрыгнул через перед­нюю дверь на слабо освещенный откос.

Гудя набирающим обороты двигателем, дрезина по­катилась вперед, все чаще громыхая колесами на сты­ках.

Оступаясь в темноте и то толкая перед собой, то таща под локти не сопротивляющегося, но словно бы пьяного чекиста, они вскарабкались по пологому скло­ну дорожной выемки. Привыкнув к темноте, увидели покосившуюся ограду и кресты кладбища, а дальше, в полукилометре примерно, чернеющий массив дворцо­вого парка. Где-то здесь через сорок пять лет поднимется знаменитая башня с рестораном «Седьмое небо».

Сквозь полураскрытые ворота прошли на террито­рию усадьбы, нашли укромное место на опушке, среди густых зарослей орешника.

Новиков посмотрел на светящиеся стрелки часов. С момента начала заварушки прошло двадцать три ми­нуты. За половину академического часа чуть не десяток человек лишились жизни, а история, возможно, опять изменила свой ход.

— Вот сейчас там бардак творится, — предположил Шульгин, раскуривая папиросы себе и Новикову. Анд­рей включил рацию. Басманов отозвался сразу. — Я Новиков. Что у вас?

— Андрей Дмитриевич! — Обычно бесстрастный капитан не смог сдержать удивления и радости. — Где вы? Живы? Тут черт знает что творится. Я на крыше пакгаузов Ярославского. К Николаевскому подойти невоз­можно. Паника, стрельба. Из наших, кто внутри, на связь никто не выходил. Наружные посты обстановки не знают, ждут приказа. Я думал, вам конец, когда гра­наты рванули. Как вы пробились? Целы? Отвечайте...

Новиков еще только собирался придумать, какой приказ отдать Басманову и каким образом добираться в Москву с пленником, лишающим их свободы маневра, как Шульгин отобрал у него рацию, сунув взамен све­тящуюся алым огоньком папиросу.

— Капитан. Здесь Шульгин. У нас порядок. Нахо­димся в районе Останкина. Начинайте общий отход. Три-четыре группы направьте переулками через Калан-чевку в сторону Лубянки, на остальные вокзалы. Пусть устроят как можно больше шума, имитируя прорыв мощной войсковой группировки. С остальными сила­ми уходите на базу, приготовьтесь к возможному отступ­лению по подземельям. Отвлекающие группы через пол­часа прекращают бой и тихо присоединяются к вам. Поручик Хилл по моему приказу наблюдает за автомо­бильной стоянкой. Все автомобили, кроме одного, унич­тожить. Один захватить и организовать автогонки со стрельбой по важным правительственным объектам, исключая Кремль. Подсадите к нему человека, хорошо ориентирующегося в городе ночью... Пусть не риску­ют, в серьезный бой не ввязываются. Отход обязатель­но к югу, выше линии Мясницкая — Арбат не подни­маться.

— Кого же, кроме Рудникова? Он недалеко. — Значит, его. Выйду на связь часа через два. У меня все. — А вы как же?

— Видно будет. С нами важный «язык». Попробуем спрятать его в надежном месте. Прежний приказ оста­ется в силе — если до утра на связь не выйдем, прини­маете командование. У меня все.

Выключив рацию, Шульгин двумя затяжками доку­рил папиросу.

— Ну и что дальше? — спросил он Новикова. — Я думал, ты уже все сам решил... — Меньше половины. До утра в городе будет очень весело. Под это дело мы можем проскочить...

Новиков промолчал, ожидая продолжения. Без це­ремоний стянул с Вадима френч плотного сукна, рас­стелил на бугорке. Снова связал пленнику руки.

— Садись, Этот герой и так не замерзнет, а я мокрых штанов страсть не люблю.

— Сяду. Только кореша нашего подальше оттащу, чтоб не подслушивал. Мало ли что. Сашка усадил Вадима спиной к дереву метрах в пят­надцати, для надежности привязал капроновым шну­ром.

— Так куда же ты проскакивать собрался? — вновь спросил Новиков.

Видно было, даже в темноте, что Сашка мнется, не находит подходящих слов.

— Может, за пределы города? Отскочить на полсот­ни километров к северу, в деревню глухую забраться, пересидеть пару дней до выяснения, с этим вот как сле­дует разобраться...

Смысл в Сашкиных словах был. На Самарский к те­тушке с таким грузом не поедешь, неудобно просто. На Хитровке к утру может начаться большая война. И во­обще... ВЧК сейчас на ушах стоит, а через полчаса и все военное начальство тоже на них встанет. Когда Басма­нов подключится. Десяток способных парней с автома­тами и гранатами свободно могут изобразить высадку в центре Москвы стратегического десанта.

— Можно. Но... Неизящно как-то. А если внаглую сработать — заставить нашего хмыря показать свою явку? Наверняка уж там его ни в каком варианте искать не станут...

— Интересная мысль. А мне еще интереснее в ум пришла. И, кстати, не первый раз. Как с Иркиной квар­тирой? На Столешках. Блок у меня с собой. Сработает или нет?

Новиков не знал ответа. Он и сам, еще в Севастопо­ле, спросил у Ирины о судьбе аггрианской межвременной базы. Она только руками развела. Неизвестно ведь, на какой временной линии они сейчас находятся. И ка­кова по проекту «глубина погружения» квартиры в толщу времен. Ирина по своему статусу и уровню подготовки не слишком отличалась от японских летчиков-камикадзе, умеющих взлетать и вести самолет к цели, но са­диться, за ненадобностью, не обученных.

А Сильвия, которая по идее должна бы знать все, тоже отговорилась, мол, в теории, зона действия базы ограничивается физическим сроком существования зда­ния, в котором она размещена, а практически... Неиз­вестно, куда и почему исчез предыдущий резидент и как была им настроена управляющая автоматика. Тем более что в самом деле не выяснено, на какой мировой линии и в какой Реальности они сейчас пребывают.

— Ну, а если все же попробовать? Что мы теряем? Не выйдет — не надо. Помнишь, как в Замке? Насчет новых сущностей? Вдруг удастся? Блок плюс волевое усилие плюс еще что-то... Тебе же видение было... — Энтузиазм Сашки разгорался на глазах. — Делать нам все равно почти нечего.

— Попробуем, — устало согласился Новиков. — А как добираться туда будем, придумал?

— Нет ничего проще. Вызову Ястребова. Для чего-то же я у Олега «додж» выпросил? Пусть сюда едет. Главный сабантуй сейчас внизу пойдет, а мы тихонько, переулочками...

— Убедил. Вызывай Ястребова. Ну, а вдруг да не по­лучится? Обратно прорываться, с боем? — Не дрейфь, должно получиться. Нутром чую...

...А заварушка и вправду вышла нешуточная. Когда Шульгин бросил свои гранаты, из сотни примерно людей, находившихся на перроне, большая часть, в том числе практически все участвовавшие в операции чекис­ты и заградотрядники, оказавшиеся в радиусе двадцати метров от вспышек, были выведены из строя, кто на несколько минут, а кто и надолго.

Паника началась в отделенном от перрона застек­ленными дверями зале ожидания. Много чего пови­давший за годы войны народ вообразил, что полвокза­ла уже уничтожено чудовищным взрывом, и не стал ждать следующего. Многотысячная толпа рванулась через окна и двери наружу, сминая охрану и топча упавших. Рев, вой, крики и стоны, беспорядочная стрельба в воздух.

Находившиеся на перроне двое офицеров тоже были контужены, но, имея представление о действии фото­импульсных гранат, головы не потеряли. Тем более что оказались они довольно далеко от места взрыва, и через несколько минут зрение и слух у них восстанови­лись. В давку они не полезли, а спокойно выбрались наружу вдоль путей.

Остальные посты прикрытия тоже строго выполни­ли инструкции. В чем и проявилось преимущество хо­рошо обученных офицеров — умение следовать приказу, а не эмоциональному порыву, каким бы оправданным он ни казался.

Нервничал только Басманов, не знавший, что пред­принять. Он со своего КП слышал только выстрелы и видел отблеск вспышки, которую принял за настоящий взрыв. А это могло означать и гибель его командиров. Наблюдая за толпами разбегающихся по площади, дико кричащих людей, суетливыми и беспомощными дейст­виями красноармейских патрулей, капитан собирался уже дать команду прорваться в вокзал со стороны депо, найти Новикова с Шульгиным, живых или мертвых, и в любом случае устроить большевикам побоище, кото­рое они долго не забудут. У него хватало сил и возмож­ностей взорвать и сжечь все три вокзала... Двадцать готовых на все рейнджеров, у каждого по шесть авто­матных магазинов, и еще пистолеты, и много гранат. Чертям жарко станет!

Только сигнал вызова рации остановил его порыв. Четыре тройки он направил веером в сторону Крас­ных ворот и Садового кольца с заданием перекрыть ос­новные подходы к Каланчевской площади от центра, две вызвал к себе и указал им позицию в переулке за Ка­занским вокзалом. А сам отправился туда, где спокой­но дожидался распоряжений поручик Юрченко. Тот "по-прежнему сидел на обшарпанном помятом чемода­не в тени забора и наблюдал в бинокль за доверенной его попечению стоянкой. Теперь было ясно, что все автомобили на ней принадлежат ВЧК. Возбужденные общей суматохой шоферы сбились в кучу. Один из них, вытащив наган, кинулся внутрь вокзала, остальные, как и поручик, скованные ранее полученным приказом, оставались на месте, но в попытках выяснить, что же случилось, преграждали дорогу то одному, то другому бегущему.

Некоторые уворачивались, обуреваемые стремлени­ем как можно скорее покинуть опасное место, пока не началась непременная облава, другие начинали что-то сбивчиво объяснять, размахивая руками и путаясь в сло­вах. Со стороны смотреть на происходящее было даже интересно. Как немое кино без титров.

— И уничтожить и одновременно захватить? В оди­ночку? Не хило... — с веселым удивлением сказал, вы­слушав Басманова, поручик.

— Подожди, сейчас Рудников подойдет. Он маши­ну угоняет, ты остальные жжешь. А потом тоже в ма­шину — и повеселитесь...

Поглядев на действия Рудникова, и Басманов и Юрченко убедились в правильности выражения Козьмы Пруткова: «Каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте». Бывший репортер уже не раз демонстрировал свои недюжинные актерские способности. И сейчас он нашел великолеп­ный способ выполнить задание. Одетый в поношенную красноармейскую форму, в обмотках, фуражке бли­ном, с выбивающейся из-под ремня гимнастеркой, он обошел площадь по периметру, таща на плече пулемет «ПК» с пристегнутой патронной коробкой, и не при­влек ничьего внимания. Что могло быть естественнее вооруженного человека в подобной обстановке. Вооб­разить же, что столь открыто может разгуливать непри­ятель, никому не пришло в голову.

Выйдя на стоянку, он осмотрелся, потом крикнул зычно, обращаясь к водителям: — Эй, шоферня, которая тут машина номер 237? — Моя, а что? — отозвался шофер черного или темно-синего «роллс-ройса», стоявшего крайним.

Он купился на примитивную хитрость. Так человек, у которого на пальцах крупно выколото «Ваня», не по­нимает, откуда его может знать обратившийся по имени незнакомец. Номера-то у тогдашних машин были толь­ко на переднем бампере, а Рудников подошел сзади.

Поручик свалил на заднее сиденье пулемет, залез на широкую подножку.

— Вон туда, к воротам подъезжай, — показал паль­цем. — Требуют тебя...

Шофер машинально завел мотор, включил конус и скорость. Тронулся и только потом спохватился: — А кто требует-то? Мне приказано здесь стоять... Рудников молча ударил его громадным кулаком по­ниже уха, отбросил на левое сиденье. Придержав руль, перешагнул через край невысокой дверки. Резко при­бавил газу, разворачиваясь по широкой дуге.

Как только он удалился от стоянки на достаточное расстояние, Юрченко выстрелил из подствольника. Басманов подал ему следующую гранату.

Сделав последний, пятый выстрел, поручик про­щально махнул рукой Басманову и запрыгнул на под­ножку чуть притормозившего рядом «роллс-ройса». Капитан забросил в салон машины чемодан.

Они уносились с площади под аккомпанемент рву­щихся бензобаков, озаряемые оранжевыми отсветами столбов гудящего пламени.

— Нормально, Витя! — давясь встречным ветром и восторгом, кричал Юрченко. — Гони по Мясницкой, а там посмотрим! — Передернул затвор пулемета, уста­новил его на гармошке опущенного тента за задним си­деньем. Рядом положил автомат. Откинул крышку че­модана, набитого гранатами и патронными рожками. Забавляясь, подпрыгнул на высоких подушках, прове­ряя мягкость пружин. В таких автомобилях ему еще не приходилось ездить.

— Гуляем, мать вашу! Эй, ямщик, гони-ка к Яру!.. Лошадей, блин, не жалей!..

Рудников, пригнувшись, с усилием удерживал рву­щийся из рук руль. Усмехался щербатым ртом. Резвит­ся паренек. Ну, пусть порезвится. Неизвестно, доведет­ся ли до утра дожить.

Глава 25

Новиков сидел под кустом, устало уронив руки на ко­лени. «Получится или нет?» — думал он, но как-то равнодушно. Напряжение последних суток сменилось вялостью и апатией. Слишком много всего сразу. Опять судьба заставила его стрелять и убивать. А он давно уже не испытывает даже боевого азарта. Но и уг­рызений совести тоже. Не он первый начал.

Так получится отпереть спасительную дверь? Про­вожая их в автономное плавание, Антон сказал, что дарит им нетронутую Реальность, в которой не будет ни форзейлей, ни аггров. Он слишком поздно сообра­зил, что такого не может быть — ведь здешнее время неотличимо от того, что было на самом деле. А разве оно стало бы таким, если бы в нем не действовали при­шельцы? Без их вмешательства историческая линия не­пременно должна уклониться, неизвестно куда, но сильно. Или Антон хотел сказать, что перемещает их в Реальность, ответвившуюся от основной как раз в мо­мент перехода? Чьим же воображением она создана — Держателей, самого форзейля или кем-то из них — им самим, Сашкой, Берестиным? Пока это за пределами разума.

Но раз ему открылась тайна Великой Сети, так, может, и База откроется? Избушка-избушка, стань к лесу задом... Глядишь, так пойдет, и для них игра в Ре­альности станет повседневным времяпрепровождени­ем. Новиков зябко поежился. Перспектива заманчивой не казалась. Или это просто с непривычки?

Вдалеке послышался звук автомобильного мотора. Низкий, пофыркивающий, какой не спутаешь с гулким рокотом здешних машин, он четко выделялся в ночной тишине, нарушаемой только лаем деревенских собак. По вершинам деревьев заплясал свет сильных фар. Шульгин вышел навстречу, показать дорогу.

Как они ехали, Новиков не запомнил. А Ястребов ориентировался почти свободно. Чтобы не попасться раньше времени на глаза патрулям, он сначала взял еще круче к западу, выехал к Петровско-Разумовской академии, потом переулками Верхней и Нижней Масловки вывел машину к Савеловскому вокзалу. Ехали медленно, почти со скоростью извозчичьей пролетки, включив лишь подфарники. И дорога была не приведи Бог, и чтобы лишнего внимания не привлекать раньше времени.

Вадим лежал лицом вниз на ребристом металличес­ком полу и лишь глухо покрякивал на выбоинах мосто­вой. Брезентовый тент был поднят, и в таком виде «додж» мог сойти за небольшой грузовик — тогда по дорогам России колесили автомобили десятков моде­лей, почитай со всех стран Европы. Впереди справа сидел Шульгин с автоматом на коленях. Новиков с пистолетом — позади Ястребова.

Где-то в районе будущей станции метро «Новослободская» корнет остановил машину.

— Как дальше поедем? Можно напрямик — по Твер­ской. Быстрее будет. Или опять переулками, через Гру­зины, а то по Дмитровке... Хоть так, хоть этак, а в самый центр лезть придется...

Шульгин привстал с сиденья, выглянул наружу, при­слушался. Ночь тихая, глухая, обыватели затаились за стенами одно-двухэтажных домов, ни огонька в окнах, ни прохожего на тротуарах. А где-то далеко рассыпает­ся сухая, отчетливая в неподвижном воздухе дробь.

— «АКМы»,— сказал Шульгин. — Не пойму, на вок­залах это или уже на Хитровке...

Андрей тоже вышел из машины. К треску автоматов примешивались похожие на щелчки кнута выстрелы винтовок, то редкие, то вдруг сливающиеся в суматош­ный перестук. Фронт стрельбы занимал по горизонту сектор градусов в тридцать.

— Где-то там. Хоть бы без потерь наши выскочили... — Должны суметь, — вздохнул Ястребов. — Уче­ные, зря под пули лезть не станут.

Гораздо правее и дальше вдруг послышались гулкие очереди пулемета. — Тоже наши. Не «максим» бьет, «ПК»...

— Хватит стоять, будем прорываться, пока ребята нас прикрывают, — сказал Шульгин. — Садись назад, корнет, дальше я поведу, а ты бери автомат, только без команды не стреляй...

Поехали, все так же медленно и осторожно, осве­щая булыжники перед капотом подфарниками, лишь изредка и на мгновение включая ближний свет.

Единственное утешение, что сейчас не те времена, когда город научились перекрывать за десять минут. Если даже поднят по тревоге весь гарнизон, то от ка­зарм до места боя пехоте добираться не меньше часа. А с момента, когда Басманов начал операцию, прошел как раз час.

— Давай на Горького, на Тверскую то есть, — пред­ложил Новиков. — И на предельной скорости. Если улицу не загородили баррикадой, прорвемся! — А чего не по Пушкинской? — Узкая, маневра меньше... — Тогда держитесь!

Сашка вдавил педаль акселератора, включил тре­тью скорость и дальний свет. На бешеных для этих улиц сорока километрах промчался через несколько параллельных Садовому кольцу переулков, выдержи­вая направление чисто интуитивно, и едва не прозевал Тверскую, настолько непохожа она была здесь на запе­чатленный чуть ли не в подсознании образ асфальто­вой, с гранитно-мраморными «сталинскими» восьмиэтажками улицы Горького.

Круто, с заносом, заложил левый вираж, чуть не вре­зался бортом в похожий на телевизионную антенну, унизанный белыми фарфоровыми изоляторами столб, вышел на осевую, еще прибавил газу.

— Пять минут — и дома! — крикнул Шульгин Анд­рею, когда нырнули под Триумфальные ворота на буду­щей площади Маяковского.

Накаркал Сашка, забыл морской закон. В сотне метров от Пушкинской площади на мостовую выско­чили несколько темных фигур с винтовками, замахали руками, требуя остановиться.

Может, пока не думая ничего плохого, просто вы­полняя приказ, то ли документы проверить, то ли рек­визировать транспорт для выполнения ответственного задания.

Но Шульгину уже некогда было вникать в тонко­сти, а у патрульных отсутствовала привычка соразме­рять скорость автомобиля со своим поведением на до­роге.

Один из них, в плакатной позе, с винтовкой в под­нятой руке возник в свете фар и через секунду, отбро­шенный кованым бампером, глухо плюхнулся на ас­фальт тротуара. Лязгая и кувыркаясь, отлетела на середину улицы винтовка.

Чисто рефлекторно Сашка затормозил, а уже через пару секунд сзади бабахнул первый выстрел.

— Газуй, ты что?! — заорал Новиков, а Ястребов уже откинул задний полог тента и ответил беглой се­рией коротких очередей.

— Направо крути! — В этих местах Андрей уже ори­ентировался, а все переулки оставались на своих мес­тах, только дома другие.

«Додж» вывернул на Тверской бульвар, ломая кусты.

— Теперь налево! — Шульгин едва вписался в щель Елисеевского переулка. — Теперь потише... — Сам знаю, — огрызнулся Сашка. Тихонько, будто на цыпочках, подкрался к выезду на Тверскую чуть пониже нынешнего (то есть будущего, конечно) Моссовета. Ничего подозрительного. Рывок вперед, крутой разворот с погашенными фарами, сто метров до Скобелевской площади с Обелиском Свобо­ды на месте Юрия Долгорукого, и опять направо, в долгожданный Столешников. Выключив мотор по крутому спуску вниз, накатом.

Обшарпанный фасад нужного дома, как и всех ос­тальных в переулке, был темен, лишь в нескольких окнах верхних этажей мелькали отблески свечей или копти­лок.

Совсем вроде недавно Андрей с Ириной бежали к этому подъезду по свежевыпавшему пушистому снегу, только с той стороны. И тоже был у него в руке еще теплый пистолет, только год на дворе стоял совсем дру­гой, девяносто первый, но также пахло в воздухе граж­данской войной.

— Загони машину сюда, в подворотню, — сказал Новиков Шульгину, — а ты, корнет, постереги этого, — он указал на скорчившегося под продольной скамей­кой Вадима. — Надо узнать, примут нас здесь?

По знакомой лестнице Новиков и Шульгин подня­лись на третий этаж. В подъезде было совершенно темно, воняло, и не только кошками.

«Разруха», — вспомнил он Булгакова. Невозможно было представить, что лишь три года назад на мрамор­ных ступенях лежали ковровые дорожки, прижатые медными прутьями, сверкали люстры, и входящие ос­тавляли зонты и калоши внизу, в специальных ящиках.

Подсвечивая фонарем, Андрей нашел дверь явоч­ной квартиры. Кожа с нее была не слишком аккуратно срезана, и больше половины войлочной подкладки тоже.

— Ну, давай, командир, дерзай... — прошептал Шульгин, доставая из кармана золотой портсигар Сильвии, который одновременно являлся универсальным блоком управления всевозможной аггрианской техни­кой, средством связи и своеобразным оружием.

Новиков отщелкнул крышку и набрал нужную ком­бинацию на скрытой под сигаретами планке со штифта­ми. Приложил портсигар плоскостью чуть выше замоч­ной скважины, нажал рубиновую кнопку и взмолился мысленно: «Откройся же, ну, откройся...» Ничего не произошло. А когда Ирина делала это, дверь распахи­валась немедленно. Может, и напрасна их попытка, нет здесь никакой секретной квартиры, а лишь обычная коммуналка, сиречь — рабочая коммуна пролетарских жильцов имени какого-нибудь борца за права абориге­нов Западного Калимантана. Гнездо переселившихся сюда из подвалов гегемонов, которым интереснее набиться по тридцать человек в комнаты, где раньше жило четверо, чем заработать на собственную квартиру или домик, маленький, но отдельный. Сидят там сей­час, топят буржуйки чужими книгами и мебелью. Надо же, при царе на всех дров хватало, а сейчас, перебив эксплуататоров, от холода мрут... Будто раньше их по­мещики и фабриканты топливом снабжали.

«Вот ерунда в такой момент в голову лезет», — до­садливо сплюнул Андрей, стараясь сосредоточиться. За плечом взволнованно и шумно дышал Шульгин, одна­ко молчал, не вмешивался, а может, и сам пытался как-то повлиять на автоматику.

Но пришедшая в голову Новикова мысль из курса антисоветской политграмоты оказалась нелишней. За нее зацепилась другая, о том, что, если ничего не вый­дет, придется возвращаться на Хитровку, в доведенную до наивысшего предела сверхкоммуну, и от омерзения, отчаяния, сознания безвыходности своего положения, загнанности в угол и еще от того, что представилось, как сейчас в переулке появится наряд чекистов (а до их логова совсем недалеко), и тогда...

От всех этих мыслей он с последней надеждой вооб­разил себе аггрианскую базу в виде лифта, скользящего вдоль решетчатой прозрачной трубы, пронзающей го­ризонты лет, словно этажи. Такие лифты он видел в Манагуа, в отеле «Центавр». Открытый на высоту всех десяти этажей холл, заменяющие колоннаду трубы и внутри них тоже прозрачные, светящиеся сиреневым неземным светом кабинки... Так он сейчас и предста­вил себе квартиру, всю сразу, какой она была в ту их с Ириной ночь. Освещенную неярким интимным светом торшера в гостиной, спускающуюся откуда-то сверху и пощелкивающую контактами на каждом этаже. Он даже увидел светящееся окошко над дверью шахты, только вместо номеров этажей в нем выскакивали цифры, складывающиеся в даты.

Увидев все это, он, скривившись от почти физичес­кого усилия, зажмурив глаза, как бы подтягивал ее к себе, на уровень, где ярко сиял трафарет: «1920».

И, когда похожий на макет театральной сцены куб оказался рядом, Андрей сделал что-то еще, непонятное ему самому, и инстинктивное, как пируэт внезапно по­скользнувшегося, но сумевшего устоять человека.

В тот же момент он словно провалился в смертель­ную темноту, как в открывшийся люк эшафота. И так же, как умирающий, по слухам, видит божественный свет, увидел распахивающуюся дверь и за ней освещен­ную электричеством знакомую прихожую. Действи­тельно, уходя отсюда с Ириной, повернуть выключа­тель они забыли.

— Получилось! Тудыть твою мать, получилось... — потрясенно прошептал Шульгин. — Держи ее, держи, чтобы не исчезло, а я сейчас...

С грохотом каблуков он ссыпался вниз по лестнице. Новиков шагнул вперед, оперся спиной о косяк и под­ставил ногу под дверь, будто надеясь таким способом удержать межвременной проход. Словно и в самом деле перед ним был обыкновеннейший лифт.

Шульгин вернулся буквально через минуту, от пол­ноты чувств непрерывно матерясь и подгоняя пинками Вадима, со связанными руками и веревкой на шее, будто у пленного раба с египетского барельефа.

За ними Ястребов тащил продолговатые мешки де­сантных контейнеров. Заглянул в прихожую, свалил груз на пол, вернулся с патронным ящиком.

— Все? Тут остаетесь? А мне что прикажете? — И, не скрывая любопытства (все же на третьем году револю­ции увидеть столь нетронутый, ухоженный интерьер в самом центре красной столицы), спросил: — Хозяева надежные? Не слишком опасно будет?

— Все в порядке, корнет. Благодарю за службу. Бе­рите машину и возвращайтесь на Самарский. Только уж смотрите, расшевелили мы осиное гнездо. «Хвост» за собой не притащите...

— Проскочу. Опять переулочками. И что дальше делать?

— Сидите дома, отсыпайтесь, ждите приказа. За­втра свяжемся.

Дверь наконец захлопнулась, отделяя их от поряд­ком опостылевшей революционной столицы не только своей двухвершковой толщиной, но и непроницаемой пленкой смещенного времени.

Сил у Андрея не осталось совершенно. Хотелось прямо в сапогах упасть на широкий диван и отклю­читься. Неужели столько энергии ушло на то, чтобы от­крыть дверь? Или просто релаксация за все пережитое разом?

Зато Сашка был полон радостного возбуждения, энергии и любопытства. Наскоро избавившись от стар­ческого грима и одеяния, он скрылся в недрах кварти­ры, через пять минут вернулся уже с бутылкой виски «ВАТ-69». Выбрось его с парашютом над Южным по­люсом, он и там сумеет отыскать выпивку. Хотя с по­люсом пример неудачный, на нем американская база «Амундсен-Скотт», и виски наверняка имеется. Ну тогда пусть будет пустыня Атакама... — Аллее! Этого кадра я привязал в клозете. Посадил на унитаз и штаны рас­стегнул, чтобы потом возиться не пришлось. Хай сидит, падла, и думает о своей печальной судьбе. А мы пока это самое...

Новиков сидел в кресле, вытянув ноги в грязных са­погах, и водил по сторонам глазами. Все точно так, как было.

Вон и пластинка лежит возле проигрывателя неуб­ранная, и их с Ириной окурки в пепельнице. Свежие... он опять принялся считать, шевеля губами:

— Шестьдесят шестой год Берестина, потом девя­носто первый наш, теперь вообще двадцатый, а сколь­ко же в промежутках? Или действительно нисколько? Чистый солипсизм: открыл глаза — мир есть, закрыл — его нет. А на самом деле что? Мы существуем внутри Ре­альности или Реальность внутри нас? Абсурд. Берестин входил сюда из 1966 года нашей первой жизни, мы с Ириной из Замка, сейчас — из двадцатого года совсем другой исторической линии... И все мы — постоянные жильцы квартиры и ее посетители за плюс-минус пол­века, все толпимся друг за другом, как в час пик на эс­калаторе, разделенные промежутками в квант времени толщиной, но непрозрачными и непроницаемыми, как бетонная стена...

Шульгин снова появился, разыскав на кухне в до­полнение к виски еще и кое-какую закуску.

— Со жратвой тут слабовато, — сообщил он. — Кон­сервы, правда, недурственные есть, как мы во время оно в Елисеевском брали. Колбасы полпалки есть, с килограмм сыра. Три сырых яйца и шесть бутылок пива «Старопрамен». Все. Хлеба йок.

Часы в соседней комнате мелодично, с подголоска­ми, пробили двенадцать. Новиков машинально взгля­нул на свои часы. На них было четверть одиннадцатого.

— Время местное, — прокомментировал Шульгин. — Давай по первой. За твой титанический успех. Значит, правда — мы теперь покоряем пространство и время исключительно силой разума. Неслабо... — Посмотрел вдруг на Андрея внимательно. — Ты это, сходил бы умылся сначала...

Новиков включил свет в огромной ванной комнате. Увидел в зеркале свое лицо, осунувшееся, с краснова­тыми, как от долгой бессонницы глазами и проступив­шей на подбородке и скулах щетиной. Волосы на левом виске слиплись колтуном, и ниже до самого воротника засохли крупные бурые сгустки крови. Он подавил подступившую тошноту, открыл горячую воду и стал яростно тереть лицо намыленной губкой.

«Неужели за полтора года я стал таким монстром? Стреляем, стреляем. По людям, как по перепелам. Про­мажешь — и огорчаешься. Или они все-таки не люди для нас? Живем среди них, едим, пьем с ними, воюем тоже в конце концов ради них же, а людьми не счита­ем? Сколько я лично уже народу пострелял?.. — Хотел посчитать, но тут же отогнал эту мысль: — А может, и не так страшно все? Кажется, Аммиан Марцеллин писал: «Когда человек много страдает, утешением ему служит целесообразность тех причин, из-за которых он страда­ет...» Можно сказать, что я страдаю оттого, что прихо­дится убивать людей, о которых я ничего не знаю? Наверное, можно, иначе такие мысли мне просто не при­шли бы в голову. А целесообразность?»

Он промокнул лицо махровым полотенцем, налил в ладонь хозяйского одеколона, растер по щекам и шее. Вернулся к Сашке. Тот уже принял грамм сто в одиноч­ку, раскраснелся, бродил по комнате, перебирал плас­тинки.

— Повторим, сказал почтмейстер... Нет, тут вполне нормально. Если больше ничего не произойдет, точка у нас теперь железная. Можно сидеть в тепле и только команды по радио отдавать, самим руки не пачкать. — Лицо у Шульгина коротко дернулось, и Андрей понял, что сегодняшние дела и Сашке даром не прошли.

Он поставил на диск проигрывателя пластинку. Свой любимый романс «Ямщик, не гони лошадей». Пригорюнился, налил еще по рюмке.

«Напиться, что ли, до упора, до полной анастезии? — подумал Новиков. — Только раньше помыться бы в ванне, переодеться в чистое исподнее...»

— Мы вот сидим сейчас, тепло, уютно, выпиваем, и мне по случаю вспомнилось... — Оказывается, пока он думал о своем, Сашка начал рассказывать какую-то ис­торию. Новиков прислушался.

— Призвали нас в Хабаровске на трехмесячные сборы. Служу. А тут обозначились окружные соревно­вания по стрельбе. Я назвался. Проверили, говорят, подойдешь. Привезли на какой-то полигон. Под Крас­ной речкой. Со мной еще был такой лейтенант Кон­стантинов, кадровый, из кадетов, и училище Верховного Совета кончал. Нормальный парень. Ну, первый день мы отстреляли, прямо с дороги, ни в гостинице не уст­роились, ничего. Уже вечером какой-то майор из спорт­комитета говорит — и куда я вас дену, в гостинице мест нет. Потом, правда, сжалился, позвонил, есть, говорит, генеральский люкс свободный. Деньги имеете — посе­ляйтесь. Нам что, еще и лучше, оба холостые, десятка не деньги. Действительно, номер — класс. А погода мерзейшая, весь день то дождь, то снег, то все сразу. Мы в пэша сапоги — насквозь. И набегались... Кон­стантинов говорит, давай, раз мы вроде генералов, ужин в номер потребуем. И за телефон. Точно — минут двадцать прошло — стук в дверь. И въезжает тележка. Все как положено, пол-литра, салатики, бефстроганов. При тележке же, заметь, девица! Ну, я тебе дам! Длинная, с ногами и вообще. Смех же в чем — она, когда въезжа­ла, генералов настроилась увидеть, раз люкс. И морду сделала соответственную, и так это, подобралась вся. Тоже небось шансы ловит. А тут мы... Сидим, курим, сапоги хоть и обтерли чуть, но все равно. За сменой ее эмоций очень забавно было наблюдать. Ну, потом раз­говорились, два рубля на чай дали. Константинов ее за задницу словчился ущипнуть. Звали ее после конца ра­боты в гости заходить, пообещала. И не пришла, зара­за... — Видно было, что непорядочность официантки, проявленная десять с лишним лет назад, его глубоко огорчила.

— И к чему ты это рассказал?

— Да так. Вспомнилось. Ковер вот, сапоги твои, и рюмки на столе... А вот как там фраер наш? Чегой-то тихо сидит. Не помер?

— А ты пойди и посмотри, — лениво предложил Новиков.

— Запросто, — согласился Сашка, но сначала про­извел некоторые приготовления.

Вид у чекиста был более чем понурый. Шульгин уса­дил его на массивный стул, обернул шнур вокруг горла, привязал к спинке. И руки затекшие отдохнут, и особо не рыпнется.

— Таким вот образом, братец, попал ты, выходит, к нам в гости. Интересно тебе? — Он заметил, что, несмотря на свое печальное положение, Вадим не сумел скрыть удивления при виде окружающих его предметов, вроде стереокомбайна, телевизора, мебели необычного ди­зайна. Вообще всей обстановки гостиной, яркого элект­рического света, устойчивого тепла паровых батарей, приятных запахов.

— Скоро будет еще интересней, — пообещал Сашка, радушно улыбаясь. — Особенно, если затеешь и даль-

— Совершенно верно, — кивнул Шульгин. — И раз желание жрать и грабить не есть высшая духовная цен­ность, Джордано Бруно из него не выйдет.

— Господа полковники хорошо подготовились. — Вадим еще пытался держать фасон. — Только мы такие разговоры уже от своих меньшевиков и левых эсеров слышали. И куда красноречивее к тому же.

— Несомненно, — с готовностью согласился Нови­ков. — Нормальный человек другого и не скажет. И все же интересно, вы хоть спорить пытались, когда ваш на­чальник такой вот план предложил? Неужели не объяс­нили, что начало-то хорошее было, перспективное, и мы, если вы в характерах понимаете, людьми оказались доверчивыми, старого закала, последнему дерьму в праве на совесть не отказываем, верим, что и в нем ду­ховное возрождение произойти может... Совершенно по Достоевскому.

— Легко оскорблять связанного человека... — Да мать же твою! Ты посмотри на него, Андрей! Они толпой на парламентера кинулись, получили по соплям, а теперь обижаются, что в них джентльменов видеть не хотят! Наши хитровские друзья про таких, как ты, говорили: «Ты никто, и звать тебя никак. Брысь под нары». Я, бля, тебя сейчас развяжу и посмотрю, на что ты вообще годишься... — Шульгин, похоже, дейст­вительно вышел из себя. Новикову пришлось его успо­каивать:

— Ну так что, прапор? Согласен ты с полковником в честном поединке свою правду доказать или призна­ешь, что очередной раз дурака сваляли? А может, это мы чего-то не поняли?

— В этом да, признаю. Неладно вышло. Был план на серьезную игру. Мой план, чего скромничать. Одна­ко... Нет, я вам ничего не скажу, не ждите. А остальное вы сами видели, скрывать нечего. Тут тоже могло полу­читься. Вокзал мы плотно перекрыли, на перроне чело­век двадцать наших было. И с дрезиной неплохо заду­мали. Как сорвалось? Конечно, вашим жандармским штучкам сразу не научишься. Ребята хорошие были, проверенные, а вот дали маху. Сразу бы кучей нава­литься...

— Вот-вот, кучей, и вся ваша тактика со стратегией. Жандармы, конечно, поумней вас были. И что, вообра­жаешь, притащили вы меня на Лубянку, и я сразу бы колется начал?

— Куда б вы делись? — презрительно фыркнул Вадим.

— Ну-ну, поглядим, куда ты деваться будешь... — не скрывая интереса, сказал Шульгин. Встал, открыл нижнюю дверцу серванта.

— Вот эту штуку видишь? Называется — электри­ческий утюг. У тебя какое образование, напомни?

— Петроградский университет, математический фа­культет...

— Прелестно. Значит, и физику хоть чуть знаешь. Данный утюг — чудо техники. По замыслу — ничего осо­бенного, прототипы еще в начале века появились, но есть некоторые усовершенствования. Терморегулятор, увлажнитель, автоматический выключатель. — Шуль­гин повертел прибором перед лицом Вадима, потом во­ткнул вилку в розетку. — Загорелся красный огонек на изгибе рукоятки. — Вот я тебе его поставлю на спину, пока он еще холодный, включу таймер. И пусть стоит. Это похоже на ту крысу в горшке, что где-то там в Китае на живот привязывали. Он будет греться, просто припекать поначалу, потом, естественно, ожоги первой, второй, третьей и третьей «А» степени. Четвертая — это уже обугливание тканей. Повоняет, само собой. И за­меть, мы с полковником — люди гуманные и нравст­венные. Сами к тебе и рукой не притронемся. Зато когда ты в болевой шок впадать начнешь, я утюг сниму и окажу тебе медицинскую помощь. Может, даже и мор­фий кольну. Потом, если тебе мало покажется, успев­ший остыть утюг на другое место поставлю. Холодный, заметь. Греться он сам будет, а я за железку безмозглую не отвечаю. Так что не потребуется даже самоутешать­ся концепцией отличия пролетарской нравственности от общечеловеческой... Да я, пожалуй, опять же из человеколюбия, и музыку тебе заведу. Отвлекает. Чего желаешь — Бетховена, Вивальди, Баха или лучше опе­ретку какую?

Глава 26

Агранов был не только в ярости, он был почти в истерике. Получив сообщение о бездарнейшем провале так тщательно спланированной операции по захвату таинственного полковника, он вначале просто не поверил. Вадим об этом не знал, но на прикрытие Агранов выделил вдвое больше людей, чем было наме­чено, именно в расчете на то, что «объект» явится на встречу в сопровождении охраны. На всех, кого успел увидеть на Хитровке Вадим, были составлены словес­ные портреты, а умелый художник изготовил по ним очень похожие рисунки. Восемь опытных сотрудников осуществляли близкое прикрытие места встречи, еще два десятка блокировали входы и выходы с платформы. Четверо находились в дрезине, специально для такого случая истребованной у АХО Совнаркома. И, нако­нец, три взвода стрелков НК.ПС и Трансчека оцепляли перрон по периметру внутри и снаружи. Идущая в ло­вушку дичь того стоила. И такой крах!

Полковник скрылся. Угнал дрезину. Захватил в плен Вадима. А его боевики устроили вдобавок побоище в центре города. И скрылись бесследно, не оставив на поле боя ни одного своего трупа. Зато погибло несколько десятков чекистов и бойцов поднятого по тревоге ла­тышского ударного полка, не считая убитых при обстре­ле городского, районных комитетов РКП и штаба Мос­ковского округа.

Снова и снова Агранов по одному допрашивал участ­ников операции. Не сдерживаясь, кричал, матерился, как русский дворник, колотил кулаком по столу, но толку-то?

Лишь один агент заметил в зале ожидания челове­ка, более или менее подходящего под описание, но тут же его и потерял в возникшей суматохе. Те же, кто был на перроне, в один голос утверждали, будто главным действующим лицом оказался какой-то плюгавый ста­рик. Ничего себе старик — в самый критический мо­мент возник, как черт из табакерки, в пару секунд за­стрелил четверых сотрудников, вместе с напарником скрутил Вадима и был таков. А в дрезине находились еще четыре опытных агента. Убиты. Дрезина, кстати, тоже разбита. Чтобы ее задержать, пришлось перевести стрелки и направить в тупик. Теперь еще нужно как-то оправдываться перед Совнаркомом. Слух о неудаче не­пременно дойдет до Феликса. А уж тот спросит...

Вдобавок этот взрыв. Агранов еще раз шарахнул ку­лаком по столу так, что чернила из прибора выплесну­лись на бордовое сукно. Говорят, полыхнуло так, слов­но полпуда магния разом. Это он мог вообразить, сам не раз фотографировался. Так там щепотка...

Вот разве на взрыв и свалить? Беляки, мол, исполь­зовали неизвестного рода оружие, отчего и сумели скрыться?

А если не сумели? Предъявить пару подходящих трупов и выдать их за... Нет, не пойдет, слишком уж много людей знают правду. Так что же теперь делать? Постой, так ли уж много? Надо прикинуть...

Черт его дернул попробовать свой вариант. Сам же других учил не увлекаться экспромтами, а вот не удер­жался. Больно уж выигрыш жирный светил. Упал на мизер без хозяйки, а в прикупе два чужих короля.

Старик Удолин ему голову заморочил. Подай обя­зательно этого человечка, мы с ним до таких тайн доко­паемся... Докопались!

«Ну, ладно, как-нибудь выкручусь, не впервой», — успокоил себя Агранов и взял лист хорошей довоенной бумаги. Принялся рисовать стрелки, кружки и прочие геометрические фигуры, ставя возле них бессмыслен­ные, на посторонний взгляд, закорючки.

Прежде всего — перекинуть всю грязную работу на МЧК. и командующего гарнизоном. Прорыв в город крупной вооруженной банды, уличные бои, теракт на вокзале, по наглости и числу жертв превосходящий взрыв комитета РКП в Леонтьевском переулке — их за­бота. Секретно-политический отдел может только под­нять на ноги всю негласную агентуру, всех осведомите­лей из домкомов, взять на заметку каждого нового человека, не упустить ни одного словечка из обыва­тельских разговоров. На Хитровку пока не соваться, только наблюдать, вдруг беглецы объявятся там? Ни од ному дураку такое в голову бы не пришло, но, может, как раз поэтому?

И еще надо хорошенько просчитать, что именно может сказать на допросе Вадим. Что он знает, о чем догадывается, какой ценой станет покупать жизнь?

Привычная работа успокаивала, но надолго реши­тельное объяснение не оттянуть. Агранов бросил ка­рандаш. Наверное, лучше будет самому перейти в на­ступление. Но с кого начать, с Артузова, с Трилиссера?

И сразу задурить им головы — ничего особенного не произошло. Вышел на подпольную офицерскую ор­ганизацию, внедрил своего агента. Для убедительности пришлось организовать шумную инсценировку на вок­зале. О прочем пока молчок. Раздробить правду на множество кусочков, одному один, другому другой и так далее. Дрезина — из иной оперы, стрельба в горо­де — вообще не по нашему ведомству. И работать, ра­ботать. Ведь важность и значительность «полковни­ков» от всего происшедшего только возрастает.

Начать лучше с Трилиссера. Для него шило в задни­цу готово — слова Вадима о том, что «офицеры» при­были из-за рубежа и почти наверняка имеют отноше­ние к американскому пароходу и тем, кто за этим стоит.

Артузову тоже щелчок по носу — куца смотрит контр­разведка? Из Крыма только что не сам Врангель в Мос­кву явился, устроили, понимаешь, осиное гнездо, че­кистов пачками убивают. За вечер потеряли людей больше, чем за год. А на улицах, где бой шел, — целые кучи гильз неизвестного образца.

Мессингу вообще утереться и не высовываться, он за одну Москву отвечает, а не за всю Республику, а сам, пока по городу не начали на автомобилях носиться и из пулеметов стрелять, вообще ничего не знал.

Выходило так, что во всей ЧК один СПО мышей ловит... Довольный собой и почти успокоившийся Аг­ранов вышел из кабинета и зашагал по бесконечным коридорам. У начальника Иностранного отдела Трилис­сера собралась не то чтобы дружная, но понимающая свои взаимные интересы компания. Молодые началь­ники ведущих отделов и даже один зампред ВЧК, кото­рых совсем не устраивало нынешнее руководство в лице фанатика Дзержинского и сибаритствующего, мало вни­кающего в практическую работу Менжинского. Эти «мо­лодые волки» имели свои взгляды на роль организации и собственное в ней место. Через десять лет (в предыду­щей истории) они захватят в ней все ключевые посты, превратят ВЧК — ГНУ в НКВД, под готовят достойный плацдарм для Ежова и Берии и все до единого сгинут в жерле столь тщательно отлаженной ими же мясорубки.

Но пока они были только в самом начале взлетной полосы, и небо было перед ними голубое и манящее. Если б только не омрачали его невесть откуда взявшие­ся тучи...

Об этом они и решили поговорить как бы приватно, поскольку официально такое сборище без ведома руко­водства выглядело непозволительно.

Артузов очень заинтересовался намеком на ино­странное происхождение «полковников». Поскольку располагал свежей информацией из Севастополя о том, что Врангель приблизил к себе странных людей, якобы из Южной Африки, которые не только снабжают его деньгами и оружием, но и вмешиваются в политичес­кие и военные вопросы.

— Южная Африка? — Трилиссер недоуменно пожал плечами. — Совсем не входит в сферу наших интере­сов. Далековато. И вообще это английский доминион. Кто там может проводить самостоятельную политику, а главное — зачем? Алмазы и золото у них свои, моря куда больше, чем в Крыму. Наши железные дороги, угольные шахты и хлеб для них тоже не предмет первой не­обходимости...

— А там ведь не только англичане, — блеснул по­знаниями Артузов. — Там еще и буры, не забывшие о поражении. Что, если это их люди? Англичанам насо­лить, ну я не знаю, что там еще за мечты могут быть. Но факт имеет место. Вот ты и напряги извилины, Михаил Абрамович.

— Обязательно. Может, в Лондоне об этом знают. А может, и не только там. Меня твои полковники за­интересовали, — вновь обратился он к Агранову. — С моими делами слишком подозрительно пересекаются.

— Те люди, что прибыли в Москву, — русские. Хотя и из-за границы. Мой агент отметил — говорят не со­всем правильно, и манеры не здешние. Умны и хитры дьявольски.

— Что значит — дьявольски? — спросил зампред ВЧК. Ягода. — Мы тут не в церкви, нам поточнее опре­деления требуются. Умные — как кто? Одно дело про­фессор математики, другое — философии, совсем тре­тье — офицер генштаба. У каждого свой круг знаний, манера выражаться, привычки. Хороший агент такие вещи должен примечать. А ты ведь не самого плохого к ним посылал?

— Как бы не лучшего. Другой бы не подметил. У нас ведь такие кадры, что для них, если у собеседника пять классов гимназии, то уже и профессор. Нет, мой агент тоже в университете учился. Проверенный. Он считает, что эти — на уровне очень и очень опытных жандар­мов. Вроде, скажем, Джунковского. Много специфи­ческих выражений, умение вести допрос, проницатель­ность, неожиданные ловушки в самых невинных фразах. Вот еще что, — вспомнил Агранов, — хорошо знают марксистскую литературу, Ленина наизусть цитируют...

— Еще интереснее! Зачем бы сейчас в Москве жан­дармы? Да еще такого класса. Много ли их вообще в живых имеется? А если это из загранразведки? После революции там остались, а сейчас их кто-то нашел и использует...

— Потому я и послал своего человека на повторный контакт. И они его — того-с. — Он сделал рукой хва­тающий жест.

— Прискорбно. И опрометчиво до крайности. — Ничего, — попытался подсластить пилюлю Агра­нов. — У него хороший запасной вариант есть, возмож­но, и выкарабкается...

— Хотелось бы. Ну, это дело на твоей совести, Яков. Сделай все возможное. Помощь какая требуется — скажи. Дело у нас одно.

— Нужна помощь. От Феликса меня, Генрих, при­крой. Если настучат, обязательно прицепится.

— Не дрейфь. Спросит — скажешь, что я санкцио­нировал. Да ему сейчас не до таких пустяков. С фронта Грузин приехал, из Туркестана Фрунзе. Они сейчас у Старика с Троцким друг другу чубы рвут, кто виноват и кто соввласть спасать должен.

— Они спасут. Я, пока не поздно, вот что думаю, — сказал Агранов, будто только сейчас ему в голову при­шла оригинальная идея. — У меня там сидят несколько богатых евреев, никак не хотят признаться, куда свои деньги спрятали. Так не выбрать ли из них подходящих да переправить на запад через Эстонию? Тут кое-кого из родни заложниками придержать, чтобы не сбежали с концами. Пусть они нам совсем новый канал связи на­ладят. Как считаешь?

Генрих Ягода, человек в обычном смысле почти не­вежественный, но необыкновенно хитрый, тщеслав­ный и решительный в острых ситуациях, изобразил на лице раздумье.

— А ты как считаешь, Михаил? — спросил он Трилиссера.

— Можно. И это можно, и другое можно. Все что угодно надо делать, но выяснить, что вообще происхо­дит. Иначе конец нам. Как можно что-то планировать, если неизвестно, по каким правилам игра пошла?

— Вы, боюсь, до конца еще не поняли, что проис­ходит. Это, как если бы в шестнадцатом году царская охранка кайзера перевербовала, и он бы начал большевиков давить и с Николаем планы против Антанты стро­ить. Такая картина получается.

— Ну, это ты хватил! — жирно рассмеялся Ягода. Трилиссер посмотрел на него с сожалением. Зато Артузов и Агранов слушали его внимательно.

— Ты, Генрих, с большой политикой мало сталки­ваешься, — стараясь быть деликатным и не задеть самолюбия мстительного Ягоды, сказал Трилиссер. — А положение ведь и вправду архистранное. Новый ми­ровой порядок уже сложился. Версальский мир все точки расставил. Все, кому положено, решили считать, что Советская Россия — объективный факт, и ориенти­роваться нужно на нее. Белых со счетов списали. Япон­цы на востоке еще пытаются самостоятельность изобра­жать, но и это ненадолго. Наши люди там уже работают. Оставалось добить Врангеля, и нас бы признали офи­циально, подписали договоры, гласные и негласные. Я знаю, о чем говорю. И вдруг все меняется. Как, по­чему, зачем? Врангель сам не мог ничего сделать. Зна­чит, нашелся некто, столь уверенный в себе, что решился бросить вызов... — Он вдруг замолчал, спохватившись, что и так сказал слишком много. — Одним словом, по­явилась сила, сравнимая со всей мощью Антанты. Сила, у которой есть собственная программа... И пока мы этого не узнаем... Смотри, Яков, от тебя сейчас столько зависит. Найди нам этих людей! У нас своя ра­бота, мы ее делать будем, но «полковников» поймать можешь только ты...

Глава 27

У берите, — едва пошевелил губами Вадим, вы­гибаясь назад, чтобы хоть на несколько сан­тиметров отстраниться от поднесенного к его лицу пы­шущего жаром утюга. — Я буду говорить. Только развя­жите и водки дайте.

Почему-то спокойный и обстоятельный рассказ Шульгина о методике использования утюга подейство­вал на чекиста куда сильнее, чем те предполагаемые пытки, которые он себе представлял, сидя в удивитель­но чистом, пахнущем сосновым экстрактом ватеркло­зете. Может быть, как раз своей нечеловеческой жесто­костью. Когда тебя допрашивает, бьет шомполом или ломает пальцы человек, ты видишь его ярость, иска­женное злобой лицо, капли пота на лбу, слышишь тя­желое дыхание — это понятно и можно стерпеть. (Его самого еще не пытали, но как это делается, Вадим видел неоднократно.) А сверкающий дьявольский прибор его сломал.

Но, возможно, он подсознательно давно решил ка­питулировать, а нарисованная Шульгиным перспекти­ва просто позволила ему найти подходящее самооправ­дание.

Оставив пристегнутого цепочкой к батарее отопле­ния чекиста немного успокоиться и прийти в себя, дру­зья вышли в кабинет.

Новиков нервно курил. Вздохнув тяжело, спросил Шульгина:

— Черт знает до чего мы дошли. Ты действительно смог бы?

— Смог — не смог... Важно, что он мне поверил. И поверил же. Сами они виноваты, что довели до этого.

— Так, может, бросим, пока не поздно? А то дейст­вительно крыша поедет.

— Война. Не мы начали. Состояние крайней необ­ходимости. А уйти не проблема. Олег давно ждет. То-то ему будет подарочек. Я про другое думаю. Раз ты сюда квартирку подтянул, может, и обратно сможешь? К ис­ходной точке. Если постараться...

— И я думал. Не смогу. Не верю потому что. Антон четко все обрисовал. Будущего на этой линии просто нет. Поскольку неизвестно, куда все повернется. С нами туда, без нас туда, — он показал рукой в два противопо­ложных направления.

— Тогда откуда она к нам приехала? Разве не из бу­дущего же? — Знать бы. Ниоткуда, наверное. Как та записка в «Фантастической саге». Я предполагаю, что, раз база эта вневременная, она и болталась вне всякой Реаль­ности. Или — когда мы здесь появились, так и она тоже. Можно же предположить, что наши девицы, эти портсигар-блоки и квартира — детали одной системы. По­рознь не существующие. Мистическая это связь или сугубо материальная — понятия не имею. Настолько же, как и о том, существуем ли мы с тобой непосредст­венно или в виде персонажей сна тех самых Храните­лей, что мне привиделись. Когда нам что-то снится, оно существует в данный момент или нет?

— Готово, приехал. Философ, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она фи­лософ? Значит, еще до ручки не дошел, раз философст­вуешь. И, знаешь, в этом что-то есть. Мне понравилось. Ты додумай, когда спать пойдешь. Интересно. Тем более что, раз хата вневременная, мы здесь сколько хо­чешь сидеть можем...

— Наоборот, — возразил Новиков. — Судя по путе­шествию Алексея и моему с Ириной походу, пока внут­ри квартиры люди, время здесь и снаружи идет одина­ково. Час в час. А время ноль здесь, только если она пустая.

— Бредятина, одним словом, — кивнул Шульгин. — Тогда пойдем с объектом беседовать. Хоть что-то кон­кретное. И магнитофон надо включить. На дикарей такие фокусы действуют.

Вадим — как ни странно, но это было его подлин­ное имя, — говорил уже почти час. И, похоже, говорил правду. Только пользы от его откровений пока было мало. Это, может, настоящим белым интересно было бы. Наводящих вопросов Андрей почти не задавал, предо­ставив чекисту возможность выговориться. Вот когда он исчерпает запас считающихся секретными сведений и перед ним вновь встанет перспектива утюга, можно будет перейти ко второму акту.

Андрей пока не слишком представлял, как исполь­зовать пленного. Завербовать его всерьез теперь труда не представляло. Но с какой целью?

Выйти на Агранова? Реально. Для чего им может пригодиться начальник секретно-политического отде­ла ВЧК? Помочь в штурме Кремля? Допустим. Исполь­зовать для очистки Москвы после победы? Несколько теплее, но еще неактуально. Новиков пока не видел подходов к самому главному, ради чего и пришли они в Москву.

А на Вадима новиковская рассеянность и явная скука, с которой он вел допрос, оказывали как раз нуж­ное действие. Подследственному на определенной ста­дии зачастую становится необходимым внимание, даже сочувствие следователя, и он пытается всеми силами расположить его к себе. Чем и объясняется вроде бы совершенно непонятное поведение преступников, на­чинающих признаваться в эпизодах, им не предъявлен­ных и следствию вообще неизвестных.

— Стоп-стоп, парень! — прервал вдруг Шульгин многословные откровения Вадима. — Вот об этом давай подробнее. Ты слышал, Андрей?

— А? О чем ты? — Новиков стряхнул с себя вялую истому, в которой голос чекиста незаметно превратил­ся для него в убаюкивающий шум.

— Да вот это! Клиент намекнул про какого-то зага­дочного узника Агранова.

— Как? — сразу напрягся Новиков. — Что за узник? Почему загадочный? А ну, сначала и подробно...

— Сдается мне, что к какой-то разгадке мы подби­раемся, — говорил Андрей Шульгину, наливая третью или четвертую чашку кофе. Вадима, утомленного со­бытиями дня и долгим допросом, уложили спать в даль­ней комнате, которую неведомый хозяин использовал, наверное, как гостевую. Накормили, дали выпить пол­стакана виски и оставили наедине с собственной со­вестью, приковав наручниками к раме кровати и посо­ветовав не предпринимать действий, могущих сделать остаток его жизни совсем уже невыносимым. Сами при­няли душ, переоделись в чистое белье и пижамы. В гардеробе хозяина обнаружились огромные запасы самой разнообразной одежды, не только мужской, но и жен­ской.

И теперь сидели в креслах, слушали тихую класси­ческую музыку, неторопливо обмениваясь мнениями.

— Судя по словам Вадима, таинственный узник — фигура интересная. Прорицатель, ясновидец да вдоба­вок еще и профессор. Мне странная мысль пришла — а вдруг это тоже какой-нибудь пришелец? Заблудивший­ся в лабиринте Реальностей и попавший в лапы Чека?

Шульгин откинулся в кресле, вращая на пальце за спусковую скобу тот самый браунинг «хай пауэр», ко­торый обнаружил в ящике стола Берестин, потом видел там же Новиков, а теперь попал в руки Сашке. Ко вся­кого рода пистолетам он испытывал почти сексуальное влечение, они для него были своего рода гипноглифами, и он мог вертеть в руках полированные железки ча­сами, как мусульманин четки.

— С тем же успехом сей профессор может быть пси­хом или шарлатаном.

— Психи как раз по твоей части, но не думаю, что такой спец, как Агранов, не разобрался бы за полгода. Тут сложнее. И надо бы нам этого ясновидца раздо­быть. Вдруг повезет...

В гостиной было уютно. Торшер с розовым гофри­рованным абажуром на латунной изогнутой штанге ос­вещал только низкий треугольный столик, камерный квартет играл Сибелиуса, и все это так вдруг напомни­ло один из вечеров пятнадцатилетней давности, что у Андрея защемило сердце. Было же когда-то безмятеж­ное время, пронизанное ощущением неясного, но не­пременно светлого будущего... Не в идеологическом, а исключительно в личном смысле.

— Хорошо бы. А то мы так запутались. И ведь никто не желает объяснить, что вообще все это значит... — Шульгин сделал руками движение, будто обводя ладо­нями невидимый шар. — И твои видения. Для чего? Кто их насылает? Что хочет сказать? Меня твоя космо­гония совсем не вдохновляет. Какая принципиальная разница, Бог ли в классическом варианте, или Держа­тели Мира? Тогда кто аггры, кто форзейли, какая их роль, фантомы они или вправду объективно существу­ют? И при чем тут вообще мы? — Шульгин не опьянел от нескольких рюмок, просто перешел в иное эмоцио­нальное состояние, ему срочно потребовалось решить все загадки бытия.

Новиков видел, что пора заканчивать. Четвертый час уже. Утешало то, что утром можно спать до упора, ни­куда не спешить и ничего не опасаться. А вопросы он­тологии оставить до более подходящего случая. Не фи­лософские основы бытия обсуждать, а совершенно конкретными делами заниматься предстоит, чтобы бытие это самое себе реально обеспечить. А потом уже все остальное. Ибо если даже все бросить и на шикар­ном пароходе в окружении прелестных женщин в отда­ленные южные моря уплыть, никуда не денешься от мысли, что существуешь ты только по настроению ни­кому не ведомых существ, которым стоит кнопочку (условно говоря) нажать, и следа ни от тебя, ни от всей истории человеческой не останется. При такой пер­спективе жить — что в камере смертников расстрела ждать, от каждого звука в коридоре вскидываться, не за тобой ли пришли...

Утром Шульгин проснулся хотя и довольно поздно, но все равно первым. И Новиков, и измученный днев­ными хлопотами и ночными переживаниями Вадим еще спали в полутемных от задернутых плотных штор комнатах.

Не торопясь, Сашка поставил на огонь чайник, со­брал кое-что для завтрака, нашел на подоконнике «Знание — сила» за декабрь 1965 года. Листать страни­цы журнала, который он уже один раз читал, было и интересно, и грустно, А в то же время и скучно как-то. Глуповатый пафос, несбывшиеся пророчества, споры о вещах, казавшихся тогда необычайно важными. И вдруг попадаются материалы безусловно талантливые и по тем временам смелые, но все равно настолько далекие... Как сегодня читать телеграммы с фронта балканской войны 1912 года.

Покурив и выключив закипевший чайник, Шуль­гин пошел будить Андрея. Отдернул штору в спальне, увидел панораму крыш и дождь, переходящий в снег. Рановато вроде бы. Сентябрь еще не кончился. Прочая же обстановка за окном от вчерашней не отличалась. Так же пусто в переулке, редкие прохожие, нахохлив­шись, торопятся по неизвестным делам, такие же