Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебное пособие'
Мотивация трудовой деятельности - составная часть и важнейшая функция управления персоналом. Введение этой дисциплины для слушателей, обучающихся по ...полностью>>
'Реферат'
Общение имеет очень большое значение в жизни любого человека. Оно – основной источник получения информации, координации действий людей, а также необх...полностью>>
'Семинар'
Политолог, китаист, специалист по комплексным международным проблемам; родился 30 июня 1951 г. в Москве; окончил Военный институт иностранных языков ...полностью>>
'Документ'
Методичні вказівки складені згідно з навчальним планом для спеціальності 7.080403 і призначені для дипломного проектування студентів всіх форм навчан...полностью>>

Шесть. Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха: Папа – это хорошо, или Папа – плохо?

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Это было 29 марта. На Пасху. Площадь перед церковью Святого Духа была переполнена, люди разговаривали и пели в ожидании начала богослужения. И тут неожиданно объявилась группа французских чиновников, которые тоже захотели принять участие в празднике. Их, разумеется, встретили холодными враждебными взглядами, но французам было не в первой, и они настойчиво пытались присоединиться к общему празднику.

Французы были пьяны, а потому особенно беспечны; вскоре они позволили себе фамильярное обращение с молодой женщиной, и это взбесило горячих сицилийцев. Но такое происходило, видимо, частенько, поэтому гордые франки не приняли выкрики холопов в серьёз. Среди чиновников был целый королевский сержант по имени Друэ, и он нагло выволок из толпы молодую замужнюю женщину и донимал ее своими ухаживаниями.

Сами понимаете, это Сицилия. Муж женщины такого стерпеть не мог, даже если бы захотел. Поэтому он выхватил нож, набросился на Друэ и заколол его. Французы было ринулись мстить за своего братана, как вдруг им открылось - они не у себя дома. Они с превеликим удивлением обнаружили, что окружены толпой разъяренных мужчин, вооруженных кинжалами и другим интересным оружием. Французских братков просто разорвали в клочья. А колокол церкви Святого Духа и колокола всех остальных церквей Сицилии зазвонили к вечерне.

Со звуком колоколов разгорячённые участники свалки у церкви побежали по городу, разнося крайне соблазнительное предложение продолжить развлекуху. Улицы тут же наполнились обозленными и вооруженными людьми, выкрикивающими «Смерть французам» на своем сицилийском диалекте, который местная администрация не удосужилась выучить. Поэтому французы постоянно оказывались у толпы на пути, и сицилийцы убивали каждого, кому не приходило в голову присоединиться или убраться с дороги.

Сицилийцы же врывались на постоялые дворы, посещаемые французами, и жилища французов, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей. Даже сицилийские женщины, бывшие замужем за французами, погибали вместе со своими мужьями. Мятежники врывались в доминиканские и францисканские монастыри, они выволакивали всех иностранных монахов и велели каждому произносить слово «Сiciri», непроизносимое для француза. Любого, кто не проходил эту проверку, тут же убивали. Юстициарий Жан де Сен-Реми успел запереться в древнем королевском дворце, но большая часть его гарнизона была в отпуске в городе, и из этого отпуска никто не вернулся. В итоге, он был вынужден бежать, в замок Викари, а Палермо объявил себя коммуной.

А вот то, что весть о восстании мгновенно разносилась по всему острову, наверняка было заслугой многочисленных агентов Арагона, Византии и Генуи. Гонцы поспешили в кровавую ночь с понедельника на вторник из Палермо, чтобы велеть всем городам и селам немедленно нанести удар, прежде чем французы смогут ударить в ответ.

Во вторник мужчины Палермо сами двинулись на штурм замка Викари, где прятались юстициарий и его друзья. Гарнизон замка был слишком малочислен, чтобы оказывать долгое сопротивление, и юстициарий предложил сдаться с условием, что ему будет позволено отправиться к побережью и уплыть на корабле в родной Прованс. Когда начинались переговоры, один из осаждающих выпустил стрелу и убил юстициария. Вполне возможно, что это была умышленная провокация, поскольку это послужило сигналом к началу резни, в которой были убиты все, кто был внутри замка. Но в любом случае, те, кто не почитал за людей своих подопечных, не имел права ожидать человечности от них. В течение недели взорвался практически весь остров. Очевидно, что для такой бури византийского золота и арагонских агентов было совершенно недостаточно. Французов сицилийцы любили тогда не больше, чем иракцы нынешних американцев, которым, вообще-то, стоило бы поизучать реальную историю, а не убаюкивать себя сказками про оси и империи зла, когда их руководители ввязывались в совершенно безумные авантюры на востоке.

Первым примеру Палермо последовал город Корлеоне, расположенный в двадцати милях к югу. После убийства французов корлеонцы тоже провозгласили свой город коммуной. 3 апреля капитан Корлеоне, Бонифацио, отправил в Палермо троих посланников с тем, чтобы предложить действовать сообща. Две коммуны решили направить свои ополчения в трех направлениях - на запад, к Трапани; на юг, к Кальтаниссетте; и на восток, к Мессине, - чтобы поднять весь остров и объединить усилия. По мере приближения повстанцев к каждому из пунктов назначения французы либо бежали, либо были убиты. Их пощадили только в двух городах. Вице-юстициарий западной Сицилии, Гильом Порселе, живший в Калатафими, оказался тем самым исключением, которое из правил. Он снискал уважение сицилийцев благодаря своей доброжелательности и справедливости. Он и его семья были с почестями препровождены в Палермо, откуда им разрешили отплыть в Прованс. В стане сицилийцев тоже оказалась своя ворона белого цвета. Город Сперлинга, расположенный в центре острова, гордился независимостью своих взглядов, и французскому гарнизону в этом городе не причинили никакого вреда, позволив благополучно отступить в Мессину.

В Мессине восстания не было. У наместника, Герберта Орлеанского, был слишком сильный гарнизон, а огромный флот Карла Анжуйского стоял в гавани. Мессина была единственным городом на острове, которому французское правительство оказывало хоть какое-то внимание, и самая влиятельная семья в городе, Ризо, поддерживала правящий режим. Но в Мессине было много выходцев из Палермо, перебравшихся, когда туда перенесли столицу острова. И потихоньку революционный пыл охватил и мессинцев. Всё что мог сделать Герберт Орлеанский - это заложить засовом покрепче двери замка, а весь флот Карла, стоявший в гавани, оказался в руках мятежников. Мда-с... Мечта Карла сгорала, небось, очень впечатляюще, но он этого не видел. Ярость и злоба сицилийцев были просто неконтроллируемы, куда было бы разумнее оставить весь флот себе, но корабли тупо сожгли. Пожар, конечно, был до небес, но, по-моему, глупость полнейшая. Однако, мы даже теперь можем ощутить весь накал ненависти сицилийцев.

Карл Анжуйский был в Неаполе, когда в начале апреля посланник архиепископа Монреальского сообщил ему о резне в Палермо. Карл, конечно, пришел в ярость, поскольку это означало, что придется отложить поход на Константинополь на некоторое время. Ха! На некоторое время... Он ещё не знал про костёр в Мессине.

Как это происходило всегда и везде, главный решил, что это локальные волнения, с которыми его наместник, Герберт Орлеанский, вполне может справиться сам. Поэтому Карл лишь приказал вице-адмиралу Маттео Салернскому взять четыре галеры и атаковать Палермо. Этот приказ был отдан аж 8 апреля, поэтому, добравшись до местоназначения, Маттео обнаружил на подходе к гавани мессинскую эскадру. Мессинские корабли атаковали Маттео и захватили две его галеры. С оставшимися кораблями он спешно отступил в Неаполь.

Мятеж в Мессине и разгром его флота привели Карла к осознанию масштабов катастрофы. И вот тут я бы особо отметил, что истинная величина человека проявляется только в несчастии, а не в успехе. Вы как хотите, но лично мне трудно не уважать этого короля. «Господь Всемогущий! - воскликнул Карл. - Если Тебе угодно низвергнуть меня, позволь мне хотя бы спускаться вниз мелкими шагами». И сам же стал принимать все меры для того, чтобы шаги оказались ооочень мелкими.

Мечта Карла - поход на Константинополь - была спешно похоронена, чтобы не мешать делу. Вместо этого корабли и солдаты, собравшиеся в портах Италии, были стянуты к Мессинскому проливу, а сам Карл выступил во главе армии, которая должна была подавить мятеж на острове. Папа полностью поддерживал Карла. Когда в апреле в Орвьето прибыл посланник из Палермо, чтобы просить Святейший Престол взять под свое покровительство новую коммуну, Папа Мартин отказался даже дать ему аудиенцию. Вместо этого Папа издал буллу об отлучении мятежных сицилийцев и всех, кто поддержит их.

Сам Карл теперь не спешил, подготавливая силы, чтобы нанести удар наверняка. Параллельно, он повёл перговоры с бунтовщиками. Признав, что был невнимателен к коррупционерам, он издал большой эдикт, реформирующий управление островом. Королевским чиновникам впредь запрещалось вымогательство в какой бы то ни было форме; даже не строго, а категорически запрещалось конфисковать товары, скот или корабли безвозмездно; принуждать города и деревни преподносить им дары; заключать сицилийцев в тюрьму на недостаточных основаниях; присваивать их земли. В этом эдикте Карл в сущности каялся, что, что в дни, предшествовавшие восстанию, имели место чудовищные злоупотребления. Но обещание этих реформ оставило сицилийцев равнодушными. Поздно очнулся Карл, не надо вовсе было будить красного петуха - он же дурак, и если уж он почуял запах свободы, с ним просто не о чём договариваться. В этом случае есть только один путь - сделать из петуха суп. Но даже этого Карл сделать уже не успел.

Восстание на Сицилии было неожиданным и для Педро Арагонского, которому было выгоднее напасть на Карла, когда тот уже отплыл бы на восток. Но этого, разумеется, не собирался дожидаться император Михаил, так что, скорее всего, это его агенты были основными участниками событий, нежели чьи-то ещё. Но раз уж такое произошло, король Арагона не мог не начать действовать. Он был так охвачен азартом, что даже предупреждение не лезть на рожон от племянника Карла, Филиппа III Французского не возымело на него никакого действия. Педро всё так же, как ни в чём не бывало, бодро заявил: «Я иду на Тунис». И высадился на Сицилии.

Вот на это Карлу было уже трудно что-либо ответить, поскольку арагонцы оказались значительно более умелыми моряками, а мессинский флот было уже не вернуть. Не смотря на все усилия Карл, так и не смог высадиться на Сицилии. Более того, пока он собирал войска в своих французских владениях, в плен попал его сын Карл Салернский, который нарушил строгий приказ не высовываться. Но принц, не дождавшись отца, вышел в открытое море, чтобы снять блокаду с Неаполя и, разумеется, был нещадно арагонцами бит. Тут уместно будет вспомнить другую историю. В своё время Иосиф Джугашвили, на предложение обменять своего сына на фельдмаршала Паулюса ответил, что солдат на маршалов он не меняет. Показательно, как одинково ведут себя некторые люди, попав в одинаковые ситуации. Карл Анжуйский, узнав о пленении сына, сказал следующее: «Кто теряет дурака - не теряет ничего. Почему он не погиб, раз ослушался нас?».

Когда всё это случилось, Карл был уже слишком стар, чтобы успеть разрешить все проблемы, что обрушились на него. Даже железный Анжуец имел свой предел. Но и в последние месяцы своей жизни он оставался деятелен и активен. Он успел издать несколько указов, среди которых нам особо интересен самый последний. Карл был реально шокирован, узнав, что некоторые его чиновники отчуждали свое имущество в пользу Церкви, чтобы избежать налогообложения. 2 января 1285 года он издал строгий указ, запрещающий такую практику, и всего через пять дней, 7 января 1285 года, Карл Анжуйский умер в возрасте пятидесяти восьми лет, а его тело было перевезено из Фоджи в Неаполь и похоронено в мраморной гробнице. Безусловно, это был великий правитель, которому было по силам повернуть ход истории, но даже он недооценил способностей собственных чиновников.

Карл прожил свою последнюю ночь, поддерживаемый церковными обрядами и уверенный в своем спасении. Рассказывали, что умирая, он шептал молитву губами: «Господи, ибо я верю, что Ты воистину мой Спаситель, я молю Тебя, помилуй мою душу. Ты знаешь, что я захватил Сицилийское королевство во имя Святой Церкви, а не для собственной выгоды. Так что Ты простишь мои грехи». Как видите, Карл был человек идеи; он верил, а потому не бездействовал. Бездействие, вызванное материалистической плотской логикой, было чуждо ему, но вот большинству простых чиновничков-молчунов, успокоенных извращённой логикой церковного догмата, уже вовсю работали на собственную плоть, умудряясь организовать коррупционные схемы даже под носом одного из самых деятельных администраторов всех времён.

Совершенно очевидно, что христианская идеология в рассмотренном выше искажённом варианте совершенно не вызывала доверия ещё во времена порнократии, не заработала она и теперь. Но как это ни странно прозвучит, своему взлёту Европа была обязана именно противоречивой идее примата Церкви, ведь первоначально это выглядело как передача властных полномочий в руки лучшей части общества - аскетичных, т.е. способных к самоограничению и хорошо образованных монахов, священников. А через них власть уже делегировалась лучшим представителям королевского корпуса. Но идея эта могла работать, пока понтифик был действительно авторитетом, но свой авторитет папство успело быстро монетизировать. Короли Европы теперь рассматривали римского епископа лишь как ещё одну фигуру на политической шахматной доске.

И не только Фридрих Гогенштауфен, или Карл Анжуйский придерживались такого взгляда на вещи. Того же Хайме Арагонского за его вероломную высадку на Сицилию, папа Мартин отлучил от церкви. Затем против него был объявлен очередной крестовый поход. Но когда находящийся в столь стеснённых условиях арагонский король узнал, что его жена Констанция, хочет заключить альянс с базилевсом, Хайме был просто взбешён. Хватит, мол, не нужен нам этот император-схизматик. И это при том, что византийская финансовая поддержка была бы теперь, как никогда, кстати для Арагона, учитывая, что его противниками были не кто-нибудь, а Карл Анжуйский и его племянник король Франции Филипп III. Крайне любопытная логика, не правда ли? Отлучение от церкви или крестовый поход арагонским королём вовсе не рассматривались, как покушение на предмет его веры, а сам король при этом оставался убеждённым католиком.

И что же это получается? Строили Европу, строили, и что вообще построили? Короли тянут одеяло на себя, поскольку нет убедительной общей цели, и понтифик более не обладает реальным влиянием. Собственно, Рим так погряз в политических интригах, что на роли третейского судьи оказался в итоге король Франции. И нужен ли теперь такой папа в роли главы всей Европы? Конечно, нет.

Если посмотреть на другие ступеньки на лестнице властной вертикали, то картина будет ещё более печальной. Королей-то ещё хоть положение обязывает что-то делать, даже если нет никаких иных мотивов, отличных от ублажения плоти. Ведь если слишком злоупотреблять своим положением и предаваться только развлечениям, как это делал, например, Манфред Гогенштауфен, склонный к эпикурейству ещё поболее отца, то к тебе очень скоро придёт какой-нибудь Анжуец и не оставит никакого иного выбора, кроме как благородно проломить лоб об булаву какого-нибудь рыцаря в какой-нибудь битве под каким-нибудь Беневенто.

Те же, кто стоят пониже, глядеть далеко и вовсе обязаны. А если не видишь причин работать, работать и не будешь. При отсутствии убедительной идеологической мотивировки человек будет работать исключительно на себя. Почтальон будет разносить почту до ближайшего мусорного бачка, а рекламщики будут сваливать туда же свои флайеры и рекламации. А в итоге все будут дружно работать на мусорный бачок, не шибко задумываясь, что делать потом, когда мусорный бачок переполниться и проделки хитрецов станут видны каждому?

Очевидно, что к концу века XIII бачок с мусором в Европе переполнился, а те кто попытался мусор вывести, были сожжены на кострах инквизиции. В итоге, противоречий накопилось достаточно, чтобы управляемость общества была утрачена на всех уровнях. Когда же противоречия накапливаются, в их суть уже вникать никто не спешит. Хотя сами выводы делают все, будьте покойны. И выводы эти будут очень простые, например, все козлы.

А это и есть та самая ловушка отрицания. И миновать её пока удавалось не многим. Кто-то как Фридрих II Гогенштауфен открыто заявит на весь свет, что Будда, Иисус и Мухаммед - жулики, но большинство-то ведь промолчит и преспокойненько будет делать карьеру. Церковную, например: изучат право, да и пойдут налево, поставив себя выше того, что они сочтут глупыми предрассудками. Несмотря на все обеты не стяжать и не прелюбодействовать, будут стяжать и прелюбодействовать. Разумеется, в, конце концов, это добром не кончится - стяжать очень скоро станет просто нечего, и тогда будет озвучен какой-нибудь лозунг по типу «религия - опиум для народа». Но означать это будет лишь то, что под этим лозунгом уже просто нечего ловить.

И вот если теперь собрать вместе все отмеченные выше признаки тотальной коррумпированности европейского общества, то становится совершенно очевидным, что идея, выдвинутая монахами из монастыря Клюни к концу XIII века себя уже полностью исчерпала, и можно смело предполагать, что ничего хорошего в ближайшем будущем с Европой случиться не могло.

9 Начало конца

Европу, похоже, ожидали времена нехорошие, при этом снова возникают очень интересные аналогии с нынешнимими временами. Например, папа Мартин, объявляя крестовый поход против католического короля Арагона, разыгрывал пьеску, в чём-то напоминающую нынешние крестовые походы США против Югославии, Ирака и Афганистана. И если Югославию ещё бомбили все вместе, то в Ираке на помощь коалиции Светлых Демокартических Сил уже не пришёл никто. Вот и тогда на помощь тогдашнему французскому гегемону никто уже не вызвался. Но это ещё мелочи были.

С утратой институтом папства своего авторитета, общеевропейский корабль оказался без рулевого. А как выяснилось чуть позже ещё и тормоза из строя вышли. В отсустствие иной идеологии на первое место снова вышла идеология потреблятства. И теперь стесняться было нечего, всё и так всем было понятно. Более никакие дурацкие идеи не смущали практичные умы нового поколения управленцев. Пока дают надо брать, и от других не отставать.

После смерти Мартина IV, пользуясь пребыванием в плену наследника сицилийского престола Карла Карловича Анжуйского, власть в Риме, как в старые добрые времена порнократии, прихватизировали было местные олигархи. Уже не в первый раз у кормушки оказалось семейство Колонна. В ходе очередных выборов на престол был посажен скромный выходец из простой мещанской семьи Николай IV. Новый папа оказался в столь очевидном подчинении у олигархов, что на карикатурах того времени понтифик изображался в виде колонны (символа рода Колонна), из которой торчит голова, увенчанная тиарой.

Все олигархи ведут себя одинаково, вот и Колонна, занявшие лучшие места вокруг папы, вскоре с помощью Николая издали конституцию, согласно которой коллегия кардиналов получала половину доходов Святого Престола и принимала участие в управлении папским финансами. Понятно, что с помощью этого закона, Колонна нагло запустили лапу в церковную казну, при этом никаких иных целей, кроме как урвать побольше, у них не прослеживалось. Впрочем, что ещё ожидать от законченных материалистов с их мировоззренческой близорукостью?

Как всегда, триумф олигархии был недолгим. Уж сколько раз твердили миру, что жадность - это плохо, но каждый рвётся самолично проверить эту простую истину. После смерти Николая, вернувшийся из плена младший Анжуец легко повторил успех своего отца, сделав папой Целестина V и проведя его церемонию посвящения в Неаполе. Эту историю мы уже проходили, поэтому продолжим с момента отречения последнего благочестивого понтифика.

Напомню только, что бедолага Целестин, жаждавший лишь вернуться в свою любимую землянку, был в итоге заточён в башню своим преемником Бонифацием VIII. Бонифаций оказался фигурой амбициозной и самостоятельной, и быстро разогнал оборзевших олигархов. Воспользовался он тем, что внутри самого семейства Колонна начался вполне предсказуемый передел собственности.

В связи с этим надо обязательно упомянуть, что после того, как в 1291 году пала последняя палестинская крепость Сен-Жан-д'Акр, торговые дела европейцев значительно ухудшились. Византия, которую не смог добить Карл, снова окрепла, торговые фактории в Палестине были ликвидированы мусульманами, и былая конкуренция торгово-финансовых групп тут же вылилась в полномасштабную войну. Первыми сцепились Генуя и Венеция, давно недолюбливавшие друг друга, но теперь они просто с цепи сорвались. Хотя война не дала сторонам ничего, кроме истощения и сама собой затихла к 1299 году. Практически в то же время началась свалка во Флоренции. Там вообще началась гражданская война между «бьянки» («белыми», гибеллинами) и «нери» («черными», гвельфами).

В принципе, нечто похожее мы уже проходили, когда династия Сасанидов вышвырнула из Персии римлян. И теперь произошло то же самое. Утратив торговые префернции на востоке, европейские финансовые круги столкнулись с необходимостью затягивать пояса, чем они, разумеется, и не подумали заняться, попытавшись компенсировать потери за счёт конкурентов.

А жадность уж так обуяла европейские элиты, что начались даже внутрисемейные войны. Именно на этих внутренних противоречиях и сыграл новый понтифик, когда открыто выступил против влияния семейства Колонна в Риме. Кардиналы Джакопо и Пьетро Колонна, присвоили на пару огромные богатства семьи в ущерб другим наследникам. Более того, Колонна позарились и вовсе на святое - на кошель самой Церкви. 4 мая 1297 года Бонифаций вызвал обоих кардиналов к себе и потребовал вернуть церковную золотую и серебряную утварь, нагло украденную ещё одним Колонна, Стефано, выдать грабителя папскому правосудию и сдать папскому войску семейные крепости в Палестрине.

Выдача члена семьи для любого душевно здорового итальянца - это кощунство, а крепости в Палестрине тут вообще были не причём. Очевидно, Бонифаций знал, что требует, и после того как кардиналы Колонна логично отказались выполнять его условия, он специальной буллой лишил их сана. В ответ кардиналы выпустили манифест, в котором объявили избрание Бонифация незаконным и потребовали созыва нового конклава. Тогда Папа развил логику конфликта до конца, отлучив смутьянов от церкви, после чего вынудил их укрыться в родовых имениях посредством силовой операции. Сам же Бонифаций начал подготовку к полномасштабной войне, и что интересно, командование войском он поручил Ландольфо Колонна, брату отлучённого кардинала Джакопо.

К сентябрю 1298 года последняя цитадель мятежников, Палестрина, была взята, а экс-кардиналы были доставлены в простых рясах, с веревкой на шее, и, валяясь в ногах у Бонифация, вымаливали прощение. Папа картинно помиловал бунтовщиков, разумеется, отказавшись вернуть их состояние. Крепость в Палестрине была разрушена, а земля на ее месте перепахана и посыпана солью. Правда, неугомонные Колонна подняли новое восстание. Но оно было с легкостью подавлено, и теперь Бонифаций окончательно отлучил мятежников от церкви, а остатки их имущества конфисковал и раздал родственникам, обиженным при дележе наследства. При этом одна часть разгромленной партии бежала во Францию, а другая укрылась на Сицилии.

Однако, другие регионы Европы, не столь экономически завязанные на восточную торговлю, пока чувствовали себя весьма не плохо. Вот туда и должны были перенаправиться финансовые потоки от итальянских финансовых воротил, таких как, например, Барди и Перуцци. Финансовый капитал не сложишь в кубышку, деньги всегда жгут ляжку своему владельцу, и поэтому их надо инвестировать, даже если не хочется. А итальянские банкиры точно не были нехочухами, поэтому совершенно понятно, что в ближайшее время в Европу должы были хлынуть очень и очень горячие деньги.

Правда, это произойдёт чуть позже. Пока же Бонифацию VIII удалось навести порядок в папской области, и вроде как даже снова упрочить авторитет Рима.Он даже всерьёз задумывался о крестовом походе и в 1296 году попытался примирить Геную с Венецией, так как их междуусобица не только наносила ущерб экономике, но и лишала папу использовать их флотилии для похода.

Но музыка в Латеранском дворце играла не долго. Почуяв силушку великую, Бонифаций, папа, считавшийся одним из лучших юристов и знатоков права, ощутил ущемление этих самых прав, когда король Филипп IV обложил французскую церковь новыми налогами. После введения Людовиком Святым «Прагматической санкции», даровавшей французским священникам гарантии свободы от Рима, логично было ожидать, что трон всё-таки кое-что потребует за такие преференции.

Филипп IV, прозванный Красивым, продолжал давние семейные традиции Капетингов и всё так же непреклонно строил абсолютную французскую монархию. Его предшественники успели основательно собрать Францию, и вот теперь новый король направил свой взор против своего не в меру могучего вассала - английского короля.

Английский король только на бумаге являлся подданным французской короны, а на деле сам был весьма крут. Войны между французским сюзереном и английским вассалом происходили почти постоянно, и вот теперь эту славную традицию продолжил Филипп. С самого восшествия на престол, он начал готовится к тому, чтобы отобарть французские земли у английской короны.

Филипп был вполне достойным преемником Людовика IX и Карла Анжуйского. Вообще это очень редкий случай, чтобы таланливые руководители вот так шли косяками внутри одной династии. Вот и Филипп Филиппыч Капетинг прекрасно усвоил урок, полученный Карлом Анжуйским на Сицилии - кадры решают всё. А потому он весьма спокойно относился к вопросам происхождения своих соратников. Когда он взошёл на престол, то тут же создал так называемый Королевский совет, совершенно выходивший за рамки существовавших в то время представлений о том, что сей совет должен из себя представлять. Свои королевские советы были и у его предшественников, и у его коллег. Однако аналоги складывались, в основном, из сильнейших аристократов и высшего клира, независимо от их способностей и знаний. В Королевском совете Филиппа тоже были знатные персонажи, такие как августейший брат Карл Валуа, но большинство происходило из мелкого дворянства или городского сословия. Они получили название легисты, поскольку являлись, как правило, хорошими знатоками права, нередко обучавшимися в нескольких университетах (в то время в Париже, например, преподавалось только церковное право, зато в Орлеане и Монпелье - общее право).

Как видите, для семнадцатилетнего молодого человека Филипп Филиппыч проявил небывалую мудрость, не доступную для большинства его современников. Так, его канцлер Пьер Флотт, хранитель королевской печати Гильом Ногаре и коадъютор королевства Ангерран Мариньи были люди совершенно незнатные, выбранные королем исключительно за личные качества. Качества эти могут кому-то показаться сомнительными, но у Филиппа была своя концепция власти, и в рамках этой концепции он подобрал исполнителей весьма удачно. Вспомните, как на востоке султаны меняли визирей, канализируя народную ненависть на них, сами оставаясь в тени. Вот точно такую же стратегию избрал и Филипп IV.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Великие тайны пушкина из общей тетради переписки на тему

    Документ
    Если бы Бог предложил мне на выбор в правой руке всю истину, а в левой единое вечное стремление к истине, соединённое с постоянными заблуждениями, я принял бы во внимание, что сама истина существует только для Бога, и почтительно попросил
  2. Торжественная часть праздничной программы, посвященная Дню города «Любимый город» 29 Торжественное открытие рыболовного сезона 36 Конкурсная программа для детей «Аи, да рыбаки!» 39

    Конкурс
    На центральной стене в фойе — переливающееся разноцветными огнями солнце. От солнца отходят лучи, два из которых — руки, держащие новорожденных малы­шей (мальчика и девочку.
  3. М. В. Телегин рождение диалога книга

    Книга
    Во-первых – воспитателям. Воспитателям-«любителям» – родителям. Воспитателям-профессионалам – тем, кто работает в детских садах и школах, специальных учреждениях, выполняет свою миссию по месту жительства и отдыха детей.
  4. Книга о педагогическом общении

    Книга
    Чтобы почувствовать почву под ногами, — сначала обширный экскурс в историю вопроса (Сократ, А. А. Перовский, В. Ф. Одоевский, Л. Н. Толстой, А. С. Макаренко, В.
  5. « Господь меня разумеет, а я умолкаю». Сервантес Мигель де Сааведра. Сс в 5 тт. Т. М., 1961. С. 14

    Документ
    «Осуществляя идеал денди, Уайльд в девяностых годах избрал иной путь, чем тогда, когда надевал короткие панталоны и бархатный берет. О той ребячливой эксцентричности уже не было речи, то годилось для начала, чтобы привлечь внимание

Другие похожие документы..