Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Юридична особа за законодавством України – Товариство з обмеженою відповідальністю ”Будівельно-комерційна фірма ”Граніт“ (ідентифікаційний код 300238...полностью>>
'Исследование'
Исследование альтернативных механизмов управления трансакциями занимает важное место в современной институциональной экономике [Williamson, 1985]. Вы...полностью>>
'Автореферат'
Захист відбудеться 12 червня 2009 р. о 13 годині на засіданні спеціалізованої вченої ради К 35.829.01 Львівського державного університету фізичної ку...полностью>>
'Документ'
Кафедра русской филологии филологического факультета 23-24 мая 2011 года проводит III Международную научно-методическую конференцию «Текст в системе ...полностью>>

Телеграмма н. И. Бухарина – И. В. Сталину

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ТЕЛЕГРАММА Н.И. БУХАРИНА – И.В. СТАЛИНУ

(24 августа 1936 года)

Ташкент

ЦК ВКП(б) т. Сталину. Только что прочитал клеветнические показания мерзавцев. Возмущен глубины души. Вылетаю Ташкен­та самолетом 25 утром. Прошу извинить это нарушение. 24/VIII. Бухарин.

(Ф. 3. On. 24. Д. 235. Л. 118.)

Н. И. БУХАРИН — ЧЛЕНАМ ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(Б) И А. Я. ВЫШИНСКОМУ

(27 августа 1936 г.)

[Сопроводительная записка письму: «В секретариат тов. Сталина. Прошу размножить и ра­зослать прилагаемый документ по соответствующим адресам. Если тов. Сталин в отпуску, все равно прошу отослать ему в пер­вую очередь. В этом особая моя просьба. 27 августа 1936 г. Моск­ва. Н. Бухарин». (Ф. 3. On. 24. Д. 236. Л. 67. Автограф.)

На машинописном экземпляре письма Н. И. Бухарина имеют­ся пометы: «Читал К. Ворошилов», «Читал А. Андреев», «В. Чубарь», «Читал Ежов», на другом машинописном экземпляре пись­ма также имеются пометки: «Читал. Надо обсудить. Молотов», «Читал С. Орджоникидзе». (Там же. Л. 53, 54.)]

г. Москва

27 августа 1936 г.

Всем членам Политбюро ЦК ВКП(б)

Копия — тов. Вышинскому

Дорогие товарищи!

Будучи в городах Средней Азии, я не имел никакого представ­ления о процессе. Никакого вызова из Москвы — ни от ЦК, ни от Прокуратуры — я не получал. Приехав во Фрунзе, я случайно прочел о показаниях Каменева. Я тотчас отправился в Ташкент, оттуда выслал телеграмму на имя т. Сталина и немедленно на самолете вылетел в Москву. Прилетел вчера, ночью читал газе­ты, не читанные вдалеке. И, пока мой разум еще не помутился от того позора и бесчестья, которые созданы не столько фактом моей подследственности, сколько резолюциями, часть коих пред­полагает доказанной мою виновность (хотя следствие еще и не начиналось, т. е. только на основе заявлений мерзавцев Камене­ва и др.), я обращаюсь к вам с настоящим письмом.

Затруднительность положения усугубляется тем, что, несмот­ря на самолет (и нарушение постановления о летании), я не по­спел к суду, и, следовательно, не могу уже требовать очной став­ки с Каменевым, Зиновьевым, Рейнгольдом. Моих обвинителей поделом рас­стреляли, но их обвинения живут.

Между тем я не только не виновен в приписываемых мне пре­ступлениях, но могу с гордостью сказать, что защищал все послед­ние годы, и притом со всей страстностью и убежденностью линию партии, линию ЦК, руководство Сталина.

Прежде всего, я хотел бы сказать несколько слов о том, зачем, по всей вероятности, понадобилась Каменеву и К° клевета. Она понадобилась им, по-видимому, в следующих целях:

а) показать (в международном масштабе), что «они» — не одни;

б) использовать хотя бы самый малый шанс на помилование пу­тем демонстрации якобы предельной искренности («разоблачать» даже «других», что не исключает прятанья своих концов в воду);

в) побочная цель: месть тем, кто хоть как-нибудь активно живет политической жизнью. Каменев поэтому постарался, вместе с Рейнгольдом, отравить все колодцы — жест очень продуманный, хитрый, рассчитанный. При таких условиях любой член партии боится поверить любому слову бывшего когда-либо в какой-либо оппозиции товарища.

«Правда» от имени партии писала в одной из передовых по поводу людей, имена коих фигурируют в заявлении тов. Вышин­ского (о следствии), что нужно убедиться, кто честен, а у кого камень за пазухой. Правильная постановка вопроса. Именно это и должно установить следствие.

В связи с этим я должен сказать, что со своей стороны я, ве­роятно, с 33 года оборвал даже всякие личные отношения со сво­ими бывшими единомышленниками М. П. Томским и А. И. Ры­ковым. Как ни тяжела подобного рода самоизоляция, но я счи­тал, что политически это необходимо, что нужно отбить, по . возможности, даже внешние поводы для болтовни о «группе». Что это — не голословное утверждение, а реальный факт, можно очень просто проверить опросом шоферов, анализом их путевок, опросом часовых, агентуры НКВД, прислуги и т. п. Впрочем, это, кажется, факт общеизвестный и никем не оспариваемый. Между тем уже один этот факт уничтожает концепцию Каменева — Рейнгольда о сотрудничестве или связях с группой правых. Пра­вых (лидеров) давным-давно уже не было.

Пафос власти у меня лично всегда отсутствовал — это тоже всем известно. А что касается партийной линии, то здесь у моих обвинителей полная путаница: с одной стороны, Бухарин-де не согласен с генлинией; с другой стороны, они с генлинией соглас­ны, но желают голой власти; в то же время Бухарин будто согла­сен с ними. Здесь такая же логическая подлая нечистоплотность, как и морально-политическая грязь. Между тем желательно было бы знать, что за другую линию выставлял Бухарин? К сожалению, это уже неизвестно навсегда.

По существу дела. После познания и признания своих оши­бок (освоение этих уроков во всем их объеме было, разумеется, процессом, а не однократным актом) я во всех областях с подлин­ной убежденностью защищал линию партии и сталинское руковод­ство. Я считал и считаю, что только дураки (если вообще хотеть социализма, а не чего-то еще) могут предлагать «другую линию». Какую? Отказаться от колхозов, когда они быстрейше растут и богатеют на общественной основе? От индустриализации? От политики мира? От единого фронта? Или вопрос о руководстве. Ведь только дурак (или изменник) не понимает, что за победо­носные вехи: индустриализация, коллективизация, уничтожение кулачества, две великие пятилетки, забота о человеке, овладение техникой и стахановство, зажиточная жизнь, новая конституция. Ведь только дурак (или изменник) не понимает, что за львиные прыжки сделала страна, вдохновленная и направляемая железной рукой Сталина. И противопоставлять Сталину пустозвонного фан­фарона или пискливого провизора-лите­ратора можно только выживши из ума.

Но я думаю, что троцкистско-зиновьевские мерзавцы лгали, когда они говорили о только — власти без линии. У Троцкого есть своя, глубоко подлая и, с точки зрения социализма, глубоко глу­пая линия; они боялись о ней сказать; это тезис о порабоще­нии пролетариата «сталинской бюрократией», это — оплевывание стахановцев, это — вопрос о нашем государстве, это — оплевы­вание проекта нашей новой Конституции, нашей внешней поли­тики и т. д. Но все это бьет в нос в такой степени, что подлецы не смели об этом даже заикнуться.

Я останавливаюсь на всем этом с такой подробностью вот поче­му. Доказать, что я действую искренне (без «камня за пазухой»), когда уже создана атмосфера (по милости подлецов, возведших двуруш­ничество в чудовищно-всеобъемлющий принцип политики) полно­го априорного недоверия, можно только затратив много труда.

Теперь, однако, нетрудно понять, что с такой (троцкистской) линией я не могу иметь ничего общего по всему своему прошло­му и настоящему.

С другой стороны, голода власти я никогда не имел, а ума не потерял настолько, чтоб на место Сталина прочить аптекарского ученика.

С третьей стороны, группа бывших правых лидеров перестала давным-давно существовать.

Где же место для чего-то (неизвестно чего)?

Нет, товарищи! Со всей искренностью и любовью я защищаю общее дело, и никто не может мне предъявить обвинение в не­партийности.

Но, однако же, ответьте — скажут мне — на «факты», о коих говорили Каменев, Зиновьев, Рейнгольд.

О чем говорил М. П. Томский с Каменевым в период работы последнего в издательстве «Академия», я совершенно не осведом­лен, ибо не видался с М. П. Томским, как сказано выше. Каме­нев заявляет, что он поддерживал связь со мной и с Томским, и тут же утверждает, что он у Томского осведомлялся о моих на­строениях. Это зачем, раз он разговаривал непосредственно со мной? А как раз именно здесь и запущена ядовитая мысль, от­рава: Бухарин-де не согласен с линией (в чем? в каких пунктах?), согласен с «нами» (но ведь вы как раз согласны с линией?), а зато имеет особую «тактику», хочет заслужить доверие, будучи двуруш­ником...

Томского уже нет в живых, и я тоже не могу иметь с ним раз­говора... Но что мерзавец Каменев здесь хорошо спекулирует, это ясно. Все знают, что вовне я был гораздо более активен (что от­части стоит в связи и с самим родом моей работы). Исходя из этого факта, он вкладывает в уста Томскому гипотезу (очень удоб­ную для его, Каменева, целей). Подлый двурушник меряет здесь на свой аршин. Я и сейчас, вот этим письмом, борюсь за дове­рие. Но не для того, чтоб пакостить партии, а для того, чтобы иметь большие возможности работы: я не хочу падать жертвой подлой каменевской клеветы...

Хуже всего то, что эти убийцы говорят, будто я был с ними «согласен» или им «сочувствовал». Нигде не сказано, в чем со­гласен, в чем сочувствовал. Подлецы молчаливо вставляют сюда, очевидно, и террор, но нигде об этом не говорят прямо. Легко объяснить, почему. Не «своим» они об этом и не могли сказать, ибо сразу же бы «просыпались». На этом была построена у них вся система их отвратительной, подлейшей в истории практики. Поэтому речь никогда не шла — и не могла идти — о терроре. А между тем подлый намек (в расплывчатости самой формулиров­ки) дан. Для чего? Для того, чтобы топить честных людей в той же вонючей яме с целью, о коей я уже говорил в самом начале письма.

Теперь необходимо сказать о пресловутых «связях» (моих). С Рейнгольдом я не имел удовольствия видеться, хотя он наибо­лее «осведомлен» (откуда?). С Каменевым, этим потенцированным стервецом (в последний период, о котором, собственно, и идет речь: я ведь не отрицаю своего тяжкого преступления в бо­лее ранний период и пресловутого разговора, «записанного» Ка­меневым и переданного им Троцкому), я виделся три раза и вел три деловых разговора. Все они относятся к тому времени, ког­да К[аменев] сидел в «Академии», намечался Горьким в лидеры Союза писателей, и когда ЦК ВКП(б) постановил, чтобы мы, академики-коммунисты, проводили его директором Института литературы и искусства Ак. наук (на место, кое раньше занимал умерший А. В. Луначар­ский). Мы должны, значит, были даже агитировать за Камене­ва среди беспартийных академиков, — никто и не подозревал, что за гнусная змея вползает туда. И ЦК не знал. И никто из нас не знал. И я не знал. Тогда ему доверяли. Статьи его печа­тались в «Правде».

Так вот мои три разговора (самое существенное):

Первый разговор. Я спросил К[аменева], не возьмется ли он вести, как намечаемый глава литературы, литературный отдел газеты, — тогда я, мол, поговорю об этом с тов. Сталиным. От­вет гласил (примерно, за смысл ручаюсь): «Я хочу вести тихую и спокойную жизнь, чтоб я никого не трогал и меня чтоб никто не трогал. Я хочу, чтоб обо мне позабыли и чтоб Сталин не вспо­минал даже моего имени».

После этой декларации обывательщины и «тихой жизни» я предложение свое снял. Т. о., К[аменев] не только не посвящал в свои планы контрреволюции, но весьма основательно от меня маскировался, что и не удивительно. А теперь лжет злодейской и кровавой ложью.

Второй разговор был у нас в редакции в связи с какой-то пе­чатавшейся у нас каменевской статьей (он тогда, как сказано выше, печатался и в «Правде»).

Третий разговор был в общежитии Академии наук, где останав­ливался всегда и я (мы тогда провели К[амене]ва, по постанов­лению ЦК, в вышеназванный институт директором). Там, в об­щежитии, были общие обеды, чаи, ужины, и все сидели за од­ним столом. Я читал вслух какую-то свою большую статью (академическую). Из политически важных вещей в памяти остал­ся такой, примерно, диалог между Каменевым] и мной:

Кам[енев]: «Как дела?»

Я: «Прекрасно, страна растет, руководство блестяще маневри­рует и управляет».

Кам[енев]: «Да, маневрирует и управляет».

Точка. Тогда я не обратил достаточного внимания на полуиро­нический, очевидно, тон. Теперь у меня это всплыло в памяти.

Но из этого вытекает, что Каменев прекрасно знал о моих партийных взглядах. А что он налгал, как негодяй?

Значит, «связи» с Каменевым не носили никоим образом пре­ступного характера. ЦК «ставил» Каменева на работу, и с ним приходилось работать. Теперь только открылось, что Фриц Давид — террористическая сволочь. А недавно он еще печатался в «Прав­де». Здесь речь идет не о нелегальных связях совместно действу­ющих единомышленников-заговорщиков, а о чем-то совсем дру­гом, что нельзя ставить в вину (если можно упрекать, то в недо­статочной изощренной бдительности). Часто, однако, в острые моменты истории некоторые не замечают этой капитальной раз­ницы, а многие трусят и дрожат априорно. Но здравый смысл требует здесь дифференцированного подхода: иначе можно наде­лать крупнейших ошибок...

Теперь о Рейнгольде. Мне неизвестен разговор Томского с Зи­новьевым в 1932 году, о чем говорит Рейнгольд. Что касается фразы: «Связь с Бухариным поддерживалась через Карева — активного зиновьевца, который был тесно связан с двумя террористически­ми группами: Слепкова и Эйсмонта», то замечу следу­ющее:

Во-первых, Карева я неоднократно встречал в Ак. наук, и при­том, главным образом, на квартире управделами Академии, Ст. Волынского, старого, испытанного чекиста, который «сопровож­дал» Троцкого при высылке в Константинополь. Здесь Карев был свой человек, друг дома («Коля Карев»), и при такой специфи­ческой ситуации я никак не мог предполагать, что в Кареве си­дит террорист. Ни намека ни на какие разговоры о терроре здесь, разумеется, не было. Может, это считать за «связь»? Тогда она была и у Волынского, и у его жены, и у всех академиков, кои часто торчали на этой квартире.

Во-вторых, я ровно ничего не знал о группе Эйсмонта до раз­бора этого дела в ЦК и уж подавно не знал, что Карев был с ней в каких-либо отношениях (если вообще Рейнгольд здесь говорил правду, о чем не мне судить).

В-третьих, мне до сих пор неизвестно, чтобы группа Слепко­ва, группа контрреволюционная, была террористической. Прав­да, тов. Сталин самолично показывал мне ряд документов, из коих было видно, что эти люди у меня «вырвались из рук» (Ста­лин) уже давно, что давно они мне не доверяли, а некоторые считали предателем, что они ушли далеко, что где-то на перифе­рии и здесь иногда всплывали террористические гнусные разго­воры, о коих я из этих документов только и узнал. Но до сей поры я не знаю, что группа была террористической. Описания пресловутой конференции, которые мне в свое время давали по распоряжению тов. Сталина, не содержали ни намека на террор. А это было последнее, что я знал о группе Слепкова.

Следовательно, и из «сообщения» Рейнгольда ничего не полу­чается. С кем бы и как Карев ни был связан, со мной он был «связан» литературно-философскими беседами на квартире у С. Т. Волынского, и я не имел — и не мог иметь — вплоть до про­чтения газет с отчетами о процессе, ни малейшего представления о его террористической роли.

Мне хочется, наконец, сказать несколько слов о своей загра­ничной поездке. Вы, вероятно, знаете, что на моем докладе в Париже не кто иной, как троцкисты, произвели враждебную де­монстрацию и были выведены нашими боевиками. Вы, б. м., знаете и о том, что парижские троцкисты готовились сделать мне и более крупные неприятности и что наша агентура просила меня поэтому во что бы то ни стало переехать из отеля в полпредство; что даже французская полиция выставила для моей охраны на­ряды полисменов, ибо ждали нападения на мою личность... При­знаюсь, пасть под такими ударами было бы много лучше, чем пасть под ударами каменевской клеветы, подхваченной своими, близкими, товарищами (см. некоторые резолюции). Я сейчас по­трясен до самого основания трагической нелепостью положения, когда, при искреннейшей преданности партии, пробыв в ней тридцать лет, пережив столько дел (ведь кое-что я делал и поло­жительное), меня вот-вот зачислят (и уж зачисляют) в ряды вра­гов — да каких! Перестать жить биологически — стало теперь недопустимым политически. Жизнь при политической смерти не есть жизнь. Создается безысходный тупик, если только сам ЦК не снимет с меня бесчестья. Я знаю, как теперь стало трудно ве­рить, после всей зловонной и кровавой бездны, которая вскры­лась на процессе, где люди были уже не-люди. Но и здесь есть своя мера вещей: не все люди из бывших оппозиционеров дву­рушники.

Пишу вам, товарищи, пока есть еще капля душевных сил. Не переходите грани в недоверии! И — прошу — не затягивайте дела подследственного Николая Бухарина: и так мне сейчас жить — тяжкая смертельная мука, — я не могу переносить, когда даже в дороге меня боятся — и, главное, без вины с моей стороны.

Что мерзавцев расстреляли — отлично: воздух сразу очистил­ся. Процесс будет иметь огромнейшее международное значение. Это — осиновый кол, самый настоящий, в могилу кровавого ин­дюка, налитого спесью, которая привела его в фашистскую ох­ранку. У нас даже мало оценивают, мне сдается, это международ­ное значение. Вообще жить хорошо, но не в моем положении. В 1928—29 преступно наглупил, не учитывая всех последствий своих ошибок, и вот даже теперь приходится расплачиваться та­кой ужасной ценой.

Привет всем вам. Помните, что есть и люди, которые искренне ушли от прошлых грехов и которые, что бы ни случилось, всей душой и всем сердцем (пока оно бьется) будут с вами.

Николай Бухарин

Некоторые добавочные факты

Должен, чтобы не было недоразумений, сказать, что за годы моей работы в НКТП и «Известиях», куда ко мне ходило и ходит мно­го всякого народу с разными просьбами, жалобами и т. д., быва­ли случаи встреч, о коих кратко упоминаю.

1. В НКТП (не помню уж, в котором году) прямо от Серго ко мне зашел И. Н. Смирнов, сказал, что был в Самаре (или Саратове?), где «голодает» Рязанов и его жена больная, нельзя ли тому помочь. Я что-то обещал справиться, кажется, звонил в ЦИК.

2. В «Известия» внезапно заявился однажды Рязанов, с орде­ном на груди (года не помню, но его легко установить, т. к. тог­да ему было разрешено приехать лечить больную жену). Когда я у него спросил, что он сотворил с документом, он вскипел, стал стучать кулаком и заявил, что никогда не признает своей вины. Скоро ушел.

3. Как ни старался я избежать посещения А. Шляпникова, он меня все-таки пой­мал (это было в этом году, незадолго до его ареста) в «Извести­ях», просил передать письмо Сталину; я сказал своим работни­кам, чтобы больше его не пускали, потому что от него «поли­тически воняет» (он ныл: «Не за границу же мне бежать» и в таком же роде). Его письма, которые он оставил, я не пересы­лал, видя его настроения.

4. На квартире у Радека, вскоре после моего назначения в «Известия», я однажды вечером встретил Зиновьева (тогда он был в «Большевике» и пришел к Радеку за книгами): мы заставили его выпить за Сталина (он жаловался на сердце); Зин[овьев] тогда пел дифирамбы Сталину (вот подлец!).

5. Однажды я пришел к Радеку в Дом Правительства, чтобы прочитать ему, как члену редколлегии, только что написанную мной статью и там встретил длинного, худого человека. Я быст­ро прочитал статью, а он почти тотчас ушел. Я узнал, что это был Мрачковский. Радек сказал мне, что он его не мог вытолкать, что велел жене, чтобы больше она его не пропускала, и был очень недово­лен его вторжением. Факты эти известны, ибо все посещения в Доме Правительства регистрируются у швейцаров.

Два последних случая, по-моему, не бросают на Радека ника­кой тени. Я верю в его искренность по отношению к партии и Сталину. Я неоднократно с ним беседовал на острые политиче­ские темы: он продумывает их очень добросовестно и во всех вы­водах крепко стоит на партийной позиции. В малых, кухонных, делах у нас не раз бывали конфликты, и я бывал отнюдь не в восторге от его поведения. Но в большой политике у него, на­сколько я могу судить, безусловная партийность и огромное ува­жение и любовь к Сталину и другим руководителям партии.

6. Звонил однажды Астров, но я его не принял.

Добавляю, что людям такого типа, как я или Радек, иногда трудно просто вытолкать публику, которая приходит: это подчас роняет престиж человека, точно он безмерно трусит («как бы чего не случилось»). Ко мне, напр[имер], приходили все время про­сить за О. Мандельштама (Б. Пастернак. Дело решил тов. Ста­лин), за С. Вольского (т. Сталин приказал его немедленно осво­бодить по письму его, Вольского, бывшей жены) и т. д. и т. п.

Тут нужно знать меру, но далеко не всегда можно и не всегда нужно обязательно избегать аналогичных посещений.

Упомяну еще о случае, бывшем несколько месяцев тому назад. Ко мне пришел в «Изв[естия]» б. секретарь Томского, Н. И. Вои­нов, и сказал мне, что Т[омск]ий в полном одиночестве, в мрач­ной депрессии, что к нему никто не заходит, что его нужно обо­дрить; он просил меня зайти. Я не выполнил этой человеческой просьбы, подчинив свое поведение вышеупомянутой политиче­ской норме. А может, это в данном случае была ошибка. Ведь и пессимистические политические настроения нередко вырастают на неполитической почве, которая, в свою очередь, может быть производной от политики.

В заключение я должен, товарищи, прямо сказать: я сейчас ни физически, ни умственно, ни политически не в состоянии появ­ляться на работе (хотя и срок моего отпуска еще не кончился: он кончается только 1 сентября). Я не могу ничего приказывать, ни требовать, когда я подследственный. Я глубоко благодарен ЦК, что он не снял меня с «Известий». Но я прошу понять, что работать фактически смогу только после того, как с меня будет снят по­зор каменевских клевет. Я разбит настолько, что буду сидеть или на квартире или на даче и буду ждать вызова со стороны ЦК или Прокуратуры.

С комм. приветом

Н. Б.

27 августа 1936 г.

Москва.

АПРФ. Ф. 3. On. 24. Д. 236. Л. 67-82. Автограф. Там же. Л. 53—66. Маш. экз.

Н.И. БУХАРИН — К.Е. ВОРОШИЛОВУ

(31 августа 1936 г.)

Дорогой Климент Ефремович.

Ты, вероятно, уже получил мое письмо членам Политбюро и Вышинскому, я послал его ночью сегодня в секретариат т. Ста­лина с просьбой разослать. Там написано все существенное в свя­зи с чудовищно подлыми обвинениями Каменева. (Пишу сейчас и переживаю чувство полуреальности: что это — сон, мираж, су­масшедший дом, галлюцинации? Нет, это реальность.)

Хотел спросить (в пространство) одно: и вы все верите? Вправду?

Вот я писал статьи о Кирове. Киров, между прочим, когда я был в опале (поделом) и в то же время заболел в Ленинграде, приехал ко мне, сидел целый день, укутал, дал вагон свой, от­правил в Москву, с такой нежной заботой, что я буду помнить об этом и перед смертью. Так вот, что же я неискренне писал о Сергее?

Поставьте честно вопрос. Если неискренне, то меня нужно немедля арестовать и уничтожить: ибо таких негодяев нельзя тер­петь.

Если вы думаете «неискренне», а сами меня оставляете на сво­боде, то вы сами трусы, не заслуживающие уважения.

А если вы сами не верите в то, что набрехал циник-убийца Каменев, омерзительнейший из людей, падаль человеческая, то зачем же вы допускаете резолюции, где (Киевская, напр.) гово­рится о том, что я «знал» черт знает о чем?

Где тогда смысл следствия, рев. законность и прочее?

Ведь, напр., если Киевский партактив решает: «он знал», то как следователь может сказать «не знал», если партия сказала «знал»?

Я хорошо понимаю, что раз на суде гласно было сделано та­кое заявление (хотя вряд ли оно выскочило на суде только в пер­вый раз; а на предварительном следствии? И почему меня не вызвали?), то следствие логически из этого вытекало. Но тогда нужно ждать его конца, не спешить и не компрометировать са­мой рев. законности.

Ты назвал «правых» помощниками зин[овьевцев]-троцкистов] (в речи о С. С. Каменеве). В данное время это — лозунг. Хотя у тебя — другое время, но в массе не разбираются так тонко. Зна­чит, ты веришь во все это чудовищное?

Тогда не тяните канители и расправляйтесь поскорей. В исто­рии бывают случаи, когда замечательные люди и превосходные политики делают тоже роковые ошибки «частного порядка»: я вот и буду математическим коэффициентом вашей частной ошибки. Sub specie historioe (под углом зрения истории) это — мелочь, литературный материал.

Правда, я — поскольку сохраняю мозги — считал бы, что с международной точки зрения глупо расширять базис сволочизма (это значит идти навстречу желаниям прохвоста Каменева! им того только и надо было показать, что они — не одни). Но не буду говорить об этом, еще подумаете, что я прошу снисхожде­ния под предлогом большой политики...

А я хочу правды: она на моей стороне. Я много в свое время грешил перед партией и много за это и в связи с этим страдал.

Но еще и еще раз заявляю, что с великим внутренним убеж­дением я защищал все последние годы политику партии и руко­водство Кобы, хотя и не занимался подхалимством.

Хорошо было третьего дня лететь над облаками: 8° мороза, алмазная чистота, дыхание спокойного величия.

Я, б. м., написал тебе какую-то нескладицу. Ты не сердись. Может, в такую конъюнктуру тебе неприятно получить от меня письмо — бог знает: все возможно.

Но «на всякий случай» я тебя (который всегда так хорошо ко мне относился) заверяю: твоя совесть должна быть внутренне со­вершенно спокойна; за твое отношение я тебя не подводил: я дей­ствительно ни в чем не виновен, и рано или поздно это обнару­жится, как бы ни старались загрязнить мое имя.

Бедняга Томский! Он, быть может, и «запутался» — не знаю. Не исключаю. Жил один. Быть может, если б я к нему ходил, он был бы не так мрачен и не запутался. Сложно бытие человека!

Но это — лирика. А здесь — политика, вещь мало лиричная и в достаточной мере суровая.

Что расстреляли собак — страшно рад. Троцкий процессом убит политически, и это скоро станет совершенно ясным.

Если к моменту войны буду жив — буду проситься на драку (не красное словцо), и ты тогда мне окажи последнюю эту услу­гу и устрой в армии хоть рядовым (даже если каменевская отрав­ленная пуля поразит меня).

Советую когда-либо прочесть драмы из французской] рев[олю]ции Ром. Роллана.

Извини за сумбурное письмо: у меня тысячи мыслей, скачут как бешеные лошади, а поводьев крепких нет.

Обнимаю, ибо чист,

Ник. Бухарин

31.VIII.36.

ЛПРФ. Ф. 58. On. 1. Д. 6. Л. 10-13. Автограф. Ф. 3. On. 24. Д. 237. Л. 116-118. Машинописная копия.

К.Е. ВОРОШИЛОВ — Н.И. БУХАРИНУ

(3 сентября 1936 г.)

т. Бухарину

Возвращаю твое письмо, в котором ты позволил себе гнусные выпады в отношении парт. руководства. Если ты твоим письмом хотел убедить меня в твоей полной невиновности, то убедил пока в одном: впредь держаться от тебя подальше, независимо от ре­зультатов следствия по твоему делу, а если ты письменно не от­кажешься от мерзких эпитетов по адресу парт, руководства, буду считать тебя и негодяем.

К. Ворошилов

3.IX.36 г.

АПРФ. Ф. 58. On. 1. Д. 6. Л. 14. Автограф.

АПРФ. Ф. 3. On. 24. Д. 237. Л. 115. Машинописный экз.

Н.И. БУХАРИН — К.Е. ВОРОШИЛОВУ

(3 сентября 1936 г.)

3 сент. 1936 г.

Тов. Ворошилову

Получил твое ужасное письмо.

Мое письмо кончалось: «обнимаю».

Твое письмо кончается: «негодяем».

После этого что же писать?

Но я хотел бы устранить одно политическое недоразумение.

Я писал письмо личного характера (о чем теперь очень сожа­лею). В тяжком душевном состоянии; затравленный, я писал про­сто к человеку большому; я сходил с ума по поводу одной толь­ко мысли, что может случиться, что кто-то поверит в мою винов­ность.

И вот, крича, я писал:

«Если вы думаете «неискренне» (что я напр., Кировские ста­тьи писал «неискренне»), а оставляете меня на свободе, то вы сами трусы и т. д. »

И далее: «А если вы сами не верите в то, что набрехал Каме­нев] и т. д.».

Что же, я думаю, по-твоему, что вы трусы или обзываю труса­ми руководство?

Наоборот, этим я говорю: Так как всем известно, что вы не тру­сы, значит, вы не верите в то, что я мог написать неискренние статьи. Ведь это же видно из самого письма!

Но если я так сумбурно написал, что это можно понять, как выпад, то я — не страха ради иудейска, а по существу, — триж­ды письменно и как угодно беру все эти фразы назад, хотя я со­всем не то хотел сказать, что ты подумал.

Партийное руководство я считаю замечательным. И в самом письме к тебе, не исключая возможности ошибки со мной с ва­шей стороны, я писал: «В истории бывают случаи, когда замеча­тельные люди и превосходные политики делают тоже ошибки ча­стного порядка»... Разве этого не было в письме? Это же и есть мое действительное отношение к руководству. Я это давным-дав­но признал и не устану это повторять. И смею думать, я доказал это своею деятельностью за все последние годы.

Во всяком случае, это недоразумение прошу снять. Очень из­виняюсь за прошлое письмо, впредь отягощать никакими пись­мами не буду. Я в крайне нервном состоянии. Этим и было вы­звано письмо. Между тем мне необходимо возможно спокойнее ждать конца следствия, которое — уверен — докажет мою пол­ную непричастность к бандитам. Ибо в этом — правда.

Прощай,

Бухарин.

АПРФ. Ф. 3. On. 24. Д. 458. Л. 14-22.

Ротаторный экз. Ф. 58. On. 1. Д. 6. Л. 10—15. Автограф.

[Ворошилов направил Сталину копии писем Бухарина и своего ответа ему. Ста­лин написал на сопроводительном листе: «Тов. Молотову. Ответ Ворошилова хорош. Если бы Серго также достойно отбрил гос­подина Ломинадзе, писавшего ему еще более пасквильные пись­ма против ЦК ВКП, Ломинадзе был бы теперь жив и, возмож­но, из него вышел бы человек. И. Сталин». (Ф. 3. On. 24. Д. 237. Л. 114.)

В декабре 1936 года Ворошилов направил Сталину за­писку по поводу этих писем Бухарина: «Секретарю ЦК ВКП(б) т. Сталину. На заседании Пленума ЦК ВКП(б) т. Молотов в сво­ей речи упоминал о письме т. Бухарина на мое имя и моем отве­те на это письмо. Прошу разослать всем членам Пленума ЦК ВКП(б) копии упомянутых писем т. Бухарина на мое имя и мой ответ т. Бухарину, для сведения. К. Ворошилов. 7.XII.36 г.».]

Л.М. КАГАНОВИЧ — И.В. СТАЛИНУ

(14 сентября [1936 г.])

14/IX

Здравствуйте, Дорогой т. Сталин!

1) На основании шифровки Сурица Литвинов предложил послать ноту протеста Германии в связи с оскорбительными и резкими выступлениями на Нюренберг[ском] съезде фашистов. Мы думаем, что этого делать не следует.

Опыт последнего месяца показывает, что применение нами указанной ва­ми тактики недопущения истерики и соблюдения спокойствия и выдержки, целиком себя оправдало.

Просим сообщить нам ваше мнение. Записку Литвинова посылаю вам. Посылаю также его две записки в связи с его поездкой в Женеву.

В этих записках он ставит след[ующие] вопросы:

1) О предоставлении в распоряжение Лиги Наций международной авиа­ционной силы в 1000 самолетов.

2) О противодействии капитулянтским настроениям в Чехословакии.

3) Об оформлении наших отношений с Тур[цией].

4) О постановке вопроса об едином крупном оборонительном антигерман­ском блоке.

Все эти вопросы непосредственно острого значения сейчас не имеют. Мы ему все же обещали сообщить. Если найдете эти вопросы существенными для нынешнего момента, прошу сообщить ваше мнение.

2) Иранское правительство сообщило нашему торгпреду о желании вести переговоры о поставке и монтаже нами Ирану оборудования для разных предприятий: шести хлопчатобумажных фабрик, мясокомбината, шести са­харных заводов и еще некоторых, общая стоимость оборудования и монтажа его выразится примерно в 60 млн долларов. Поставка в течении 6—7 лет.

Оплата за правительственные поставки будет производиться сырьем. Нем­цы сейчас стараются втереться в это дело. Наркомвнешторг запрашивает наше мнение. Мы не остановились на каком-либо проекте решения, но мне казалось, что отказываться от разговоров вряд ли следует.

Просим сообщить ваше мнение.

3) Обсуждали мы на днях вопрос о лимитах расходования муки. Комзаг и Наркомвнуторг, внесли предложения пойти на ограничение выдачи хлеба печеного и муки в одни руки. Мы полагаем, что этого не следует делать. Может быть это еще можно допустить в сельских районах недородных облас­тей, и то в ограниченном количестве, но в целом этого допускать нельзя. Мы при этом исходили из вашего указания не давать поводов для измышлений и клеветы врагов.

Я просил бы вас сообщить, правильна ли наша позиция в этом вопросе, тем более, что этот вопрос, вероятно, еще раз встанет.

4) Несколько слов об очной ставке Сокольникова-Рыкова-Бухарина. Со­кольников производит впечатление озлобленного уголовного бандита, выкла­дывающего без малейшего смущения план убийства и их работу в этом на­правлении.

Рыков держал себя довольно выдержанно и все допытывался у Сокольни­кова, знает ли он об участии Рыкова только со слов Томского или еще кого-то. Видимо, после того как он узнал, что Сокольников знает о связи Рыкова с Зиновьевым и Каменевым только от Томского, Каменева, он, Рыков, со­всем успокоился и перешел в наступление. Но и Рыков, и Бухарин главный упор делали на последних годах, что касается 31—32—33 годов, они оба явно обходили. Хотя Рыков должен был признать, что уже в 1934 г. Томский его спрашивал, идти ли ему к Зиновьеву на дачу, т.е. в год убийства Кирова. Рыков ограничился только тем, что отсоветовал Томскому, но никому об этом не сказал.

Бухарин, тот больше спорил с Сокольниковым, хотя должен был при­знать, что в ответ на просьбу Сокольникова о напечатании его статьи в «Известиях» Бухарин ему ответил: «Пишите с подписью полной своей фами­лии, вам надо бороться за свою легальность, я Рыкову это тоже говорю». В основном он, Бухарин, это подтвердил. Бухарин после ухода Сокольникова пустил слезу и все просил ему верить. У меня осталось впечатление, что мо­жет быть они и не поддерживали прямой организационной связи с троцкистско-зиновьевским блоком, но в 32—33, а может быть и в последующих годах, они были осведомлены о троцкистских делах. Видимо, они, правые, имели свою собственную организацию, допуская единство действий снизу. Вот на днях мне транспортные органы ГПУ дали список арестованной троцкистской группы железнодорожников в Москве, но когда я посмотрел список, там оказалось порядочно крупных углановских бывших московских работников и я думаю, что это — троцкистско-правая организация железнодорожников. Во всяком случае, правую подпольную организацию надо искать, она есть. Я думаю, что роль Рыкова, Бухарина и Томского еще выявится.

Пятаков пока показаний не дает. Очная ставка будет устроена и ему, и Радеку. Хорошо, что громим всех этих троцкистско-зиновьевских подлецов до конца.

5) Об испанских делах я вас информировал по телефону.

Сердечный вам привет и наилучшие пожелания.

Ваш Л.Каганович.

Ф. 558. On. 11. Д. 743. Л. 56—63. Автограф.

Н.И. БУХАРИН — И.В. СТАЛИНУ

(10 декабря 1937 г.)

Весьма секретно

Лично

Прошу никого другого без разрешения И. В. Сталина не чи­тать

И. В. Сталину

7 стр. + 7 стр. приложения.

Иосиф Виссарионович!

Пишу это письмо, как, возможно, последнее, предсмертное, свое письмо. Поэтому прошу разрешить мне писать его, несмот­ря на то, что я арестант, без всякой официальщины, тем более, что я его пишу только тебе, и самый факт его существования или несуществования целиком лежит в твоих руках...

Сейчас переворачивается последняя страница моей драмы и, возможно, моей физической жизни. Я мучительно думал, брать­ся ли мне за перо или нет, — я весь дрожу сейчас от волнения и тысячи эмоций и едва владею собой. Но именно потому, что речь идет о пределе, я хочу проститься с тобой заранее, пока еще не поздно, и пока пишет еще рука, и пока открыты еще глаза мои, и пока так или иначе функционирует мой мозг.

Чтобы не было никаких недоразумений, я с самого начала говорю тебе, что для мира (общества) я 1) ничего не собира­юсь брать назад из того, что я понаписал; 2) я ничего в этом смысле (и по связи с этим) не намерен у тебя ни просить, ни о чем не хочу умолять, что бы сводило дело с тех рельс, по которым оно катится. Но для твоей личной информации я пишу. Я не могу уйти из жизни, не написав тебе этих после­дних строк, ибо меня обуревают мучения, о которых ты дол­жен знать.

1. Стоя на краю пропасти, из которой нет возврата, я даю тебе предсмертное честное слово, что я невиновен в тех преступлени­ях, которые я подтвердил на следствии.

2. Перебирая все в уме, насколько я способен, я могу, в до­полнение к тому, что я говорил на пленуме, лишь отметить:

а) что когда-то я от кого-то слыхал о выкрике, кажется, Кузь­мина, но никогда не придавал этому никакого серьезного значе­ния — мне и в голову не приходило;

в) что о конференции, о которой я ничего не знал (как и о рютинской платформе), мне бегло, на улице, post factum, сказал Айхенвальд («ребята собирались, делали доклад»), — или что-то в таком роде, и я тогда это скрыл, пожалев «ребят»;

с) что в 1932 году я двурушничал и по отношению к «учени­кам», искренне думая, что я их приведу целиком к партии, а ина­че оттолкну. Вот и все. Тем я очищаю свою совесть до мелочей. Все остальное или не было или, если было, то я об этом не имел никакого представления.

Я на пленуме говорил таким образом сущую правду, только мне не верили. И тут я говорю абсолютную правду: все последние годы я честно и искренно проводил партийную линию и научился по-умному тебя ценить и любить.

3) Мне не было никакого «выхода», кроме как подтверждать обвинения и показания других и развивать их: либо иначе выхо­дило бы, что я «не разоружаюсь».

4) Кроме внешних моментов и аргумента 3) (выше), я, думая над тем, что происходит, соорудил примерно такую концепцию:

Есть какая-то большая и смелая политическая идея генеральной чистки а) в связи с предвоенным временем, b) в связи с перехо­дом к демократии. Эта чистка захватывает а) виновных, b) подо­зрительных и с) потенциально подозрительных. Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так-то, других — по-дру­гому, третьих — по-третьему. Страховочным моментом является и то, что люди неизбежно говорят друг о друге и навсегда посе­ляют друг к другу недоверие (сужу по себе: как я озлился на Радека, который на меня натрепал! а потом и сам пошел по этому пути...). Таким образом, у руководства создается полная гарантия.

Ради бога, не пойми так, что я здесь скрыто упрекаю, даже в размышлениях с самим собой. Я настолько вырос из детских пе­ленок, что понимаю, что большие планы, большие идеи и большие интересы перекрывают все, и было бы мелочным ставить вопрос о своей собственной персоне наряду с всемирно-историческими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах.

Но тут-то у меня и главная мука, и главный мучительный па­радокс.

5) Если бы я был абсолютно уверен, что ты именно так и ду­маешь, то у меня на душе было бы много спокойнее. Ну, что же! Нужно, так нужно. Но поверь, у меня сердце обливается горячей струею крови, когда я подумаю, что ты можешь верить в мои преступления и в глубине души сам думаешь, что я во всех ужа­сах действительно виновен. Тогда что же выходит? Что я сам по­могаю лишаться ряда людей (начиная с себя самого!), то есть делаю заведомое зло! Тогда это ничем не оправдано. И все пута­ется у меня в голове, и хочется на крик кричать и биться голо­вою о стенку: ведь я же становлюсь причиной гибели других. Что же делать? Что делать?

6) Я ни на йоту не злобствую и не ожесточен. Я — не хрис­тианин. Но у меня есть свои странности. Я считаю, что несу рас­плату за те годы, когда я действительно вел борьбу. И если хо­чешь уж знать, то больше всего меня угнетает один факт, кото­рый ты, может быть, и позабыл: однажды, вероятно, летом 1928 года, я был у тебя, и ты мне говоришь: знаешь, отчего я с тобой дружу: ты ведь неспособен на интригу? Я говорю: Да. А в это время я бегал к Каменеву («первое свидание»). Хочешь верь, хочешь не верь, но вот этот факт стоит у меня в голове, как ка­кой-то первородный грех для иудея. Боже, какой я был мальчиш­ка и дурак! А теперь плачу за это своей честью и всей жизнью. За это прости меня, Коба. Я пишу и плачу. Мне ничего уже не нужно, да ты и сам знаешь, что я скорее ухудшаю свое положе­ние, что позволяю себе все это писать. Но не могу, не могу про­сто молчать, не сказав тебе последнего «прости». Вот поэтому я и не злоблюсь ни на кого, начиная с руководства и кончая сле­дователями, и у тебя прошу прощенья, хотя я уже наказан так, что все померкло, и темнота пала на глаза мои.

7) Когда у меня были галлюцинации, я видел несколько раз тебя и один раз Надежду Сергеевну. Она подошла ко мне и го­ворит: «Что же это такое сделали с Вами, Н. И.? Я Иосифу ска­жу, чтобы он Вас взял на поруки». Это было так реально, что я чуть было не вскочил и не стал писать тебе, чтоб... ты взял меня на поруки! Так у меня реальность была перетасована с бредом. Я знаю, что Н. С. не поверила бы ни за что, что я злоумышлял против тебя, и недаром подсознательное моего несчастного «я» вызвало этот бред. А с тобой я часами разговаривал... Господи, если бы был такой инструмент, чтобы ты видел всю мою рас­клеванную и истерзанную душу! Если б ты видел, как я внутренне к тебе привязан, совсем по-другому, чем Стецкие и Тали! Ну, да это «психология» — прости. Теперь нет ангела, который отвел бы меч Аврамов, и роковые судьбы осуществятся!

8) Позволь, наконец, перейти к последним моим небольшим просьбам:

а) мне легче тысячу раз умереть, чем пережить предстоящий процесс: я просто не знаю, как я совладаю сам с собой — ты знаешь мою природу; я не враг ни партии, ни СССР, и я все сделаю, что в моих силах, но силы эти в такой обстановке ми­нимальны, и тяжкие чувства подымаются в душе; я бы, позабыв стыд и гордость, на коленях умолял бы, чтобы не было этого. Но это, вероятно, уже невозможно, я бы просил, если возможно, дать мне возможность умереть до суда, хотя я знаю, как ты сурово смотришь на такие вопросы;

в) если1 меня ждет смертный приговор, то я заранее тебя прошу, заклинаю прямо всем, что тебе дорого, за­менить расстрел тем, что я сам выпью в камере яд (дать мне мор­фию, чтоб я заснул и не просыпался). Для меня этот пункт край­не важен, я не знаю, какие слова я должен найти, чтобы умолить об этом, как о милости: ведь политически это ничему не поме­шает, да никто этого и знать не будет. Но дайте мне провести последние секунды так, как я хочу. Сжальтесь! Ты, зная меня хорошо, поймешь. Я иногда смотрю ясными глазами в лицо смер­ти, точно так же, как — знаю хорошо — что способен на храб­рые поступки. А иногда тот же я бываю так смятен, что ничего во мне не остается. Так если мне суждена смерть, прошу о морфийной чаше. Молю об этом...

с) прошу дать проститься с женой и сыном. Дочери не нуж­но: жаль ее слишком будет, тяжело, так же, как Наде и отцу. А Анюта — молодая, переживет, да и мне хочется сказать ей пос­ледние слова. Я просил бы дать мне с ней свидание до суда. Ар­гументы таковы: если мои домашние увидят, в чем я сознался, они могут покончить с собой от неожиданности. Я как-то должен подготовить к этому. Мне кажется, что это в интересах дела и в его официальной интерпретации;

д) если мне будет сохранена, паче чаяния, жизнь, то я бы про­сил (хотя мне нужно было бы поговорить с женой):

*) либо выслать меня в Америку на n лет. Аргументы за: я провел бы кампанию по процессам, вел бы смертельную борьбу против Троцкого, перетянул бы большие слои колеблющейся интеллигенции, был бы фактически Анти-Троцким, и вел бы это дело с большим размахом и прямо с энтузиазмом; можно было бы послать со мной квалифицированного чекиста и, в качестве добавочной гарантии, на полгода задержать здесь жену, пока я на деле не докажу, как я бью морду Троцкому и К0 и т. д.;

**) но если есть хоть атом сомнения, то выслать меня хоть на 25 лет в Печору или Колыму, в лагерь: я бы поставил там универ­ситет, краеведческий музей, технич. станции и т. д., институты, картинную галерею, этнограф-музей, зоо- и фито-музей, журнал лагерный, газету.

Словом, повел бы пионерскую зачинательскую культурную работу, поселившись там до конца дней своих с семьей.

Во всяком случае, я заявляю, что работал бы где угодно как сильная машина.

Однако, по правде сказать, я на это не надеюсь, ибо самый факт изменения директивы февральского пленума говорит за себя (а я ведь вижу, что дело идет к тому, что не сегодня-завтра процесс).

Вот, кажется, все мои последние просьбы (еще: философская работа, оставшаяся у меня, — я в ней сделал много полезного).

Иосиф Виссарионович! Ты потерял во мне одного из способ­нейших своих генералов, тебе действительно преданных. Но это уж прошлое. Мне вспоминается, как Маркс писал о Барклае-де-Толли, обвиненном в измене, что Александр I потерял в нем зря такого помощника. Горько думать обо всем этом. Но я готовлюсь душевно к уходу от земной юдоли, и нет во мне по отношению ко всем вам и к партии, и ко всему делу — ничего, кроме вели­кой, безграничной любви. Я делаю все человечески возможное и невозможное. Обо всем я тебе написал. Поставил все точки над i. Сделал это заранее, так как совсем не знаю, в каком буду состо­янии завтра и послезавтра etc.

Может быть, что у меня, как у неврастеника, будет такая уни­версальная апатия, что и пальцем не смогу пошевельнуть.

А сейчас, хоть с головной болью и со слезами на глазах, все же пишу. Моя внутренняя совесть чиста перед тобой теперь, Коба. Прошу у тебя последнего прощенья (душевного, а не дру­гого). Мысленно поэтому тебя обнимаю. Прощай навеки и не поминай лихом своего несчастного.

Н. Бухарин

10.ХП.37 г.

АПРФ. Ф. 3. On. 24. Д. 427. Л. 13-18. Маш. копия. Л. 19—22. Автограф.

Н.И.БУХАРИН – А.М. ЛАРИНОЙ

(15 января 1938 г.)

Анне Михайловне Лариной

Милая, дорогая Аннушка, ненаглядная моя!

Я пишу тебе уже накануне процесса и пишу тебе с оп­ределенной целью, которую подчеркиваю тремя черта­ми: что бы ты ни прочитала, что бы ты ни услышала, сколь бы ужасны ни были соответствующие вещи, что бы мне ни говорили, что бы я ни говорил — переживи ВСЕ мужественно и спокойно. Подготовь домашних. Помоги и им. Я боюсь и за тебя, и за других, но прежде всего за тебя. Ни на что не злобься. Помни о том, что ве­ликое дело СССР живет, и ЭТО главное, а личные судь­бы — преходящи и мизерабельны по сравнению с этим. Тебя ждет огромное испытание. Умоляю тебя, родная моя, прими все меры, натяни все струны души, но не дай им ЛОПНУТЬ. Ни с кем не болтай ни о чем. Мое состо­яние ты поймешь. Ты — самый близкий, самый родной мне человек, единственный. И я тебя прошу всем хоро­шим, что было между нами, чтоб ты сделала величайшее усилие, величайшим натяжением души помогла себе и домашним ПЕРЕЖИТЬ страшный этап. Мне кажется, что отцу и Наде не следовало бы ЧИТАТЬ ГАЗЕТ за со­ответствующие дни: пусть на время КАК БЫ ЗАСНУТ. Впрочем, тебе виднее — распорядись, присоветуй сама, под тем углом зрения, чтобы не было неожиданного кошмарного потрясения. Если я об этом прошу, то по­верь, что я выстрадал все, в том числе и эту просьбу, и что все будет, как этого требуют большие и великие интересы. Ты знаешь, что мне стоит писать тебе такое письмо, но я пишу его в глубокой уверенности, что толь­ко так я должен поступить. Это главное, основное, реша­ющее. Сколько говорят эти короткие строки, ты и сама понимаешь! Сделай так, как я прошу, и держи себя в ру­ках: будь каменной, как статуя.

Я — в огромной тревоге ЗА ТЕБЯ, и если бы ТЕБЕ разрешили написать или передать мне несколько успо­коительных слов по поводу вышесказанного, то ЭТА тя­жесть свалилась бы хоть несколько с моей души.

Об этом прошу тебя, друг мой милый, об этом умоляю.

Вторая просьба у меня — неизмеримо меньшая, но лично для меня очень важная.

Тебе передадут три рукописи:

a) большая философская работа на 310 стр. («Фило­софские арабески»);

b) томик стихов;

c) семь первых глав романа.

Их нужно переписать на машинке, по три экземпля­ра. Стихи и роман поможет обработать отец (в стихах приложен ПЛАН, там внешне — хаос, но можно разо­браться; каждое стихотворение нужно перепечатывать на отдельной страничке).

Самое важное, чтоб не затерялась философская рабо­та, над которой я много работал и в которую много вло­жил: это — очень ЗРЕЛАЯ вещь, по сравнению с моими прежними писаниями, и, в отличие от них, ДИАЛЕК­ТИЧЕСКАЯ от начала до конца.

Есть ЕЩЕ та книга («Кризис капит[алистической] культуры и социализм»), первую половину которой я писал еще дома. Ты ее постарайся ВЫРУЧИТЬ: она не у меня — жаль будет, если пропадет.

Если ты получишь рукописи (много стихов связано с тобой и ты по ним почувствуешь, как я к тебе привя­зан) и если тебе будет разрешено передать мне несколь­ко строк или слов, НЕ ПОЗАБУДЬ УПОМЯНУТЬ И О МОИХ РУКОПИСЯХ.

Распространяться сейчас о своих чувствах неумест­но. Но ты и за этими строками увидишь, как безмерно глубоко я тебя люблю. Помоги мне исполнением первой просьбы в столь для меня тяжкие часы.

Во всех случаях и при всех исходах суда я после него тебя увижу и смогу поцеловать твои руки.

До свидания, дорогая.

Твой Колька.

15-1-38.

P.S. Карточка твоя у меня есть, с малышом. Поцелуй Юрку от меня. Хорошо, что он не читает. За дочь тоже очень боюсь. О сыне скажи хоть слово — вероятно, вы­рос мальчонка, а меня и не знает. Обними его и прилас­кай.

1 далее зачеркнуты слова «вы предрешили»



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг

    Документ
    С 77 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001.
  2. Сталин Сайт «Военная литература»

    Литература
    Троцкий Л.Д. Сталин: В 2 т. / Вступ. ст. В. Козлова, А. Ненарокова. Под ред. Ю. Г. Фельштинского — М.: Терра, 1996. — 324 с.; 286 с. — (Тайны истории в романах, повестях и документах).
  3. И. В. Сталина в. М. Мопотову 1925-1936 гг. Сборник документов москва «россия молодая» 1995 год Книга

    Книга
    В декабре 1969 г: 79-летний В.М.Молотов сдал в Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС 77 оригиналов писем и записок И.В.
  4. И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. Сайт Военная литература

    Литература
    Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг. (Сборник документов) / Составители: Л.Кошелева, В.Лельчук, В.Наумов, О.Наумов, Л.Роговая, О.Хлевнюк.
  5. Л. максименков очерки номенклатурной истории советской литературы (1932—1946) Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие Разгром рапп и чаепитие на Большой Никитской

    Документ
    25 января 1932 года Горький докладывал Сталину о том, что три недели у него в Италии прожил Леопольд Авербах. Патриарх присмотрелся к этому «генеральному секретарю» литфронта: «Весьма умный, хорошо одаренный человек», «еще не развернулся

Другие похожие документы..