Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
15.Кініки. 1 .Патристика (Василій Великий, Григорій Богослов, Діонісій Аеропагіт). 17.Філософія ісіхазму (Максим Сповідник, Григорій Палама)....полностью>>
'Вопросы к экзамену'
Объем работы 15-20 печатных листов, отпечатанных на компьютере через полтора интервала на белых листах стандартной формы формата А4 (на одной стороне...полностью>>
'Документ'
В последние годы государственная политика в области образования, реализуемая в рамках программы модернизации образования на 2001–2005 го­ды, была сфо...полностью>>

Кто первым бросит камень?…

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Кто первым бросит камень?…
«ЗС» №1/1987

За час до кончины Сергей Викторович Мейен получил американское издание его фундаментальной монографии «Основы палеоботаники», расширенное по сравнению с незадолго перед тем вышедшим русским и снабженное авторскими иллюстрациями, которые он долго и любовно вырисовывал.

Он был в своей области высочайшим профессионалом, и оставленные им труды по общей биологии, палеоботанике и стратиграфии нашли заслуженное признание в научном сообществе. Но для нас Сергей Викторович был не только крупным, известным во всем мире ученым, он долгие годы был нашим автором, другом и советчиком.

Первая его статья, «О великой палеоботанической стене…», появилась в 1967 году, последняя, «Опять тройка…»,- в этом, 1987 году. А в двадцатилетнем промежутке опубликовано пятнадцать его работ. Дважды — в 1971 и 1979 годах — он был лауреатом журнала. Число же случаев, когда мы обращались к нему за советом или помощью, учету не поддается.

В науке как всем известно, невозможно быть высоким профессионалом, не будучи личностью. Наука делается не толпой запрограммированных на профессиональные методики безликих людей-винтиков, а сообществом творческих индивидуальностей, для которых достижение высокого научного результата — глубоко личностный акт. В этом ясно отдавал себе отчет С. В. Мейен. Он высоко ценил своих учителей. Он поддерживал очень тесные человеческие отношения с учениками и друзьями. И все это было неотъемлемо от его профессиональных занятий наукой. Человеческое общение в науке (и не только в науке!) требует взаимопонимания, сочувствия, соинтуиции, без чего наука гибнет.

Об этом С. В. Мейен написал когда-то в статье «Принцип сочувствия» («Пути в незнаемое», 1977). И об этом он говорит в публикуемой статье, посвященной многочисленным любителям, пытающимся заниматься наукой непрофессионально. Их занятия тоже входят в науку, хотя очень часто, увы, остаются бесплодными. Но в науке критерий успеха — это далеко не все. Может быть, роль любителей состоит в том, чтобы постоянно поддерживать атмосферу любви к науке, любви к знаниям? А этого тоже нельзя сбрасывать со счетов. Авторская позиция глубоко этична, и из статьи еще раз можно убедиться, что Сергей Викторович Мейен, — прежде всего очень хороший человек. И очень глубокий мыслитель, его «Принцип сочувствия«- это не просто приглашение к доброте, но и серьезный шаг в философской этике, показывающей, что для этической оценки поступка, для этического поведения нельзя слепо копировать якобы универсальные образцы, но необходимо понимать неповторимость каждого поступка и стремиться к проникновению в чужой способ видения. А жизнь, лишенная этического начала, саморазрушается. Я думаю, что о Сергее Викторовиче будут еще писать как о создателе некантовской этики, как говорят о создателях неевклидовой геометрии или неньютоновой механики. А в этой статье он сам реализует принцип сочувствия, когда пытается, будучи профессионалом, сочувствовать вместе с любителями.

Ю. Шрейдер, доктор философских наук

С детства мне был симпатичен знаменитый Почемучка, не дававший продыха родителям. Но с возрастом люди научаются сами отвечать на вопросы, а некоторые забывают их себе задавать. Такие люди, по крайней мере для меня, невыносимы. Они все знают, разговаривать с ними — мучение, спорить с ними — все равно, что полемизировать с патефонной пластинкой. Всю жизнь они накапливают на некоем записывающем устройстве истину в последней инстанции и в конце концов чувствуют себя ее олицетворением. Отверзнув уста, они изрекают: «Наука доказала» Дальше следует готовая статья для энциклопедии или параграф в учебнике. Бывает, конечно, что эти люди чего-нибудь не знают, но уж тогда они точно знают, как это узнать.

С таким человеком у меня однажды произошло публичное столкновение. Обсуждались вопросы преподавания палеонтологии в университете. Я говорил о том, что студентов нередко учат выхолощенной и скучной систематике ископаемых животных и растений, а не творческой работе. Среди студентов палеонтология знаменита нудным заучиванием родов, семейств или отрядов, а когда они сталкиваются с новым материалом, то теряются, ибо научились определять ископаемых, но не научились их глубоко изучать Я говорил о пробелах в наших палеонтологических познаниях, о трудностях работы и о том, что все это должен понять студент. Знание прорех не менее важно, чем знание достижений. Человек, о котором я говорю, ныне уже покойный, был до глубины души возмущен мной. Он страстно доказывал, что студенту не надо толковать о незнании, что это рождает скепсис и недоверие к учителям. Спорить с ним было бесполезно.

Размышляя обо всем этом, задаешь себе наконец вопрос вопросов — о чем можно, а о чем нет смысла спрашивать, есть ли вопросы с окончательными ответами и есть ли вопросы без ответов? Так, шагая от вопроса к вопросу, постепенно приходишь к философии, к той ее области, которую издавна зовут диалектикой. Парадоксально только, что люди, восславляющие диалектику, нередко берутся раз и навсегда отвечать на вечные вопросы.

Знание бывает приниженным, бытовым — мы знаем в лицо родных, знаем, что делать с ложкой и где купить хлеб. На противоположном полюсе знание возвышенное, научное — Земля обращается вокруг Солнца и вращается вокруг оси, для дыхания нужен кислород, который становится жидкостью при минус 183 градусов по Цельсию, если давление равно атмосферному. Во все времена человеческой истории находились люди, вытряхивавшие содержимое из копилки знания и принимавшиеся за создание картины мира. Но, видимо, во все времена находились и люди, которые, подобно Сократу, критически осматривали предлагавшуюся им картину и терроризировали создателей ее бесконечными вопросами.

То, что мы принимаем за крупицы истины, оседает на дне нашего сознания, лежит в основе нашего мироощущения. Накопленным золотым запасом обеспечены бумажные деньги расхожих мнений. Эта аналогия, как и всякая другая, может быть продолжена. А продолжить ее можно известной поговоркой: «Не все то золото, что блестит» И еще одно продолжение кажется уместным чтобы доверять бумажным деньгам, надо удостовериться, что они действительно подкреплены золотым запасом.

Так и идут через всю историю познания рука об руку накопление и освоение, оценка и расчистка. За созиданием следует критика, за ней — новое созидание, снова критика. И так — без конца. Это — в идеале, на схеме, в жизни куда сложнее.

Все, что интересно, я записываю на библиографические карточки. Некоторые сразу уходят в картотеку, где будут стоять «до востребования», другие собираются в пакет, с которым я хожу в библиотеку. В нем — то, что надо прочесть. Этот пакет не дает мне жить спокойно Он пухнет с такой скоростью, что некоторые карточки приходится вытряхивать, так и не обращаясь к самим работам. И все равно остается много такого, до чего никак не доходят руки.

Все мы лишь ходим по мелководью информационного океана и не в силах покорить его далей и глубин. Исследовать океан накопленного не легче, чем исследовать сам мир. И как раньше человечество придумало корабли, паруса, компас для дальних плаваний, так теперь наука все больше задумывается о средствах освоения океана знаний. Выпускаются разнообразные реферативные журналы, картотеки, автоматизированные информационно-поисковые системы. И еще об одном заботятся люди как не ошибиться в ориентации, как не заблудиться и не уехать не в ту сторону, не сесть на камни или на мель.

Может быть, больше всего ученый боится попасть на ложную дорогу, где он не найдет ничего. Боится за себя и за все направление, к которому принадлежит. Смелые путешественники всегда вызывали уважение. Но чем смелее проекты новых исследований, тем более сильное сопротивление они встречают. За какой-то неощутимой гранью, знаем мы все, начинается область, уже не принадлежащая науке, какие-то слишком уж гипотетические, а может быть, и вовсе не существующие земли. Того, кто отправляется на их поиск и обещает их освоение, уже не уважают за смелость, а презирают за фантазерство и авантюризм. Сами же эти земли называют одним хлестким словом — «лженаука».

Как же узнать, где начинается эта пресловутая «лженаука»? Можно, конечно, послушать по этому вопросу авторитеты. К сожалению, мнения их расходятся, а о том, как подобрать подходящий авторитет, сами авторитеты, естественно, не высказываются. Еще досаднее, что великие люди меняли свои взгляды, которые к тому же можно по-разному истолковать. Историк физики Г. Холтон однажды заметил, что приверженцы каждой из конкурирующих философских школ, обращающихся за поддержкой к авторитету Эйнштейна, вполне в силах найти в его работах места, которые они могут «поднять на своей мачте как боевое знамя в борьбе против других». Известный русский ученый и публицист Н. Я. Данилевский советовал: «Отношение к авторитетам должно состоять в почтительной независимости». Последуем этому мудрому совету и попробуем сами разобраться в том, что особенно ценно, а что — вредно для нынешней науки. К авторитетам же будем обращаться лишь тогда, когда они что-то высказали так, что лучше и не скажешь.

Как же различить область лженауки, как познакомиться с ней? На поверхности лежит такая возможность: взять несколько лженаук и посмотреть, чем они отличаются от науки настоящей, и дальше пользоваться полученными критериями. В последние годы кандидатов на отнесение к лженауке выдвигалось немало. Первое место среди них занимают телепатия и телекинез, но ими список не исчерпывается, в свое время в нем побывали и кибернетика, и семиотика, и еще кое-какие ныне вполне процветающие науки.

Но не будем помнить старое и обратимся к нашим временам и предлагаемому нам будущему. С помощью признанных борцов с лженаукой (такие есть, они, по-видимому, уже не в состоянии заниматься чем-нибудь иным, пока не прижгут последнюю голову гидре-лженауке) составим список учений, подлежащих изгнанию из современной науки, и представим себе, что это изгнание свершилось. Прополов научную ниву, мы живем спокойной жизнью в мире… Стоп! Здесь возникает вопрос: а что же это будет за мир? Это будет мир чистой истины? Все же, наверное, нет. Так уж сразу и истины. Ведь людям свойственно ошибаться. Значит, тогда это будет мир истины и искренних, вполне оправданных заблуждений? Тоже не все ладно. Разве доказано, что лженауку, которую мы выставили за дверь, защищали только жулики и что их взгляды никак не оправданы? Наверное, надо искренне заблуждающихся ученых пригласить обратно и, извинившись, порасспросить об основаниях их взглядов, а затем переубедить их. А кто это будет делать? Тот, кто не заблуждается? А этих как найти, кто их будет искать? Очевидно, те, кто ведает истину, то есть не заблуждается. Но ведь они-то и требуются!

Неладно все получается. Не все так просто с заблуждениями, которые требуется искоренить, и истиной, которая призвана нам помочь Пилат знал цену вопросу «Что есть истина?». Видимо, придется снизить требования к истинности мнений. Иначе нам бы пришлось зачислять в лжеученые всех ошибавшихся. В их число попадет великий И. Кант, который когда-то писал, доверчиво ссылаясь на мнение врача Джеймса Линда, что высокая смертность английских матросов в болотистых лесах около реки Гамбии связана с вредностью воздуха, насыщенного флогистоном. Дарвин в «Происхождении видов» напоминает о нападках Лейбница на теорию всемирного тяготения. Лейбниц, в свою очередь, был возмущен, что Ньютон выдумывает какие-то мистические силы тяготения. Гёте категорически отвергал ньютоновскую теорию цвета…

Впрочем, Гете крепко досталось сначала от Гельмгольца, который прямо писал, что он исследует природу как поэт, а не как ученый. К Гельмгольцу присоединились А. Г. Столетов, К. А. Тимирязев и другие. Лишь в начале нашего века стало ясно, что Гете создал не физику цвета, а физиологию восприятия цвета (физиологическую оптику).

Говорят, у великих людей великие заблуждения. Но ведь именно за заблуждения людей зачисляют в лжеученые. Мне возразят: у великих, кроме заблуждений, были истинные открытия. Так что же, взвешивать, чего больше, и уж потом выгонять? Или прощать заблуждения за достижения? А может, вообще не связываться с заблуждениями и искать другие критерии лженаучности? Некоторые борцы с лженаукой пришли как раз к такому выводу. Они предложили список признаков, по которым лженауку можно отличить, даже не анализируя истинности утверждений.

Вот невыдуманный пример такого списка: лженаука «исходит из дискуссионности любого научного положения, для нее 2Х2=4 может быть заменено на 2Х2=5. При этом лженаука, как правило, выступает не «по мелочам», она претендует на многое, на перестройку основных положений науки и практики». Другие к этому добавляют: лженаука отстаивает то, чего не может быть, а это «то» не может быть потому, что оно «противоречит законам природы». Главным же грехом лженауки выдвигается недоказанность ее претензий. Одна из газетных статей, посвященных борьбе с лженаукой, так и была озаглавлена. «Докажи свою правоту!».

Мне кажется разумным обсудить противоположный тезис. Думается, требование «докажи свою правоту» впору выдвигать не столько науке, сколько ее пресловутому антиподу — лженауке. Что-нибудь «доказать» равносильно завершению исследования. Тогда проблема закрывается раз и навсегда. Другое дело — «доказывать» — исследовать, размышлять, насколько хватает сил и разума.

Чтобы что-нибудь доказать раз и навсегда (иначе слово «доказать» неуместно), надо это «что-нибудь» полностью познать. Теория же познания «доказывает» (но, конечно, не «доказала»), что любые научные объяснения и доказательства неизбежно страдают незавершенностью. А на завершенность объяснений и доказательств претендуют метафизические и мистические доктрины, а не научные системы знаний.

Все, что установлено опытом — экспериментом и наблюдением,- не может претендовать на большее, чем на вероятность истинного вывода. Эта вероятность может быть сколь угодно высокой, но никогда не обращается в догмат. Можно опровергать подобные рассуждения, и именно это пытаются делать противники диалектики, но пока безуспешно. Диалектика допускает истинное знание, но не разрешает показывать пальцем, какое знание и в самом деле истинно.

Борцы с лженаукой часто берутся провозглашать окончательность некоторых конкретных физических законов и не допускают возможности обжалования их приговоров. Эти законы — истины в последней инстанции. К сожалению, не поясняется важное обстоятельство,- а именно на него указывает диалектика познания,- что вошедшие в учебники физики законы осмыслены лишь в рамках некой физической картины мира. Ею определяются общий статус законов, используемые в них понятия, соотношение законов, способы их проверки. Вне этой картины мира можно пользоваться такими законами для решения некоторых упрощенных практических задач, как можно и сейчас предсказывать солнечные затмения по системе Птолемея. Но это уже не будут фундаментальные природные законы.

Итак, наиболее рьяные борцы с лженаукой вступают в противоречие с теорией познания. Надо ли бороться с этими явлениями? Трудный вопрос. Смотря как бороться. Разоблачение отдельных лживых утверждений не сделает лжеца правдивым, а приведет лишь к более осторожному вранью. Бессмысленно гоняться за каждым необоснованным утверждением, как за мухами с мухобойкой. Надо заботиться о чистоте научного дома, чтобы мухам в нем нечем было питаться. Догматизм засохнет на корню не тогда, когда мы будем тщательно прижигать каждый его росток, а когда мы подвергнем его экзамену по теории познания. Но прежде этот экзамен мы должны выдержать сами. За ответ типа «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда» (или «потому что таковы законы природы») теория познания без колебаний поставит двойку, о каком бы конкретном утверждении ни шла речь.

Эти мысли я подбирал, читая научную литературу, слушая споры коллег и участвуя в них. Боюсь, что в ответ на вопрос: «А сам-то ты каков?» мне пришлось бы краснеть. Поэтому сейчас я именно делюсь мыслями, которые, конечно же, не склонен догматизировать. Я готов обсуждать любые другие точки зрения. В защиту же своей позиции, чтобы показать ее продуктивность хотя бы в каких-то ситуациях, мне хотелось бы приложить ее к какому-нибудь конкретному и достаточно типичному примеру. Я хочу взять крупную научную дискуссию, длящуюся много лет и не закончившуюся до наших дней, помнящую обвинения в ненаучности и даже в лженаучности, философских ошибках и некомпетентности. Это дискуссия в биологии об эволюционной теории, интересная к тому же не только биологам,- обстоятельство, кстати, сыгравшее немалую роль в остроте обсуждения.

Здравый смысл не допускает двух мнений по одному вопросу. Опыт же убеждает, что не найти даже двух полностью единодушных во всем людей. Заявления о полном единомыслии обычно означают, что люди просто не стали копаться в разногласиях. Люди придумали множество способов борьбы с разногласиями — от дружеских увещеваний до концлагерей. В течение всей истории человечества прослеживаются две противоположные тенденции. С одной стороны, это стремление к единству взглядов, пресечению всяческих разногласий, с другой — стремление к свободе мышления, признанию равноправия противоположных точек зрения. Так было и в истории науки, прежде всего математики.

Примеру математики все больше и больше следует физика. Однако ни столетний опыт математики, ни хоть и не столь длительный, но обнадеживающий опыт физики еще не вдохновили биологов. Сторонники разных биологических теорий сплошь и рядом ведут борьбу «на уничтожение». История биологии помнит случаи, когда оно было не только моральным, но и физическим. При такой остроте борьбы, казалось бы, должна происходить поляризация школ и объединение сторонников каждой из них. Определенная поляризация действительно происходит, но бросается в глаза и поразительное разнообразие мнений внутри самих школ. Только вариантов классификаций эволюционных теорий существует не меньше двух десятков. Сколько же существует самих теорий?!

Среди моих знакомых немало эволюционистов. Однако я не знаю двух человек, взгляды которых по эволюционным вопросам совпадают. Любопытно, что полярно противоположные эволюционные теории выдвигают исследователи, изучающие одну и ту же группу организмов. Например, и Л. С. Берг, и Д. В. Обручев были ихтиологами, причем весьма авторитетными. Тем не менее, первый был автором антидарвинистского номогенеза, а второй был правоверным дарвинистом. Морфология растений вдохновила английского палеоботаника X. Томаса на поддержку дарвинизма и пропаганду исторического подхода к формам растений, а его современника, В. Тролля,- на опровержение дарвинизма и пропаганду структурного подхода. Два палеонтолога — наш, В. Е. Руженцев, и немецкий, О Шиндевольф,- известны как выдающиеся специалисты по аммоноидеям (это одна из групп головоногих моллюсков). Располагая одним и тем же материалом, они делают из него прямо противоположные эволюционные выводы.

Невозможно указать все причины расхождений между исследователями. Этот интереснейший вопрос еще предстоит изучить историкам науки. Чаще всего причину видят в заблуждениях одних и правоте других, а дальше ищут источники ошибок или, наоборот, достижений. Такой подход, очевидно, служит не столько сближению точек зрения и, уж конечно, не их объединению по примеру математики сколько продолжению борьбы средствами истории науки. Поэтому гораздо важнее вскрыть причины именно расхождений, безотносительно к тому, кто прав, а кто виноват. В этом смысле интересны работы тех ученых, которые показали огромное влияние классической механики Ньютона на биологов конца XVIII — начала XIX века. Оказалось, что классический витализм, который нередко изображался как реакция на проникновение в биологию физико-химических методов исследования, был попыткой приложить к живым существам принципы классической механики. Пресловутые «жизненные силы» выдвигались виталистами по прямой аналогии с «силами тяготения» в механике. Механический, а не сверхъестественный смысл вкладывал в понятие «стремление к прогрессу» Ж. Б. Ламарк.

Историки науки любят связывать склонность к разным эволюционным теориям со спецификой того материала, с которым непосредственно имеет дело исследователь. Подчеркивалось, что поддержка палеонтологами антидарвинистских учений объясняется их некомпетентностью в генетике и молекулярной биологии. С другой стороны, противников дарвинизма среди генетиков упрекали в том, что они не знакомы с данными палеонтологии. Правда, можно заметить, что такие высказывания принадлежат большей частью не генетикам и не палеонтологам, а людям, которые сами не занимались конкретной наукой, а специализировались на истории эволюционных учений. Именно среди таких людей чаще всего встречаешь эволюционный экстремизм и наиболее отчаянное сопротивление всякому сближению противоположных эволюционных взглядов. Они нередко ведут себя как адвокаты, которые больше всего боятся, что суд не состоится из-за примирения сторон и они останутся без гонорара за выступление на суде. Думается, что уже приведенные примеры о различии взглядов между близкими по профилю исследований людьми заставляют с осторожностью относиться к гипотезе о тесной зависимости эволюционных взглядов и того материала, которым располагает исследователь.

Расхождения между исследователями, смена доминирующих воззрений во времени, безусловно, имеют и психологическую подоплеку. Человек, по-видимому, унаследовал от животных предков то, что этологи называют «запечатлением». Люди часто отдают предпочтение тому мнению, которое они узнали первым. Помню, как в четвертом классе начальной школы к нам в класс перешла большая группа учеников из параллельного класса. На первом же уроке арифметики выяснилось, что нас учили писать цифру 2 по-разному. Разгорелись ожесточенные споры, как же правильно писать двойку — с петелькой при основании или без нее. Дело доходило до рукоприкладства. Каждая из группировок была убеждена, что их учили правильно, что их учительница ошибаться в таком важном вопросе не могла.

Любопытно проследить не только разнообразие, но и смену эволюционных взглядов на протяжении жизни. Через это пришлось пройти и мне Я навсегда запомню мучительность сомнений, растерянность, желание утвердиться в какой-то одной, непременно истинной эволюционной вере.

Я начал интересоваться теорией эволюции в старших классах школы. В университете мы слушали преподавание биологии в духе «нового учения о биологическом виде». Тогда для экзамена по дарвинизму было важнее помнить о порождении ржи пшеницей, чем штудировать сочинения Дарвина. Наш преподаватель дарвинизма излагал основы менделевской генетики только для того, чтобы затем заявить, что все это антинаучная чепуха, что никаких генов нет и не может быть, а вся наследственность — общее свойство организма плюс влияние среды.

Мы спорили с нашим преподавателем до хрипоты. Моим ударным аргументом была наследственная родинка на шее, передаваемая в нашей семье по отцовской линии. Я спрашивал, в чем же сходство среды, в которой выросли мой отец и я, и почему нет такой родинки у моих родных сестер. Наш преподаватель больше отшучивался, чем отвечал. Было видно, что он не верит тому, чему нас учит.

В те годы биологи с волнением встречали новые номера «Ботанического журнала» и «Бюллетеня Московского общества испытателей природы», в которых самые смелые и принципиальные наши биологи во главе с академиками В. Н. Сукачевым и И. И. Шмальгаузеном вели опасную борьбу с темным биологическим знахарством. Сочувствуя этим людям, мы впитывали и то учение, которое они отстаивали. Постепенно менялись времена. Вскоре мы уже бегали на лекции по современной генетике, организованные в старом здании Московского университета. В Большой Коммунистической аудитории, набитой битком, читал лекции академик И. Е. Тамм. Он говорил о молекулярных основах наследственности, о книге Э. Шредингера «Что такое жизнь?». Он открыто говорил о генах, о недавних работах Уотсона и Крика по расшифровке строения ДНК, о роли хромосом в наследственности, о перспективах генетики. Нам все это казалось чудом, откровением. Как было не поверить во все это, не присоединиться к этим людям, к их взглядам, их программе!

На старших курсах мы уже свыклись с современным дарвинизмом, с «синтетической теорией эволюции». Затем стали всплывать первые сомнения. Нам, палеонтологам, начали читать объемистый спецкурс по систематике всех основных ископаемых групп организмов. Иглокожих мы осваивали на лекциях и практических занятиях ныне уже покойной Н. А. Пославской, которая обладала поразительной способностью слушать и задавать вопросы, заставляя думать. Она внимательно выслушивала наши уверенные, как у всех старшекурсников, разглагольствования на эволюционные темы и однажды спросила, знаем ли мы о «Номогенезе» Берга. Мы, разумеется, ничего толком не знали. Она принесла книгу Берга. Работа эта вызвала в моем правоверном эволюционном мировоззрении первые трещины, Берг гипнотизировал эрудицией, гигантским количеством фактов, тем, насколько сильно его взгляды отличались от дарвинизма.

Здесь не место рассказывать о том, как я стал последователем Берга, и о том, как стал находить в его учении серьезные изъяны. Постепенно я пришел к выводу, что не надо противопоставлять берговский номогенез как учение о законах эволюции и теорию Дарвина, где основу составляет случайная изменчивость организмов. Вместо этого, понял я, надо объединять эти теории в новую, «номотетическую» теорию эволюции. Однако попытки убедить других эволюционистов в необходимости такого объединения потерпели неудачу.

Теперь я не жалею, что так получилось, ибо дальнейшие размышления повели мысль совсем в другую сторону. Случилось, что я оказался втянутым в дискуссию о применении исторического метода в геологии. Суть дискуссии вкратце сводится к следующему. По мнению некоторых геологов, исторические реконструкции, широко распространенные в геологии, препятствуют проникновению в геологию формализации и математизации и тем самым превращению геологии в высокоразвитую современную науку. Противники этих взглядов указывали, что, поскольку геология по самой своей сути историческая наука, историзм должен занимать в ней ведущее место и присутствовать на всех стадиях исследования.

Проанализировав обе точки зрения, я пришел к выводу, что обе стороны по-своему правы. Историзм в его нынешнем виде действительно мешает формализации и математизации. В то же время без него нельзя обойтись. Значит, подумал я, надо заняться поиском путей к формализации самого историзма. Для этого надо прежде всего вычленить, ясно сформулировать основополагающие принципы историзма в геологии, принципы исторических реконструкций вообще. Здесь-то и обнаружились провалы в геологических принципах. Если спросить любого геолога — защитника историзма, каковы основные принципы исторических реконструкций, как они классифицируются, как они связаны друг с другом, то он или станет в тупик, или будет лихорадочно соображать «на ходу».

После года работы я составил пробный список принципов исторических реконструкций. Только тогда я по-настоящему понял, какая это сложная задача — восстановить прошлое и собрать доказательства, что получена вполне правдоподобная картина. Стало ясно и другое: полученные результаты имеют прямое отношение и к биологии, в частности к эволюционной теории. Одним из выводов был тот, что принципиально невозможно получить единственную окончательную историческую реконструкцию. Самое большее, чего можно достичь,- это предложить несколько наиболее правдоподобных гипотез, которые принципиально не смогут истребить друг друга научными средствами. Исследователь истории, хочет он того или нет, будет вынужден (если он не склонен к предвзятости) работать с целым семейством равноправных рабочих гипотез.

К этому выводу, хотя и совершенно другим путем, пришел еще в прошлом веке американский геолог Т. Чемберлин. Он выделил три стадии умственного развития, которые обозначил по доминирующему методу. Наиболее примитивная стадия пользуется «методом ведущей теории», когда все подгоняется к раз и навсегда принятой теории. С приобретением опыта появляется осознание риска подобной операции, и место ведущей теории занимает «рабочая гипотеза». Но уже сама необходимость выдвижения рабочей гипотезы открывает возможность нескольких конкурирующих гипотез, а также невозможность окончательно доказать одну из них (в противном случае мы вернемся к «ведущей теории»). Происходит переход на высшую ступень, обращение к методу «множественных рабочих гипотез». Исследователь развивает одновременно все их семейство и старается относиться к его членам как к своим детям — беспристрастно.

То, что предложил Чемберлин, и то, что получилось у меня, говорит об одном. Надо не отвергать противоречащие друг другу теории, а жить в мире с ними всеми, понизив только их звание. Они должны называться рабочими гипотезами, а не теориями. Читатель, несомненно, уже понял, к чему я клоню. Именно метод множественных рабочих гипотез сулит теории эволюции выход из нескончаемых и ставших уже бесплодными дискуссий. Сейчас надо не столько опровергать одни варианты с помощью других, а развивать любые осмысленные и интересные теоретически варианты эволюционизма. Затем, как это начинает происходить в физике, надо попытаться довести каждый из конкурирующих вариантов до наибольшей доступной степени абстракции, а потом попытаться «склеить» их на этом уровне, получая многомодельную теорию эволюции, охватывающую и то, что наблюдается, и то, что теоретически не запрещено, но пока не наблюдалось.

«Крапчик, действительно, был любознателен и любил всякое дело, как ищейка-собака, вынюхать до малейших подробностей и все потом внешним образом запомнить». Так охарактеризовал А. Ф. Писемский в романе «Масоны» человека, которого вполне можно назвать знающим.

В общежитии мы различаем знающих и мудрых, отдавая предпочтение последним. Так и наука бывает знающей, а бывает мудрой. Мудрость науки — в ее методологии. Информационный взрыв нынешней науки — это взрыв знания, а не расцвет мудрости, методологии. Между тем только методология способна обуздать информационный взрыв, давая ориентиры в океане знаний, кристаллизуя рыхлые массы частных наблюдений в стройные теории. Науке нужен методологический перелом, а единственный путь к нему — диалектизация мышления.

Речь не о том, чтобы, усвоив параграфы философского учебника, натаскаться давать обтекаемые ответы на любые вопросы или высокопарно рассуждать на отвлеченные темы. Речь идет о другом — умении ставить вопросы. В этом умении соль диалектики, той диалектики, которую завещал нам Сократ. Диалектика познания, предъявив человечеству множество вопросов, предложила и такие ответы, которые мы храним как основополагающие постулаты. Они обобщают многовековой опыт человеческого познания. Одним из них мы опять же обязаны Сократу: «Я знаю, что ничего не знаю, а другие не знают даже этого». Здесь нет и следа самоуничижения разума, ибо нельзя понимать слова Сократа буквально.

Нашего знания вполне достаточно для того, чтобы чувствовать себя «человеком разумным», способным к непрестанному постижению окружающего мира и самих себя. Но его никогда не будет достаточно, чтобы сказать, довольно потирая руки: «Наконец-то я это познал до самых корней, и никто не посмеет сказать, что я не прав!»

Нашего знания достаточно, чтобы задавать природе и друг другу осмысленные вопросы. Но его никогда не будет хватать, чтобы побивать камнями других и иметь право не обращать внимание на то, что сам не успел продумать и осознать.

Сергей Мейен, доктор геолого-минералогических наук



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Первая дебют тетушки интуиции

    Документ
    Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом, Я при свечах навела; В два ряда свет — и таинственным трепетом Чудно горят зеркала. Страшно припомнить душой оробелою: Там, за спиной, нет огня… Тяжкое что-то над шеею белою Плавает, давит меня!
  2. Файл из библиотеки www azeribook (3)

    Документ
    Ненаписанные страницы романа, существующего в воображении, вроде орнамента ковра, который невидим: соткать, держа намеченную линию и в надежде избыть незатихающую тревогу, влекомый тщетой постичь себя.
  3. Idioms идиом ы natalya Belinsky НатальяБелинска я (1)

    Документ
    Думаю, любому человеку, сталкивавшемуся с необходимостью освоения иностранного языка в пределах, чуть превосходящий уровень школьной «тройки», приходилось иметь дело с выражениями, представляющими на первый взгляд полную абракадабру,
  4. Библиотека EnglishSteps (1)

    Документ
    You have the royalty–free right to use this document as you wish. You are free to quote, copy, distribute or publish this document, but please DO NOT REMOVE this copyright information.
  5. Человек. Это произошло через восемь земных лет после основания первой колонии на Луне

    Документ
    если по дороге вам удалось дозаправиться на орбитальной станции, не разбиться при посадке, найти на Марсе воду для реакторов и избежать тысячи всевозможных неприятностей.

Другие похожие документы..