Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
У ранній період творчості (1838-1843 р.) Т.Г.Шевченко багато уваги приділяв історичній тематиці. Однією з головних його тем є боротьба українського н...полностью>>
'Реферат'
У курсовій роботі представлено, що у психології прийнято підрозділяти соціалізацію на первинну і вторинну. Зазвичай вторинну соціалізацію пов'язують ...полностью>>
'Документ'
дисертацій та науково-методичної літератури МСУЯ–Н–09–08 Підготовка магістрів за спеціальністю “Публічне адміністрування” МСУЯ–Н–10–11 ПРОЦЕСИ ЗАБЕЗП...полностью>>
'Программа курса'
Множество. Математическая символика. Операции над множествами. Круги Эйлера, диаграммы Венна. Отображения, взаимно-однозначные отображения. Эквивалент...полностью>>

Н "нарратив" (в переводе с английского "рассказ", "повествование") прочно вошел в научную лексику западных лингвистов, литературных и кинокритиков, социологов

Главная > Рассказ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Е.Р. ЯРСКАЯ-СМИРНОВА

НАРРАТИВНЫЙ АНАЛИЗ В СОЦИОЛОГИИ

Ярская-Смирнова Елена Ростиславовна — доктор социологических наук, доцент кафедры социальной работы Саратовского государственного технического университета.

Адрес: 410600 Саратов, ул. Советская, д. 64/70, кв. 107; e-mail: elena@; тел. (8452) 257-728; факс: (8452) 507-740

Термин "нарратив" (в переводе с английского — "рассказ", "повествование") прочно вошел в научную лексику западных лингвистов, литературных и кинокритиков, социологов. Нарративный анализ относится к методам изучения текста. Если подойти к изучению повествовательных конструктов, намереваясь понять говорящего субъекта со всеми имеющими смысл случайностями и нарушениями целостности, мы окажемся на методологических позициях феноменологии языка [1, с. 52-74].

Одно из определений нарратива в социологии — "разговор, специально организованный вокруг последовательных событий" [2, р.З]. Полученные данные богаты деталями и приближены к тому, как воспринимается мир самим информантом. Еще одна важная черта нарратива, отмечаемая социологами и литературоведами, заключается в том, что присутствие рассказчика очень значимо. Именно это отличает нарратив от других речевых актов [3]. В текст повествования вплетается контекст: позиция рассказчика, конкретная ситуация рассказывания, присутствие слушателя, целый комплекс социальных, исторических, политических условий. Следуя Мерло-Понти, воспользовавшемуся терминологией позднего Гуссерля, эту мысль можно выразить следующим образом: конкретное слово осуществляет "локализацию" и "темпорализацию" идеального смысла [1, с. 63]. Подход к анализу языка с точки зрения "здесь-и-теперь" отличается от каузальной модели, ничего не говорящей об отношениях с "другим" в различных типах культур. Напротив, проводя нарративный анализ, социолог во многом полагается на способность вчувствования в жизненную ситуацию "другого", собственные навыки эмпатии, приобретенные в качестве интервьюера или интерпретатора.

По поводу определения нарратива идут серьезные дискуссии. Одни авторы выбирают весьма широкое определение. Так, нарративом могут называть историю болезни в медицине, реминисценции в практике психотерапии. Но какой бы привлекательной метафорой ни казался нарратив для разнообразных форм жизнеописаний, здесь не хватает систематических методов анализа и детальной записи. Другие авторы дают весьма жесткое определение нарратива. В.Лабов [4] полагает, что все нарративы — истории о специфическом прошлом событии, у них есть общие черты. Большинство ученых соглашаются с тем, что нарратив — это дискретная единица, с четкими началом и окончанием, выделяющаяся из остального текста.

Нарративный анализ не вписывается целиком ни в одну из областей научного знания. Очевидная междисциплинарность этого метода позволяет отнести его к интерпретативному направлению социальных наук. Понимающая социология Вебера, с ее тезисом о verstehen, феноменология Шютца, этнометодология Гарфинкеля, символический интеракционизм Блумера задают основания метода изучения вербальных, устных или письменно зафиксированных выражений индивидуального смысла. Эти выражения интерпретируются как окна во внутренний мир человека. Деррида развил метафору, сказав, что не существует чистого окошка во внутренний мир человека: как стекло всегда фильтрует наше восприятие, так и язык, и знаки, и процесс означивания во всех его формах, будучи текучим, нестабильным, построенным на следах других знаков и символических высказываний, затрудняет однозначное толкование наблюдаемых явлений, интенций или смыслов. В гуманитарных науках метод деконструкции распространился чрезвычайно широко в 1980-е годы благодаря литературной критике, где текстуальному объективизму пришлось вскоре сдать свои позиции [5].

Итак, междисциплинарное исследование, каковым всегда является нарративный анализ, репрезентирует "интерпретивный поворот", произошедший в социальных науках. Этот поворот связан с признанием недостаточности естественнонаучных методов и теоретических посылок для понимания социальной жизни. Например, нарратология как теория повествования в литературоведении оформилась в конце 1960-х годов в результате пересмотра структуралистской доктрины с позиций коммуникативных представлений о природе и модусе существования искусства [6, с. 74, 75]. Традиция философской герменевтики стимулировала множество продуктивных направлений социальной мысли.

Немалую роль в осуществлении этого методологического сдвига сыграла социальная антропология Марселя Мосса, привнесшего интерес к "другому" через идею тотального обмена, чего, по словам Мерло-Понти, не хватало социологии: "Социология, поспешно подчиняя реальность нашим идеям или, напротив, объявляя ее недоступной им, всегда вела себя так, как если бы она могла наблюдать свой объект извне, а социолог выступал в роли абсолютного наблюдателя. Никакой речи не было о том, чтобы социология настойчиво проникала в свой объект, вступала с ним в коммуникацию. Марсель Мосс, напротив, инстинктивно осуществлял все это" [1, с. 85, 86].

В 1970-1980-х годах группа ведущих американских ученых (Брунер, Кроной, Розальдо, Сарбин, Шейфер) обратилась к изучению нарратива как организующего принципа человеческой жизни. С 1969 года применяется термин "нарратология". Во многом такой акцент был сделан благодаря развитию социальной мысли в Европе (работы Бахтина, Барта, Рикера). Анализ диалогических отношений Я-Другой в словесном творчестве был проведен Бахтиным гораздо раньше, в 1920-х годах, однако некоторые его труды были опубликованы лишь полвека спустя.

География исследований, применяющих методологию нарративного анализа, обширна; этот метод на Западе широко распространен в исследованиях по истории, антропологии и фольклору, психологии, социологии, социолингвистике. Хотя нарративный анализ достаточно "молодой" метод социологии, качественные методы, включая интервью, уже давно вошли в арсенал исследователей разных стран. Примером может служить книга С.Тайлора и Р.Богдана "Введение в качественные методы исследований" [7], впервые опубликованная еще в 1949 году и ставшая популярным учебником для студентов факультетов социальных наук в большинстве стран мира. В отечественной науке его можно встретить в публикациях социологов, психологов, искусствоведов. Трудно не согласиться с В.Б.Голофастом, который связывает возросшее внимание к биографиям обычных людей (или генеалогиям обычных семей) с изменением перспектив социологии: "Социальная наука в последние десятилетия натолкнулась на преграды: сложившиеся модели человека и социальных систем перестали удовлетворять исследователей. И это верно как для микро-, так и для макроуровней и, тем более, способов их соединения в теории" [8, с. 88].

Сегодня уже ясно, что социальные институты развиваются и изменяются при участии людей, а люди включены в отношения обмена, что касается и отношений социолог-респондент. Как настаивает Мерло-Понти, с помощью мышления надо проникнуть в данный феномен, прочитать или расшифровать его. Прочтение же состоит в том, чтобы постичь мир обмена, осуществляемого между людьми при посредничестве определенного институционального образования, в котором, возможно, антропологи узнают институт mana1, устанавливающий зависимости и равнозначности, mana как опыт определенного несовпадения с самим собой и с другими людьми [1, с. 86]. Это "требование неосязаемой тотальности" как задействованности во всепроникающей системе услуг, или обмене, — необходимое условие методологии нарративного анализа.

История, информация, текст

История, рассказанная информантом, — далеко не новая идея качественной социологии, особенно той, что развивалась в рамках научной традиции Чикагской школы в 1930-1940 годах. Классические персонажи тех исследований — рассказчики о городской жизни — были мужчинами; женщины совершенно невидимы в "этнографиях" того периода. Чем же отличается нарративный анализ от классических этнографических описаний и современных подходов к текстуальному анализу?

Традиционно к "этнографиям", в которые включаются и рассказы от первого лица, относили реалистические описания, отличные от других научных описаний лишь своим форматом. В основном внимание исследователя здесь было направлено на события, о которых идет речь в историях информантов. Язык представляется как посредник, недвусмысленно передающий неизменные и единственные значения. Рассказы информантов функционируют как иллюстрации к репрезентации социального мира аналитиком. Такое отношение можно классифицировать как субъект-объектное: оно возникает, например, когда исследователь консультируется у респондентов относительно истории, норм и динамики социокультурных изменений их сообщества.

В другом направлении качественной социологии нарративы рассматриваются как социальная практика, возникающая внутри и вследствие социального поля исследования, а информанты — как субъекты, чьи нарративы отражают, интерпретируют и конституируют социальную реальность в форме подлинной репрезентации [9, р.204]. Вопрос истины, содержащейся в нарративах, становится предметом научной дискуссии. Ученые, работающие с нарративным анализом, по-разному подходят к вопросу об истине: одни утверждают, что язык репрезентирует реальность (нарративная последовательность воспроизводит произошедшие в жизни события в том же порядке); другие полагают, что нарратив составляет, конституирует действительность (рассказывая, мы выделяем реальные явления из потока сознания). Третьи утверждают, что рассказчики приукрашивают историю, чтобы быть более убедительными, привнося свои интересы и ценности.

Проиллюстрировать эти точки зрения можно на примере исследований, в фокусе которых — проблемы семей с разными типами хронических заболеваний (или инвалидности, как в одном из наших исследований) у детей. Авторы отмечают общее в содержании материнских рассказов, несмотря на различные диагнозы. Исследователи показывают, что первые столкновения с медицинским персоналом часто вызывают психологические травмы у родителей, оказывая разрушающее воздействие на их последующие отношения с медиками.

Нарратив рассматривается здесь как объяснение, опосредованное ситуацией интервью. При этом, говорят одни интерпретаторы, объяснение нацелено на демонстрацию статуса морально адекватного родительства посредством рассказывания "ужасной истории" [10]. Иными словами, конструирование "ужасной истории" представляется некоторыми авторами эффективным способом продемонстрировать женщинам моральную ответственность в соответствии с культурно-заданными стереотипами. Подобная позиция ученых сравнима с тем, что респондент как бы подозревается во лжи. Здесь можно привести аналогию с понятием обедняющей теории (Бахтин), где "субъект-участник события становится субъектом безучастного, чисто теоретического познания события" [11, с. 79]. Такая эпистемологическая позиция объясняется тем, что развитие западной философии было сопряжено с зависимостью сознания ученых от бинарных понятийных систем (природа-культура, мужское-женское, рационализм-иррационализм), сущность которых сводилась к одному противопоставлению "наш-не наш", эквивалентному по смыслу понятийной паре "хорошее-дурное". Благодаря этому, говорит Деррида, одно из понятий определялось как привилегированное по сравнению с его бинарной противоположностью, а иерархия значений становилась, таким образом, социально институциализированной. Однако идея деконструкции состоит в обнаружении амбивалентности всех текстов, что может быть сделано лишь во взаимосвязи с другими текстами, а не в связи с буквальным значением или нормативно принятой истиной.

Тот факт, что всегда можно рассказать об одних и тех же событиях совершенно по-разному, в зависимости от ценностных приоритетов рассказчика, не вызывает сомнений. Что касается рассказа о сложных и беспокоящих событиях, нужно помнить: прошлое — всегда селективная, избирательная реконструкция. Люди исключают из своих рассказов опыт, угрожающий их сегодняшней, утверждаемой ими идентичности. Однако для других ученых (такова и наша позиция) установление исторической истинности индивидуального объяснения не является главной задачей. Рассказы женщин, очевидно, не просто отчеты о том, что произошло. Если матери конструируют свои нарративы так, что показывают в них себя в качестве единственного источника заботы о ребенке-инвалиде, то мы имеем дело с частичной опосредованностью их рассказов ситуацией интервью: они хотят, чтобы другие воспринимали их именно таким образом.

Из работ И.Гоффмана известно, что каждый социальный актор желает убедить себя и других, что он (или она) — хороший человек, то есть нарратив означает представление себя (self-presentation). Однако здесь происходит не только самоописание субъекта. Нарратив понимается как "смысл преднарративного опыта", акты рассказывания о себе являются фундаментальными для возникновения и реальности существования этого субъекта" [12, р. 3, 4, 84]. Например, в исследовании матерей, дети которых имеют инвалидность, нарративы женщин рассматриваются как часть их жизни, которая конструируется ими в процессе рассказа о себе. При этом важно, что, хотя способы конструирования идентичности женщин в интервью различны, все они основаны на процедуре исключения [13].

С этой позиции язык понимается не как инструмент для передачи истины. Истина, по Мерло-Понти, — другое название того, что само по себе есть присутствие в нашем присутствии всех других присутствий [1, с.63]. Истории информантов не просто отражают внешний мир. Они конструируемы, творчески созданы, наполнены предположениями и интерпретивны. Когда рассказанная история понимается как текст, исследователь подходит к языку с точки зрения способа и условий конструирования смысла, то есть анализируя контекст мотивов [5, р. 17]. Эта позиция хорошо сформулирована объединением авторов, называющих себя "Personal Narratives Group": "Рассказывая свои жизни, люди порой лгут, многое забывают, преувеличивают, путаются и неверно истолковывают многие вещи. Однако они все равно открывают, обнаруживают истины. Эти истины не показывают прошлое так, "как оно на самом деле было", стремясь к идеалу объективности. Вместо этого они представляют истину опыта. По сравнению с истиной научного идеала, истины личных нарративов не открыты доказательству и не самоочевидны. Мы можем понять их, только интерпретируя, уделяя пристальное внимание контекстам, в которых они сформировались, и мировоззрениям, которые повлияли на них. Иногда истины, которые мы видим в личных нарративах, вытаскивают нас из нашей благодушной безопасности интерпретаторов извне" истории, напоминая о том, что наше собственное место в мире играет роль в нашей интерпретации и оформляет смыслы, которые мы извлекаем из этих истин" [14, р. 261].

Чтобы понять человека, его внешний и внутренний мир, приблизиться к адекватному пониманию смыслов, которые он вкладывает в различные суждения и действия, ученый прилагает немало усилий, стремясь расшифровать внешне наблюдаемые действия и высказывания респондента. Одно из первых усилий интерпретатора — суметь "расстаться с претензией на непосредственное понимание" [15, с.391]. Изучение реальных людей, имеющих реальный жизненный опыт в реальном мире, происходит в нарративном анализе при помощи истолкования смысла, которым люди наделяют переживаемые события. Истолкование, говорит Хайдеггер, это и есть формирование понимания" [16, с.9].

Рассказчик в беседе как бы переносит слушателя в прошлые времена, воспроизводя то, что произошло, таким образом, чтобы сделать вывод, как правило, нравственного содержания. Но рассказывание истории одновременно относится и к тому, что мы делаем с нашими исследовательскими материалами, и что информанты делают с нами. Механическая метафора, заимствованная из естественных наук, означает, что мы даем объективное описание сил, действующих в мире, для этого мы помещаем себя вовне. Метафора повествования, или рассказанной истории, означает то, что мы создаем порядок, конструируем тексты в конкретных контекстах. Получается, что в нарративном анализе объектом исследования служит сама рассказанная история, повествование.

Ограничим нашу дискуссию таким видом нарратива, как рассказы респондентов об их жизненном опыте от первого лица, оставив в стороне другие типы повествований (например, описания того, что случилось в ситуации полевого исследования, и остальные нарративы исследователя, в том числе теоретические труды ученых). Тогда задачей является рассмотрение того, как респонденты в интервью упорядочивают опыт, чтобы придать смысл событиям и поступкам своей жизни. При методологическом подходе исследуются история информанта, как она была составлена, лингвистические и культурные ресурсы, на которых она строится, каким образом убеждает слушателя в подлинности. Нарративный анализ открывает формы рассуждения об опыте, а не просто содержание. Мы спрашиваем: почему история была рассказана именно так?

Интерпретация неизбежна, поскольку нарративы представляют собой репрезентации. В постпозитивистских исследованиях нет четкого различия между фактом и интерпретацией. Субъектность и воображение определяют, что включать, а что исключать из процесса наррации, в какой последовательности говорить о событиях, что они должны означать. Люди конструируют прошедшие события и действия в личных нарративах, чтобы утверждать идентичности и конструировать жизнь. Нарративы — не просто набор фактов или объем информации. Они структурируют опыт восприятия, организуют память, сегментируют и целенаправленно строят каждое событие в жизни. В автобиографических конструкциях частная, интимная информация переплетается с более широким контекстом жизненного опыта.

Нарративы от первого лица представляют собой эмпирический материал. Сбор этого материала, необходимого для анализа, несложен. Нарративами пронизана вся наша повседневная жизнь. Представьте, например, разговор в обеденный перерыв, где одна женщина подробно, с мельчайшими деталями рассказывает другой о том, что "она сказала", что "он сказал", что случилось после, воспроизводя все нюансы момента, который имеет для нее какое-то особое значение. Психотерапевты каждый день сталкиваются с нарративами личного опыта и используют их, чтобы изменить жизнь пациента путем ее пересказывания и конструирования нового, более удовлетворительного опыта. Рассказывание историй о прошедших случаях — это, наверное, универсальный вид человеческой деятельности, одна из первых форм дискурса, о которой мы узнаем еще в детстве и которой пользуемся затем на протяжении всего жизненного пути, будучи представителями самых разных культур.

Нарративный анализ применяется, в частности, при исследовании биографий. Объект биографического метода — жизненный опыт субъекта. Повествовательные конструкты, подвергаемые анализу в этом случае, могут включать жизненные истории нескольких видов. Так, написанный от первого лица рассказ называется автобиографией, жизненной историей или историей жизни. Рассказ, написанный лицом, наблюдавшим чью-либо жизнь, называется биографией. Среди структурных черт, важных для исследования биографического нарратива, Н.Дензин отмечает следующие: 1) существование, как бы незримое присутствие "других", 2) влияние пола и социального класса, 3) упоминание семейного прошлого, 4) наличие точки отсчета, 5) предположение о существовании автора или наблюдателя, хорошо знакомого с описываемым жизненным опытом, 6) объективные жизненные маркеры (например, "смерть отца", "настояние матери", "эгоизм мачехи"), 7) предположение, что речь идет о реальных людях и реальных событиях их жизни, 8) упоминание поворотных событий, 9) акцент на различии правдивых утверждений от ложных [17, р. 17]. К системе понятий, употребляемых в этой традиции, Дензин относит следующие: метод, жизнь, "Я" (самость)", опыт, епифания2, случай, автобиография, этнография, автоэтнография, биография, рассказ (story), дискурс, нарратив, рассказчик (нарратор), вымысел, история, личная история, устная история, история случая (case history), изучение случая (case study), описание (письменное свидетельство), difference, история жизни (life history), рассказ о жизни (life story), рассказ о себе, рассказ о личном опыте [17, р. 47-48].

В неформализованных интервью не весь собранный материал представляет собой нарратив, поскольку включает также обмен вопросами и ответами, доказательства и другие формы дискурса. Респонденты в исследовательском интервью (если их не прерывать стандартизированными вопросами) будут говорить подолгу, порой организуя ответы в длинные истории. При традиционных подходах качественного анализа эти тексты часто обрабатывают в угоду интерпретации и генерализации, выбирают фрагменты ответов, выдергивая их из контекста, удаляют структурные черты, тем самым подавляя нарратив [2]. Но ведь интерес представляет именно то, как сами респонденты упорядочивают отдельные моменты личного опыта, зачастую те, в которых произошел некий перелом, расторжение идеального и реального, "Я" и общества. Так, в исследовании К.Рисман [18] респонденты приводили длинные истории о своих браках, чтобы объяснить разводы. Люди, сталкивающиеся с биографическими разрывами в связи с хроническим заболеванием, реконструируют связное, последовательное "Я" в нарративах. Включение, воплощение собственной личности в истории может происходить там, где личность раздроблена: скажем, в момент медицинского обследования.

То, что респонденты конструируют нарративы, чаще рассказывая о таких конкретных событиях своей жизни, где был разрыв между реальным и идеальным, между "Я" рассказчика и обществом, отмечается многими авторами. Желание рассказывать, по мнению Бургос, проявляется в большинстве случаев как отказ от нормы. Этот отказ рассказчик переживает как первый опыт бытия, отличный от других. В опыте отрицания или "пограничного состояния" человек постепенно осознает себя. Мир больше не воспринимается как естественная среда, с которой человек составляет одно целое, но становится препятствием желанию слиться с нею" [19, с. 128].

Все это, конечно, отнюдь не облегчает задач исследователя нарративов, в числе которых выявление предпосылок рассказчика, на которые он (или она) ориентируются, имея в виду реального или потенциального читателя, адресата текста или собеседника, и учет символического присутствия третьих лиц, оказывающих влияние на автора истории. Эти последние можно понимать либо как индивидуальные субъекты, значимые другие, либо как социальные институты. В связи с этим В.М.Голофаст отсылает нас к проблеме цензуры, к влиянию "социальной оглядки в целом, включая свойства самого автора: самооглядку, привычный уровень морального самоконтроля, критическое или некритическое самосознание, нравственность поведения в одиночестве, в реальном или потенциальном социальном окружении" [8, с.76].

Драматизм понятых таким образом отношений индивидуальности и культуры достаточно подробно обсуждался в психоанализе и социологии. Говоря словами Бергера, человеческое достоинство — это вопрос социального позволения: ведь каждый раз, когда осуществляется сколько-нибудь значительное пересечение индивидуальных и социальных полюсов человеческой жизни, человек как бы пристально смотрит на себя в зеркало, пока не забудет, что у него вообще-то совсем другое лицо.

Такое отношение между обществом и идентичностью может быть обнаружено там, где по той или иной причине индивидуальная идентичность сильно изменяется. Трансформация идентичности так же, как ее генезис и поддержание, есть социальный процесс, и то, что антропологи называют ритуалом перехода, включает аннулирование прежней идентичности (например, ребенка) и инициацию в новую идентичность (взрослого) [2, р. 121]. Рассказывание историй можно интерпретировать как более мягкий ритуал перехода, и кажущаяся обыденность "наивных", повседневных повествований на самом деле погружена в контекст легитимных, даже сакральных ценностей.

Итак, нарратив — такая форма повествования, которая никогда не теряет из вида два реально существующих полюса человеческой жизни: индивидуальный и социальный. Истории жизни выражают, во-первых, фазу необходимого отделения субъекта от группы и, во-вторых, фазу его добровольного, контролируемого возвращения в группу. Тогда главной целью истории жизни является не формирование обособленной личности, а осуществление связи между этими двумя полюсами [19, с. 124, 125]. События, описываемые рассказчиком, — этапы жизненного опыта, посредством которых субъект развивает в себе диалектику тождества и различия, исключения и включения, близости и отдаленности.

Circulus vitiosus? Репрезентация и истолкование

Исследователь имеет дело с двусмысленными репрезентациями опыта других — разговором, текстом, интеракцией и интерпретацией. Возможно ли при этом быть нейтральным и объективным, просто воспроизводить мир, не интерпретируя? Не является ли репрезентация порочным кругом, по которому движется исследователь в поисках смысла?

Прежде всего, и на это указывал еще Вебер, здесь вообще не идет речь о каком-либо объективно правильном" или метафизически постигнутом истинном смысле: ведь то, что считает важным и значимым один человек, может быть совершенно чуждо другому.

"Высочайшие "цели" и "ценности", на которые, как показывает опыт, может быть ориентировано поведение человека, мы часто полностью понять не можем, хотя в ряде случаев способны постигнуть его интеллектуально; чем больше эти ценности отличаются от наших собственных, важнейших для нас ценностей, тем труднее нам понять их в сопереживании посредством вчувствования, силою воображения. В зависимости от обстоятельств нам в ряде случаев приходится либо удовлетворяться чисто интеллектуальным истолкованием указанных ценностей, либо, если и это оказывается невозможным, просто принять их как данность и попытаться по возможности понять мотивированное ими поведение посредством интеллектуальной интерпретации или приближенного сопереживания (с помощью вчувствования) его общей направленности" [20, с. 603-605].

Интерпретируя выражение, мы вроде бы приближаемся к его смыслу, но смысл "нависает линией горизонта над формой выражения и, подобно горизонту, постоянно ускользает от нас, когда мы стремимся его достичь" [21, с. 25, 26]. Рассуждение о неуловимости смысла играет весьма позитивную роль, заставляя усомниться в универсальности, неколебимости какой-то одной истины и локализуя познавательную активность в пограничном пространстве. Горизонт, или рубеж формы выражения (вспомним гадамерово fusion of horizons — слияние горизонтов) всегда хранит следы ускользающего смысла; там, на границе соединяются территории разных субъектов, каждый из которых по-своему рисует карту мира. Именно здесь, по Бахтину, и появляется текст.

Событие жизни текста, то есть его подлинная сущность, как говорит Бахтин, всегда развивается на рубеже двух сознаний, двух субъектов, а гуманитарная мысль рождается как мысль о чужих мыслях, волеизъявлениях, манифестациях, выражениях, знаках, за которыми стоят проявляющие себя боги (откровение) или люди (законы властителей, заповеди предков, безымянные изречения и загадки). С этой точки зрения объяснение и понимание отличаются: при объяснении — только одно сознание, один субъект; при понимании — два сознания, два субъекта. К объекту не может быть диалогического отношения, поэтому объяснение лишено диалогических моментов (кроме формально-риторического), тогда как понимание всегда в какой-то мере диалогично [11, с.281,282, 289,290]. Итак, процесс интерпретации (истолкования) ближе по сути своей к пониманию в том случае, когда нарратив рассматривается не как монолог, а диалогическое, даже полифоничное произведение.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Литературоведение. Литературное произведение: основные понятия и термины

    Реферат
    В книге рассматриваются важнейшие понятия, используемые в отечественном литературоведении при анализе литературного произ­ведения; освещаются вопросы его генезиса и функционирования.
  2. Қ. А. Ясауи атындағы ХҚту (Қазақстан) Встатье рассматривается методика формирования навыков использования специальной английской лексики у будущих юристов

    Документ
    В статье рассматривается методика формирования навыков использования специальной английской лексики у будущих юристов. Автор, ссылаясь на личный педагогический опыт, рекомендует эффективные подходы в обучении студентов терминологической
  3. Словарь лингвистических терминов

    Документ
    Словарь включает 5270 терминов и понятий лингвистики. Он адресован широкому кругу пользователей: студентам, аспирантам, преподавателям, научным работникам, специалистам разного профиля, изучающим, преподающим, исследующим язык.
  4. И. Т. Касавин Текст, дискурс, контекст

    Книга
    Книга представляет собой развернутый анализ последствий «лингвистического поворота» для эпистемологии, философии языка и ряда гуманитарных наук. В ней анализируются формы представления знания в языке в виде текстов, рассматриваются
  5. Учебное пособие Екатеринбург 2009 Федеральное агентство по науке и инновациям Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования

    Учебное пособие
    Пособие адресовано студентам и аспирантам, специализирующимся в области связей с общественностью, политологии, лингвистики и межкультурной коммуникации, социологии, рекламной деятельности, журналистики, государственного и муниципального

Другие похожие документы..