Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
С 1 февраля 2002 г. публикуемые ниже рекомендации применяются в части, не противоречащей Трудовому кодексу РФ (от 30.12.2001 N 197-ФЗ. - См. в N 3 и ...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится 24 февраля 2012 года в 10 часов на заседании диссертационного совета Д 212.261.01 при Тамбовском государственном университете имени ...полностью>>
'Документ'
В сложившихся за последние два года условиях строительного бума рынок оборудования для бетонных работ (в частности для устройства промышленных полов)...полностью>>
'Документ'
Сведения о предоставленных организациям, индивидуальным предпринимателям льготах, отсрочках, рассрочках, о списании задолженности по платежам в местн...полностью>>

М. М. Розенталь принципы диалектической логики глава III закон

Главная > Закон
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Для материалистов-сенсуалистов XVIII в. общее есть не нечто качественно отличное от чувственных восприя­тий, а количественная комбинация последних в идеи, понятия. У Спинозы, напротив, опыт дает знание лишь конечных, единичных вещей, модусов, но не субстанции. Последняя познается интуицией. Но перехода от одного к другому у него нет, как нет и перехода от бесконечной неподвижной субстанции к подвижным модусам. И ма­териалисты-сенсуалисты и рационалисты отрицают скачок при переходе от единичного к общему, скачок, свя­зывающий их как ступени единого процесса познания и разделяющий их важной качественной; гранью.

В идеалистической философии нового времени мета­физическое противопоставление единичного и общего, эмпирического и рационального нашло свое наиболее яркое выражение у Канта. У него единичное отделено стеной от всеобщего. Всеобщее приходит в познание извне, со стороны, оно присуще лишь рассудку и есть абсолютно всеобщее: всеобщность, утверждает Кант, «никогда не зависит от эмпирических и вообще чувствен­ных условий, а всегда от чистого рассудочного поня­тия» (19).

С тех пор как Кант высказал эту мысль, она в раз­личных вариантах повторяется в качестве фундаменталь­ной идеи в многочисленных концепциях современной субъективно-идеалистической философии. Главная про­блема, которую мучительно пытаются как-то решить ее представители, —это проблема двух миров: мира еди­ничного, восприятия, «обыденного здравого смысла» и мира общего, законов науки. Или как формулирует ее Б. Рассел: «почему мы должны верить в то, что утверждает наука, но что не подтверждается чувственным восприятием...»... (20). С одной стороны, говорят представи­тели этой концепции, невозможно отрицать, что позна­ние не существует без восприятия единичного. Но, с дру­гой стороны, столь же очевидно, что без знания общего восприятия единичного не дают нам правильного пред­ставления о мире. С одной стороны, единичное должно быть основанием общего, с другой - общее само должно служить основанием для единичного. Тот «выход» из этого противоречивого положения, который указывается, в действительности является лишь вращением в заколдо­ванном круге. У Рассела, например, этот выход сводится к тому, что общее существует до единичного в виде ряда постулатов, принципов и независимо от него, но само это общее есть лишь «психологическая привычка». Общее связано с единичным тем, что в его основе лежит возникшая в мире восприятий психологическая привычка верить, что вслед за событием А наступит В. Отсюда всякое познание, по мнению Рассела, имеет лишь про­блематический характер, а логика может быть лишь «логикой вероятности». Иначе говоря, проблема ре­шается или, вернее, обходится путем полной субъективизации познания, отрицания его объективного содержа­ния. Это чисто метафизический подход к познанию, которое, согласно этому взгляду, претерпевает лишь коли­чественные изменения. Первобытный дикарь и современ­ный ученый, по Расселу, чуть ли не одинаково могут выражать свои ожидания только в форме вероятности. Преимущество ученого лишь в количестве знаний, «в сте­пени».

Другие представители современного идеализма нахо­дят выход из указанного затруднения при решении во­проса о соотношении единичного и общего в том, что по существу отрицают общее, трактуют его в чисто номина­листском смысле, как слово, не имеющее за собой реаль­ного содержания.

В основе подобных утверждений, как уже было ска­зано, лежит непонимание диалектики перехода от ощу­щения к мысли, от единичного к общему и т. п. При­чины, питающие подобные ошибки, следует искать также в сложности пути, ведущем от одного к другому. Даже те естествоиспытатели, с именами которых связаны круп­ные исторические вехи в развитии науки, не умей с пра­вильных философских позиций понять диалектический путь познания, приходят к ложным заключениям отно­сительно его природы. А. Эйнштейн, например, однажды высказал мысль, которая очень характерна в этом плане. «Die Unbegreifliehste in der Welt ist, das sie begreiilich ist»,—сказал он, т. е. самое непонятное в мире — это то, что он познаваем (21).

Эти слова звучат парадоксально в устах ученого, внесшего огромный вклад в науку. Этот парадокс вызван непониманием, отрицанием логического перехода от эмпирического к рациональному, от единичного к общему и т; д. В своих работах Эйнштейн доказывает, что без чув­ственных восприятий и общих теоретических принципов невозможны научные познания. Оба эти компонента со­ставляют, на его взгляд, необходимые источники всякой научной теории. Он понимает, что эти составные мо­менты процесса познания связаны между собой, что они не могут быть разрозненными звеньями целого, познания. Но в чем сущность этой связи, какова ее природа, он не видит. Он даже полагает, будто вообще нет логического перехода от чувственного, эмпирического к общему, тео­ретическим постулатам.

В итоге получается, что, с одной стороны, он подчер­кивает, что без эмпирических данных невозможна тео­рия, последняя должна соответствовать этим данным; с другой стороны, общетеоретические принципы, по утверждению Эйнштейна, не абстрагированы, не выве­дены логическим путем из чувственного мира, явлений природы. Но откуда же берутся эти общетеоретические принципы? Может они априорно даны человеческому рассудку? Эйнштейн, однако, решительно отвергает априорный характер общих теоретических понятий. Если общие понятия и теории не абстрагируются от чувствен­ных данных, и в то же время они должны им соответ­ствовать, то в силу чего они должны соответствовать последним? С этой точки зрения познаваемость мира не объяснима.

В одном из своих выступлений Эйнштейн говорил: «Никто из тех, кто действительно углубился в предмет, не станет отрицать, что мир восприятий практически соответствует теоретической системе, несмотря на то что никакой логический путь не ведет от восприятий к осно­воположениям теории; это то, что Лейбниц так удачно назвал «предустановленной гармонией»» (22). Конечно, ссылка на «предустановленную гармонию» была неволь­ным признанием того, что вопрос о процессе познания при указанном подходе рационально разрешить невоз­можно. Но идеалисты ухватились за подобные утвержде­ния Эйнштейна, чтобы сделать его своим союзником., Его высказывания используются для защиты идеалисти­ческого тезиса об отсутствии перехода от эмпирического опыта к теоретическим обобщениям, от единичного к общему, от явлений к сущности и т. п.

Но если разобраться в ходе рассуждений Эйнштейна, то увидим, что в них нет идеализма, хотя выводы, кото­рые он делает, совершенно неприемлемы. Говоря о том, что нет логического перехода от чувственного опыта к теоретическим принципам, он в сущности имеет в виду лишь невозможность непосредственного, прямого выве­дения абстракции из восприятий. Он указывает, что со­временный ученый-теоретик вынужден при поисках тео­рии руководствоваться чисто математическими исход­ными данными, «дедуктивными предположениями» и т. п Он говорит об огромной роли творческой фантазии, во­ображения при создании обобщающих теорий. «Нельзя порицать теоретика, — заявляет он, — который стано­вится на такой путь, и называть его фантастом; нужно всемерно одобрять его такого рода фантазии, ибо дру­гого пути к цели не дано» (23).

С этим рассуждением нельзя не согласиться, но из него не вытекает ошибочный вывод о том, что нет логи­ческого перехода от эмпирического к рациональному, от единичного к общему. Из него только видно, что этот переход, «скачок» от одного к другому не прост и не пря­молинеен, что он неизбежно включает в себя моменты творческой фантазии, воображения, т. е. то, что Эйнштейн назвал «свободной мыслью», а М. Планк—«игрой мысли», «мыслительным экспериментом» (24).

Закономерность движения мысли от чувственного к рациональному, от ощущений, к мысли вовсе не тре­бует при создании новой теории каждый раз отправ­ляться непосредственно от чувственного опыта. Да это и не всегда возможно. Несомненно — об этом говорит сам Эйнштейн — при создании, например, общей теории от­носительности он руководствовался математическими исходными данными, хотя и опытные данные играли здесь свою роль. Все дело в том, что сами эти матема­тические данные стали возможными в результате дли­тельного развития науки, обобщения реальной действи­тельности и чувственного знания о ней. Они являются высшим звеном длинной исторической цепи логических переходов от чувственного к рациональному, от единич­ного к общему, от менее общего к более общему. Иссле­дователь, естественно, может и должен в определенных случаях начать исследование с них, а не с непосредствен­ного опыта. Абстракции, с которых начинает исследова­тель, могут казаться не связанными с чувственным опы­том логическими переходами только тогда, когда не учи­тывается весь исторический путь, который привел к их образованию. Нельзя вывести подобные абстракции не­посредственно из эмпирического опыта, но они выводятся опосредованно, ибо иного логического пути к ним не су­ществует.

Эйнштейн правильно говорит, что путь мысли от ма­тематических аксиом к чувственным восприятиям стано­вится все длиннее и тоньше, но это означает, что мысль в свое время проделала столь же длительный и «тонкий» путь от чувственных восприятий и эмпирического опыта к этим высоким абстракциям. Первое предполагает вто­рое и без него было бы невозможно.

В основе неправильного философского заключения Эйнштейна лежит представление о том, что признание закономерности и логичности перехода от чувственных восприятий к абстракциям якобы исключает признание огромной роли творческой фантазии и «свободной мыс­ли» исследователя. В. И. Ленин, всячески подчеркивая, что «диалектичен не только переход от материи к созна­нию, но и от ощущения к мысли», вместе с тем говорил о важной роли фантазии в самой строгой науке (25). Более того, уже в самом простом обобщении, основанном на логическом переходе, скачке от эмпирического к рацио­нальному, неизбежен элемент фантазии. Например, са­мое простое понятие «человек» создается при помощи мысленного воображения, фантазии, ибо человека как такового в действительности не существует. Поэтому диалектическая логика находится в полном согласии с опытом науки, свидетельствующим о великой ценности «штурмующей небо фантазии», как выражался М. Планк. Когда тот же Планк говорит, что существует инстру­мент, не связанный ни с какой границей, присущей са­мым современным приборам, что это — «полет нашей мысли», когда он заявляет, что мысли «тоньше атомов и электронов, в мыслях мы способны столь же легко рас­щепить атомное ядро, как и преодолеть космическое про­странство в миллионы световых лет» (26), то это в сущности тождественно со словами Маркса о величайшей «силе абстракции» или со словами Ленина о том, что мысль способна охватить то, что не под силу никакому пред­ставлению.

Только с точки зрения метафизического материа­лизма переход от ощущения к мысли есть чисто количе­ственный процесс накопления ощущений, чувственных наблюдений и их комбинирования, С точки зрения диа­лектического материализма, этот переход чрезвычайно сложен, многообразен, он основан на признании огром­ной активной роли мышления.

В свете диалектического понимания сущности скачка от ощущений к мысли лишаются всякой почвы мисти­ческие представления о корнях и истоках общего. Вместе с тем обнаруживается ограниченность тех взглядов, ко­торые принижают общее, работу мышления в целом и сводят ее лишь к количественной группировке ощущений, восприятий. Наконец, снимается мнимая проблема тра­гически неразрешимого конфликта между миром вос­приятий единичного и миром общего, научных формул и законов. Ибо только тот, кто не признает закономерно необходимого диалектического скачка в движении мысли, может требовать, чтобы общее, выраженное, например, в каком-нибудь понятии или математической формуле, было непосредственно сходно с единичным.

C этой точки зрения интересно сопоставить научный, марксистский, и позитивистский подход к понятию за­кона, так как анализ взглядов современных позитивистов на закон может служить хорошей иллюстрацией того, как игнорирование момента перехода, скачка в про­цессе познания ведет к обесценению этой важнейшей категории науки. Закон, как известно, выражает суще­ственно общее в массе единичных явлений.

Как же понимают эту категорию неопозитивисты? Они не отрицают понятия закона, но дают такую его интерпретацию, что в нем ничего не остается объектив­ного. Наше понимание закона, говорят позитивисты, ни­чего общего не имеет с таинственными притязаниями старой философии на метафизическую необходимость. Если мы придаем какой-нибудь смысл закону, «то это должно означать только одно, что закон разрешает за­ключения по отношению к будущим восприятиям» (27). Другими словами, двигаясь, например, путем индукций от наблюдаемых случаев к общему заключению, мы склонны ожидать, что впредь будет так же, как и в на­блюдаемых случаях. В этом смысл понятия закона. И в этом якобы заключается вся «антиметафизическая» сущность современного естествознания.

С их точки зрения, понимать закон как обобщение реальной необходимости, присущей самим вещам, — это «метафизика». Позитивисты утверждают, что закон есть суммирование индивидуальных переживаний, позволяю­щее надеяться, что и в ненаблюдавшихся случаях будет так же, как было в наблюдавшихся ранее случаях. В дан­ном случае мы обращаем внимание не на субъективно-идеалистическую сущность их понимания закона, а на чисто количественную его характеристику: если явление А в одном, другом, сотом случаях сопровождалось явле­нием В, то отсюда вероятность того, что и в сто первом случае мы встретимся с той же ситуацией.

Такова же трактовка закона у Рассела. Понятие за­кона у него также связывается с «ожиданиями, имею­щими очень высокую степень внутреннего; правдоподо­бия» (28). На этом основании, как он сам заявляет, он отказался от того, чтобы в свои основоположения ввести постулат о существовании естественных законов.

Этот же взгляд высказывает и Айер в докладе «Смысл и интенциональность», сделанном на XII Между­народном философском конгрессе. Подвергая анализу вопрос о смысле предложений, он доказывает, что наибо­лее обещающей может быть попытка исследовать этот смысл «в терминах веры», т. е. ожидания наступления определенного положения. Но сам же он высказывает роковое для этого взгляда возражение. Доктор может верить, что его действия приведут к выздоровлению больного, но если он невежественен, то результат будет печальным. Используя этот же пример, можно сказать: настоящий врач действует не в духе, как говорит Айер; «некой прагматической формулы „А верит в то, что Р и т. д."»2, а на основании знания объективных законов организма. Но в таком случае закон не сведется к «вере» или «ожиданию».

Таким образом, неопозитивистские теории разру­шают понятие закона, поскольку они понимают все­общее чисто количественно, а переход от единичного к общему как вероятную возможность дополнения на­блюдаемых случаев новыми ненаблюдаемыми случаями.

Как же подходит к этому вопросу диалектическая логика? Лучше всего это будет видно из следующего рассуждения Энгельса; «Всякое действительное, исчер­пывающее познание заключается лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в осо­бенность, а из этой последней во всеобщность; заклю­чается в том, что мы находим и констатируем бесконеч­ное в конечном, вечное — в преходящем. Но форма все­общности есть форма внутренней завершенности (кур­сив мой,— М. Р.) и тем самым бесконечности; она есть соединение многих конечных вещей в бесконечное. Мы знаем, что хлор и водород под действием света соеди­няются при известных условиях температуры и давле­ния в хлористоводородный газ, давая взрыв; а раз мы это знаем, то мы знаем также, что это происходит всегда и повсюду, где имеются налицо вышеуказанные условия, и совершенно; безразлично, произойдет ли это один раз или повторится миллионы раз и на скольких небесных телах. Форма всеобщности в природе — это закон...»(30).

Как видим, здесь подход к закону как всеобщности совершенно иной: в познании он постигается в резуль­тате перехода от единичного, эмпирического к всеоб­щему. Но этот переход осуществляется не в виде количественного прибавления не наблюдавшихся ранее случаев, а в виде диалектического скачка, т. е. в форме перехода к всеобщности в ее «внутренней завершенно­сти», что дает возможность формулировать всеобщность как выражение сущности, необходимости, внутренних связей вещей. Поэтому, когда открыта эта всеобщность, уже не имеет значения, сколько новых случаев будет или не будет наблюдаться. Сущность скачка в познании за­ключается в том, что достигается такое обобщение, зна­чение которого определяется уже не количеством охва­ченных в нем случаев, а качеством, т. е. постижением сущности, причины, закона вещей. Скачок от эмпирического к закону есть качественное изменение в ходе по­знания. В этом смысле скачок есть узловой пункт в развитии познания. Такими узловыми пунктами являются, например, философские категории или категории и за­коны конкретных наук, так как в них даны обобщения единичного, схватывающие сущность вещей.

Вся история познания с этой точки зрения представ­ляет собой единый сложный процесс, в котором количе­ственные изменения прерываются скачками, т. е. возник­новением новых понятий, категорий, законов и т. п.

Когда Энгельс называет закон формой завершенной всеобщности, то он далек от мысли, что законы по­знаются сразу и что в дальнейшем ничего невозможно изменить в наших представлениях о них. Он здесь же специально указывает, что процесс познания бесконе­чен; что наши понятия о конкретных законах уточняют­ся, изменяются, углубляются. Всеобщность как внутреннюю завершенность Энгельс соотносит с единичными явлениями, из исследования которых выводятся законы. Само же познание законов бесконечно, и так как эта бесконечность реализуется в смене поколений людей, то, разумеется, ни о какой завершенности познаний не может быть речи.

Закон отрицания отрицания. Диалектическое разви­тие находит свое дальнейшее выражение в законе отри­цания отрицания. Этот закон имеет важное значение для понимания основной тенденции, направления разви­тия явлений и тех процессов, которые их обусловли­вают. Его роль в познании также очень велика, он по праву должен считаться одним из коренных оснований логики процесса познания (31).

Действию отрицания отрицания присущи два важных момента: 1) момент диалектического отрицания в процессе развития и 2) момент синтеза отрицающего с отрицаемым, сопровождающегося возвратом к исходному моменту на высшей основе. Обе эти стороны свидетель­ствуют об органической связи данного закона диалек­тики с уже рассмотренными законами. Отрицание как момент развития есть результат противоречивой при­роды вещей. Предмет содержит в себе нечто противопо­ложное своей сущности, иное самого себя, и это иное есть его отрицание, свойственное ему в силу развития, изменения. Предмет как тождество бытия и небытия и означает, что утверждение и отрицание его существова­ния находятся, пользуясь гегелевским выражением, не вне взаимного соприкосновения, а в единстве. Если бы противоположности не находились в единстве, в отно­шениях взаимопроникновения, то отрицание не высту­пало бы в качестве закономерного этапа процесса раз­вития, изменения. Оно возникало бы лишь в точках слу­чайного, внешнего соприкосновения двух предметов.

При помощи отрицания реализуется превращение вещи в свою противоположность, т. е. перерыв постёпенности, количественных изменений и переход, скачок в новое качество.

Диалектическая природа отрицания заключается в том, что оно «не разрешается в нуль», т. е. в ничто, не способно дать жизнь новому, а есть условие, момент развития. Отрицание есть условие развития, во-первых, потому, что оно уничтожает то, что мешает, тормозит, сковывает дальнейшее развитие, и, во-вторых, потому, что оно удерживает положительное в уничтожаемом, будучи вследствие этого моментом связи различных ступеней развития, источником преемственности между ними.

Однако первым отрицанием не заканчивается раз­витие. Утверждение и отрицание — две односторонние крайности, которые в дальнейшем развитии снимаются высшей ступенью, представляющей собой, синтез всего положительного, содержащегося в них, но синтез не как простое суммирование предыдущего, а как новое каче­ство. В этом новом качестве старое (его положительные элементы) преобразовано и подчинено новому. Эта высшая ступень есть «отрицание отрицания». Вследствие того что второе отрицание отрицает: первое, на этой , ступени происходит как бы возврат к исходному пункту, с которого началось развитие,; воспроизводятся некоторые его черты и свойства. Двойное отрицание ве­дет к восстановлению на новой, высшей основе этих не­которых особенностей исходного пункта развития.

Благодаря этим процессам развитие, представленное в целом, имеет не прямолинейную, а спиралевидную форму. Самое существенное в законе отрицания отри­цания то, что действием этого закона, в совокупности с другими законами диалектики обусловливается посту­пательный, прогрессивный характер развития. Эта основная тенденция изменений находит свое выражение в развитии природы и общества. В полной мере это относится и к мышлению.

Логика развития мышления, познания целиком под­чиняется действию этого закона. Рассмотрим это под углом зрения вышеуказанных двух моментов, характе­ризующих сущность закона отрицания отрицания. При том, чтобы яснее и резче очертить весь процесс позна­ния с точки зрения этого закона, рассмотрим сначала первый его отрезок — движение мысли от утверждения положительного к отрицательному, а затем второй отре­зок, — от первого отрицания ко второму или, что то же самое, от отрицания к новому утверждению.

Ни исторически, ни логически познание не двигалось бы; вперед, если, бы в его развитии не содержалось как важнейший элемент диалектическое отрицание. Здесь, пожалуй, более полно и ярко, чем где-либо, обнару­живается тот факт, что отрицание выступает как един­ство отрицания и утверждения, как «снятие», в котором осуществляется связь между ступенями развития, как одновременное отрицание старого и сохранение, удер­жание положительных сторон последнего. Гегель спра­ведливо писал по этому поводу: «Удерживать положит тельное в его отрицательном, содержание предпосыл­ки—в ее результате, это—самое важное в разумном познании...» (32). Эта мысль содержится в последней главе «Науки логики», в которой дается глубокое изложение процесса логического познания как отрицания отрица­ния. В. И. Ленин высоко оценил эту главу в «Философ­ских тетрадях», указав, что она «почти не содержит специфически идеализма, а главным своим предметом имеет диалектический метод» (33).

Чтобы показать, какую важную роль в процессе раз­вития познания, играет диалектическое отрицание, про­анализируем сначала движение познания в историческом плане. Совершенно ясно, что только благодаря связи между положительным и отрицательным возмож­но движение познания вперед. Если бы отрицание имело абсолютный характер, было бы «абстрактным отрица­нием», т. е. отбрасывающим достигнутое ранее, не опи­рающимся на него в своем движении, то наука не спо­собна была бы и шагу сделать вперед, не было бы ни­какой истории науки. История складывается из момен­тов, утверждения и отрицания тех или иных идей, тео­рий, гипотез, понятий, но так, что отрицание вытекает из утверждения, утверждение — из отрицания, т. е. исто­рия представляет собой связь и взаимодействие этих двух процессов. История познания возможна лишь по­скольку отрицательное сберегает в себе положительное. Познание не могло бы двигаться, если: бы оно складывалось из суммы абстрактных отрицаний. Но именно на наличие подобных отрицаний в природе и мышле­нии ссылаются некоторые опровергатели закона отри­цания отрицания.

Упоминавшийся уже С. Хук недоволен тем обстоя­тельством, что Энгельс, излагая закон отрицания отри­цания и иллюстрируя его на простом примере роста ячменного зерна, указывает, что отрицание отрицания возможно лишь при нормальных условиях, т. е. в слу­чае с ячменным зерном оно осуществится; если семя по­садить в землю, если будут соответствующие метеоро­логические условия и т. п. А что получится, говорит Хук, если семя варят, приготовляют и потребляют? За­кономерен этот процесс или нет? Если он, закономерен, то тогда никакого отрицания отрицания с зерном не произойдет. Отсюда он делает вывод о том, что закон отрицания отрицания не универсален не всеобщ. Раз нужны определенные условия для роста ячменного зерна, заявляет он, тогда допущение того, что условия не всегда сопровождают рост, нарушает универсаль­ность закона.

Хук не разобрался или делает вид, что не разбирается в элементарных вещах. Размалывание, варка и поглощение зерна по отношению к закономерному про­израстанию зерна есть абстрактное, голое, «зряшное» отрицание, делающее невозможным весь цикл его раз­вития. А закон отрицания отрицания это — закон развития. Вместо того чтобы машину пустить в ход и заставить ее работать, ее можно разбить, уничтожить. Следует ли из этого вывода то, что законы, согласно которым создана и функционирует машина, не действительны, не всеобщи для этой и других подобных машин?

И в истории науки имели места «абстрактные» отри­цания — скажем, отрицание средневековыми богосло­вами достижений античной науки или отрицание немецко-фашистскими «учеными»-расистами достижений на­уки новейшего периода. Но от такого рода отрицаний наука не движется вперед. Было бы, однако, не верным на; этом основании делать заключение о недействитель­ности или об ограниченном характере рассматриваемого закона. Напротив, подобные факты подтверждают то, что лишь диалектическое отрицание есть условие разви­тия объективных предметов, познания, науки. Реальная история познания служит достаточно веским основанием для доказательства этого положения в примене­нии к науке.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. М. М. Розенталь принципы диалектической логики глава IX абстрактное и конкретное. Восхождение от абстрактного к конкретному закон

    Закон
    Главная трудность многих вопросов, связанных с процессом познания, с различными противоречиями этого процесса заключается в сложности соотношения единич­ного и общего, чувственного и рационального, непосредственного и опосредствованного.
  2. Умозаключение это такая форма мышления, при которой из имеющихся посылок, из известных данных выводится новое знание. Это форма выводного зна­ния

    Документ
    Умозаключение — это такая форма мышления, при которой из имеющихся посылок, из известных данных выводится новое знание. Это — форма выводного зна­ния.
  3. Н. Г. Баранец Метаморфозы этоса российского философского сообщества в XX веке Ульяновск 2008 ббк 87. 3 Б 24 Исследование

    Исследование
    В монографии, выполненной в контексте исследований по концептуальной и социальной истории университетской философии в России и СССР, рассматриваются развитие этоса философского сообщества и его эволюция, происходившая в связи с изменением
  4. Москва  2008 ббк 87 б 202 Балашов Л. Е. История философии (материалы)

    Документ
    Мудрость и сейчас остается существенным определением философского мышления. Философия есть мудрость, но не отдельного человека, а объединенного Разума людей.
  5. Первая. Проблемы монистической философии Глава I

    Документ
    Марксизм – цельное и стройное учение, последовательно развивающее из единого принципа все богатство своего содержания, включающего универсальные закономерности природы, общества и человеческого мышления.

Другие похожие документы..