Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
- Генплан (утвержденный проект детальной планировки участка строительства с указанием размещения дымовой трубы и других объектов ( бака аккумуляторов,...полностью>>
'Документ'
На шляху своєї історії кожен народ, кожне суспільство витворює певні світоглядові системи, ідеології та релігійні вчення. Та попри усю різноманітніст...полностью>>
'Документ'
Ратцеля Зайцев Денис Юрьевич Захаров Илья Андреевич Качаев Антон Валерьевич Этапы развития геополитики Лазугина Светлана Викторовна 19 Терроризм как ...полностью>>
'Инструкция'
Выполняйте задания по порядку. Если какое-то задание вызовет затруднение, пропустите его. К пропущенным заданиям можно будет вернуться, если у Вас ос...полностью>>

Великий Князь Владимир Кириллович 1 Яродился в Финляндии, куда незадолго до моего рождения, летом 1917 года, выехали из Петрограда мои родители. Нелегкое решение

Главная > Решение
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Глава Российского Императорского Дома Е.И.В. Государь Великий Князь Владимир Кириллович

Е.И.В. Великая Княгиня Леонида Георгиевна

Россия в нашем сердце.

I. Великий Князь Владимир Кириллович

1

Я родился в Финляндии, куда незадолго до моего рождения, летом 1917 года, выехали из Петрограда мои родители. Нелегкое решение об отъезде было принято отцом после того, как он убедился, что не в силах повлиять на развитие этих событий. Главным образом, оно было продиктовано тем, что моя мать ожидала меня. В столице оставаться становилось опасно, обстановка там день ото дня делалась все тревожнее, хотя никто и не предполагал, что может разразиться такая невероятная катастрофа, какая вскоре произошла. Отец решил временно вывезти семью в более безопасное место. Его выбор пал на Финляндию, тогда еще входившую в состав России. Там в тот момент было относительно спокойно. В июне семнадцатого года родители уехали в Финляндию, не подозревая, что отъезд окажется безвозвратным.

Мой отец, Великий Князь Кирилл Владимирович, был старшим сыном Великого Князя Владимира Александровича, брата Императора Александра III, и Великой Княгини Марии Павловны, урожденной принцессы Мекленбург-Шверинской. Революция застала его в чине адмирала флота, он командовал Гвардейским экипажем, но после отречения Николая II и провозглашения России республикой счел, что не мог более быть полезен Государю, и подал в отставку. Военная служба была в Императорской семье традицией, практически все ее члены получали военное образование и затем состояли на службе в каких-либо гвардейских полках. Традиция эта давала войскам чувство близкого контакта с Императорской семьей, сознание того, что она ими интересуется. Это имело очень большое значение, потому что вооруженные силы тогда, как, впрочем, и теперь, представляли собой очень важный фактор в государственной жизни. Оба брата моего отца также посвятили себя военной карьере, а их отец, мой дед, Великий Князь Владимир Александрович, был Главнокомандующим Санкт-Петербургского военного округа и гарнизона. Отец получил первоклассную подготовку морского офицера и в чине лейтенанта русского флота участвовал в русско-японской войне.

Во время этой войны он чудом не погиб при взрыве от японской мины печально известного броненосца "Петропавловск", во время которого был смертельно ранен адмирал Макаров. В момент взрыва отец находился рядом с адмиралом, на мостике, и получил довольно сильный ожог, но сумел спрыгнуть в воду, и его сразу же засосало в глубину. Это было ранней весной, холода стояли почти что зимние, но, к счастью, отец был одет в теплую верхнюю одежду, которая не сразу намокла, и ему удалось выплыть на поверхность, где его подобрали спасатели. Всю жизнь потом он считал свое спасение чудом. Но эта трагедия оставила в его душе глубокий след, и, скорее всего, именно тогда было подорвано его здоровье. Он рано умер, всю свою жизнь посвятив тому, что считал необходимым и правильным, - служению своей стране.

Моя мать, урожденная принцесса Виктория-Мелита Саксен-Кобург-Готская, была дочерью принца Альфреда, второго сына английской королевы Виктории (1), и Великой Княгини Марии Александровны, дочери Императора Александра II. Таким образом, мой отец приходился ей двоюродным братом. У нее было еще три сестры, и эти принцессы, все красивые и артистически одаренные, выделялись среди принцесс своей эпохи. Старшая сестра, Мария, вышла замуж за румынского короля Фердинанда. Очень красивая, она, так же, как и моя мать, недурно рисовала, но больше ее забавляло писать. Она оставила книгу воспоминаний. Это была очень романтическая королева, она любила все театральное, экзотическое. Ей, видимо, не очень весело было жить в Румынии, и она постоянно выдумывала себе всякие занятия, и это было не от внутренней пустоты - напротив, она была очень неглупой, - а скорее из-за потребности чем-то скрасить свою жизнь. У тети румынской в молодости была большая и взаимно несчастная любовь: она полюбила своего двоюродного брата, который впоследствии стал Английским королем Георгом Пятым. Церковь такие браки допускала, но ее, во всяком случае, решили выдать за другого - Румынского короля. Вторая моя тетя, Александра, была замужем за принцем Гогенлоэ. Он был старшим в роде, главой этой большой семьи - их очень много в Германии. Она была менее красива, чем Мария, но очень славная, и я ее больше всех любил - может быть, из-за того, что чаще видел: несколько лет подряд мы жили зимой в Кобурге, где она со своим мужем также проводила зимы, и в доме моей бабушки, Великой Княгини Марии Александровны. Самая младшая сестра матери, тетя Беатриса, была замужем за испанским инфантом. У нее в Испании я провел несколько лет после второй мировой войны, не имея возможности вернуться в свой дом во Франции.

Мама была в первом браке замужем за герцогом Гессенским, родным братом Императрицы Александры Федоровны. Брак этот оказался неудачным, и они очень скоро разошлись (2). И, хотя разрыв произошел не по маминой вине, этот развод, гораздо в большей степени, нежели близкое родство, явился причиной многих проблем, когда мои родители решили соединить свои судьбы. По российским законам, все члены Императорской семьи перед вступлением в брак должны были испрашивать разрешения Главы семьи, в данном случае, Императора Николая П. Без этого брак считался недействительным, и дети от подобных браков, как сказано в Основных Законах Российской Империи, не могли пользоваться "никакими преимуществами, Членам Императорского Дома принадлежавшими". Родители знали, что Императрица отнеслась к недавнему разводу моей матери с ее братом отрицательно, хотя причины его ей были, конечно, известны. Испрашивать разрешения на брак в тот момент означало получить верный отказ, но моя бабушка, Великая Княгиня Мария Александровна, была женщина решительная. Она сказала влюбленным: "Дети мои, вы друг друга любите, и я вас благословляю. А потом мы все это уладим". Они обвенчались в октябре 1905 года в Тегензее, в Баварии, в имении их друга графа Адлерберга, где в семейной часовне был совершен православный обряд. Моя мать перешла в православие и стала называться Викторией Федоровной.

Последствия не заставили себя ждать. Когда вскоре после свадьбы отец поехал в Санкт-Петербург, чтобы объясниться с Государем, в Царском Селе его ждал холодный прием. Отец тотчас же уехал обратно за границу. Мой дед, Великий Князь Владимир Александрович, отправил тогда же племяннику письмо с прошением об отставке, и Император отставку принял. Впрочем, потом все, действительно, "уладилось", как и предсказывала моя бабушка, герцогиня Кобургская. Отец с матерью поселились у нее в Кобурге, на вилле "Эдинбург", и некоторое время спустя Император простил их и признал их брак. Моя другая бабушка, Великая Княгиня Мария Павловна, известила об этом сына краткой телеграммой, в которой стояла одна только фраза, написанная по-французски: "Та femme est grande-Duchesse". Так что постепенно эта история забылась, и отношения с Императорской семьей восстановились. Полная же реабилитация моего отца и разрешение вернуться на родину были связаны с кончиной его дяди, Великого Князя Алексея Александровича, осенью 1908 года. Отец получил от Государя разрешение присутствовать на похоронах в форме морского офицера, то есть был восстановлен в своем прежнем чине. Это событие было большой радостью для всей семьи. Правда, здоровье моего деда, отчасти из-за опалы старшего сына и вынужденной отставки, к тому времени сильно пошатнулось. К моменту приезда отца он был уже серьезно болен. Зимой 1909 года его состояние резко ухудшилось, и мой отец, вызванный срочной телеграммой, уже не застал его в живых. Дед скончался 13 февраля и был похоронен в Петропавловском соборе.

В том же году мои родители вернулись в Россию с двумя дочерьми: Марией, родившейся в 1907 году, и новорожденной Кирой. Отец после долгого перерыва возобновил свою службу морского офицера на крейсере "Олег" и год спустя был произведен в ранг капитана. Служба имела для него огромное значение. Когда незадолго до кончины он начал работать над своими мемуарами, которых ему не привелось закончить (они обрываются на весне 1917 года, дате, переломившей пополам жизнь стольких миллионов россиян), он, не задумываясь, дал своей книге такое название: "Моя жизнь на службе России тогда и теперь". Название четко выражало его позицию. Эта книга была его манифестом. Она была издана уже посмертно в Англии.

 

2

Накануне первой мировой войны родители с дочерьми гостили в Финляндии, в имении своих близких друзей, семьи фон Эттер. Имение это называлось Хайкко, оно находилось неподалеку от Гельсингфорса. Внезапно им пришлось уехать в Санкт-Петербург, чтобы присутствовать на приеме, организованном в честь президента Французской Республики Раймона Пуанкаре, прибывшего в Россию с визитом. Девочек они оставили в Хайкко, и им стоило больших трудов вернуть их в Санкт-Петербург, потому что в июле внезапно началась война, и все поезда были переполнены войсками. Отец, как, впрочем, многие, сознавал, что эта война была для нас чрезвычайно невыгодным предприятием, поскольку политическая обстановка внутри страны после японской войны и последовавших за ней событий была очень нестабильной. Думаю, что и Государь тоже это сознавал. Но уже вся наша политика и союзы, заключенные с Францией и, через Францию, с Англией, ставили нас на стороне наших союзников.

Я сам годы спустя имел подтверждение о трудном положении Государя от наследника кайзера, кронпринца Вильгельма, за сына которого вышла замуж моя сестра Кира. Ее муж был вторым сыном кронпринца, но, поскольку старший сын женился не по законам семьи и должен был отказаться от прав на престол, муж моей сестры стал Главой семьи. Я гостил у них в Берлине в конце 1938 года, и как раз в тот вечер, когда мы собрались встречать новый, 1939 год, кронпринц рассказал мне о своем разговоре с Императором Николаем II незадолго до войны, когда уже чувствовалось, что отношения становятся все более натянутыми, совершенно помимо происшествия, которое дало искру для того, чтобы разразилась война, - убийства эрцгерцога Австрийского. Кронпринц вспоминал, что, когда он заговорил об этом, Император сказал ему: "Мой дорогой Вилли, у меня руки связаны". Он сказал это по-английски. "И тогда, - сказал кронпринц, - я понял, что положение его было действительно весьма трудным". Государь с ним в детали не входил, иначе кронпринц мне бы об этом рассказал. Его рассказ отпечатался в моей памяти так ясно, что, когда я потом вспоминал об этом, у меня всегда в мельчайших подробностях вставал перед глазами этот салон в Потсдамском дворце и новогодняя ночь накануне второй мировой войны, когда мы с принцем вдруг заговорили о начале первой. "Для меня тогда стало ясно,- сказал кронпринц, - что мало было надежды на то, чтобы в случае какого-то конфликта Россия не была втянута в военные действия". С немецкой стороны тоже многие этого боялись. Известно, что кайзер тогда (хотя это было и слишком поздно, над ним смеялись, но я думаю, что это было совершенно серьезно) телеграфировал Государю, умоляя его остановить мобилизацию. Во всяком случае, как в Германии, так и в России было достаточное число людей, которые ясно отдавали себе отчет в том, что такой конфликт будет чреват весьма тяжелыми последствиями, если не катастрофой, для всех стран, расположенных на этом материке, и понимали, что даже победа, которая представлялась для нас и для наших союзников вполне возможной, поскольку морские силы Германии не были так велики, как силы союзников, и блокада Европы могла оказаться весьма эффективной, не будет выгодна ни той, ни другой стороне. Так впоследствии и оказалось, потому что в результате были приведены к крушению три великие континентальные державы - Россия, Германия и Австрия... Как говорится, что и требовалось доказать - я говорю это с печальной улыбкой, потому что, будь эти три империи в союзе, к евразийскому материку никто не мог бы подступиться. Но это уже из области фантазии.

Когда я думаю о событиях того времени, известных мне по семейным преданиям, они представляются мне в виде какой-то античной трагедии, в конце которой Государь оказался в самое трудное время почти совершенно один. Каждый, кто хотя бы немного изучал те времена, конечно, помнит, что Он написал в своем дневнике: "Вокруг измена, и трусость, и обман". Это относилось, я думаю, в первую очередь к некоторым военным, а также политическим деятелям, но, возможно, к сожалению, касалось и его родственников. Потому что даже старейший член семьи, Великий Князь Николай Николаевич, послал ему тогда телеграмму, текст которой отчетливо отпечатался у меня в памяти. Он телеграфировал Императору: "Коленопреклоненно молю об отречении". Для меня это почти равносильно предательству, потому что он должен был понимать, что переход власти в тот мо-мент к любому другому человеку - к тому же передать власть сыну Государь не мог из-за его состояния здоровья - означал усложнение и без того крайне тяжелой обстановки. И думаю, что такая телеграмма, полученная от старейшего члена семьи, должна была произвести на Императора совершенно удручающее впечатление. К тому же его брат, Великий Князь Михаил Александрович, оказался совершенно неподготовленным к такому повороту событий, хотя обстоятельства, а именно болезнь Наследника-Цесаревича, тому служили. Вступив без позволения Николая II в брак, вдобавок еще и неравнородный, лишавший его потомство права на престолонаследие, он долго жил за границей и вернулся в Россию лишь перед самой войной. Что касается остальных членов семьи, то в большинстве своем они в тот момент или были заняты работой по линии внутренней политики, или находились на фронте - и те и другие были военными. И, я думаю, большую роль сыграло то, что многих из них происшедшие события застали просто врасплох, и они не знали, как на них реагировать. К тому же некоторые из них интриговали против Государыни, как впоследствии против моего отца и меня самого, не понимая, что этим они рубят сук, на котором сидят.

Я всегда считал, что те, кто просил Государя отказаться от престола, совершили очень крупную ошибку, потому что, даже если они думали, что в сложившейся тяжелой ситуации была какая-то его вина, ему скорее надо было помочь оставаться у кормила - я сравниваю это тяжелое внутреннее и международное положение в связи с войной с бурей, во время которой вдруг задумали менять капитана корабля. Вся эта трагедия происходила на фоне общего разложения армии и грандиозной пропаганды, направленной на дискредитацию Царской семьи, которая велась подрывными элементами, стремившимися привести Россию к крушению. Мой отец совершил в те дни последнюю попытку контакта с единственным органом, что еще оставался от фактически легальной власти в государстве: с Государственной Думой. Он привел туда Гвардейский экипаж, одну из тех редких частей наших войск, еще не затронутых тогда разложением. Годы спустя, в эмиграции, некоторые недоброжелатели украсили этот исторический факт фантастической подробностью - красным бантом, который будто бы приколол на свой мундир отец, идя в Думу (3). Все это чистый вымысел, тем более, что сам Гвардейский экипаж оставался тогда верным монархии, а моего отца там очень любили и уважали. Эта попытка, однако, успеха не имела, поскольку было уже слишком поздно. На следующий день Император отрекся от престола за себя и за Наследника-Цесаревича в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича, который согласился принять власть лишь в том случае, если так решит Учредительное собрание. Как известно, не дожидаясь его созыва, Россия была объявлена республикой. После отречения Государя мой отец оставил службу, а вскоре после провозглашения России республикой, решив переждать, чтобы увидеть, как будут развиваться события, выехал с семьей в Финляндию. Для выезда из Петрограда потребовалось разрешение Временного правительства. Отец обратился за ним к Керенскому, с которым был прежде знаком и который был тогда военным министром, и необходимые документы были сразу же даны. Наша семья покинула Петроград, увезя с собой наших двух англичанок и нескольких человек прислуги.

Еще в самом начале войны Император Николай II вернул в Россию из-за границы все деньги, которые были у него в иностранных банках. Он совершил тогда этот патриотический акт в надежде, что и другие последуют его примеру, не только члены династии, но и другие русские, которые имели средства за границей. И действительно, многие тогда перевели деньги в Россию, сделали это и мои родители, и большинство членов Императорской семьи. Таким образом, у тех из них, кто после революции выехал из России, средств как таковых не было, поэтому большинству из них пришлось очень трудно, в том числе и моим родителям. Все, что они смогли вывезти, это небольшое количество фамильных драгоценностей, которое дало им возможность некоторое время довольно скромно существовать.
События тех лет известны мне по рассказам родителей и по дневнику, который вел мой отец все эти годы. Иногда записи в дневнике были краткие, иногда более подробные, в зависимости от происходящего. Этот дневник и помог мне потом восстановить даты и события того времени, когда меня еще не было и когда я был слишком мал, чтобы что-либо помнить. Сам я потом никогда не вел дневник, о чем теперь жалею, но в юности, когда выдавалось свободное время, мне больше хотелось почитать или заняться спортом, а после того, как скончался мой отец, слишком много времени стало уходить на переписку, и было уже не до того.

Приехав в Финляндию, родители решили остановиться в Борго, маленьком городке недалеко от Гельсингфорса. Их выбор пал на этот городок, хорошо им знакомый, потому что он находился поблизости от имения их друзей, Хайкко, в котором они часто гостили. В последний раз моя мать жила там летом 1916 года с моими сестрами, и к ним приезжала туда моя бабушка, Великая Княгиня Мария Павловна. Сестры гуляли в парке, играли и купались, а мама писала свои картины и ежедневно посещала раненых в небольшом военном госпитале, устроенном в имении. В первый же день по приезде отец снял в Борго дом, где осталась ночевать прислуга, а сами родители с детьми и обеими англичанками поехали в Хайкко, где и провели первую ночь, а на следующий день вернулись в Борго. Они не остановились, как прежде, у Эттеров, потому что мама не хотела рожать в чужом доме, и провели все лето в городе, в доме, где я и родился 30 августа 1917 года. Но уже в начале сентября, как только мама немного поправилась, они сдались на уговоры старых добрых друзей, уверявших, что в Хайкко им будет безопаснее, и переехали к ним. Там меня и крестили 18 сентября. Крестил меня отец Александр Дернов, бывший протопресвитер дворцового духовенства, который (тогда это еще было возможно) был выписан из Петрограда. С ним прибыл и псаломщик В. Ильинский. Они даже привезли с собой дворцовую купель и книгу, в которую записывались при крещении новорожденные члены Императорской фамилии и расписывались свидетели. Крестными родителями были бабушка, Великая Княгиня Мария Павловна, и дядя, Великий Князь Борис Владимирович, оба, разумеется, заочно, потому что их тогда с нами не было. На крестины собрались финские друзья моих родителей и несколько русских эмигрантов.

Даже в Хайкко наша семья не чувствовала себя в полной безопасности. Революция разгоралась и перекинулась в Финляндию. В Гельсингфорсе стоял на якоре весь наш Балтийский флот, и, хотя командование было пока еще в руках офицеров, их авторитет был уже довольно шатким из-за революционного разложения, в котором новоявленные революционные матросские комитеты играли не последнюю роль. Финляндия в тот момент находилась на стадии отделения от России, и несогласие между националистическими элементами и коммунистическим влиянием принимало угрожающие размеры. Другими словами, Белое движение против красных уже начиналось и там, что неизбежно должно было привести к гражданской войне.

Однажды в имение пожаловала группа матросов. Матросы заявили хозяевам, что им приказано обыскать дом. В то время было уже известно, что означает такой матросский обыск, и понятна была тревога моих родителей. Они уже имели сведения о том, что большая часть императорской семьи была арестована, и приготовились к самому худшему. Поднявшись с нами, детьми, на второй этаж, они стали ждать неизбежной развязки. Потекли долгие минуты напряженного ожидания, но, к их удивлению, никто не пришел их арестовывать. Как оказалось, когда хозяева сказали матросам, что в их доме нет нашей семьи, они, посовещавшись, не стали обыскивать дом и удалились. Впоследствии выяснилось, что один из них служил раньше на крейсере "Олег" под командованием моего отца. Отец пользовался большой популярностью среди своего экипажа. Этот человек и убедил товарищей не обыскивать дом. Возможно, что эта случайность, а также и то, что мы жили в глуши, вдали от революционных властей, спасло нашу семью, потому что Великий Князь Георгий Михайлович, проживавший в Гельсингфорсе, был арестован и отправлен в Петроград.

В декабре гражданская война между белыми и красными финнами была уже в полном разгаре. В округе происходили между ними частые стычки. Неподалеку от Хайкко один раз был настоящий бой, в имении слышны были выстрелы. Наша семья находилась в затруднительном положении в связи с нехваткой пропитания. Достать самые необходимые продукты - молоко, мясо, масло и хлеб - становилось все труднее. Зима выдалась суровая, что, впрочем, не мешало моим сестрам весело играть в большом заснеженном парке вместе с маленькими Клейнмихелями, Сережей Меликовым и Володей Эттером, которые все в ту зиму жили в Хайкко. В январе - феврале 1918 года положение ухудшилось. Вооруженные банды стали нападать на помещиков, и один из наших соседей, по фамилии Бьоркенгейм, был заведен в лес и убит. Это случилось всего лишь в двух милях от Хайкко. Как раз в это время в имении скрывались семеро белых финнов, они прожили в доме около трех недель. Красным стало об этом известно, и они принуждены были уйти. 9 февраля отряд красных финнов, человек около пятнадцати, появился перед нашим домом. Они спрашивали, нет ли в доме оружия. Несколько человек вошли в дом и мельком осмотрели первый этаж. Мы все были на втором этаже, но никто из них даже не попытался туда подняться. Они вели себя очень вежливо, и, судя по тому, какие вопросы они задавали, было понятно, что они получили приказ никого в Хайкко не трогать.

Всю зиму продолжалась война, и мы были практически отрезаны от окружающего мира, до нас доходили только слухи, иногда самые фантастические и противоречивые. 27 февраля отец получил известия из Гельсингфорса: французское правительство справлялось о положении нашей семьи и предлагало в случае необ-ходимости предпринять официальные шаги для нашей эвакуации. Отец колебался, не зная, на какой шаг решиться. Остаться - значило продолжать подвергаться опасности, но он говорил, что Россия скоро будет освобождена от красных, и уехать было для него все равно, что дезертировать. Несколько дней спустя пришли также известия от короля Густава Шведского, который через шведскую дипломатическую миссию предлагал свою помощь нам и другим членам Императорской семьи. Отец поблагодарил короля за оказанное внимание, признался, что не считает положение своей семьи совершенно безопасным, но что, по его мнению, момент для вмешательства еще не настал. Он дал такой ответ, потому что продолжал надеяться на скорое падение большевиков. Март и апрель ознаменовались прибытием в Хайкко, а некоторое время спустя и в Гельсингфорс немецкого эскадрона и предъявлением немецкого ультиматума, требовавшего вывода российского Балтийского флота в Кронштадт, а также вступлением в Ханго немецкого Железного дивизиона под командованием генерала фон дер Гольца и окончательной победой генерала Маннергейма и финской белой армии над красными. Гражданская война окончилась, и жить стало значительно легче. Генерал Маннергейм, а позднее и генерал фон дер Гольц встречались и беседовали с моим отцом.

В конце осени 1919 года наша семья вернулась в Борго. Жизнь вновь вошла в свое русло, снабжение было удовлетворительным, и порядок был восстановлен. Но зимой 1920 года началась эпидемия гриппа, так называемой "испанки", унесшая много жизней. Среди ее жертв оказалась и наша английская гувернантка, смерть которой тяжело переживала вся семья. После окончания войны у нас, наконец, появилась возможность проехать через Германию в Цюрих, где ждала нас моя бабушка со стороны матери, Великая Княгиня Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская и Саксен-Кобург-Готская, с которой семья не виделась с самого начала мировой войны. Хлопоты завершились удачным исходом, и наша семья смогла, наконец, покинуть гостеприимную Финляндию.

Мне не было и трех лет, когда мы уехали из Финляндии, и я ее почти не помнил. Смутно вставали в памяти отдельные картины, но, что из них было воспоминанием, а что навеяно рассказами старших, сказать трудно. Я знал только, что имение, в котором мы провели первые годы изгнания, было продано после второй мировой войны наследниками, но не прямыми, потому что последний фон Эттер был, кажется, холостым - во всяком случае, бездетным. И вот неожиданно в прошлом году пришло письмо из Финляндии, от незнакомых людей. "Мы, такие-то, - писали они, - в настоящее время являемся хозяевами того имения, где Вы почти что родились, и нам было бы очень приятно и лестно, если бы Вы согласились приехать к нам и отметить Ваш день рождения у нас в имении и посетить дом в Борго, в котором Вы родились". Мы нашли это приглашение очень милым и в августе поехали к ним. Дом оказался заново отделан новыми хозяевами, которые устроили в бывшем имении несколько гостиниц, разбросанных в обширном парке, и своего рода курортное учреждение с саунами, гимнастическими залами, массажными кабинетами, где отдыхающие обеспечиваются медицинским надзором. Главный дом, в котором мы пережили гражданскую войну, новые владельцы оставили за собой и постоянно живут в нем.

Эти люди приняли нас очень радушно, мы жили, конечно, у них в доме, и в один из дней они повезли нас в Борго показать, где я родился. Дом этот тоже хорошо содержится наследниками, и нам его показали вплоть до комнаты, в которой я появился на свет. Ее удалось совершенно точно определить, потому что кто-то из прислуги прежних хозяев помнил, что врач перед моим рождением посоветовал моей матери переменить комнату, так как там была неподходящая для родов кровать, и указал на другую. Так что комнату определили совершенно точно, не могло быть сомнения.

Несмотря на то, что все там было новым, неузнаваемым, эта поездка вызвала во мне целую волну воспоминаний о прошлом, о родных и близких, из которых никого уже почти нет в живых. В последнее время, после того как у нас на родине произошло столько внезапных перемен, я все чаще вспоминаю своего отца. Многое из того, что он говорил незадолго до смерти - а умер он в 1938 году - и что многим казалось ошибочным, теперь вдруг начало сбываться. В частности, он всегда повторял, что такой противоестественный режим, такая ненормальная форма социализма неминуемо должна будет кончиться внезапным, катастрофическим крушением и что не будет никакой постепенной перемены, а наступит именно внезапный конец. В те годы, когда он поднял упавшее знамя монархии, стремясь доказать, что она не анахронизм, не отжившая форма власти, не синоним косности и деспотизма, его мало кто поддержал. Жизнь доказала, что и в этом он не ошибся. Но на это ушло много лет, и для России это были годы тяжелых испытаний.

 



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Война, церковь, сталин и великий молитвенник за русь православную митрополит гор ливанских илия (карам)

    Документ
    Часто приезжавший в середине 1930-х годов в Советский Союз с представителями епископальной церкви США Поль Андерсон спросил однажды священника Московской Патриархии о будущем Православной Церкви в СССР.
  2. Кто наследник Российского Престола?

    Документ
    Будет ли кирилловская ветвь Романовых использована как декорация для сохранения власти номенклатурно-финансовой олигархии в РФ под видом восстановления монархии? Уже в первом издании этой книги (1996) было документально показано,
  3. Книга московского журналиста Леонида Болотина "Царское Дело" раскрывает многие загадочные стороны

    Книга
    Книга московского журналиста Леонида Болотина “Царское Дело” раскрывает многие загадочные стороны самого таинственного преступления XX века -УБИЙСТВА ЦАРСКОЙ СЕМЬИ.
  4. Кто наследник Российского Престола

    Документ
    Будет ли кирилловская ветвь Романовых использована как декорация для сохранения власти номенклатурно-финансовой олигархии в РФ под видом восстановления монархии? Уже в первом издании этой книги (1996) было документально показано,
  5. Дискуссия криминалиста В. Н. Соловьева и директора Канцелярии Главы Российского Императорского Дома А. Н. Закатова на форуме информационного агентства «Русская народная линия», 17 23 июня 2011 года 345

    Документ
    Дискуссия криминалиста В.Н. Соловьева и директора Канцелярии Главы Российского Императорского Дома А.Н. Закатова на форуме информационного агентства «Русская народная линия»,

Другие похожие документы..