Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Непал – удивительная самобытная страна с таинственными религиозными обрядами и богами, единственное в мире индийское королевство. Непал славится крас...полностью>>
'Реферат'
Религиозные представления о загробном мире. Вся жизнь нацелена на загробное существование. Пирамиды. Храмы в Карнаке и Луксоре. Гробницы царей (Долина...полностью>>
'Документ'
Вчера на заседании правительства, впервые проведенном премьер-министром Владимиром Путиным, прогноз социально-экономического развития до 2011 года бы...полностью>>
'Документ'
А 8. В результате фотосинтеза в хлоропластах образуется: 1) углекислый газ и кислород 2) глюкоза и кислород 3) хлорофилл, вода и кислород 4) углекисл...полностью>>

Ольга Погодина-Кузмина Толстой: дело о миллионе Драма

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Ольга Погодина-Кузмина

Толстой: дело о миллионе

Драма

От автора: Хотя основой для этой пьесы стал документальный материал – воспоминания современников, письма, дневниковые записи – автор не имел намерения создать документально точное отражение событий биографии Льва Толстого, имевших место в 1910 году. Однако, как представляется автору, все отступления от фактов были продиктованы художественной необходимостью (в том в смысле, в каком ее понимает автор).

Действующие лица:

Старик, 81 год

Софья Андреевна, его жена, 65 лет

Александра Львовна, его дочь, 26 лет

Илья Львович, его сын, 44 года

Лев Львович, его сын, 40 лет

Валентин Федорович Булгаков, его секретарь, 23 года

Владимир Григорьевич Чертков, его последователь, 56 лет

Исаак Файнерман, последователь Черткова, 20 лет

Доктор Сергей Иванович, около пятидесяти лет

Карл Петрович Лицке, фотограф, русский немец с усами, около 40 лет

Алексей Дмитриевич Михайлов, фотограф, молодой человек

Илья Васильевич, старый слуга

Семен, буфетчик на станции

Адриан, кучер Толстых

Варя, молодая горничная

Пасечник Нил Суворов, её отец

Кухарка Агафья

Пассажиры поезда, прислуга.

Действие первое

Сцена первая. Секретарь

1910 год, весна. Буфет на железнодорожной станции Щекино в Тульской губернии. За прилавком скучающий буфетчик протирает стаканы, отгоняет первых весенних мух, налетевших в грязноватую комнату. Только один посетитель пьет чай в углу комнаты, поглядывая в окно – это Чертков. На нем английский костюм, желтые замшевые перчатки; всем своим видом он похож на иностранца. Слышен отдаленный гудок поезда, стук колес. В дверях появляются двое фотографов. О принадлежности к необычной профессии говорит не только громоздкое оборудование, которым увешаны их фигуры, но и особая форма одежды – бриджи, гетры, кепи на головах. Они приближаются к буфетному прилавку.

Лицке. Здравствуй, дядя. А что, пирожки у тебя горячие?

Михайлов. Закусим, Карл Петрович?

Лицке. Пожалуй. Налей-ка, голубчик, две рюмки анисовой.

Михайлов. И чаю. Хорошо с дороги.

Буфетчик наливает водку, чай.

Лицке (поедая пирожок). А скажи-ка, любезный виночерпий, много ли в сих палестинах нашего брата околачивается?

Буфетчик. Вашего родственника не изволим знать-с. А если вы в отношении синематографа, то это почти каждую неделю приезжают-с.

Михайлов. А ты сам-то графа видал?

Буфетчик (после паузы). Случалось, видели-с.

Лицке. И что он? Строг или ласков?

Буфетчик. Так ведь ласка не коляска, не сядешь и не поедешь… Строгий барин-то ныне перевелся – всё больше пустозвонства-с.

Лицке и Михайлов переглядываются, усмехаются.

Михайлов. А что, дядя, далеко ли отсюда до графского имения?

Буфетчик. Это как вам угодно-с. Бывает, и близко видать, да далеко шагать.

Входит молодой человек в легком пальто, с небольшим чемоданом. Он немного растерян. Это Булгаков.

Лицке (расплачиваясь за водку). Уж больно ты остер.

Михайлов. Либеральные времена, Карл Петрович. Свобода и равенство.

Лицке. В прежние дни влепили б тебе репья в бороду за этакие речи.

Буфетчик. Так это нам не привыкать-с. Мы люди подневольны: нас и бьют, а не больно.

Фотографы уходят.

Буфетчик (вслед им). А вы люди прохладны: вас и гладь, так неладно…

Чертков приподнимается со своего места в углу.

Чертков (негромко). Валентин Федорович, я здесь!

Молодой человек оглядывается, подходит к Черткову. Рукопожатие.

Булгаков. Как я рад вас видеть, Владимир Григорьевич!

Чертков. Взаимно. Простите, перчаток не снимаю – у меня экзема, врачи говорят, что это нервное. Прошу, садитесь. Выпьем чаю.

Булгаков садится. Буфетчик приносит к их столу еще один стакан.

Чертков (буфетчику). Спасибо, Семен.

Булгаков. А я на платформе стоял. Все прибывшие разошлись, вижу, меня никто не встречает… а вы здесь.

Чертков. Давайте сразу к делу. Знаете ли вы, что сталось с Гусевым, прежним секретарем Льва Николаевича?

Булгаков. Знаю. Ни тюрьма, ни ссылка меня не страшат. Я тверд в своем решении.

Чертков. Ваша твердость похвальна, но уголовное преследование – еще не самое тяжкое испытание. Пойти на благородную публичную казнь бывает куда легче, чем побороть в себе заботу о мнении людей – стерпеть насмешку или прямое оскорбление, и продолжать делать то, что подсказывает совесть. Я знаю это по себе.

Пауза. Чертков пьет чай.

Чертков. Думаю, вам приходилось слышать мою историю – о том духовном перевороте, который я пережил еще до знакомства со Львом Николаевичем. Моя семья, приближенная к императорской фамилии, дала мне лучшее светское воспитание и возможности карьеры, которую большинство людей сочли бы блестящей. Будучи в гвардейском полку, я прожигал свою жизнь, предаваясь всем классическим порокам. Я жил как в чаду, с редкими промежутками отрезвления. В одну из таких минут я обратился к Богу с горячим призывом: «Если Ты существуешь, то помоги мне — я погибаю». И вот я раскрыл Евангелие как раз на том месте, где Христос говорит о себе – я путь, истина и жизнь. (После паузы.) Теперь многие называют меня сумасшедшим. Но я научился любить это свое положение. Любить ненавидящих тебя – самое трудное, но только в этом черпаешь силы для борьбы.

Булгаков. Я слышал об этом и очень хорошо могу понять такой переворот.

Чертков. Понимаете ли вы, кроме прочего, что сношения со мной навлекают на каждого подозрения в неблагонадежности? Я был обвинен в пропаганде толстовства и социалистических идей, а также в незаконном вмешательстве в дела сектантов-духоборов. Только благодаря связям моей семьи я не был сослан в Сибирь, но вынужден был уехать в Англию. И сейчас за мной учрежден полицейский надзор… Хотя мне и дали позволение поселиться с моей семьей на хуторе Телятенки, в непосредственной близости от имения Льва Николаевича, это лишь временное послабление.

Булгаков. Позвольте мне ответить на вашу исповедь своей. Я пережил схожий переворот – нет, настоящее душевное сотрясение, когда впервые прочел сочинения Льва Николаевича. И я навсегда проникся его учением добра и человечности. Вы говорите – ссылка, Сибирь, казнь… Я приехал из Сибири в Москву, чтобы увидеть Толстого. Университет, карьера – всё это так же мало значит для меня, как и для вас ваше прошлое. Для меня не может быть счастья выше, чем возможность находиться вблизи него и отдавать все силы для помощи в его огромном деле.

Чертков. Ну, так дайте вашу руку. (Горячо пожимают друг другу руки.) Положение таково, что Лев Николаевич нуждается не только в секретаре и переписчике, но в преданном человеке, который мог бы без подозрений осуществлять сношения между ним и его друзьями.

Булгаков. Можете полностью располагать мною.

Чертков. Поэтому будет лучше, чтобы никто из домашних Льва Николаевича, в особенности Софья Андреевна, не знали, что вы поступаете на службу по моей рекомендации. Исключая Александру Львовну, младшую дочь – она на нашей стороне.

Булгаков. Я уже знаком с ней.

Чертков. Мы, к несчастью, не можем оградить Льва Николаевича от его семьи – это крест, который он взял добровольно, и никто из нас не вправе здесь судить. Но мы знаем определенно, как он нуждается в деятельной защите. (Достает письма.) Вот, возьмите – это письма для него, от меня и моей жены. Постарайтесь передать наедине.

Булгаков. Да, я понимаю.

Чертков передает письма, вынимает из жилетного кармана часы.

Чертков. Надеюсь, в вашем лице мы найдем помощника тем важным начинаниям, которые Лев Николаевич хочет осуществить перед своей совестью.

Быстро входит Александра Львовна. Это полноватая, некрасивая девушка с добрым лицом. Булгаков встает. Чертков приподнимается и протягивает ей руку.

Чертков. Здравствуй, Саша.

Александра Львовна. Я опоздала? У нас подпруга лопнула, и лошадь понесла, потеряли почти час.

Чертков. Вот наш главный союзник – Александра Львовна. С ней можно открыто обсуждать все дела.

Александра Львовна (протягивая руку). Как доехали, Валентин Федорович? Сейчас я вспомнила – вы бывали у нас в Москве.

Булгаков. Да, я бывал вместе с Сергеенко. Спасибо, доехал хорошо.

Александра Львовна. Папа ждет вас. Накопилось много корреспонденции, мне одной трудно разбирать. А так я займусь только рукописями. Как в Телятенках?

Чертков. Галя болеет, а в остальном хорошо. Много крестьян приходит, и рабочие из Тулы. Вам пора отправляться, чтобы не давать почву для подозрений. (Крестит Булгакова.) С Богом. Об остальном я напишу вам.

Александра Львовна. Отец ждет от тебя письма, Владимир.

Чертков. Я передал. Поцелуй его от меня.

Чертков быстро целует Александру Львовну. Она и Булгаков уходят.

Чертков (буфетчику, расплачиваясь за чай). Что, Семен, как твои? Отстроились после пожара?

Буфетчик. Благодарствуйте, Владимир Григорьевич. С божьей помощью. Одно горе – сын сноху в дом взял.

Чертков (рассеянно). И что же?

Буфетчик. Да к слову сказать, скверная баба оказалась. Такая жена, что ни в молодости на потеху, ни в старости на подмогу, ни по смерти на помин души…

Чертков. Приходи к нам с сыном. Я тебе новых книжек дам.

Буфетчик. Как же-с, непременно будем. Мы люди грамотные, свою пользу понимаем.

Чертков (быстро взглянув на него). И в чем же эта польза?

Буфетчик. Голова царская, спина барская, а душа-то божья. О том и думать надо допреж всего.

Сцена вторая. Усадьба

Большой деревянный барский дом в усадьбе Ясная поляна. После раздела семейного имущества дом и усадьба принадлежат Софье Андреевне. К дому пристроена широкая терраса на каменном фундаменте, где в хорошую погоду хозяева и гости завтракают, обедают и пьют чай. По двору бродят куры, время от времени пробегает кухарка или горничная с какой-либо полезной ношей. Двор окружен молодыми деревцами; поют птицы, солнце играет в ветвях.

Софья Андреевна сидит за швейной машинкой и шьет серую блузу для мужа. Во дворе появляются Александра Львовна и Булгаков. За ними кучер Адриан несет чемодан и пальто гостя.

Александра Львовна (кучеру). Адриан, у Звездочки опять вся грива в репейниках! Я же просила ее вычистить хорошо!

Адриан. Слушаюсь.

Александра Львовна. Ты все твердишь – слушаюсь, а сам ничего не делаешь. Вот и подпруга сгнила. Надо новую упряжь покупать.

Адриан. Нашей работы, барышня, не переработаешь. С одного вола двух шкур не дерут.

Софья Андреевна (подходя к перилам террасы). Саша, это ты?

Александра Львовна. Где папа?

Софья Андреевна. Он прилег в кабинете, поднимайтесь сюда. Что за охота пререкаться с прислугой!

Александра Львовна и Булгаков поднимаются на террасу.

Александра Львовна. Мама, это Валентин Федорович Булгаков. Он будет помогать отцу вместо Гусева.

Софья Андреевна величаво протягивает руку Булгакову, он склоняется над ней в небольшом поклоне.

Софья Андреевна. Мужу сегодня нездоровится, он прилег отдохнуть. Я часто забываю, что ему скоро восемьдесят два года, и в таком возрасте неизбежны дряхлость и болезни… (Немного кокетничая.) А я никак не могу чувствовать себя старой. Все осталось молодо: и моя впечатлительность, и рвение к труду, и огорчения, и желание веселиться. Впрочем, вернуть своей молодости я бы не хотела. Ты, Саша, по счастью не знаешь, как много грусти в положении юной замужней женщины, от которой требуют самоотверженной, безличной жизни, полной напряжения, усилий и любви… И почти ничего не предлагают взамен. А вы, Валентин Федорович, прямо из Москвы?

Булгаков. Да.

Софья Андреевна. Как бы я хотела вырваться в Москву, хоть на несколько дней! Сейчас сезон концертов в консерватории, а я безумно, упоенно люблю музыку – вы, наверное, слышали об этом. Признаться, и не только музыку, а и весь этот светский блеск, high life, красивые наряды, изобилие цветов, учтивые и изысканные манеры. Скажу вам откровенно, иногда я жалею, что на роду мне выпало быть женой великого человека, и тащить его трудную ношу вместе с ним, как Сизиф его камень. (После паузы.) Ну, расскажите, что там, в Москве?

Булгаков. Третьего дня на Арбатской площади солдат не отдал чести пьяному офицеру, и офицер шашкой зарубил его до смерти.

Александра Львовна. Какое безобразие и зверство!

Софья Андреевна (искренне огорчаясь). Да, это ужасно. И как много стало таких случаев после девятьсот пятого года… Вся наша русская жизнь стала так грустна и тяжела. Сколько было пожаров нынешнее лето, и скольким пришлось раздать помощи! Вот еще сегодня утром приходили из Мясоедова погорелые, и я дала им по семи рублей на двор. Впрочем, что же это, я давно велела Варе, чтобы несли чай. Сходи в кухню, Саша, поторопи.

Александра Львовна уходит. Софья Андреевна вновь садится за машинку, продолжает начатую работу.

Софья Андреевна. Не обессудьте, Валентин Федорович, мы тут живем простой трудовой жизнью. Встаем на заре, ложимся рано. Лев Николаевич утром работает у себя в кабинете, и выходит обычно только к завтраку. После завтрака он спит, если ему нездоровится, или гуляет, когда хорошо. Или ездит верхом. Вечером читает или принимает посетителей. У вас хороший почерк?

Булгаков. Думаю, вполне разборчивый.

Софья Андреевна. Это важно при переписке. Еще у нас есть «ремингтон» в особой комнате. Вы владеете машинописной техникой?

Булгаков. Нет, но я быстро научусь.

Софья Андреевна. Льву Николаевичу сейчас нужен не просто переписчик, а человек, который мог бы самостоятельно отвечать на письма по религиозным и философским вопросам. Этих писем к нам приходит до сорока в день, и составление ответов очень утомительно. Кроме того, помощь нужна в подготовке сборников мыслей, которыми муж занят в последнее время. Там излагается его философское жизнепонимание. (Коротко вздыхает.) Весь наш распорядок заведен для удобства этой его работы. Утром мы пьем кофе с оладьями, хлебом и вареньем, большой завтрак у нас в два часа, обед в половине седьмого. Для Льва Николаевича и Саши готовят отдельные блюда, а мы, простые смертные, едим мясо, рыбу, яйца и молоко.

Булгаков. Я тоже вегетарианец.

Софья Андреевна. Это, может быть, похвально, и понравится Льву Николаевичу, но если бы вы были женщиной, вы бы поняли, как эти привычки усложняют жизнь хозяйки. Вечно придумываешь для них усиленно кушанья – то суп с рисом на грибном бульоне, то пюре из спаржи, то артишоки, или кашку на миндальном молоке с рублеными орехами. Ведь одним хлебом с луком нельзя кормить, хоть они и заявляют, что ели бы… Еще Лев Николаевич любит мед, сушеные фрукты. Хорошо, если лето, а зимой как всё это дорого! Да и к тому же такая еда производит брожение в желудке, а питанья никакого, и он худеет. Маша, наша вторая дочь, умерла от вегетарианства.

Входит Александра Львовна, за ней слуга Илья Васильевич в белых перчатках вносит самовар, а хорошенькая горничная Варя поднос с чашками.

Александра Львовна. Что ты говоришь, мама! Маша умерла от тифа, все это знают!

Софья Андреевна. Это только последствие. Она с детства была слабой и болезненной, и я ее ограждала от всего. Но когда она вышла замуж и уехала, тут уж я ничего не могла. Толстовцы всё обращают в фанатизм, Валентин Федорович, и сейчас ее возвели в какие-то героини – за то, что она работала физически до изнеможения, лечила крестьянок, учила грамоте бедных детей. А я вспоминаю, как приезжала к ней в именьице – нищая обстановка, отвратительная еда. Ей всего тридцать пять лет, а она сгорбленная, слабая, худая, как старуха. И нервная, с всегда готовыми слезами – они не дружно жили с мужем.

Александра Львовна. Мама, разве можно так о мертвой!

Софья Андреевна. Это о живых надо хорошо говорить, а мертвым уже всё равно. К тому же я правду говорю.

Сцена третья. Старик

На террасу выходит Старик. В руках у него газета.

Старик. Вот увидите, она меня непременно пристрелит!

Александра Львовна (испуганно). Кто пристрелит, папа, что ты!?

Старик медленно опускается в кресло.

Старик. Непременно. Эта дама… Она прислала мне свою повесть, ужас что такое! Я ей написал, что, как мне ни неприятно, но я должен сказать, что у нее нет решительно никакого дарования, и писать ей более не стоит.

Софья Андреевна. Как ты спал, как твой желудок? Может быть, примешь касторки?

Старик. Нет, нет. Вздремнул отличнейшим образом, и мне гораздо лучше.

Александра Львовна. Папа, приехал Валентин Федорович.

Старик. А, вот и вы! Что ж, я рад. Я так крепко спал, что всё забыл. Иду сюда, слышу ваш голос, и не могу понять, кто это говорит. И думаю, что это брат Митенька. А Митеньки давно уж нет на свете… Вы играете в шахматы?

Булгаков. Немного.

Старик. Славно! А верхом ездите?

Булгаков. Да, мне приходилось.

Старик. Значит, будем вместе ездить. А когда же чай? Я что-то проголодался.

Софья Андреевна. Варя, накрывай чай! И принеси мое лекарство, на рабочем столике в моей комнате… Впрочем, ты все напутаешь, я сама сейчас схожу.

Александра Львовна. Я принесу, мама.

Софья Андреевна. Ну вот, как будто я кого-то утруждаю!

Александра Львовна. Мне не трудно.

Софья Андреевна. Ты из каждого слова делаешь спор.

Александра Львовна (с видимым усилием). Я вовсе не спорю. Ты несправедлива.

Софья Андреевна. И это наша жизнь, Валентин Федорович! У меня страшно разболелась голова, и каждое движение причиняет мучительную боль, а это лекарство могло бы меня избавить от страданий. Но никто не хочет затрудниться, чтобы принести его, тогда как я не сплю ночей…

Александра Львовна. Перестань, мама! Здесь чужой человек…

Александра Львовна быстро выходит.

Софья Андреевна. Ну вот, теперь она сядет и напишет пять писем в разные стороны, о том, что я семейный тиран, что я никому не даю жить…

Старик (с удивлением глядя на газету в своих руках). Что это у меня, «Нива»? Когда я ее взял? Не помню. (Разворачивает газету, но тут же опускает.) Да, я еще сегодня получил бандероль от некоего господина, кажется, его фамилия Греков. Он присылает мне свою книгу «Благовестие мира» в трех экземплярах, и пишет, что эта книга так замечательна, что если ее распространить, то она перевернет жизнь человечества. Я часто получаю письма с подобными просьбами… Думаю, что на них не следует отвечать. (Задумался.) Но хуже всего стихи! Я беспрестанно получаю стихи. Третьего дня пришел какой-то крестьянин, начал читать – что-то ужасное, ни размера, ни рифмы – набор слов. И подумать только, сколько таких приходят, и пишут… Их спросишь – зачем? И всегда ответ: «А как же Кольцов?». (Пожимает плечами.) Я этого спрашиваю: «Как вы ко мне попали?». «А мне сказали, что я гений, и к вам направили». Вы подумайте, сто с лишним верст шел, всё проел.

Входит доктор Сергей Иванович, кланяется Старику.

Доктор. Мир сему дому. А хозяевам – жить да молодеть, добреть да богатеть!

Софья Андреевна. Здравствуйте, доктор.

Доктор. А вы сегодня свежи, достопочтенная Софья Андреевна. И глаза веселые. Позвольте-ка ручку.

Целует руку у Софьи Андреевны, затем считает пульс.

Доктор. Счастливый народ женщины. Наденет новое кисейное платье, и сразу помолодела, и пульс недурен.

Софья Андреевна. Один вы, Сергей Иванович, мои новые платья замечаете. Еще кто-нибудь подумает, что я ради вас наряжаюсь.

Доктор. Отчего же, я бы принял как комплимент.

Старик (задумчиво). А я всё-таки всегда смотрю их стихи, думаю: а вдруг, правда, Кольцов?

Доктор подходит к Старику, всматривается в лицо, щупает пульс.

Доктор. Я был в Овсянникове, встретил двух каких-то проходимцев с аппаратами. Сказали, что едут к вам усадьбу, чтобы сделать кинематографический снимок семьи…

Софья Андреевна. Вот досада! Я же им послала телеграмму, чтобы не приезжали!.. Да вот, познакомьтесь – это новый секретарь Льва Николаевича, прямо из Москвы. А это наш доктор, Сергей Иванович.

Булгаков. Булгаков.

Старик. Вы в Овсянникове были, Сергей Иванович? Как там наши больные?

Доктор. Больные как положено – болеют. Но дела их не плохи. Марья Александровна велела вам кланяться. А, у вас чай? Я выпью, еще не завтракал. Как подняли с раннего утра к роженице, так и не пришлось закусить. В Скуратове у богатого однодворца жена родила тройню. Любопытный случай.

Слуга Илья Васильевич наливает доктору чаю.

Старик. Подумать только – вот Сергей Иванович будет так ездить по больным, всё ездить, а потом умрет, и вся жизнь на это ушла…

Доктор. Дорогой мой Лев Николаевич, вам вольно рассуждать, вы – великий человек. У вас Фоканыч украл четыреста рублей, а вы этого же Фоканыча в рассказе обрисуете, как характерный тип, да и получите свои деньги назад. А нам, сельским обывателям, взять неоткуда.

Старик (качает головой). Нет, надо это как-нибудь изменить, сократить свои потребности… У всякого из нас только одна жизнь, и нельзя всю её убивать на каждодневный труд. У человека есть обязанности перед самим собой. Нужно жить для души.

Доктор. Виноват, дорогой мой, некогда. Может, столичные доктора и имеют такие досуги. А нам, провинциалам, когда есть время чаю выпить, да в приятной компании – тогда и поживешь для души. А в остальное время – для телесности, и то для чужой.

Софья Андреевна (расправляя сшитую блузу на коленях). Ведь вы, Валентин Федорович, студент университета?

Булгаков. Да. Но я не знаю, буду ли продолжать курс. Я взял отпуск.

Старик. Теперешние университеты хуже тюрем и виселиц. У нас даже в школах преподают ужасающую ложь за истину… и как трудно потом от этой лжи освободиться! Лучше никакого образования, чем это. (Подумав, Булгакову.) Впрочем, вы не должны бросать курса. Нужно избрать профессию и следовать ей, так проще организовать жизнь.

Доктор (с забавной гримасой). Есть предметы, которым я хотя не раз учился, но раз-учился.

Старик. Ко мне недавно приходили двое молодых людей, очень милых, тоже ищущих правильной жизни. Они оказались балетными танцовщиками из московского Большого театра. Я им сказал – если бы у меня сейчас были дети, я бы отдал их в балет. Во всяком случае, это лучше университетов: в балете им могут испортить только ноги, а в университете – голову. (Смеется.) Сергей Иванович, а сядем-ка мы в шахматы играть!

Доктор. Да мне с вами не справиться, уж очень вы сильный стали противник.

Входит Александра Львовна. За ней по ступеням террасы поднимаются фотографы.

Александра Львовна. Вот твои соли, мама.

Софья Андреевна. Благодарю, но это уж не нужно – дорога ложка к обеду.

Александра Львовна. Меня задержали вот эти господа. Они говорят, им разрешили приехать, а я помню, что посылали телеграмму…

Лицке. Позвольте заметить, наша фирма не позволит себе снимать кого-либо без его согласия. Видимо, телеграмма затерялась на пути.

Софья Андреевна. Лев Николаевич как раз таки не дает своего согласия! Я об этом писала вам два раза!

Доктор. Господа, когда вас не приглашали… Я буду вынужден…

Михайлов. Но вы не можете препятствовать нам снимать живописные окрестности!

Старик. Ничего, Соня, пусть. Раз уж приехали – пускай делают, что им нужно.

Софья Андреевна. Да ты же сам запретил принимать!

Старик. Что уж теперь. Как мужики говорят – коли быть собаке битой, найдется и палка.

Делает знак фотографам, они начинают расставлять свои аппараты.

Лицке. Представьте, ваше сиятельство, какое варварство у нас повсюду! Мы хотели снять поезд и вокзал, где начинается паломничество к Толстому. Так жандарм нам не позволил. Пришлось идти к начальнику станции. Он либерал, и ваш большой поклонник, но сказал, что должен послать запрос тульскому губернатору – без разрешения никак нельзя.

Софья Андреевна (слуге). Илья Васильевич, комната для господина Булгакова готова?

Илья Васильевич. Да-с. Еще с вечера приготовили-с.

Софья Андреевна. Так вы идите, Валентин Федорович. Вот Саша вам покажет.

Александра Львовна (с подозрением глядя на мать). Мама, ведь ты не хочешь сниматься вместе с отцом?

Софья Андреевна. Отчего бы мне и не быть вместе с моим мужем? Это Чертков и его шпионы не хотят, чтобы я была рядом со Львом Николаевичем на карточках. Потому что это разрушит их клевету перед будущими биографами – будто мой муж совершенно от меня отдалился, и в конце жизни мы стали чужими людьми. Я же хочу всем доказать, что это ложь.

Михайлов. Мы как раз имели в видах помимо портрета снять великого писателя в кругу семьи и близких.

Александра Львовна. Уж я точно не желаю сниматься, так что круг близких пусть остается без меня. Что же, Валентин Федорович, идемте?

Александра и Булгаков уходят.

Входит Илья Львович в охотничьем костюме, с ружьем за плечами.

Илья Львович (не очень приветливо кланяясь). Добрый день, господа. (Показывает убитого тощего зайца.) Я с трофеями. Мама, вели подать мне чаю в комнату.

Лицке. Представьте, Лев Николаевич, а в газетах пишут, что вы противник охоты и вообще убийства зверей.

Илья Львович (раздраженно). Какая это охота? Только дразнить себя…

Илья Львович уходит.

Софья Андреевна. Господа, к чему эти вопросы? Вы мне писали, что хотите только сделать снимки Льва Николаевича и его домашнего быта. И что у вас нет никаких газетных или журнальных целей для этого свидания.

Лицке. Разумеется, никаких других целей… Ну-с, начнем?

Старик. Начинайте поскорее, авось и кончим раньше.

Михайлов. Мы бы еще хотели иметь снимок великого писателя за работой, в кабинете.

Старик. Я сейчас мало работаю. Хотя замыслов на сто лет жизни, но состояние не очень хорошее. Знаете эту поговорку про бодливую корову?

Фотографы делают несколько снимков Толстого.

Лицке. А в издательстве Маркса вышло объявление, что Толстой готовит новую повесть из жизни духовенства. Пишут, что будет вещь посильнее «Отца Сергия».

Софья Андреевна настороженно смотрит на мужа. Потом подходит и садится на скамеечку рядом с ним, позируя фотографам.

Старик. У Маркса? Не знаю, откуда они это берут… Я Марксу ничего не обещал.

Софья Андреевна. Все эти издатели пользуются именем Льва Николаевича, чтобы поднимать тиражи и наживаться. У нас нет никаких дел с Марксом, я сегодня же напишу его вдове…

Доктор. А и правда, Лев Николаевич, почему бы вам не взяться за повесть? Со всем уважением к вашей публицистике, художественные вещи мне, да и многим вашим читателям, дороже. Их ждут – вы же всегда умеете удивить новым поворотом.

Старик (подумав). Мне кажется, что со временем люди вообще перестанут выдумывать художественные произведения. Будет совестно сочинять про какого-нибудь вымышленного Ивана Ивановича, или Марью Петровну. Писатели, если они еще будут, станут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни.

Софья Андреевна. Просто признайся, что у тебя не идет уже художественное. Ты слишком привык проповедовать, и уж не можешь без этого жить. Знаешь ли, я тебе не говорила, но когда в Москве я была у Стаховичей… (Доктору.) Это нынешний генерал-губернатор Финляндии… (Старику.) Так вот он говорил, что когда читали у великих князей твою статью "Об искусстве", то заметили с соболезнованием: "жаль, что это вышло из-под гениального пера Льва Толстого".

Старик. Хорошо, что ты сказала это, Соня. Я очень рад. Было бы худо, если б в салонах читали и восторгались…

Софья Андреевна (фотографам). Что же господа, вы окончили?

Лицке. Мы бы хотели еще снять дом и усадьбу. И семью великого человека за обедом.

Доктор. Всему есть границы, господа! Лев Николаевич и так много вам позволил, при том, что он не совсем здоров.

Старик. Нет, доктор, это ничего. Пусть снимают дом… Идите, господа. Скажите, я разрешил…



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ольга Погодина-Кузмина Толстого нет Драма в двух действиях

    Документ
    Хотя основой сюжета стал документальный материал – воспоминания современников, письма, дневниковые записи – автор не имел намерения создать документально точное отражение событий биографии Льва Толстого.
  2. Иванов Г. В., Калюжная Л. С

    Документ
    который, мечтая стать образованным, отравлял жизнь библиотекарю, бесконечно приставая с вопросом: что ему читать? В конце концов, чтобы отвязаться, библиотекарь заявил, что сведения "обо всем решительно" имеются в Словаре
  3. Театр одно из древнейших искусств. Его зачатки можно наблюдать уже в детской игре, в обычаях и обрядах в свадебном, например

    Документ
    Театр — одно из древнейших искусств. Его зачатки можно наблюдать уже в детской игре, в обычаях и обрядах — в свадебном, например. Но именно театр, как никакое другое искусство,
  4. Материалы для подготовки к государственному теоретическому междисциплинарному экзамену по курсам «История русского театра»

    Материалы для подготовки
    составлены в соответствии с государственным стандартом по театральному образованию и тематическим планом учебных программ Новосибирского государственного театрального института
  5. Новые поступления литературы за 2 квартал 2011 года «Говорящие» книги

    Документ
    Пратер, Р. Проснуться живым [Звукозапись] : роман : пер. с англ. / Р. Пратер ; читает И. Ерисанова. - Пермь : Перм. краев. спец. б-ка для слепых, 2011.

Другие похожие документы..