Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Старообрядческие села в Болгарии – Казашко (Варненская обл.) и Татарица (Силистренская обл.) – в последние годы привлекают все большее внимание лингв...полностью>>
'Основная образовательная программа'
Примерная основная образовательная программа начального общего образования разработана в соответствии с требованиями федерального государственного об...полностью>>
'Документ'
НОРМАТИВНІ ПОСИЛАННЯ 1. ДБН 3 0-9 . Містобудування. Планування та забудова міських та сільських поселень....полностью>>
'Закон'
1. Настоящий Федеральный закон регулирует отношения в области организации и осуществления государственного контроля (надзора), муниципального контрол...полностью>>

Каждый раз, когда начинается сезон дождей, я вспоминаю о той обезьяне. Передо мной взлохмаченное море

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Виски в моем стакане закончилось. Я налил себе еще и разбавил водой. В голове уже шумело. Вик к виски почти не притронулась.

— И ты считаешь, что я могу тебе помочь? — спросила Вик.

— Нет, не так. Я сам должен себе помочь. Вернее, помочь тебе, и тогда вернусь в свой лабиринт. Только вот я даже не представляю, что должен делать.

— Ты веришь, что когда, как ты выражаешься, вернешься в свой лабиринт, твои неприятности закончатся?

— Так сказала обезьяна.

— Ты сам себя послушай! Сидит взрослый мужик и говорит, что обезьяна обещала ему решение всех проблем, если он поможет какой-то девушке. Ключевые слова: обезьяна обещала. Шизофрения. Самая настоящая шизофрения… Чертов псих! Полицейские и твой мерзкий шеф должны будут лопнуть, как мыльные пузыри, да? Как только ты что-то сделаешь для меня — бамс! И их нету. Ты так думаешь?

— Конечно, нет, — горячо начал я, но тут же замолчал.

А действительно, как я представляю себе будущее? Преступление было, побег был, Ямада тоже был и есть… Никуда все это не денется, помоги я всем чокнутым девушкам в мире. Да и так безоговорочно верить обезьяне… Типичный случай шизофрении. «Доктор, обезьяна велит мне послать вас к черту…»

Единственный вариант — я уже давно целиком и полностью живу в мире своих иллюзий. Нет на самом деле ни Вик, ни моих преступлений. Все это — плод больного воображения. Нужны эти глюки, чтобы я мог избавиться от какого-то комплекса. Тщательно подавленной психологической проблемы… Для этого мое сознание придумало новую реальность, в которой я обязан помочь девушке. Помогая девушке, я избавляюсь от своей душевной травмы. И как только помогу — проблема уйдет и я вернусь в реальный мир. В котором нет и никогда не было Вик, покемонов, обезьяны, бара… Отличная теория. Она могла бы все объяснить. И, пожалуй, сработать. Но есть одно «но». Ямада. Он работал в конторе уже тогда, когда я только в нее пришел. Ямада не может быть галлюцинацией. А учитывая, что он очень плотно взаимодействует с другими элементами реальности, с теми же полицейскими, например, — все остальные неприятности тоже не иллюзорны.

Такое вот хитрое доказательство того, что я по уши в дерьме. В свежайшем дерьме.

Или нужно допустить мысль, что и пять лет назад, когда я начал работать в этой фирме и познакомился с садистом Ямадой, я уже был болен. Уже тогда жил в собственном бреду. Ого! Так можно додуматься до того, что в данный момент я лежу в отдельной палате, спеленатый по рукам и ногам. И вся моя жизнь — всего лишь галлюцинация, иллюзия.

Очень, очень интересно…

— Я не знаю, Вик, — сказал я. — Совсем запутался. Даже не уверен в том, что ты настоящая…

— Настоящая, будь спокоен.

— Откуда мне знать? Обезьяна тоже выглядит и говорит, как настоящая. У тебя когда-нибудь были галлюцинации?

— Нет. По крайней мере, не помню.

— Ну вот. В них все, как на самом деле. От реальности не отличишь.

— И что ты предлагаешь? К чему вообще весь этот разговор? Псих ты или нет — это твои заботы. Мне на это наплевать.

— Понимаю, — кивнул я и отпил из стакана. — Давай не будем выяснять, псих я или нет. Поговорим лучше о том, что я должен сделать для тебя. В твоем лабиринте… У тебя есть какие-нибудь мысли?

— Ни одной. Могу сказать только одно — если хочешь что-то сделать, поторопись.

— Почему?

— Я умру сегодня на рассвете. У тебя есть несколько часов.

Я моментально протрезвел.

— Подожди… Ты не можешь так…

— Мы с тобой договаривались. Ты не будешь меня уговаривать. Помнишь? Только на этих условиях я согласилась встретиться с тобой. Если собираешься спасать мою молодую жизнь — можешь сразу убираться.

— Почему так неожиданно?

— Неожиданно для тебя, придурок. Ты все это время не относился ко мне всерьез. Думал, что я просто экзальтированная дура. Так ведь?

Я промолчал.

— Можешь не отвечать. Я и так знаю… Ты даже не слушал меня. Может быть, — сказала она задумчиво, — в этом-то и заключалась твоя роль. В том, чтобы принять меня всерьез и попытаться что-то понять. Меня, себя… Изменить ты ничего не мог. Но мог просто быть рядом. Сделать мои последние дни не такими дерьмовыми. И чему-то научиться. Не исключено, что самому важному в своей жизни. Тогда, в машине, ты был к этому близок. Но предпочел опять закрыть глаза. В общем, все понятно — полиция, Ямада… Тебе было не до меня. К тому же, чего обращать внимание на дуру, так? Она того не стоит. Вот психопат-шеф — это да, это важно. Ведь это и есть моя жизнь… Хоть теперь не напрягайся.

Я подавленно молчал. Вик повторяла слова обезьяны, но от этого было не легче. Я налил себе виски и залпом выпил. Напиться — единственное, что мне оставалось. Как следует напиться. Похоже, я и правда опоздал…

— Давай попробуем начать все сначала, — робко сказал я и почувствовал себя непроходимым тупицей.

Вик расхохоталась. На этот раз почти искренне.

Ощущение собственной глупости усилилось.

— Отложи все, — попробовал я зайти с другой стороны. — Не убивай себя сегодня. Подожди какое-то время…

— Кусотарэ! Самоубийство — это не поход в парикмахерскую. Его нельзя отложить… Не ты приходишь к нему, а оно к тебе. Тебе остается только открыть дверь.

Она говорила о действии, как о живом существе. Было в этом что-то жутковатое.

— Но все-таки, — не сдавался я. — Хотя бы на немного… Скоро первое июля… Начнется ямабираки. Мы могли бы отправить твоему отцу открытку или письмо.*

* 1 июля — открытие сезона восхождений на гору Фудзи (Ямабираки). На вершине горы находится почта, и любой желающий может отправить письмо, чтобы доказать знакомым, что он действительно был на вершине Фудзи.

Идея показалась мне не такой уж и плохой. Может быть, из-за виски. Но я, наверное, так бы и сделал, если бы собрался наложить на себя руки. Поднялся бы на гору, разослал всем знакомым письма с ее вершины, а потом спустился вниз и приставил ствол пистолета к виску.

Я увидел, что Вик чуть заколебалась. Едва заметно. Похоже было, что ей самой такая идея в голову не приходила.

— Ведь ты никогда не отправляла отцу письма с вершины Фудзи, верно? Это было бы неплохим прощанием… И с ним, и вообще.

— Нет, — тряхнула головой Вик. — Я не могу больше ждать. Чувствую, что еще день-два, и я не успею…

— Как можно не успеть умереть, Вик? Что ты такое говоришь?

— Если можно прожить не свою жизнь, то можно и умереть не своей смертью. У меня не было своей жизни. Это очень тяжело — не иметь собственной судьбы. Настолько тяжело, что даже говорить об этом не хочется… Все равно, что быть бездомным. Не можешь сказать себе: «Что бы ни случилось, я вернусь домой, и все будет хорошо». И никогда не скажешь: «Ну, вот я и дома». Я бродяга, Котаро. Всегда была бродягой. И я устала от этого. Мне хочется, наконец, обрести свой дом. Прийти, скинуть обувь и спокойно вздохнуть, ощущая надежность и тепло родных стен. Так что у меня одна надежда на смерть. Если я сваляю дурака и с ней…

Она замолчала. В комнате было темно. У меня вдруг мелькнула бредовая мысль, что герои фильма так же смотрят на нас с той стороны экрана. Смотрят и сетуют, что у нас темно и из-за этого им не найти что-то очень нужное. Возможно, герой так же сидит и думает, а может, говорит своей собеседнице: «Единственный источник света — мерцающий экран телевизора. Но там, в беззвучном фильме, тоже ночь». Мне даже захотелось включить свет, чтобы тем ребятам стало светлее.

Усилием воли я отогнал эти мысли. Чего только не лезет в голову по ночам, когда сидишь с девушкой, которая собирается умереть через несколько часов, и пьешь виски, стакан за стаканом, потому что тебе больше ничего не остается делать. Да, в таком положении мысли могут быть самыми разными…

Ну и дельце.

Вик тихо плакала. Я этого не видел, но знал, что плечи ее мелко подрагивают в такт срывающемуся дыханию, а по щекам текут слезы, полные отчаяния, страха, жалости к себе, жажды жизни и решимости оставить эту жажду неутоленной. Успокаивать ее было не нужно. Я это понял сразу. Некоторые вещи просто знаешь и все. Они не требуют объяснений или доказательств.

Я сидел рядом и пил виски, зная, что Вик уже в пути. Сердце ее гонит по венам и артериям кровь. Печень исправно очищает ее. Легкие поглощают кислород. Щитовидная железа деловито вырабатывает гормоны. Но Вик в пути. Она уже простилась с этим миром. И теперь прощается со своей короткой жизнью.

Поэтому я и не стал ее успокаивать. Сейчас любые мои слова и действия были бы абсолютно бессмысленны. Я был лишним. Что-то вроде третьей ноги. Или шестого пальца на руке. Бесполезный, мешающий отросток. Неудавшийся эксперимент природы.

Так что я просто сидел и пил виски.

Сидел и пил виски.

Сидел и пил…

Вик не переставала плакать. Почти беззвучно. Но в этих едва различимых всхлипываниях была такая тоска и обреченность, что становилось страшно. Это плакала маленькая жизнь, не нашедшая себе места в мире живых.

Постепенно на меня накатила такая тоска, что даже виски не могло с ней справиться. В окно робко стучался дождь. Будто родственник-бедняк в дом к забывшим о всяком родстве богачам. И от этого стука становилось еще тоскливее.

Солдат все-таки остался один в окопе. Несмотря на мольбы и старания вызвать огонь на себя. Со всех сторон приближаются чужие каски, и некому прикрыть спину.

Я представил себе, какое одиночество сейчас должна чувствовать Вик, и по спине пробежал холодок. Мое одиночество, наверное, не шло ни в какое сравнение с ощущением человека, заглянувшего в бездну. Оставшегося с ней один на один… Я почувствовал себя парнем, который жалуется на зубную боль у постели умирающего от рака желудка.

Мне было жаль ее. И тех, кто, как Вик, решил умереть. Не потому, что не захотел сдаваться. А потому, что понял — конец все равно будет тем же самым. К чему тратить лишние патроны? Но мне было жаль и себя. И всех тех, кто продолжает драться в окружении, зная, что помощи ждать неоткуда.

Кажется, я и сам плакал. Как тогда в тумане. Глаза, вроде, были сухими, но на губах я чувствовал солоноватый привкус.

Наконец Вик пошевелилась. Она больше не плакала. Прощание закончилось. Уезжающий вошел в вагон и занял свое место. Поезд еще не тронулся, но все мысли уже только о дороге…

Все это чертовски неправильно. Свежайшее дерьмо. Вот уж точно. Точнее не скажешь.

Я потер лоб. Куда ни посмотри — оно. Свежайшее дерьмо.

И буквально через несколько секунд этого дерьма стало еще больше.

Я тупо смотрел на экран телевизора. Фильм уже закончился, теперь шли ночные новости. Я следил за мелькающими картинками, видя и не видя их. Так смотришь на пламя костра. Психологи утверждают, что для современного мужчины телевизор в какой-то степени является тем, чем был костер для наших предков. То есть объектом, на который можно бездумно потаращиться после тяжелого дня. Может быть. Сейчас я смотрел на телевизор именно так.

И вдруг почувствовал, как по спине побежали мурашки. Целый выводок. Ладони вмиг стали влажными, а сердце сделало кульбит и выдало короткую дробь по ребрам.

На экране крупным планом показывали ту самую больницу. Можно было даже разглядеть вновь появившуюся на двери надпись FUCK OFF. Кто-то заботливо ее обновил…

Выйдя из секундного оцепенения, я схватил пульт и прибавил громкость.

— …В которой сегодня произошло уже третье кровавое убийство. Труп мужчины изуродован до неузнаваемости так же, как два найденных ранее тела. Причем, что интересно, нож, которым были нанесены ранения, в этот раз принадлежал самой жертве. Теперь полиция не сомневается, что имеет дело с опасным серийным убийцей…

Я выключил звук. Пальцы не слушались.

Мой страшный сон. Господин Ямада. Маньяк-садист. Кто-то превратил его в мазохиста, проделав в нем десяток дырок бритвенно-острым ножом. Вжик-вжик.

И сделал это сразу после моего ухода. У этого парня было не так много времени. Полиция должна была приехать самое большее через час-полтора после того, как я ушел оттуда.

— Дерьмо, — сказал я.

— Почему? — спросила Вик.

На нее, похоже, известие о бесславной кончине господина Ямады особого впечатления не произвело. Я понимал, почему.

— Значит, Ямада не убийца. Неужели непонятно?

— Ну и что?

— Да то, что я остаюсь подозреваемым номер один у полиции. Только теперь у них куда больше оснований заняться мной всерьез. Это раз. А главное — настоящий убийца следует за мной по пятам. И я не уверен, что тот третий, который был у больницы тогда, ночью, убийца.

— Почему?

— Да потому что. Убийца должен был знать, что мы с Ямадой появимся там сегодня. Знать, понимаешь? В совпадения я не верю… Для этого он должен был либо следить за кем-то из нас, либо жить в этой чертовой клинике. Нет, это кто-то из ближайшего окружения Ямады. Или из моего окружения…

— Слушай, а не ты это сделал? — спросила она.

— Ты в своем уме? Я что, похож на убийцу?

— Если бы все убийцы были похожи на убийц, они бы уже перевелись. Как динозавры. Если бы те меньше высовывались, может, дожили бы и до наших дней. Убийцы сделали правильные выводы из этого. Они не высовываются.

Резонно. Не про динозавров, конечно, а про убийц.

Она немного помолчала. Я подумал, что сейчас, наверное, глаз у нее косит особенно заметно.

— А может, убийца все-таки ты? Знаешь, как бывает в триллерах. Живет себе человек тихо-мирно, никого не трогает. А потом бац! У него съезжает крыша. Раздвоение личности. Одна половинка не знает, что вытворяет другая. Одна, к примеру, сидит днем в офисе, а вторая по ночам режет начальников. Как тебе такая теория? Между прочим, все сходится. Началось с пустяка — обезьяны мерещились. Потом дело дальше зашло… Вроде как доктор Джекил и… как его?

— Говнюк, — мрачно сказал я. — Мистер Говнюк.

— Ну, примерно.

— Не говори чушь. Я не убийца.

— Ты в этом уверен?

— Да.

— Как и в том, что разговариваешь с обезьянами?

Я не мог понять, говорит она серьезно или издевается. В любом случае, ее слова мне не понравились. Ее теория и правда все объясняла. У меня заныло внизу живота.

Доктор Джекил и мистер Говнюк.

А если она права?

Что, если она права?

Тогда я опасный для общества псих. Меня отправят в специальную клинику, где такие же психи сидят в палатах с зарешеченными окнами. Принудительное лечение. Уколы, электрошок… Я слабо представлял себе, как живется психам-преступникам в этих заведениях. Но в одном был уверен — репу мне там сажать не придется. Об этом останется только мечтать.

Правда, поверить в это трудно. Одно дело кино, другое — жизнь. Сомневаюсь, что такое раздвоение вообще возможно. То есть, раздвоение до такой степени.

Надо было сразу идти к врачу. Как только увидел эту обезьяну. Теперь поздно. «Доктор, я вот сомневаюсь, не убил ли я трех человек в моменты помутнения рассудка. Может, пропишите мне успокоительное?»

— Не расстраивайся. Может быть, убийца я, — сказала Вик.

— Что?

— Ну ты ведь не можешь гарантировать, что это не я убила тех парней. Я была с тобой в клинике тогда, я знала, где ты находишься сегодня… Запросто.

— Глупости…

— Как знаешь. Больше вариантов у меня нет. Только не вали все на знакомых Ямады. Это дело касалось только нас троих. Теперь касается нас двоих. Вроде как метод исключения. Ямаду из списка подозреваемых придется исключить.

Я понял, что она просто забавляется. Ей было весело. Точнее, ей было все равно, поэтому она могла позволить себе повеселиться. Да, именно так.

Она скоро уйдет. И оставит меня одного разгребать это дерьмо.

А что, если убийца действительно она? Я искоса посмотрел на нее. Она безмятежно смотрела беззвучные новости. Нет, я не верил, что она способна на это. Вернее, способна, но вряд ли стала бы заниматься подобными вещами. И потом, убить — да. Но уродовать трупы?.. Для этого надо быть больше чем просто психом. Надо быть свихнувшимся ко всем чертям психом. Как Ямада. Или… Как я?

Что, если она права?

Я снова посмотрел на Вик. Ясно, что продолжать разговор бесполезно. Она будет и дальше забавляться. Она уже не здесь.

Влип. Очередной раз я мог сказать себе это со всей определенностью.

Парень, ты здорово влип.

Готя-готя.

Еще один вопрос нашему игроку: кто же зарезал всех этих людей? Вашего начальника, по известным причинам, мы исключаем из списка кандидатов на почетное звание серийного убийцы. Он доказал свою невиновность. Итак, ваш ответ? Раз-два-три…

Не знаю. Я уже ничего не знаю. И, пожалуй, не хочу знать.

Очень жаль, но вам придется покинуть игру. Вы не получаете приз. Вы вообще ни хрена не получаете.

— Ты сделаешь то, о чем я тебя просила? — выключив телевизор, спросила Вик.

Теперь в комнате стало совсем темно. Виден был только темно-серый прямоугольник окна. Вик превратилась в бестелесный голос.

Я вспомнил, что совсем скоро должно произойти то, что гораздо серьезнее и важнее моих дерьмовых сомнений. Вик умрет.

Вик умрет.

Так какого же хрена ты думаешь только о том, как спасти свою задницу?

Вик скоро умрет. Она умирает уже сейчас.

Почему же тебя заботит только собственная шкура?

— Эй, не молчи… Ты сделаешь?

— Открытки отцу?

— Да.

— Сделаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Утром тебя ожидает неприятное зрелище. Ты готов?

— Кажется, да.

— Приходилось видеть мертвых?

— Нет.

— Плохо. Я не знаю, как буду выглядеть после хлороформа… Надеюсь, что это будет не слишком мерзко.

Она немного помолчала. А я мог запросто замораживать воду в ладонях.

— Чтобы позвонить в полицию или врачам, тебе придется выйти на улицу. Дверь не закрывай. Телефон через дорогу. Направо… Увидишь.

— Увижу, не волнуйся.

— И… Котаро… Понимаю, что это глупость, но… Приходи иногда ко мне, хорошо? Нет ничего безнадежнее, чем заброшенные могилы. Хоронить меня не прошу. Знаю, что это может у тебя не получится… Но хотя бы приходи, ладно?

— Конечно.

Я кусаю себе губы.

Я сжимаю стакан так, что стекло вот-вот лопнет.

Я хочу, чтобы оно лопнуло. Хочу, чтобы осколки вошли в ладонь, разрывая кожу и сухожилия.

— И прости меня за то, что втянула тебя в это. Я была сукой.

— Нет. Ты не была сукой.

— Все равно прости.

— Ты тоже меня прости Вик.

— Тебе не за что просить прощения. Если бы дело было только в одиночестве, ты бы мог помочь. Но одиночество — это лишь следствие. Так что, как бы ты ни старался, ни к чему бы это не привело. Не вини себя. Все, что ты можешь сделать, — изредка вспоминать обо мне и отправлять открытки отцу. Не так много, правда?

Я мог только кивнуть.

В комнате снова стало тихо. Я медленно сосчитал до десяти. Потом в обратном порядке, стараясь ни о чем не думать. Лапа, сжимавшая горло, чуть ослабила свою хватку.

— Котаро… — позвала Вик из темноты.

— Что?

— Ты по-прежнему не хочешь со мной переспать?

Я вспомнил, как она стонала в клинике, вспомнил ее губы, мягко берущие соломинку, вспомнил ее крик «трахни меня» там, на берегу моря…

Внизу живота тяжело и сладко заныло. Может, это было безумием, но я ее хотел. В этом желании не было ни капли жалости или стремления выполнить последнюю волю умирающего. Но и животного зова плоти в нем было немного. Ровно столько, чтобы мозг начал вырабатывать эндорфины и смог запустить механизм эрекции.

Просто сейчас это была последняя возможность сказать без слов что-то очень важное. Я оставался, она уходила. Но мы оба знали, что выигравших в этой игре нет. Ее ждала неизвестность, меня — ожидание неизвестности…

Наши хищные губы…

…наши переплетенные тела на полу темной комнаты…

…наши медленные плавные движения…

…пот на нашей коже…

…наши стоны и хриплое дыхание в ночной тишине…

…Все это было последним пожеланием друг другу мужества перед лицом бездны.

Глава 21

Вик ушла незаметно.

Я лежал на спине, глядя в темноту, и вдруг почувствовал, что остался один в комнате. Не было слышно ни шагов, ни шуршания одежды… Она просто растворилась.

Я провел ладонью по лицу. Оно было мокрым от слез. Да, мы оба плакали. Я и Вик. Мы были такими маленькими, а бездна, разверзшаяся перед нами, такой огромной… И нам было страшно. Страшно от того, что никакого мужества не хватит, чтобы этот страх преодолеть.

Кажется, в эту ночь я заглянул за черту. И то, что я там увидел, уничтожило меня. Одним лишь взглядом.

Я перевернулся на бок и дотянулся до бутылки. Потом кое-как сел, прислонившись к стене. И начал пить прямо из горлышка. Мне смертельно хотелось напиться.

Но виски превратилось в воду. Я не чувствовал ни вкуса, ни крепости. Механически подносил горлышко ко рту, делал глоток, опускал руку с бутылкой вниз, чтобы через минуту повторить этот цикл. Но опьянение не приходило. Я был трезв, как буддийский монах.

Один раз мне послышалось, что Вик прошла мимо двери комнаты. Шаги были почти неслышны. Лишь тихо скрипнула половица. Может быть, это и не Вик. Обычные звуки старого дома…

А может, это прошла смерть. Прокралась в комнату, где ее ждала Вик. Чтобы побеседовать по душам. А потом взять за руку и повести за собой.

Мне не хотелось об этом думать.

Как не хотелось представлять себе, что сейчас делается за стеной.

Там, в нескольких шагах от меня, за тонким слоем бетона, происходило что-то чудовищное. Творился темный обряд, веками окутанный мрачной тайной. Человеческое жертвоприношение… Смерть сидела у изголовья Вик. Сидела и ждала, когда, наконец, возьмет то, что причитается ей по праву.

Когда дверь в комнату приоткрылась с резким скрипом, я с трудом подавил вопль.

Но это была не Вик с посиневшим лицом. И не смерть в белых одеждах.

Это была всего лишь обезьяна.

Да. Было бы глупо думать, что она упустит такой момент.

Обезьяна вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Двигалась она медленно и торжественно, насколько торжественно может двигаться обезьяна.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я и не узнал своего голоса.

— Ми-и не знаем. Ми-и прийти были должны. Звал ты, — пискнула она.

— Я тебя не звал.

— Пива нет?

Мне захотелось запустить в нее бутылкой. Удержало только то, что на дне еще оставалось виски.

Обезьяна прошествовала через всю комнату к окну и запрыгнула на подоконник. Села на него, свесив задние лапы и хвост. Я удивился, как она ухитрилась уместиться на узкой полоске дерева.

— Молчишь чего? Нету пива?

— Нет, — устало сказал я. — Есть виски. Тебе ли не знать…

Обезьяна фыркнула и посмотрела в окно.

— Рассвет скоро совсем, — сообщила она.

Меня передернуло.

— Не ходи к ней. Что увидишь, не понравится. Плохо там будет. Не понравится. Не ходи. Скажем, можно когда будет.

Я сделал глоток виски. Глоток получился больше, чем нужно. Я тяжело закашлялся.

— Ответила на вопросы она? — спросила обезьяна.

— Кажется, да. Я пока не все понял, но со временем пойму.

— Понимать необязательно уже.

— Почему?

— Больше не в ее лабиринте. Ты. Ушел. Совсем ушел. К себе.

— Хочешь сказать, что я все-таки сделал то, для чего пришел в ее жизнь?

Обезьяна закивала. Мне показалось, что она сейчас свалится с подоконника.

— Что же я такого сделал?

— Неважно. Не все равно понять ты.

— Мне все равно не понять? — переспросил я.

— Ну да. Ты не понимать. Даже ми-и не понимать. Хотя ми-и понимать много. Куда больше ты чем. Ушел просто все и. Не надо знать больше. Не понять ты. (Кирилл, может, здесь еще с инверсией поиграть?)***

— Может быть, и так, обезьяна. Может быть, и так… Впрочем, это уже и неважно. Сделал и сделал. Но она все равно умрет. Ведь умрет, да?

— Умрет, да. Все умирать. Ты. Даже ми-и умирать.

— Да я понимаю… Но от этого не легче.

— Смерть помогать жить. Нет смерти, жить плохо.

— Почему это?

И тут обезьяна еще раз удивила меня. Хотя это казалось уже невозможным.

Она тяжело вздохнула и опять заговорила голосом негра. Без всяких идиотских «ми-и» и перестановки слов.

Она сказала:

— Если смерти нет, то ты не оторвешь от дивана свою задницу, чтобы хоть что-то сделать. Ведь любая цель в бесконечности будет достигнута, поэтому пропадает интерес целеполагания. Понял? Предоставь в твое распоряжение вечность, ты палец о палец не ударишь. Неизбежность смерти заставляет тебя быть хоть в какой-то степени человеком. И хватит стонать. Прими все, как есть. Эта девушка сделала для тебя то, чего не могли сделать родители и учителя, вместе взятые. А ты сидишь и тоскуешь непонятно о чем, вместо того чтобы радоваться.

— Чему?

— Тому, что обрел опыт, который другие смогут получить только в последние мгновения жизни. Когда уже поздно что-то менять. Ты счастливчик. Ты еще можешь успеть…

— Успеть что?

— Ми-и устали, — снова запищала обезьяна. — Морда устала. Ми-и уходим.

Она спрыгнула с подоконника.

— Подожди, — сказал я. — Что я могу успеть? Скажи мне.

Но обезьяна, не обращая на меня никакого внимания, прошла криволапым привидением к двери.

— Да стой же ты!

Я попытался встать, но у меня ничего не получилось. Ноги не слушались. Мозг раз за разом посылал им четкую команду, но они откровенно плевали на все приказы. Будто кто-то перерезал все нервные волокна. Оказывается, я все-таки здорово напился…

— Да подожди же… Скажи, что я могу успеть?

Обезьяна, взявшаяся было за дверную ручку, передумала, обернулась и подошла ко мне. На задних лапах. У нее не было проблем с прохождением нервных импульсов.

Она остановилась напротив меня. В одном шаге. В нос ударил уже знакомый обезьяний запах. Она немного постояла, покачиваясь на лапах и пристально глядя мне в глаза.

А потом широко размахнулась, будто собиралась соскрести краску с потолка, и изо всех сил ударила меня кулаком прямо в лоб.

Комната на мгновение осветилась голубоватым светом, как при вспышке молнии. И в этом невыносимо ярком свете я вдруг увидел как бы со стороны самого себя, сидящего на полу с почти пустой бутылкой виски в руке. Впечатление было такое, что часть сознания покинула тело и зависла под потолком.

Стены квартиры растаяли, а может, просто стали прозрачными, и я увидел соседнюю комнату… Она вся была убрана белым. На татами лежала Вик в белоснежном кимоно. Не в обычном юката*, а в настоящем кимоно, которое, судя по всему, стоило ненамного дешевле, чем моя «тойота». Лицо Вик было накрыто куском какой-то ткани. Что-то вроде марлевой повязки. Только закрывала она все лицо. От лба до шеи.

* Традиционное летнее кимоно из тонкого хлопка. В отличие от обычных кимоно, юката стоят недорого и доступны каждому.

Рядом с Вик стояла ваза с голубыми гортензиями. Это было единственное цветное пятно в белой комнате.

Мне не понадобилось подлетать поближе к девушке, чтобы понять, что все кончено. Вик была мертва.

Та часть меня, которая висела под потолком, не испытала никаких эмоций. Наверное, просто не могла. Она просто констатировала факт: Вик мертва. Точно так же она могла подумать: идет дождь. Или: за окном светает.

Кусочек «Я» еще немного покружил под потолком. Но за пределы комнаты вылететь не смог.

Когда ему надоело изображать дирижабль, он стремительно метнулся вниз и врезался в сидящее на полу тело полуголого мужчины лет тридцати, с почти пустой бутылкой виски в руке.

И тогда навалилась темнота.

Когда я очнулся, было раннее утро. Комнату заливал тусклый серый свет. Из-за него, а еще из-за дикой головной боли все вокруг казалось нереальным. Будто я спал и видел сон, в котором я спал и видел сон…

Предметы расплывались, двоились, меняли очертания, словно были слеплены из густого вязкого тумана. Или как если бы я смотрел на них сквозь толщу воды…

Тело затекло так, что я его почти не чувствовал. Оно представляло собой мешок, набитый песком. Или опилками. Выяснить это можно было только встав. Но данная задача казалась мне невыполнимой.

Во рту тоже был песок. Полный рот песка. Мелкого речного. Он царапал язык и нёбо, наждачил горло. Сам язык, судя по всему, пытался изобразить футбольный мяч. Это ему удавалось неплохо.

В моем черепе сидело маленькое злобное существо и самозабвенно наяривало на тамтамах. Задними лапами оно пыталось выдавить мне глаза. Видимо, ему было тесновато.

Я застонал и прикрыл глаза, чтобы они не вывалились из орбит.

Существо тут же выбило особенно зажигательную дробь и принялось визжа раскачивать мозг. Голова закружилась, и я почувствовал, что меня вот-вот стошнит.

Пришлось открыть глаза и попытаться сфокусировать зрение на каком-нибудь предмете. Этим предметом стала пустая бутылка из-под виски, валявшаяся рядом. Я бы предпочел что-нибудь поэстетичнее…

Но, несмотря на чудовищное похмелье, способности соображать я не потерял.

И благодаря этой сохранившейся способности чувствовал себя полнейшим дерьмом.

За стеной лежит мертвая девушка. Она умерла совсем недавно. Ее тело еще не остыло. Оно лежит рядом, в нескольких шагах от меня. А я мучаюсь от похмелья. От самого обыкновенного похмелья. И оно занимает все мои мысли.

«Дерьмо», — подумал я.

Надо было попытаться встать. Но сначала нужно решиться на эту попытку. Вот как раз последнее мне и не удавалось. Воли хватало только на то, чтобы сидеть на полу, привалившись спиной к стене, и время от времени шепотом повторять: «дерьмо».

С другой стороны, попробовал я себя утешить, нет необходимости спешить. Что я буду делать, когда встану? Пойду к Вик? Да. Но что я буду делать там?.. И главное, могу ли я опоздать? Уже нет. Я опоздал везде, где только мог. Так чего уж теперь… Вик все равно, подойду я к ней сейчас или через пару часов. Вик уже все равно…

Дерьмо. Такого похмелья у меня никогда не было. Сколько себя помню. Правда, я никогда и не выпивал целую бутылку виски.

А может быть, во всем виновата обезьяна? Неимоверным усилием воли я заставил оторваться одну руку от пола и пощупать лоб. Пальцы были словно из резины. Но я все равно нащупал огромную шишку на том месте, куда угодил обезьяний кулак.

Не устроила ли она мне сотрясение мозга?

Обследование лба отняло у меня все силы. Я тяжело уронил руку на пол и замер.

Какое-то время я сидел, тупо уставясь в противоположную стену. Потом глаза сами собой закрылись и я опять нырнул во мрак.

А когда очнулся, почувствовал себя лучше. Голова по-прежнему болела, но существо, игравшее на тамтамах, похоже, выдохлось. Сил у него хватало лишь на вялые похлопывания.

Я осторожно пошевелился. Организм неуверенно запротестовал. Но я медленно, держась за стену, встал. Комната сделала карусельный круг, я пошатнулся, но на ногах устоял. А сделав несколько шагов, понял, что в этой жизни нет ничего невозможного.

Надо было привести себя в порядок. Я вышел из комнаты и отправился в ванную. Там меня вырвало. Прямо в раковину. Остатки виски пополам с желудочным соком. Отличный коктейль. Рецепт приготовления: бутылка виски накануне, без закуски, в полнейшем одиночестве. Для любителей покрепче можно добавить труп за стенкой.

Дерьмо.

Я тщательно прополоскал рот водой, пытаясь смыть горечь. Затем надолго припал к холодной струе. Мне казалось, что я могу выпить весь водопровод…

Неплохо было бы принять душ. Но я представил себе, что пару часов назад под ним стояла Вик, и не решился. Плеснул в лицо водой. Потом засунул под воду голову. Постоял так, пока затылок не заломило от холода.

С мокрой головой я вернулся в комнату и вытер волосы рубашкой. Расчески не было, и я пригладил волосы ладонью. Надел влажную рубашку, застегнул ее на все пуговицы. Теперь я был похож на человека. Во всяком случае, я на это очень надеялся.

Настало время сделать то, чего делать вовсе не хотелось.

Я знал, что увижу, когда открою дверь в комнату Вик. Но все равно мне пришлось остановиться на пороге, чтобы немного унять дрожь.

Все было так, как в моем вчерашнем видении. Белая комната. Вик в белом кимоно, запахнутом на левую сторону. Голубые гортензии рядом с ней. Ткань, закрывающая лицо…

Добавилась лишь одна деталь, которая ускользнула от меня вчера. Тяжелый запах хлороформа. Им была пропитана вся комната.

И еще посиневшая кисть Вик с неестественно скрюченными пальцами.

При виде этой кисти меня опять замутило. Я прислонился к косяку, борясь с рвотными спазмами.

Через несколько минут желудок успокоился. Я вытер пот со лба. Надо было открыть окно. Запах был невыносим. У меня закружилась голова.

Стараясь не смотреть на Вик, я прошел через комнату. Распахнул окно и немного постоял, вдыхая сырой утренний воздух. На улице шел дождь. Уже вовсю шумели уборщики, намывая мостовые. Там жизнь шла своим чередом. Никому и дела не было до того, что сегодня не стало девушки по имени Вик. И уж тем более не было дела до меня, стоящего у окна и не знающего, что теперь делать.

Постепенно головокружение прошло. Я вернулся на середину комнаты и сел рядом с телом.

Вик больше не пугала. Вид людей, подметающих улицу, странным образом успокоил меня. То, что вчера казалось таким мрачным и загадочным, сегодня выглядело совершенно обыденно. Передо мной лежит девушка в кимоно. Девушка мертва. Вот и все. Такой вот печальный факт.

Чувствую ли я что-нибудь?

Да. Мне жаль ее. Я знаю, что мне будет ее не хватать. Поэтому мне немного жаль и себя.

Что-нибудь кроме сожаления?

Похоже, что нет.

На всякий случай я внимательнее прислушался к себе. Нет. Ничего. Осознание факта и сожаление.

Как просто… А я думал, что все будет намного драматичнее.

Но я так и не смог заставить себя снять тряпку с лица Вик. Хотя какое-то извращенное любопытство не давало мне покоя. Несколько раз я протягивал руку и убирал обратно.

Я не знаю, сколько времени провел в этом бездумном оцепенении. Несколько минут? Или часов? Не знаю… Время перестало существовать.

Был я. Была комната. Было тело. Все это вне времени. И в каком-то отделенном от остального мира кусочке пространства. Постепенно исчез и этот островок инопространства.

Это напоминало медитацию в дзен. Абсолютное спокойствие духа-разума. Выход за пределы обыденного сознания. Парение в иной реальности. Точнее, парение в отсутствии всякой реальности. Даже пустоты не было…

Наконец оцепенение прошло. Я потянулся, хрустнув суставами. В тишине комнаты этот звук был нереально громким и четким.

Только сейчас я заметил, что рядом с Вик, около посиневшей руки лежат два узких голубых конверта.

Один был подписан моим именем. Другой вообще без подписи. Поколебавшись, я взял конверт, адресованный мне, и вскрыл его. Внутри лежал сложенный вдвое листок бумаги. Хорошей рисовой бумаги.

Мне не хотелось читать то, что там было написано. Но я должен был это сделать. Не для себя. Для Вик.

«Мяу! Ты читаешь это письмо? Отлично. Значит, я выиграла. Надеюсь, ты не льешь слезы и не напился, как свинья. Я слышала, что ты разговаривал с кем-то этой ночью. Опять обезьяна? Ладно, можешь не отвечать. Это уже неважно.

Ты помог мне. Спасибо. Без тебя мне было бы страшно уходить. А так, зная, что ты сидишь за стеной, болтаешь с обезьяной и пьешь виски, я ухожу легко. Даже не думала, что это будет так просто. Спасибо еще раз.

Но услуга за услугу, верно? Не хочу оставаться в долгу. Ты помог мне, я помогу тебе. Ведь я втянула тебя в эту историю, верно?

Видишь второй конверт? Это для полиции. Не вскрывай его. Это моя последняя просьба. Как бы ни хотелось тебе это сделать, не вскрывай его. Просто отдай полицейским.

Все, Котаро, больше писать нечего. Чувствую, что если не остановлюсь сейчас, то не сделаю то, что собираюсь сделать. С каждым написанным словом моя решимость слабеет.

Больше всего я хочу прийти к тебе и лечь рядом. И знать, что у нас есть завтра.

Но это не моя судьба. Больше я не хочу занимать чужое место.

Прощай».

Внизу стояло число и ее печать.

Я пожалел, что прочитал это письмо. «Больше всего я хочу прийти к тебе и лечь рядом. И знать, что у нас есть завтра».

Этой ночью Котаро Ито, которого я знал тридцать лет, умер. Вместо него родился другой человек. И я не знал, смогу ли я с ним жить. У меня на этот счет были серьезные сомнения.

Я взял второй конверт. Отнести его в полицию, Вик? Конечно, конечно… Я ведь знаю, что там. Отлично знаю, мне даже не нужно его вскрывать. И так все предельно ясно.

И очень трогательно, Вик. Правда, очень трогательно.

Странная девушка по имени Вик, я не могу принять твой подарок. Просто не могу… Даже если написанное в том письме — правда. Хотя в это я не верю… Я не верю, что ты могла это сделать. И никогда не поверю. Даже думать об этом не хочу.

Я повертел конверт в руке. Прислушался к себе. Нет, у меня не было ни малейшего желания вскрыть его. Все равно я не поверю ни единому слову.

Другие, возможно, поверят.

Но покупать свободу за такую цену? Нет. Быть может, еще несколько дней назад я бы отнес это письмо в полицию. Отнес бы, придумав по пути дюжину оправданий этой гнусности. Теперь же мне было наплевать на свою шкуру. Теперь я знал, что есть вещи куда важнее. И за это можно было сказать спасибо только Вик.

Медленно, очень медленно, я разорвал конверт на мелкие кусочки. Я понимал, что в ладонях у меня обрывки моей жизни. Я понимал, что сам подписываю себе приговор. Я понимал, что с каждым тихим «ри-и-ип» тают мои шансы остаться на свободе.

Но иначе поступить я не мог.

Это был мой боевой вылет камикадзе, это был окоп, который я защищал, прикованный к пулемету…

Вик, ты не просто девушка, которую я мог бы полюбить. Ты павший в неравном бою товарищ по оружию. И ты должна понять, что иначе поступить я не могу. Мне приходится нарушить твою последнюю волю. Иначе твоя смерть окажется напрасной. Вообще все окажется напрасным.

Я вышел на улицу и выбросил обрывки письма в ближайшую урну. Потом добрел до телефона и позвонил в полицию.

Они приехали быстро. Я едва успел вернуться в квартиру Вик. Видимо, патрульная машина была совсем рядом. Следом за полицейскими подъехали врачи.

Вик положили на носилки, накрыли простыней и погрузили в машину «скорой помощи».

Меня вывели из квартиры в наручниках. Спускаясь по лестнице между двумя дюжими парнями в форме, я думал о том, что конец у этой истории получился не слишком веселым.

Эпилог

У меня не было ни сил, ни желания как-то выкручиваться. На первом же допросе я рассказал все, что знал. Про Вик, про Ямаду, про ограбление и фонари-дубинки… Не стал говорить только про обезьяну. Это было ни к чему.

Пикачу и Рейчу обрадовались, увидев меня. Особенно Рейчу. Он очень старался, чтобы мне не пришлось скучать во время следствия. У него неплохо получалось. Почти так же хорошо, как у Ямады.

Ну и черт с ним.

Доказать, что это я развлекался с ножом, покемоны так и не смогли. Им пришлось довольствоваться тем, что я рассказал. Ни больше, ни меньше… За ограбление мне дали три года тюрьмы. Не так уж и много, если подумать.

Кто был настоящим убийцей, я так и не узнал. Вариантов ответа было три, и два из них мне очень не нравились. Настолько не нравились, что я запретил себе думать об этом. В жизни должны быть тайны. Без них никак…

После тюрьмы я не вернулся в Токио. За три года изоляции отвыкаешь от суеты. Я отправился на Хоккайдо. Исколесив его вдоль и поперек, я решил остаться в Немуро. После ограниченных пространств и решеток мне хотелось простора. А где можно увидеть настоящий простор, кроме как на море?

И я остался в этом морском городе. И стал рыбаком. Ведь надо было как-то зарабатывать себе на жизнь. А это, как оказалось, не самый плохой способ. Простой и честный.

Постепенно я начал рисовать. Сначала для себя. Не думая о том, что это может стать моей работой. Если возвращался с моря не слишком уставшим, я брал бумагу, карандаши, находил местечко поспокойнее и сочинял всякие истории. Какие-то получались лучше, какие-то хуже. Для меня это не имело значения. Я просто рисовал то, что мне хотелось. Если это кому-то нравилось, я радовался. Вот и все.

Со временем от комиксов я перешел к картинам. Никогда не думал, что из меня выйдет хороший художник. Но, продав первую картину, понял, что, наконец, нашел свое место.

Очень скоро я сделал себе имя. Обо мне много писали. Что-то было правдой. Но вранья, как водится, было на порядок больше. Со мной советовались, мое мнение ценилось среди художников… За мои картины платили неплохие деньги. Одним словом, я стал крутым парнем. Появились какие-то друзья… И, конечно же, враги. Врагов, как и вранья, было больше. Я не расстраивался. Когда не боишься жить так, как хочешь, тебя мало что может расстроить или напугать. Единственная штука, которая имеет значение, — свобода. Свобода быть собой.

Меня звали в столицу. Но я по-прежнему жил в маленьком прибрежном городке. И по-прежнему ловил рыбу. Для собственного удовольствия. Это называли причудой…

Мне же просто нравилось выходить в море.

Каждый год, одиннадцатого февраля я отправлял открытку отцу Вик. Каждый год я собирал дорожную сумку, садился в поезд и ехал в Токио. Чтобы навестить Вик. И ее могила не выглядела заброшенной. Это были все мои обязательства. Остальное я делал только потому, что хотел это делать. Впрочем, и открытки, и визиты на могилу Вик — тоже не были чистой воды «ты должен, потому что». «Ты должен» удачно совпало с «я хочу».

Конечно, я допускал мысль, что все может измениться. Что рано или поздно мне станет тесно в том мирке, который я заботливо создал за эти годы. Но если станет тесно, никто не сможет удержать меня в нем. Так что и это не было проблемой.

Обезьяна больше не появлялась. Я знал, что она и не появится, пока я живу своей жизнью. Если вдруг меня опять занесет в чужой лабиринт, она тут же даст о себе знать. Придет и начнет клянчить пиво. На всякий случай я всегда держу в холодильнике несколько бутылок.

Иногда я ворочаюсь всю ночь без сна. И тогда ко мне приходит Вик.

Она просто сидит рядом с моей постелью и смотрит куда-то сквозь меня. Мне кажется, что ее лицо вот-вот превратится в маску. Меня прошибает пот, и я сажусь на постели с колотящимся сердцем. И Вик исчезает. Конечно, она же человек-невидимка…

Порой я слышу ее голос. Она все время произносит одно и то же слово. «Придурок». Случается это, как правило, во сне. «Придурок», — зовет меня она. Получается у нее это очень печально. Странно, чтобы произнести это слово печально, нужно постараться. Но у нее это получается очень хорошо. Настолько хорошо, что, бывает, я плачу во сне…

Так проходит день за днем, месяц за месяцем, год за годом. В суете дней я редко возвращаюсь в мыслях к той истории. Дела, дела… Никуда от них не денешься, пока живешь.

Но каждый раз, когда начинается сезон дождей, я вспоминаю об обезьяне и странной девушке по имени Вик. Тогда я выхожу на берег, сажусь на камень и смотрю, как волны лениво лижут песок.

Передо мной взлохмаченное море. Дождь омывает потемневшую листву вечнозеленых дубов и серые валуны на побережье, жемчужно-серая пелена застилает горизонт…



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Сергей Рой Соло на Арале Повесть о приключениях беглеца на море и на суше Москва Евразия + 2007 р 65

    Документ
    Место действия – ж.-д. станция Аральское море и городок при ней, такой-то северной широты, такой-то долбаной долготы. Время действия – март где-то к концу семидесятых, два часа ночи.
  2. Да и то, что знаем, не всегда является научно доказанным. Многое можно только предполагать, еще о большем догадываться

    Документ
    Фивы стали центром, в который стекались богатства со всех подчиненных провинций, но эго ничуть не отразилось на благосостоянии жителей: они продолжали влачить нищенское существование,
  3. Нка" устами непосредственных участников, начиная со времен расцвета Фабрики Энди Уорхола в шестидесятые и до агонии в тисках "корпоративного рока" восьмидесятых

    Публичный отчет
    ”Прошу, убей меня” - первая подлинная история самого нигилистичного из всех поп-движений, всеобъемлющий отчет о разнузданной и взрывной “эре панка” устами непосредственных участников, начиная со времен расцвета Фабрики Энди Уорхола
  4. Ерко Тайша Абеляр. Магический переход. (Путь женщины-воина). Предисловие Карлоса Кастанеды. Пер с англ. К.; "София", Ltd., 1994. 320 с. Перед вами новая, вполне "Кастанедовская" книга

    Книга
    Перед вами новая, вполне "Кастанедовская" книга - "Магический переход" Тайши Абеляр - женщины-сталкера из партии нагваля Карлоса Кастанеды.
  5. Карен Бликсен. Прощай, Африка!

    Документ
    такой высоте было нелегко, и большой прибыли эта плантация не принесла. Но возделывать кофе дело увлекательное, его никак не бросишь, а работы всегда много; вечно что-то не успеваешь сделать.

Другие похожие документы..