Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
5 дня Для учивших и забывших РИПОЛ Классик Парахина А.В. Английский язык в -х кн. К. 1 МГИУ Парахина А.В., Шляхова В.А. Английский язык в -х кн. К. МГ...полностью>>
'Документ'
Настоящая редакция Устава Негосударственного образовательного учреждения высшего профессионального образования "Международный институт менеджмен...полностью>>
'Документ'
Русской литературе с женщинами повезло, а женщинам с нею - нет. Читает женский пол больше, страдает от наших не переводящихся бытовых неудобств больше...полностью>>
'Документ'
Родился Н. П. Пахомов в 1890 г. в г. Москве в семье служащего. По настоянию родителей закончил университет (филологический и юридический факультеты) ...полностью>>

А. Ф. Сметанин (председатель), И. Л. Жеребцов (зам председателя), О. В. Золотарев, А. Д. Напалков, В. А. Семенов, м в. Таскаев (отв секретарь), А. Н. Турубанов

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Немалые нарекания вызывала и практика выдачи части зарплаты продовольствием. Дело в том, что выдачи натурой проводились через систему Рабкоопа, где «отсутствуют необходимые для рабочих товары, а если и есть, то дороже, чем в других торговых организациях». Кроме того, лавки Рабкоопа не сумели в должной мере и вовремя организовать снабжение нужными продовольственными товарами, в результате рабочие Нювчимского завода в 1924 году сетовали на то, что они «уже в течение трех месяцев не получали ни рыбы, ни круп». Недовольны были и уровенем цен в рабочих магазинах. Например, рабочие Сереговского сользавода в 1924 году получали зарплату хлебом из расчета 1,4 рубля за пуд, хлеб же они были вынуждены продавать на свободном рынке (чтобы получить наличные средства) по цене 1,2 рубля за пуд. Фунт масла рабочим обменивали на 25 фунтов соли, что составляло около 69 копеек, а в магазинах это же масло продавалось по 35-40 копеек, пуд ржаной муки для рабочих стоил 2,1 рубля (а на рынке – 1,6 рубля). К тому же и качество товаров оставляло желать лучшего. Таким образом, если труд оплачивался товарами, рабочие значительно теряли в заработной плате. И это вызывало их понятное недовольство. Рабочие Нювчимского чугунолитейного завода в 1924 году возмущались: чем покупать махорку по 14 копеек за 1/8 фунта с опилками в заводской лавке, лучше у частника купить по 8 копеек. Вплоть до середины 20-х годов зарплата рабочим области выдавалась продовольствием, в основном мукой. Власти признавали, что «наличные деньги рабочий получает в редких случаях». Впрочем, с проведением денежной реформы и развитием системы государственной и кооперативной торговли, денежная часть заработной платы постепенно увеличивалась, а натуральная сокращалась. А с 1925-26 года в лесозаготовительной промышленности автономии труд рабочих оплачивался уже только денежными средствами [23].

Оставались недовольны рабочие и уровнем заработной платы. Например, в 1924 году она колебалась на заводах области от 22 до 46 рублей в месяц. В Нювчиме жалованье рабочих составляло 40-45 рублей, на Ухтинских нефтепромыслах - 38-45 рублей в месяц. Чрезвычайна низка была оплата труда поденных рабочих (как на Сереговском сользаводе, так и на чугунолитейных предприятиях она не превышала 0,6 рублей). Между тем, цены на продукты питания были довольно высоки. Например, на конец 1924 года они были следующими: рожь стоила 1,4-2,3 рубля за пуд, постное масло – 12,4-13,4 рубля, соль -1,13-2,2 рубля, треска – 6-7 рублей, сахар-песок - 13,3-14,3 рубля за пуд. Таким образом, поденный рабочий мог приобрести на свой дневной заработок не более 1,5 кг трески или 4-5 кг ржи. Таким образом, заработная плата позволяла рабочим в лучшем случае удовлетворять лишь материальные потребности. Даже власти признавали, что заработная плата низка, что заработок рабочих уходит «исключительно на продовольствие», что требуется его увеличение. И «благодаря мизерной оплате и дороговизне товаров рабочий недоволен», именно на «почве плохого экономического положения наблюдается частичное недовольство… Советской властью» [24].

Неудовлетворенность невысоким жизненным уровнем было значительным и в других регионах страны. Причем наиболее серьезные проявления этих настроений стали проявляться именно к концу 20-х годов. Местные структуры ГПУ постоянно сигнализировали о недовольстве рабочих. Например, в Поволжском регионе рабочие многих заводов говорили: «Раньше жили плохо и теперь не лучше, сидишь на воде и хлебе – скоро с голодухи ходить не будешь». Масла в огонь добили трудности с хлебозаготовками и еще более ухудшившееся вследствие этого, снабжение городов продовольствием. Введение карточной системы встречалось в штыки: «На 12 году революции … рабочие остаются без хлеба». Впрочем, чаще всего это глухое недовольство вовсе не было направлено против власти. Рабочие просто добивались признания имевшихся проблем: «Мы поддерживаем партию и будем поддерживать, но зачем нас обманывать… Если у государства не хватает хлеба и его нужно экономить, то так бы и сказали рабочим безо всякой маскировки» [25].

Как мы видим, к концу 1920-х годов вновь серьезно встал вопрос о снабжении рабочих поселков, когда стал очевиден отход властей от новой экономической политики. Это стало заметно и в Коми крае. Рабочие проявляли особое недовольство постоянной нехваткой продовольственных товаров. Местные власти признавали, что «продовольственное снабжение рабочих не налажено», «безобразно». Даже трудящиеся первенца индустриализации Коми области – Сыктывкарского ЛДК жаловались, что «в заводскую лавку не завозят продуктов питания: мяса, рыбы, консервы». Что же касается заводской столовой, то «общественное питание не только не улучшается, но… ухудшается. В столовой пища готовится из полугнилой селедки… отсутствуют какие-либо овощи, нет даже луку». Рабочим ЛДК настолько надоела соленая рыба, что они говорили: «Заморят этой селедкой». Даже власти признавали, что бывали случаи, когда рабочие «по три дня не получают даже хлеба, а зав. этими делами только разводят руками, да отвечают «а как же нам быть, когда крестьяне не продают ничего» и успокоившись на этом не улучшают снабжения». Похожее положение складывалось и на других заводах автономии. Рабочие Нювчима были недовольны отсутствием необходимых для них товаров в заводских ларьках. А если они и были в продаже, «то дороже, чем в других торговых организациях. Кроме того, отсутствуют продукты питания». Сложившаяся продовольственная ситуация логично приводила к тому, что имело, как признавалось в сводках ОГПУ, «место массовое недовольство среди рабочих». Положение было для основной массы рабочих практически безвыходное, ведь восполнить нехватку продтоваров покупкой их у крестьян пролетарии не имели возможности. В документах того времени указывалось, что частный рынок был недоступен основным массам трудящихся. Коме того, крестьяне сел, близких к столице автономии (Выльгорт, Чит, Зеленец и др.) поднимали цены на сельскохозяйственные товары, причем теперь уже нередко требовали за продовольствие не деньги, а промышленные товары (табак, мануфактуру и т.п.). Цены на продтовары на рынках установились действительно высокие. Так, за десяток яиц просили 8-10 рублей, крынка молока шла за 2-2,5 рубля, мясо – 6-7 рублей килограмм, стакан сметаны стоил около 2 рублей, масло – 16 рублей фунт. Столь дорогие продукты были доступны только специалистам, получавшим 400-450 рублей в месяц, но отнюдь не рабочим. Создавшееся положение заставило власти признать, что «в вопросах материально-бытового положения рабочих основным является продовольственный вопрос». Причем продовольственные сложности сильно влияли на настроения рабочих, их отношение к власти, что, естественно, не могло не волновать партийные и государственные структуры [26].

Особенно остро продовольственные проблемы проявлялись в отдаленных поселках лесозаготовителей. Действительно, сложностей с продовольственным снабжением поселков лесозаготовителей хватало. Даже в сводках ОГПУ говорилось о «скверном» снабжении рабочих на лесозаготовках, подчеркивалось, что «основным недостатком в подготовке к сплавным работам следует считать недостаток хлеба для выплаты 25% зарплаты рабочим». Рабочие жаловались: «Ничего нет кроме черного хлеба, белым хлебом только по губам мажут». Во многих поселках лесозаготовителей (а точнее, почти в половине из них) даже не были построены продуктовые ларьки. Рабочие прямо говорили: «Кто будет здесь работать, руководства никакого нет, одежды, обуви нет, зарплату не выдают уже три месяца… Кто может так работать, ведь кормят одной крупой, хлеба не хватает, мясо очень дорого и не по нашему карману, поэтому мы ходим домой за продуктами». Не способствовало организации работ в лесу и отсутствие обуви и одежды. Все это грозило срывом сезонных работ. Власти признавали, что «имеющийся постоянный кадр рабочих из-за отсутствия условий для работы расходится по домам». Значительным препятствием для вербовки рабочих оставались и долги по заработной плате. Партийные структуры были встревожены тем, что «на местах вербовка рабочей силы проходит плохо, сельсоветы мер не принимают, ссылаясь на то, что без трудповинности все равно никто наниматься не будет». Многие крестьяне старались не попасть под разнарядку лесозаготовок и попросту уезжали из области. Виноваты были в таком положении сами работодатели. Мало того, что им не удавалось обеспечить минимально приемлимые условия труда: продовольственное снабжение рабочих и своевременную выдачу заработка. Они выдвигали при найме такие жесткие условия (высокие нормы выработки и т.п.), что отказывались работать даже ко всему привыкшие комсомольцы [27]8.

Сложное продовольственное положение в области, непростые климатические условия и относительно невысокая оплата труда приводили к массовому исходу квалифицированной рабочей силы. Власти сетовали, что «технический персонал, недовольствуясь продовольственными затруднениями, собирается уезжать из области». Это процесс принимал характер бегства. При этом важно отметить, что и привлечь в отдаленную область квалифицированных специалистов было непросто. На VIII Областной партконференции (1925 год) на этот счет прямо говорилось: «У нас нет дельных специалистов. Хорошие работники в нашу отдаленную и глухую область не едут, приходиться довольствоваться людьми слабыми и случайными». Нередко даже завербованные за тысячи верст квалифицированные рабочие (как это случилось на Печорском лесозаводе) из-за недостаточного заработка быстро уезжали. В итоге столь нужных для области специалистов явно не хватало. Например, в конце 20-х годов лесная отрасль была укомплектована инженерно-техническим персоналом на 15-20% «в качественном отношении» и наполовину «в количественном». Таким образом, складывающаяся ситуация была тревожна не только из-за острого недостатка имеющихся специалистов, но и уровня их подготовки. К тому же она осложнялась и трениям технического и управляющего персонала с рабочими. Чаще всего это вызывалось «грубым и бюрократическим» отношением администрации к рабочему персоналу. Трудящиеся обвиняли руководство предприятий в злоупотреблениях, несоблюдении прав рабочих, систематических нарушениях Кодекса о труде, даже побоях со стороны управляющих. Вот что сообщалось, например, в газете «Югыд туй» в конце 1922 года о работе Сереговского сользавода: «Дела на Сереговском заводе неважны… Табельщик завода берет на работу только по своему нраву. Служащих на заводе точно муравьев в муравейнике… Коллективный договор рабочих… выполняется не точно, и многие из рабочих не знают и его содержания. Реденько проходят собрания, но голос рабочего остается в большинстве случаев гласом вопиющего в пустыне. В бухгалтерии путаница страшная, расчеты с рабочими производятся неточно… Так то живем мы на заводе» [28]. Конечно, возможно, краски в данном случае несколько сгущены, но ситуация складывалась явно тревожная.

Серьезный разлад в отношения рабочих и квалифицированных служащих вносил и наметившийся в нэповский период значительный разрыв в доходах этих социальных групп. Государство, понявшее ценность специалистов и озабоченное их нехваткой, было вынуждено хорошо оплачивать квалифицированный труд. Это ярко выразилось в установлении сдельной системы оплаты труда и введении тарифной сетки, определяющей уровень заработной платы различных категорий работников. При этом повышающий коэффициент для рабочих профессий был заметно ниже, чем у управленцев и административного персонала. Например, в конце 20-х годов «в среднем по крупной промышленности заработок директора превышал заработок среднего служащего в 3,1 раза, рабочего в 5,6 раза, а чернорабочего – в 7 раз» [29]. Это вызывало понятную зависть и недовольство рабочего класса, которому еще недавно, в годы «военного коммунизма» постоянно говорили о всеобщем равенстве. Не обошло это явление и рабочих коми заводов. Они с возмущением говорили о высоких доходах административного аппарата. Например, рабочие Сереговского завода в 1926 году сетовали: «Управляющий заводом получает сто двадцать рублей в месяц и ничего не делает, а нам… платят лишь столько, чтобы не могли с голоду сдохнуть». Налицо был «отрыв аппарата от массы». В других регионах страны на этой почве фиксировалось прямое недовольство рабочих политикой правительства. Нередко рабочие, рассуждая о значительном разрыве между зарплатой административно-технического персонала и рядовыми тружениками, делали вывод о том, что «видимо, правительство идет не по путям равенства, а по путям выделения привилегированной верхушки». Подобные настроения были даже выгодны для властей, особенно в условиях начавшегося в конце 20-х годов левого поворота, ибо они способствовали нарастанию раскола между спецами и рабочими, помогали отвлечь рабочих от неудобных для властей тем. Именно поэтому в Коми крае власть, понимая, что на многих предприятиях складываются «натянутые отношения» рабочих и заводоуправления, в большинстве случаев вставали на сторону рабочих, полагая, что управленческий аппарат «засорен чуждым бюрократическим и антисоветским элементом», «белобандитами» и «политически безграмотными» руководителями. Именно поэтому многие управленцы «не отвечают своему назначению и с возлагаемыми на них задачами не справляются». Выход виделся в «выдвижении на руководящую работу батрачества и бедноты». Проводимые чистки приводили к частой смене руководящих кадров (нередко за один присест лишались постов 10-15% руководителей). А такая нестабильность вела к неразберихе и еще больше осложняла ситуацию (тем более, что перемены отнюдь не усиливали руководство предприятий) [30].

Подобные конфликты не были чем-либо особенным. Они имели место и в других регионах. Органы ГПУ нередко фиксировали «сильный антагонизм между ответработниками-коммунистами и спецами с одной стороны и рабочими – с другой». Пролетарии были крайне обозлены на административную верхушку. Об этом свидетельствуют такие высказывания: «На нашем месте заставить бы поработать комиссаров, да ответработничков, выезжающих на нашей шее и угнетающих нас хуже, чем буржуазия». Порой это недовольство перекидывалось и партийную верхушку, что, естественно, было весьма тревожным сигналом для власти. Например, в Самаре группа рабочих прямо заявляла партбюрократии: «Все вы такие жулики и кровопийцы, как и вся партия. На наши трудовые копейки роскошничайте и пьянствуйте… Понасажали вас здесь вы и издеваетесь над рабочим классом. Мы боролись не за то, чтобы выкармливать таких гадов». Часто такие настроения рабочих провоцировали сами работники администрации, которые бравировали своей обеспеченностью. В одном из отчетов ГПУ по Поволжью, например, подчеркивалось, что «верхи ведут себя… нетактично: пьянствуют на глазах всей рабочей и партийной массы, ездят на рысаках», что вызывает неприязнь и недоверие рабочих. Поэтому рабочие очень болезненно реагировали на грубость административного персонала, пренебрежительное отношение к их нуждам (в частности, к охране труда и обеспечению техники безопасности) [31].

Подобные настроения «спецееедства», нередко оцениваются в научной и публицистической литературе как своего рода «антиинтеллектуализм». Но они носили и определенный политический оттенок. Дело в том, что члены администрации и высококвалифицированные специалисты фабрик и заводов были в своем большинстве выходцами из обеспеченных, так называемых буржуазных и мелкобуржуазных, слоев общества. Вполне естественно, что малограмотные и не так хорошо оплачиваемые рабочие пытались обвинять во многих (если не во всех) производственных проблемах именно «спецов». Ряд исследователей такое отношение связывает с тем, что как раз администрация и технические специалисты занимались вопросами пересмотра норм выработки, интенсификации производства, ужесточения дисциплины (к которому рабочие с преимущественно крестьянской психологией оказались не готовы). Таким образом, несовершенная система расценок и норм, производственные реорганизации и т.п., создавали весьма нездоровые отношения между рабочими и специалистами, порой перераставшие не просто в недоверие, но и в открытую враждебность. При этом надо отметить и определенную разницу между квалифицированными и неквалифицированными рабочими. Квалифицированный пролетарий, осознавший ценность своего труда в нэповский период, когда вводился хозрасчет и иные меры материального стимулирования труда, стал жестко относиться к проявлениям бесхозяйственности, нарушениям трудовой дисциплины, уравниловке в заработной плате. И это вносило определенные трещины в единство гегемона революции. Квалифицированный и неквалифицированный рабочий и недовольны были разными сторонами жизни. Если квалифицированный пролетарий выражал несогласие с закрытием школ, недостаточностью культурно-просветительной работы, то неквалифицированный – низкой зарплатой, значительной разницей в оплате труда, угрозой безработицы. Причем к концу 20-х годов, конфликт между «старыми» и «новыми» (преимущественно из крестьян) рабочими заметно усилился [32]. Ведь психология этих людей была весьма различна. Но данная проблема не была характерна для Коми автономии, где в основном трудились малоквалифицированные рабочие, и трудящихся с твердо установившейся рабочей психологией и закалкой потомственного пролетария почти не было. Возможно, именно этим обстоятельством и объясняется столь значительное место в трудовых конфликтах в Коми автономии, как зарплата, недовольство действиями администрации, жилищные проблемы.

Впрочем, жилищный вопрос стоял в автономии действительно чрезвычайно остро. Если на старых заводах, особенно чугунолитейных (Нювчим, Кажим, Нючпас), большинство рабочих жило в собственных домах и Даная проблема им, по понятным причинам, была неинтересна, то вот на ряде предприятий, вынужденных нанимать сезонных рабочих, ситуация с жильем была не из простых. В официальных документах признавалось, что «быт рабочих был во всех отношениях плохой». Действительно, описание помещений, в котором жили и работали трудящиеся, производит жуткое впечатление. Например, газета «Югыд туй» в апреле 1923 года, рассказывая о положении в Серегово, пишет об «убогих, сгнивших солеварницах», в которых царит сырость и духота, в которых рабочие получают отравления, говорится и об отсутствии соответствующих минимальным санитарным нормам жилищах. Похожее положение было и на Ухтинских нефтепромыслах, где рабочие проживали в «сырых, грязных помещениях». Но особенно непростыми были условия жилья рабочих лесной промышленности. Причем не только в лесопунктах, но даже в городах. Вот как описывается общежитие рабочих «Северолеса» в Усть-Сысольске той же газетой «Югыд туй» в мае 1925 года: «первая комната…очень маленькая, была набита спящими рабочими. Спят на голом полу, вповалку, кто как успел расположиться, и не раздеваясь. Раздеваться нельзя, так как на полу толстый слой грязи, а нар, где бы могли отдыхать рабочие, не имеется». Правда, другие комнаты выглядят почище, в них хотя бы есть нары, но и там «воздух скверный», какое-либо освещение отсутствует». «Вот так «Северолес» держит своих рабочих и дорожит ими, закупоря как сельдей в бочке, в духоте, темноте и грязи», - подводит грустный итог газета [33].

Не лучше было положение и на флагмане индустрии Коми автономии – Сыктывкарском лесозаводе. Сводки ОГПУ, фиксируя настроения рабочих, свидетельствовали о нежелательных для властей тенденциях. Одной из причин негативного отношения рабочих СЛДК к проводимой в стране политике политуправление считало «совершенно неудовлетворительные» жилищные условия рабочих. Говорилось о том, что в рабочих бараках «теснота и антисанитарные условия». Проживающие в них с трудом спасались «от большого количества клопов и тараканов». Люди были вынуждены искать иного места для ночлега, нежели собственное жилище, и устраивались на чердаках. Сами бараки были ветхие. Их стены «имеют провалы и щели, в которые продувает ветер». Да и нравы царили в жилищах далеко не ангельские. По мнению ГПУ, там требовалась систематическая охрана. Отсутствие таковой вело к «систематическим кражам у рабочих денег, вещей продуктов». Власти были всерьез обеспокоены подобным положением, ибо, по справедливому замечанию ОГПУ, «существующие материально-бытовые условия рабочих на заводе не обеспечивали закрепление постоянного кадра и поднятия производительности труда рабочих» [34], что в условиях начинавшейся индустриализации было недопустимо.

Аналогичные проблемы наблюдались и в поселках лесозаготовителей. Здесь так же складывалось «крайне ненормальное положение» с вербовкой рабочих, что вело к сезонному кризису вывоза лесоматериалов. Между тем, именно экспорт леса был одним из источников валютных поступлений, особенно важных в условиях индустриального обновления страны. А во многом сложности с обеспечением лесной промышленности кадрами лесозаготовителей объяснялись явно ненормальными жилищными условиями, в которых отдыхали лесные рабочие. Конечно, жилищное строительство в лесу велось, во многих поселках были сооружены бараки. Однако почти везде они с самого начала их эксплуатации находились в «безобразном состоянии». Вот как они характеризовались в одном из отчетов: «Бараки по качеству плохи, построены из сырорастущего материала, со стен и потолков течет, необходимым инвентарем в достаточной степени не оборудованы (частично нет печей, сушилок, столов, баков, кипятильников, умывальников и т.д.). Имели место случаи, в виду необорудованности бараков, временного помещения лесорубов в конюшни…». Жилые помещения были переполнены, нередко в бараке, рассчитанном на 40 человек, ютилось до 80 рабочих. Во многих местах избушки лесорубов представляли жалкое зрелище. Например, в Нившере рабочие жили «по колено в воде», так как крыши безбожно протекали. Даже власти признавали, что в таких условиях «жить нельзя». Понятно, что столкнувшись с подобными условиями проживания, низкой и несвоевременной оплатой труда, негодным продовольственным снабжением, люди отказывались работать на лесозаготовках, справедливо замечая, что «это есть принудительный труд» [35]9.

Но утверждать, что Коми область в плане обеспечения достойными жилищными условиями рабочих в чем-то отличалась от других регионов страны нельзя. Везде наблюдалась острая нехватка жилья (еще более обострившаяся позднее, в период индустриализации). Обеспеченность «квадратными метрами» серьезно отставала даже от размера допустимого минимума жилой площади на человека (8 кв. м). По официальным данным переписи 1926 года в среднем по СССР на одного человека приходилось не более 5,9 кв. м. жилья. Согласно проведенным еще в середине 20-х годов исследованиям, лишь 3,5% семей рабочих и 22,5% семей служащих жили в относительно сносных условиях, подавляющее же большинство в «невозможных«. Износ муниципального жилищного фонда достигал 40%. Большинство помещений не соответствовало никаким санитарным нормам. Практически не было жилья, в котором имелись бы водопровод и канализация. Попытки решить проблему путем создания общежитий рабочей молодежи в тот период особых результатов не принесли. Органы ГПУ в своих отчетах почти во всех районах страны постоянно отмечали «наличие ненормальных жилищных условий рабочих (скученность, барачный образ жизни, сырость старых помещений, далеко не достаточное строительство новых жилищ для рабочих)» [36]. Глава правительства А.И.Рыков в 1927 году был вынужден признать, что с жильем «в целом ряде районов чуть ли не хуже, чем до войны» [37]. Действительно, имевшиеся рабочие жилища глаз не радовали. Даже в столице страны. Вот, например, как выглядело одно из московских рабочих общежитий в 1925 году: «Это была казарма с высокими потолками на шестьдесят кроватей. У двери топилась печка, обитая железом. К ней прислонялись валенки для сушки. Жалобно хрипел граммофон. Несколько мальчишек в пальто и шапках курили, играли в карты, матерились. Полы в уборной были залиты мочой. Выйдя из этого смрадного места, люди, не снимая обуви, ложились на свои кровати. Все к этому привыкли. Никому и в голову не приходило сделать им замечание…» И такое положение было не исключением, а правилом. Вот мало чем отличающееся от первого описание общежития еще одной фабрики: «В комнатах накурено. От цементных полов зимой холодно, а летом пыльно. Кровати тесно сдвинуты, постели смяты и сбиты в сторону сапогами. На них ложились, не раздеваясь и не снимая сапог. Наволочки на подушках лоснились от давно не мытых сальных голов. В мужской комнате на шестьдесят кроватей приходилось восемьдесят жильцов, из них несколько жен рабочих с детьми. Некоторые кровати так и были заняты целыми семьями. На полу окурки и плевки. Вентиляция отсутствовала. Было душно и шумно. Среди проживающих встречались довольно колоритные личности, например, комсомолец Журавлев. Последний раз его умыли сразу после рождения, и с тех пор он являлся ярым противником всех средств личной гигиены, утверждая, что бактерии от грязи дохнут… Товарищи по общежитию воспринимали его как «ходячую заразу» и требовали выселить…» [38]. Сколь похоже это на картину, что мы встретили в общежитии рабочих «Северолеса». Только одна была в Москве, другая в Усть-Сысольске.

Современники отмечали, что население настолько привыкло к грязи и беспорядку, что попросту не замечало их. Поэтому свойственная жилищным условиям антисанитария переносилась, как мы заметили, и на отношение к собственному телу и одежде. Возможно, здесь сказывалась и привычка экономить на всем, на чем можно и нельзя. Например, молодежный журнал «Смена» в заметке, посвященной нечистоплотности молодежи, в 1927 году отмечал: «Зачастую в понедельник комсомолец приходит на работу прямо с гулянья. На его ногах по 40 рублей лакированные шимми, шевиотовый костюм, галстук. Он снимает с себя ботинки, пиджак, рубашку, надевает халат и – о ужас! – шея и спина грязные, рубаха нижняя рваная, из носков пальцы выглядывают, несет нестерпимым потом!» Не помогала улучшить положение и деятельность специально созданной в Москве Чрезвычайной санитарной комиссии [39].

Но если такое наблюдалось в центральных районах, то что уж говорить о ситуации в отдаленной северном регионе. Во многом сохранению темноты и невежественности рабочих масс способствовала и безразличная позиция местных властей. Они в двадцатые годы во многом отстранились от организации культурно-массовой работы. В большинстве рабочих поселков она существовала только на бумаге. В одной из сводок ОГПУ о положение дел в поселках лесозаготовителей отмечалось: «Культурно-массовой работы среди лесорубов нет… Красные уголки пустуют, местные организации ограничились лишь составлением планов, а на реализацию их должного внимания не уделяется…». «Культпросветработа поставлена не везде», - жаловались в другом документе. В какой-то степени такое положение было даже выгодно властям. Они, конечно, замечали «сильную отсталость рабочих» и «отсутствие каких-либо культурных развлечений», но полагали, что это ограничивает запросы рабочих. Ибо зарплата идет исключительно на удовлетворение материальных потребностей и, несмотря на её мизерность, «является для просуществования в течение месяца достаточной» [40]. Конечно, такая позиция была довольно близорукой, в центре важность просветительской деятельности среди рабочей массы прекрасно понимали, но средств для ведения подобной деятельности вследствие ортодоксальной финансовой политики, требовавшей всемерного сокращения расходов, постоянно не хватало.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. «нбрк»

    Библиографический указатель
    Л 64 Литература о Республике Коми за 2004 год: библиогр. указ. / Нац. б-ка РК; сост.: И.И. Табаленкова; Е.П. Ваховская. – Сыктывкар, 2008 (тип. ГУ «НБРК»).
  2. Библиографический указатель изданий Коми научного центра Уро ран 2001-2005 гг

    Библиографический указатель
    Библиографический указатель изданий Коми научного центра УрО Российской академии наук: 2001-2005 гг. (в 2-х частях) / Научная библиотека Коми научного центра УрО РАН.

Другие похожие документы..