Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лекция'
Создавая данное методическое пособие, я ставил основной целью простоту изложения. Астрология – удивительная и простая для понимания наука, если предс...полностью>>
'Реферат'
«…Да! Это была собака, огромная, черная, как смоль. Но такой собаки еще никто из нас, смертных, не видал. Из её отверстой пасти вырывалось пламя, гла...полностью>>
'Публичный отчет'
В соответствии с международной практикой руководство обеспечивает подготовку консолидированной финансовой отчетности, достоверно отражающей во всех с...полностью>>
'Методические рекомендации'
Методические пособия «Схема дородового патронажа», «Схема патронажа к новорождённому ребёнку», «Схема патронажа к ребёнку первого года жизни» «Схема п...полностью>>

Андре Моруа Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

На долю возлюбленной с высокой душой все же выпало несколько последних, больших радостей. В сентябре 1879 года она сопровождала своего любимого в Вилькье и была очень польщена тем, что ее принимало у себя семейство Вакери. Однако она не пошла с Виктором Гюго на кладбище. Правда, он и не предлагал ей этого. Пожалуй, и сама Жюльетта, исполнившись угрюмого смирения, сочла неприличным посетить вместе с ним могилу Адели. Это вполне можно предположить, да и в ежедневной ее записке Виктору Гюго заметна тайная горькая ирония.

Жюльетта Друэ - Виктору Гюго, Вилькье, 13 сентября 1879 года:

"Я не посмела попросить, чтобы ты взял меня с собою в свое паломничество, но жертву, принесенную мною ради жалких приличий, я восполнила молитвой перед Богом за упокой души дорогих тебе усопших. Если ты разрешишь, я перед отъездом из Вилькье схожу на кладбище, помолюсь там под открытым небом и преклоню колена перед священными могилами в знак того, что я глубоко чту память твоих близких и вечно буду благословлять их. Я пойду на кладбище лишь с твоего согласия, так как ни за что на свете не хочу нарушить установленные правила благопристойности внешним проявлением высокого чувства, которое питаю в душе к дорогим тебе людям, ушедшим из жизни".

А Гюго в это время сделал в своей записной книжке следующие заметки:

12 сентября 1879 года:

"После завтрака ходил на могилу дочери. Кладбище примыкает к церкви. Могила Леопольдины находится в середине семейной ограды и окружена другими могилами. Муж ее покоится вместе с нею; в надписи на плите указаны даты их свадьбы и смерти. Ниже вырезано: "De profundis clamavi ad te" ["Из бездны взываю к тебе" (лат.) - начальные слова заупокойного псалма]. Перед ней могила моей жены с надписью на надгробной плите: "АДЕЛЬ, ЖЕНА ВИКТОРА ГЮГО". Вокруг расположены могилы семейства Вакери. Молитва. Любовь. Я пробыл там до шести часов вечера. Зашел в церковь. Церковь в Вилькье построена в XV веке. Простая, но красивая, содержится хорошо".

18 сентября 1879 года:

"Ходил на могилу. Молитва. Они меня слышат. Я слышу их..."

В 1881 году Виктору Гюго пошел восьмидесятый год. День его рождения был отмечен как национальное празднество. На авеню Эйлау воздвигли триумфальную арку. Народ Парижа призывали продефилировать 26 февраля под окнами поэта. Провинциальные города прислали многолюдные делегации и цветы. Премьер-министр Жюль Фери накануне чествования явился к Гюго на дом поздравить его от имени правительства. Во всех лицеях и школах были отменены наказания провинившимся ученикам. Целый день, словно не замечая февральского холода, Гюго стоял у открытого окна со своими внуками Жоржем и Жанной, смотрел, как движется по улице шествие его почитателей, в котором участвовало шестьсот тысяч человек. Над мостовой вздымался высокий холм цветов. Торжественно кланяясь, Гюго благодарил проходивших мимо него людей.

Шарль де Помероль сказал поэту, что он был прекрасен, когда, убеленный сединами, стоял у окна с глазами полными слез и держал внуков в объятиях. На что Гюго, глядя на Жоржа и Жанну, ему ответил:

"Да, они очень милы. Такие славные маленькие республиканцы!.."

На следующей неделе, когда он вошел в зал заседаний Люксембургского дворца. Сенат встал и встретил его аплодисментами. Леон Сэ, председательствовавший тогда, сказал кратко:

"Гений, прибыл на заседание, и Сенат рукоплещет ему".

Зрелище небывалое. Человек, который в пору своей зрелости и честолюбия затягивался в шитый золотом мундир пэра Франции, теперь похож был на "какого-нибудь столяра, старого каменщика", и Франция чтила этого старца в пиджаке из черного альпага, крепкого как скала, о которую бились бурные волны долгих лет. В июле авеню Эйлау переименовали в Авеню Виктор-Гюго, и теперь друзья могли писать: "Господину Гюго, проживающему на собственной своей улице". 14 июля - снова шествие с музыкой, оркестрами, хорами певчих; сто раз гремела "Марсельеза", которую он так любил. День его именин - 21 июля - праздновался в более тесном кругу.

Каждый раз, как толпы людей заполняли в триумфальном шествии авеню Гюго, к ним присоединялась неутешная Бланш. Она приходила вновь и вновь, желая хоть мельком увидеть утраченного, но не забытого старого своего друга. Она была теперь несчастна, ибо видела, что соединила свою судьбу с негодяем. Он "злоупотребил доверием своей жены, промотал ее деньги" и угрожал Локруа опубликовать письма и любовные стихи, которые Бланш получала от своего знаменитого обольстителя. В самый разгар апофеоза Гюго это вызвало бы еще более громкий скандал, чем адюльтер, в котором он был уличен в 1845 году. Поэт в отчаянии воскликнул: "Долгая честная жизнь; восемьдесят лет; преданное служение людям; добрые дела вместе с женщиной, ради женщины, через посредство женщины... и все привело к низкой, пошлой, гнусной клевете, к мерзости..." Шантажист продал Локруа (очень дорого) оригиналы рукописей, компрометировавших поэта. Чистому сердцу Альбы доставили горькие страдания переговоры об этой продаже.

"Она сблизилась с друзьями поэта, - говорит госпожа Леклид. - Мы часто видели ее в Лувре, в отделе копий; она приходила туда узнать у Леклида "новости о своем господине". С какой жадностью она слушала все, что говорилось о нем. Ее строгое лицо на мгновение оживлялось, потом она снова впадала в уныние и плакала горючими слезами. Скорбь ее была искренней". На авеню Виктор-Гюго "Бланш подолгу стояла на тротуаре, подстерегала минуту, когда выйдет поэт, стремилась увидеть его. Поль Мерис мягко обходился с этой несчастной, удрученной женщиной, если встречался с нею, когда она прохаживалась около дома... Однажды госпожа Друэ узнала свою бывшую горничную, пришла в неистовый гнев и устроила мэтру ужасную сцену". О ревность, желчью наполняющая душу!

С 21 августа по 15 сентября 1882 года Жюльетта Друэ, теперь лишь номинальная, но "признанная" наконец возлюбленная Виктора Гюго, гостила вместе с ним в Вель-ле-Роз у Поля Мериса. Ей приятно было, что ее допустили в этот дом, - ведь госпожа Мерис прежде никогда не желала принимать ее у себя. А по возвращении она слегла. У нее была злокачественная опухоль кишечника. В изможденном старческом лице женщины, угасавшей от рака, ничего не осталось от чудесной красоты, которой она блистала в 1830 году, - разве только ласковая нежность глаз и красиво очерченный рот. Когда больная могла, вся скорчившись, посидеть в кресле у окна своей спальни, она видела на другой стороне улицы спокойный монастырский сад и, "чтобы не думать", смотрела на сестер общины Премудрости, вспоминала свое детство, проведенное в монастыре Вечного поклонения.

Сознавая, что она обречена, Жюльетта просила разрешить наконец вопрос с "двойной могилой", имея в виду могилу своей дочери Клер и свою собственную: ей хотелось, чтобы они были рядом, а Гюго все не предпринимал необходимых для этого шагов.

Жюльетта Друэ - Виктору Гюго, 19 октября 1881 года:

"Если это тебе хоть немного неприятно, разреши, чтобы я одна занялась хлопотами, и на днях утром я это сделаю, нисколько не нарушая твоих привычек и домашнего обихода. Ты не можешь мне в этом отказать, и я прошу сделать все сейчас же, так как время не терпит..."

Через год (1 ноября 1882 г.) больная снова попросила поэта: "Поищем вместе в дивных стихах, какие ты мне когда-то посвятил, строки, которые должны служить мне эпитафией, когда нас уже не будет на свете..."

Престарелая чета в последний раз отправилась в Сен-Манде 21 июня 1882 года. Жюльетта навестила покойную дочь, а Гюго - свою дочь, содержавшуюся в доме умалишенных. В тот день он уже в восемь часов утра получил трогательную записку:

"Дорогой, любимый мой, спасибо, что ты повезешь меня сегодня в Сен-Манде для печального и нежного свидания. Мне кажется, что у могилы моего ребенка мне не так горько будет думать о предстоящем... Надеюсь, ты увидишь свою дорогую дочь в добром здравии и мы вернемся с тобою после нашего паломничества если не утешенными, что невозможно в этом мире, то по крайней мере смирившимися с волей Господней..."

В театральном мире вспомнили, что 22 ноября 1832 года состоялась премьера драмы Гюго "Король забавляется" и что запрещенная тогда пьеса второй раз уже не появилась на сцене. Желая отметить ее 50-летие, Эмиль Перен, директор Комеди-Франсез, возобновил постановку драмы и добился, чтобы первое представление состоялось 22 ноября 1882 года. Умирающая Жюльетта присутствовала (высшая честь!) на этом спектакле вместе с Виктором Гюго и сидела с ним в директорской ложе. Президент Республики Жюль Греви занимал правительственную ложу на авансцене. После великого почета Жюльетте оставалось только одно - умереть от голода.

7. О, МРАК!..

"Когда освобожусь от оболочки бренной,

Не оскорби меня, мой друг, изменой!

Шепнула, к небу устремляя взгляд.

Иначе для меня на небе будет ад".

Виктор Гюго

Жюльетта знала, что смерть ее близка, но старалась говорить об этом как можно меньше, ибо Виктор Гюго (подобно Гете) требовал, чтобы каждый, желая предстать перед ним, "смыл с лица своего уныние и стряхнул с себя грусть". На званых обедах в его доме Жюльетта, исхудавшая, неузнаваемая, играла возвышенную комедию. "Она не хотела, чтобы ею занимались за столом, и поднимала пустой бокал, когда Виктор Гюго пил за ее здоровье, провозглашая, что он "имел счастье встретить ее пятьдесят лет тому назад". Когда поэт спрашивал: "Что же вы ничего не кушаете, госпожа Друэ?" - она отвечала: "Не могу, сударь".

Но она еще могла по ночам, стоило Виктору Гюго закашляться, встать с постели, чтобы приготовить ему лекарственный отвар.

Первого января 1883 года она написала последнее свое письмо:

"Дорогой, обожаемый мой, не знаю, где я буду в эту пору на следующий год, но я счастлива и горда тем, что могу подписать свидетельство о своей жизни в истекшем году двумя словами: Люблю тебя. - Жюльетта".

А он в последнем новогоднем поздравлении написал Жюльетте:

"Когда я говорю тебе: "будь благословенна" - это небо. Когда говорю: "Спи спокойно" - это земля. Когда говорю: "Люблю тебя" - это я".

Она уже совсем не могла есть. Каждый вечер Виктор Гюго проводил час у ее постели, и умирающая "с благоговением слушала его речи, которыми он старался убедить ее, что она не больная. Она пыталась улыбаться. Она до конца сохраняла при нем героическую выдержку.

Она умерла 11 мая 1883 года в возрасте семидесяти семи лет. Виктор Гюго похоронил ее на кладбище Сен-Манде рядом с Клер Прадье, под надгробной плитой, которую Жюльетта сама выбрала. Виктор Гюго был так удручен, что не в состоянии был выйти из дому и проводить усопшую. Огюст Вакери, являвшийся по желанию Гюго распорядителем похорон, произнес на кладбище речь: "Та, кого мы оплакиваем, была доблестным человеком..." Он сказал, что "она имеет право на свою долю славы, ибо приняла на себя и немалую долю испытаний...".

Такое же чувство было и у Виктора Гюго. В феврале 1883 года, в день его "золотой свадьбы" с Жюльеттой, он подарил ей свою фотографию с надписью: "Пятьдесят лет любви - вот самое прекрасное супружество", - это была честь, справедливо оказанная женщине, которая после бурной жизни стала примером всепоглощающей и все искупающей жертвенной любви. А был ли Гюго достоин ее жертв? Если чувственное влечение угасло, привязанность никогда не ослабевала. Приобщив Жюльетту к своему творчеству, он создал ей беспримерную жизнь. Много говорилось о его "чудовищном гюгоизме", но, чтобы внушить такую любовь, нужно иметь, кроме гениальности, еще и человеческие достоинства. "Ничто так не говорит в пользу Гюго, как нерушимая любовь к нему этой женщины высокой души". Гюго это знал.

И гроб мой осенит великая любовь...

Она была земной и грешною сначала,

Но чистотой своей весь путь мой увенчала...

Жюльетта оставила завещание. Некоторое время у нее было в руках целое состояние. Гюго положил на ее имя семьдесят акций Бельгийского национального банка (в 1881 г. их стоимость составляла сто двадцать тысяч франков). Он думал тогда, что умрет раньше своей подруги, и хотел обеспечить ее. Когда же он узнал о ее смертельном недуге (и особенно когда очень возросло влияние на Жюльетту со стороны семейства Кох), он попросил ее перевести акции на него.

Подтверждение Жюльетты:

"Сего, 8 сентября 1881 года, господин Виктор Гюго вступил в полное владение семьюдесятью акциями Бельгийского национального банка, из коих тридцать пять акций на предъявителя и тридцать пять именных; и те и другие акции он мне в свое время подарил. Акт о передаче ему сего щедрого дара, совершенный по моему желанию, был сего дня же выдан ему Национальным банком.

Ж.Д.".

Взамен возвращенного дара и в награду за великое бескорыстие Жюльетты Виктор Гюго назначил ей пожизненную ренту в двадцать тысяч франков, если она, против всякого ожидания, пережила бы его.

У Жюльенны Говэн, именовавшейся Жюльеттой Друэ, кроме ценных бумаг, оставались также драгоценности, художественные вещи и бесценные рукописи. После ее смерти оказалось, что вся ее мебель, находившаяся в "Отвиль-Феери" и в парижской квартире, серебро, драгоценности, рукописи, переписка, портреты переходят к ее племяннику Луи Коху.

Завещание Жюльетты, пункт 3: "В том случае, если господин Виктор Гюго пожелал бы выкупить в качестве памятных для него вещей любые из предметов, завещанных мною в двух предыдущих пунктах, я хочу, чтобы мои наследники согласились продать ему любые из указанных выше предметов, сообразно желанию, выраженному господином Виктором Гюго...

Пункт 4: Что касается наличных денег в серебряных, в золотых монетах или в банковых билетах, каковые могут оказаться у меня в довольно значительных суммах, - заявляю, что все они принадлежат господину Виктору Гюго и были доверены им мне для управления его личным состоянием. Следовательно, все наличные деньги должны быть полностью возвращены господину Виктору Гюго как принадлежащие ему..."

Виктор Гюго ничего не выкупил. Если бы он просмотрел бумаги, скопившиеся у Жюльетты, он нашел бы там среди прочих сувениров пачку своих любовных писем к госпоже Биар, которые жестокая Леони переслала когда-то своей сопернице. Но Леони, как бы ни была она прелестна, никогда не занимала такого большого места в жизни поэта, как его возлюбленная с великим сердцем. В день смерти госпожи Друэ ум и сердце Виктора Гюго исполнились скорби:

Как жить, когда ее уж больше нет?

Мне тяжко бремя предстоящих лет...

О Господи! Молю! Не жди ни дня

Скорее призови, возьми меня!

8. "ЗАКАТЫ, РАВНЫЕ ПОРОЙ АПОФЕОЗАМ..."

Не так-то легко вырвать из сердца

веру в Бога.

Виктор Гюго

На авеню Виктор-Гюго он продолжал принимать посетителей с обычной своей любезностью, целуя дамам ручки, а если они были в перчатках, касался поцелуем запястья. Преданный секретарь Ришар Леклид писал за него письма. Каждое воскресенье происходил традиционный прием, привлекавший толпу гостей. Гюго, казалось, был далек от всего. Камилл Сен-Санс, побывав на обеде у Гюго, так описывает поэта: "Мэтр видел в конце стола, говорил мало. При своем крепком сложении, твердом и звучном голосе, спокойном благодушии, он не производил впечатления старика, а скорее существа без возраста, существа вечного, которого Время не смеет коснуться. Увы! Ничто не остановит руку Времени, и этот светлый ум уже начал проявлять признаки угасания..."

После смерти Жюльетты Бланш Рошрей попыталась встретиться с ним. Недолгая связь с великим поэтом оставалась единственным ярким воспоминанием в ее разбитой жизни. Место госпожи Друэ было теперь вакантным, и Alba "надеялась, что Виктор Гюго, освободившись от ига, тяготевшего над его жизнью, наконец вернется к ней". Но восьмидесятилетние старики хоть и помнят самое далекое свое прошлое, а все же память изменяет им в отношении недавних событий. К тому времени, когда Гюго потерял Жюльетту, он не видел Бланш уже пять лет и, может быть, позабыл ее. Она тщетно пыталась завести с ним переписку. Все ее послания, в которых "чередовались гнев и мольбы, резкости и смирение", были перехвачены. Друзья Гюго видели в ней теперь назойливую попрошайку. "Только что приходила Бланш, - писал Леклид в 1884 году. - У нее, несчастной, все продали за долги. Она живет теперь в чердачной каморке на острове Сен-Луи..."

Гюго больше не желал, чтобы отмечали день его рождения: "Разве можно праздновать его! Друзья, откажитесь от этого. В моей жизни столько скорбных утрат, что праздников в ней больше нет..." Крепкий его организм стал наконец изнашиваться, он уже не мог бежать за омнибусом и, догнав его, взбираться на империал. Однако Гюго еще выходил из дому. Поэт часто бывал на заседаниях Академии. Когда в ней за смертью академика освобождалась вакансия, Гюго всегда голосовал за Леконт де Лилля, так как ему надоело выбирать из предложенных кандидатов. Постоянный секретарь Камилл Дусе говорил ему:

- Но ведь это не по правилам. Голосовать за кого-нибудь можно, только когда этот человек письменно выставил свою кандидатуру.

- Знаю, знаю, - отвечал Гюго, - но мне так удобнее.

На обеде у Маньи приводили его шутку: "Пора уж мне поубавить собою население мира". А во сне он сочинил такую стихотворную строку: "Скоро перестану я своей особой загораживать горизонт".

Нередко голос Гюго разносился по всему миру, когда он хотел спасти какого-нибудь осужденного, выступал против еврейских погромов, защищал повстанцев от репрессий. Ромен Роллан с юности хранил номер газеты "Дон-Кихот", где цветная иллюстрация изображала, как Старый Орфей в ореоле белоснежных седин играет на лире и пением своим хочет спасти жертвы гонений. Роллан говорит о нем как о "французском Толстом". "Он взял на себя обязанности пастыря огромного человеческого стада". Слова его были высокопарны, а старческий дрожащий голос нисколько не устрашал палачей, но "мы, миллионы французов, с благоговением, с гордостью прислушивались к его отдаленным отзвукам". Было прекрасно, было необходимо, чтобы кто-то защищал справедливость. "Имя старика Гюго для нас сочеталось с именем самой Республики. Из всех прославленных творцов в литературе и в искусстве лишь его слава осталась живой в сердце народа Франции" [Ромен Роллан, "Старый Орфей"].

В августе 1883 года молодой Ромен Роллан впервые увидел Виктора Гюго. Это было в Швейцарии, куда Алиса Локруа привезла поэта на отдых. Сад отеля "Байрон" заполнила толпа почитателей, сбежавшихся с обоих берегов Женевского озера. Над террасой развевалось трехцветное знамя. Старик Гюго вышел с двумя своими внуками. "Какой же он был старый, весь седой, морщинистый, брови насуплены, глубоко запали глаза. Мне казалось, что он явился к нам из глубины веков". В ответ на крики: "Да здравствует Гюго!" он поднял руку, как будто хотел сердито остановить нас, и крикнул сам: "Да здравствует Республика!" Толпа, добавляет Ромен Роллан, "пожирала его жадным взором. Рабочий, стоявший возле меня, сказал своей жене: "Какой же он безобразный... А хорош, здорово хорош!"..." [Ромен Роллан, "Старый Орфей"].

В Париже его встречали на улицах, даже когда шел снег, без пальто, в одном сюртуке. "По молодости лет обхожусь без пальто" - говорил он. С Алисой Локруа он посетил мастерскую Бартольди, чтобы посмотреть статую Свободы, над которой скульптор тогда работал. Зачастую он прогуливался под руку с молодой поэтессой, переводчицей Шелли и бывшей лектрисой русской императрицы Тольа Дориан, урожденной княжной Мещерской. Однажды, проходя с нею по мосту Иены, он остановился и, глядя на солнечный закат, пылавший в небе, сказал своей спутнице:

- Какое великолепие! Дитя мое, вы еще долго будете видеть это. Но передо мною скоро откроется зрелище еще более грандиозное. Я стар, вот-вот умру. И тогда я увижу Бога. Видеть Бога! Говорить с ним! Великое дело! Что же я скажу ему? Я часто об этом думаю. Готовлюсь к этому...

Он неизменно верил в бессмертие души. Одному из своих собеседников, утверждавшему, что когда мы расстаемся с жизнью, все кончено и для души, он ответил: "Для вашей души, может быть, это и верно, но моя душа будет жить вечно - я это хорошо знаю..." Своему секретарю, когда тот пожаловался на холодную погоду, он ответил: "Погода не в наших руках, а в иных". Вскоре после смерти Жюльетты он пошел к священнику, дону Боско, поговорить с ним о бессмертии и прочих вещах. "Да, да, я принял его, - говорил потом этот священник, - и мы с ним побеседовали. Он-то лично относится к этим вопросам уважительно. А какое у него окружение! Ах, это окружение!" Когда он молился за себя самого и за своих усопших, окружавшие его атеисты, вероятно, краснели за "эти слабости" и старались прикрыть плащом наготу "старого Ноя, опьяненного верой в загробную жизнь". Анатоль Франс, в молодости усердно посещавший воскресные приемы на авеню Эйлау, писал: "Надо все же признать, что в его речах было больше слов, чем идей. Больно было открыть, что сам он считает высочайшей философией скопище своих банальных и бессвязных мечтаний..." Нелишним будет противопоставить этому взгляду мнение философа Ренувье: "Мысли Гюго - это самая настоящая философия, являющаяся в то же время и поэзией". Ален же говорит: "Разум сила искусного ритора. Но предсказать то, на что никто не надеется и чего никто не хочет, - это превосходит силы разума. За такие свойства человек и удостаивается улюлюканья ненавистников, и эта честь длится для нашего поэта до сих пор".

Морской Старец уже давно и твердо знал, во что он верит. Он верил, что всемогущая сила создала мир, хранит его и судит нас; он верил, что душа переживет тело и что мы несем ответственность за свои поступки; в 1860 году он написал свое кредо: "Я верю в Бога. Верю, что у человека есть душа. Верю, что мы несем ответственность за свои поступки. Вручаю себя зиждителю Вселенной. Поскольку ныне все религии ниже их долга перед человечеством и Богом, я желаю, чтобы никаких священнослужителей не было при моем погребении. Оставляю свое сердце милым мне, любимым существам. В.Г."

Тридцать первого августа 1881 года он написал твердой рукой завещание:

"Бог. Душа. Ответственность. Трех этих понятий достаточно для человека. Для меня их достаточно. В них и есть истинная религия. Я жил в ней. В ней и умираю. Истина, свет, справедливость, совесть - это Бог. Deus, Dies [Бог, День (лат.)].

Оставляю сорок тысяч франков бедным. Хочу, чтобы меня отвезли на кладбище в катафалке для бедняков.

Моими душеприказчиками являются господа Жюль Греви, Леон Сэ, Леон Гамбетта. Они привлекут к делу тех, кого пожелают [Гюго пережил Гамбетту, умершего в 1882 г.; Жюль Греви 1 июля 1885 г. официально отказался от роли душеприказчика; Поль Мерис, Огюст Вакери и Эрнест Лефевр (племянник Вакери) благоговейно выполнили свою роль литературных душеприказчиков (прим.авт.)]. Передаю все свои рукописи и все написанное или нарисованное мною, что будет найдено, в Парижскую Национальную библиотеку, которая станет когда-нибудь Библиотекой Соединенных Штатов Европы.

После меня остается больная дочь и двое малолетних внучат. Да будет над ними всеми мое благословение.

За исключением средств, необходимых на содержание моей дочери - в сумме восьми тысяч франков ежегодно, - все принадлежащее мне оставляю двум моим внукам. Указываю настоящим, что должна быть выделена пожизненная годовая рента в сумме двенадцати тысяч франков, которую я назначаю их матери Алисе, и ежегодная пожизненная рента, которую я назначаю мужественной женщине, спасшей во время государственного переворота мою жизнь с опасностью для своей жизни, а затем спасшей сундук с моими рукописями.

Скоро закроются мои земные глаза, но мои духовные очи будут зрячими, как никогда. Я отказываюсь от погребальной службы любых церквей. Прошу все верующие души помолиться за меня.

Виктор Гюго".

В короткой приписке к завещанию, врученной им Огюсту Вакери 2 августа 1883 года, он выражает те же мысли, - но стиль там более отрывистый и более свойственный Гюго: "Оставляю пятьдесят тысяч франков бедным. Хочу, чтобы меня отвезли на кладбище в катафалке для бедняков. Отказываюсь от погребальной службы любых церквей. Прошу все души помолиться за меня. Верю в Бога. Виктор Гюго".

Гюго знал теперь, что он близок к смерти. В свою записную книжку он занес 9 января 1884 года следующие строки:

Печален и к земному глух,

Слабеет слух,

И взор потух

Господь, прими мой дух.

За несколько дней до смерти он был на обеде, устроенном комитетом Общества литераторов в ресторане "Золотой лев". Так как Гюго ничего не говорил за столом, все думали, что он дремлет, но он все прекрасно слышал и поразительно красноречиво ответил на тост, произнесенный в его честь. Порой он пронизывал людей мрачным грозным взглядом. Но внуку своему он говорил: "Любовь... Ищи любви... Дари радость и сам стремись к ней, люби, пока любится".

Даже в последние дни в нем еще жил фавн, призывавший к себе нимф. "До конца жизни в нем не угасла требовательная неутолимая мужская сила... В своей записной книжке, начатой 1 января 1885 года, он еще отметил восемь любовных свиданий, и последнее из них произошло 5 апреля 1885 года..." Но он знал, что в его возрасте ни наслаждения, ни слова уже не могут служить убежищем от мыслей о смерти.

Когда ж ты наконец прославлен, вознесен,

Тебя хватают вдруг и выдворяют вон.

Где скрыться? Близится твой кредитор суровый;

Напрасно силишься ты задвигать засовы,

Чтоб не впустить его, чтоб задержать чуть-чуть...

Нет, ноги все-таки придется протянуть.

У смерти много средств турнуть тебя отсюда;

Паденье с лошади, вульгарная простуда,

Катар, песок в моче, - да мало ли хвороб?

И вот уж в дверь стучит не девушка, а поп

[Виктор Гюго. XLI ("Четыре ветра духа")].

Для него гибельной случайностью оказалось воспаление легких, которым он заболел 18 мая. Он почувствовал, что это конец и сказал Полю Мернеу по-испански: "Скажу смерти: "...Добро пожаловать". В предсмертном бреду он еще создавал прекрасные строки стихов: "Идет борьба меж светом дня и мраком ночи", и эти слова выражали суть его жизни, да и жизни всех людей.

Двадцать первого мая архиепископ парижский, кардинал Гибер, написал госпоже Локруа, что он "вознес усердную молитву за знаменитого больного поэта", и если Виктор Гюго пожелает видеть священника, он, кардинал Гибер, счел бы для себя "сладостным долгом принести ему помощь и утешение, в коих человек так нуждается в часы жестоких испытаний". Архиепископу ответил Эдуар Локруа - поблагодарил его и отказался. Получив это письмо, кардинал сказал, что "Гюго, как видно, готов отойти к богу, но не хочет, чтобы бог пришел к нему". В действительности самого Гюго об этом не могли спросить, так как у него уже началась агония. Он скончался 22 мая, простившись с Жоржем и Жанной. "Я вижу черный свет", - сказал он перед смертью; это были его последние слова, и они перекликаются с одним из лучших его стихотворений: "Ужасное черное солнце, откуда нисходит к нам мрак". Предсмертный его хрип напоминал "скрежет гальки, которую перекатывает море". "В тот час, - говорит Ромен Роллан, - когда старый Бог расставался с жизнью, в Париже бушевал ураган, гремел гром и падал град".

Получив известие о его смерти, Сенат и палата депутатов прервали заседание в знак национального траура. Принято было решение вернуть Пантеону назначение, которое в свое время дало ему Учредительное собрание, - восстановить на фронтоне надпись: "Великим людям - признательное отечество", и похоронить Гюго в этой усыпальнице, после того как тело будет для прощания выставлено под Триумфальной аркой.

В ночь на 31 мая весь Париж до утра бодрствовал возле усопшего. "Незабываемое зрелище, - пишет Баррес, - высоко поднятый гроб в ночной тьме... скорбные зеленоватые огни светильников озаряли императорский портик и дробились на кирасах всадников, вздымавших факелы и сдерживавших толпу. От самой площади Согласия приливало людское море; подступая огромными водоворотами, волны его надвигались на испуганных коней, стоявших в двухстах метрах от постамента с гробом, и наполняли ночь гулом восторженных восклицаний. Люди создали себе Божество..."

Двенадцать молодых французских поэтов стояли в почетном карауле. Вокруг Триумфальной арки повсюду - на улицах, в домах - тысячи людей читали вполголоса его стихи; как шелест, слышались строфы, строки и отдельные слова. "Главное - слова, слова, слова!" Ведь в том и состояла его слава, его сила, говорит все тот же Баррес, что Гюго "был мастером французского слова". Да, он, Гюго, был мастером, знатоком французского слова, но у него был и другой, еще более блистательный титул - знаток человеческих чувств. Он лучше других сумел воспеть то, что испытывали все: скорбь, которой родина чтит своих погибших сынов, радости молодого отца, прелесть детства, блаженство первой любви, долг каждого перед бедными, ужас поражения и величие милосердия. Голос целого народа убаюкивал поэта, уснувшего вечным сном.

Эта ночь была вакхической, говорит Ромен Роллан. "На площади Согласия статуи городов Франции драпировал траурный креп... Но на площади Звезды, вокруг Триумфальной арки, под которой покоился земной бог, одержавший победу на поле славы, отвоеванном у великого своего соперника - Наполеона, никто не думал плакать или преклонять колена... Своего рода кермесса во вкусе Иорданса..." Словно толпы с Форума или из квартала Субурры смешались у праха императора. Затем, на рассвете, "среди этого ликования, этой пышности, этих ликторов и легионеров, среди этих холмов из цветов и венков, этих воинских доспехов" в пустом пространстве показались "нищенские дроги, черный, без всяких украшений катафалк с двумя веночками из белых роз. Покойник. Последняя антитеза..." [Ромен Роллан, "Старый Орфей" ("Спутники")]. В этот самый час под темными сводами монастыря кармелиток в Тюле племянница генерала Гюго, инокиня Мария, окруженная другими монахинями, преклонив колена, молилась о вечном упокоении души усопшего.

Торжественное похоронное шествие проводило Виктора Гюго с площади Звезды до Пантеона. За гробом шло два миллиона человек. На улицах, по которым катился этот поток людей, с обеих сторон к столбам фонарей были прикреплены щиты и на каждом написано заглавие какого-нибудь его произведения: "Отверженные", "Осенние листья", "Созерцания", "Девяносто третий год". В фонарях, горевших среди бела дня и окутанных крепом, трепетали бледные огни. Впервые в истории человечества нация воздавала поэту почести, какие до тех пор оказывались лишь государям и военачальникам. Казалось, Франция хотела в этот день траура и славы повторить Виктору Гюго те слова, которые он пятьдесят лет тому назад обратил к тени Наполеона:

О, справим по тебе мы неплохую тризну!

А если предстоит сражаться за отчизну,

У гроба твоего пройдем мы чередой!

Европой, Индией, Египтом обладая,

Мы повелим - пускай поэзия младая

Споет о вольности младой!

[Виктор Гюго, "К Колонне" ("Песни сумерек")]

Этот апофеоз напоминал "пышные погребальные церемонии Востока". Но вот разошлись толпы народа, удалились министры. "Как маршалы Наполеона после прощания с ним в Фонтенбло, старые и молодые писатели, выходя из Пантеона, с облегчением воскликнули: "Ух!" Малларме же не воскликнул "Ух!", но пожалел, что Гюго будет лежать в Пантеоне среди ученых и политических деятелей, привыкших к куполам парламентов и академий, что его положат в склеп, меж тем как в Люксембургском саду он почивал бы "под сенью дерев иль на просторной поляне".

Люди устают от всего, устают даже восхищаться. Последующие полвека слава Гюго претерпела много превратностей. Стихи новых поэтов - Бодлера, Малларме, Валери - казались более современными, более отвечавшими новым требованиям и более отделанными в каждой строфе. Но без Гюго этих поэтов никогда бы не было, они и сами это провозгласили. "Стоит представить себе, - говорил Бодлер, - какой была французская поэзия до его появления и какой молодой силой наполнилась она с тех пор, как он пришел, стоит вообразить, какой скудной была бы она, если бы он не пришел... и невозможно не признать его одним из тех редкостных и провиденциальных умов, которые в плане литературном приносят спасение всем..." А Поль Валери говорил: "Этот человек был воплощением могущества... Чтобы измерить его силу, достаточно изучить творчество поэтов, возникших вокруг него. Чего только не пришлось им изобретать, чтобы сохранить свое существование рядом с ним!"

Прошли десятилетия. Время, стирающее с лица земли холмы и пригорки, щадит высокие горы. Над океаном забвения, поглотившим столько творений XIX века, архипелаг Гюго гордо вздымает свои вершины, увенчанные яркими образами.

Исторические памятники, ставшие символами эпох и крупнейших событий в жизни Франции, по-прежнему неразрывно связаны с его стихами. От башен Собора Парижской Богоматери до купола Дома Инвалидов, где еще колышутся полотнища знамен, развевавшиеся от его дыхания, от Триумфальной арки до Вандомской колонны - весь Париж предстает перед нами как ода Виктору Гюго, как поэма из камня, где строфами были вершины нашей истории.

Стопятидесятилетие со дня рождения Гюго отмечалось в Пантеоне церемониями, проникнутыми почтительной признательностью и каким-то сыновним чувством. Еще никогда страна и творчество поэта не были связаны так тесно. Больше полувека он был свидетелем нашей борьбы, эхом нашего ропота, певцом наших эпопей. Эта славная, достойная античности близость побуждала его прославлять звоном колокола наши праздники, бить в набат, возвещая о наших бедствиях, похоронным звоном провожать наших умерших. "Еще и ныне его стихи, его страстные вопли, его пыл, его улыбки воздействуют на нас в тишине библиотек и среди каменных надгробий..." Десятого июня 1952 года мы видели, как огромную базилику заполнила сосредоточенная толпа; трехцветные флаги, спускавшиеся с высоких сводов до полу, трепетали при свете прожекторов, как живые блики пламени; в полуоткрытые высокие врата базилики виднелся старый-престарый квартал Парижа, и там, как некогда вокруг Триумфальной арки, огромным круговоротом колыхалась толпа народа, прихлынувшая к паперти храма святой Женевьевы.

"О, трава густая над могилами!" Через несколько дней после официальных торжеств нам захотелось совершить паломничество к могилам двух женщин, которые заслуживают, чтобы их приобщили к этим воспоминаниям. Госпожа Друэ похоронена возле своей дочери Клер на старом кладбище Сен-Манде. Это пустынное место теперь окружают дома предместья. Жюльетта просила, чтобы на ее могильной плите были вырезаны следующие стихи Виктора Гюго:

Когда коснется тьма моих усталых глаз

И в сердце не останется огня,

Мой друг, скажи в тот грустный тихий час:

"О люди, думал он о вас,

И он любил - меня!"

Но ни Жорж, ни Жанна Гюго, ни Луи Кох, племянник Жюльетты, не потрудились выполнить желание всеми позабытой покойницы. Долгое время на голой могильной плите не было ни имени, ни даты. И лишь когда Жюльетта посмертно нашла себе друзей в лице Луи Икара и его супруги, это желание было осуществлено. Ныне Общество друзей Жюльетты Друэ считает своим долгом поддерживать ее могилу, и мрамор надгробия блещет белизной среди развалившихся памятников, покрытых мхом.

В Вилькье маленькое кладбище, поднимающееся по каменистому склону холма, примыкает к церкви и окружено стеной, скрытой густолиственными кустами бузины. Здесь покоятся матросы и лоцманы судов, плавающих по Сене. Близ кладбищенских ворот - место, занятое девятнадцатью могилами двух семейств - Гюго и Вакери. В изголовье каждой могилы там долго цвел розовый куст, и еще в 1914 году Гийом Аполлинер, навестивший кладбище вместе с Андре Бильи, сорвал на могиле Леопольдины белую розу, которую он привез Элемиру Буржу. На могильной плите надпись:

ШАРЛЬ ВАКЕРИ,

В ВОЗРАСТЕ 26 ЛЕТ

И

ЛЕОПОЛЬДИНА ВАКЕРИ,

УРОЖДЕННАЯ ГЮГО.

ВСТУПИЛИ В БРАК 15 ФЕВРАЛЯ.

УМЕРЛИ 4 СЕНТЯБРЯ 1843 ГОДА.

De profundis clamavi ad te, Domine

На эту могилу Гюго принес в некий день 1847 года "букет из зеленых веток омелы и вереск цветущий..."

А вот надпись на плите:

АДЕЛЬ, ЖЕНА ВИКТОРА ГЮГО

и рядом, слева, могила другой Адели Гюго, несчастного существа с безобидными маниями, прожившей с 1830 по 1915 год. Справа от супруги Гюго долго сохранялось незанятым место для ее господина и повелителя, хотя и не знали, не предпочтет ли он почивать вечным сном на кладбище Пер-Лашез около своих сыновей и своего отца, генерала Гюго. "Признательная отчизна" сама разрешила этот вопрос, приняв его в Пантеон. Тогда пустующее место избрал для себя Огюст Вакери, пожелав, чтоб его похоронили на кладбище этой нормандской деревни, около его родителей и рядом с той, которую он любил чистой любовью всю жизнь. Он сам сочинил для себя эпитафию:

Хочу и я покой найти в такой могиле!

Мне смерть была б легка: мы с ней друзьями были.

Я вновь пристанище, как в давние года,

Обрел бы рядом с ней - теперь уж навсегда.

Он имел тут в виду свою мать, покоившуюся возле утонувших детей, но не думал ли он немного и о своей любимой, когда писал эти последние в его жизни стихи?.. Мы вопрошаем себя об этом. С высокого кладбищенского взгорья мы смотрели вниз, на свинцовые воды Сены, на большие баржи, поднимавшиеся вверх по течению. Черные тучи закрывали горизонт. Бесформенные клочья тумана, расплываясь, медленно окутывали нас. Внезапно разразилась гроза необычайной силы. Засверкали зигзаги молнии, загремел гром. Между могилами побежали бурные потоки. Нас пригвоздили к месту непрестанные огненные стрелы. Мысли о Гюго располагают душу к таинственному. Нам казалось, что старый Бог, владыка туманов и туч, бьет в твердь небесную этими чудовищными ударами, желая в последний раз показать нам, что, хотя его праха и нет на семейном погосте, он остается его могущественным и грозным духом-властелином.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. М гіпертрофією властивого, мовляв, українцям особливого "шевченківського сентименту", коли втарачаються об'єктивні критерії й міра, а бажане видається за дійсне

    Документ
    Мабуть, багатьом зіставлення цих двох імен видасться довільним, а то й продиктованим гіпертрофією властивого, мовляв, українцям особливого "шевченківського сентименту", коли втарачаються об'єктивні критерії й міра, а бажане
  2. Навчальний кабінет зарубіжної літератури

    Документ
    Положення про навчальний кабінет зарубіжної літератури (далі - кабінет) роз­роблено відповідно до Закону України «Про загальну середню освіту» та інших зако­нодавчих актів України.
  3. Методичні рекомендації щодо оформлення навчального кабінету із зарубіжної літератури загальноосвітніх навчальних закладів

    Методичні рекомендації
    На допомогу керівникам закладів освіти, завідувачам навчальних кабінетів, керівникам шкільних МО, кафедр пропонуємо матеріали, що можуть стати у пригоді під час оформлення кабінету зарубіжної літератури.
  4. Андрэ Моруа (1)

    Документ
    определяющей судьбу 488 Одеть тех, кто гол 491 Мрачный рубеж 493 О несовместимости в браке 495 Театральные истории 497 Тайная суть супружества 499 О другой женщине 501 О другой женщине.
  5. Андрэ Моруа (2)

    Документ
    определяющей судьбу 488 Одеть тех, кто гол 491 Мрачный рубеж 493 О несовместимости в браке 495 Театральные истории 497 Тайная суть супружества 499 О другой женщине 501 О другой женщине.

Другие похожие документы..