Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа дисциплины'
Концепция Business Performance Management: начало пути. /Е.Ю.Духонин, Д.В.Исаев, Е.Л.Мостовой и др., под ред. Г.В.Генса. М.: Альпина Бизнес Букс, 2004...полностью>>
'Документ'
Анотація. Представлена стаття розглядає впровадження в освітній процес всіх рівнів компетентнісного підходу. Метою цієї статті є розкриття змісту і с...полностью>>
'Документ'
Актуальность темы. Сердечная недостаточность - одна из частых причин потери трудоспособности, инвалидизации и смерти пациентов, страдающих заболевани...полностью>>
'Реферат'
Деятельность квалифицированного учителя невозможна без осмысления и усвоения новых концептуальных методических подходов, форм и методов развивающего ...полностью>>

Иван Шмелев. Лето Господне

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Иван Шмелев. Лето Господне

Праздники - Радости - Скорби

Два чувства дивно близки нам -

В них обретает сердце пищу -

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

А.С.Пушкин

Наталье Николаевне и

Ивану Александровичу

Ильиным

посвящаю

Автор

Праздники

<ul><a name="1"></a><H3>ВЕЛИКИЙ ПОСТ</H3></ul>

<ul><a name="2"></a><H3>ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК</H3></ul>

Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный,

скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками,

уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас

Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая погода, оттепель.

Капает за окном - как плачет. Старый наш плотник - "филЈнщик" Горкин, сказал

вчера, что масленица уйдет - заплачет. Вот и заплакала - кап... кап...

кап... Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки, назолоченый

пряник "масленицы" - игрушки, принесенной вчера из бань: нет ни медведиков,

ни горок, - пропала радость. И радостное что-то копошится в сердце: новое

все теперь, другое. Теперь уж "душа начнется", - Горкин вчера рассказывал, -

"душу готовить надо". Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться.

- Косого ко мне позвать! - слышу я крик отца, сердитый.

Отец не уехал по делам: особенный день сегодня, строгий, - редко кричит

отец. Случилось что-нибудь важное. Но ведь он же его простил за пьянство,

отпустил ему все грехи: вчера был прощеный день. И Василь-Василич простил

всех нас, так и сказал в столовой на коленках - "всех прощаю!". Почему же

кричит отец?

Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу

выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом. Старая

моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается

кислый пар, - священный. Я и теперь его слышу, из дали лет. Священный... -

так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надомной

колышет.

- Вставай, милок, не нежься... - ласково говорит он мне, всовывая таз

под полог. - Где она у тебя тут, масленица-жирнуха... мы ее выгоним. Пришел

Пост - отгрызу у волка хвост. На постный рынок с тобой поедем, Васильевские

певчие петь будут - "душе моя, душе моя" - заслушаешься.

Незабвенный, священный запах. Это пахнет Великий Пост. И Горкин совсем

особенный, - тоже священный будто. Он еще до свету сходил в баню, попарился,

надел все чистое, - чистый сегодня понедельник! - только казакинчик старый:

сегодня все самое затрапезное наденут, так "по закону надо". И грех

смеяться, и надо намаслить голову, как Горкин. Он теперь ест без масла, а

голову надо, по закону, "для молитвы". Сияние от него идет, от седенькой

бородки, совсем серебряной, от расчесанной головы. Я знаю, что он святой.

Такие - угодники бывают. А лицо розовое, как у херувима, от чистоты. Я знаю,

что он насушил себе черных сухариков с солью, и весь пост будет с ними пить

чай - "за сахар".

- А почему папаша сердитый... на Василь-Василича так?

- А, грехи... - со вздохом говорит Горкин. - Тяжело тоже

переламываться, теперь все строго, пост. Ну, и сердются. А ты держись, про

душу думай. Такое время, все равно как последние дни пришли... по закону-то!

Читай - "Господи-Владыко живота моего". Вот и будет весело.

И я принимаюсь читать про себя недавно выученную постную молитву.

В комнатах тихо и пустынно, пахнет священным запахом. В передней, перед

красноватой иконой Распятия, очень старой, от покойной прабабушки, которая

ходила по старой вере, зажгли постную, голого стекла, лампадку, и теперь она

будет негасимо гореть до Пасхи. Когда зажигает отец, - по субботам он сам

зажигает все лампадки, - всегда напевает приятно-грустно: "Кресту Твоему

поклоняемся, Владыко", и я напеваю за ним, чудесное:

И свято-е... Воскресе-ние Твое

Сла-а-вим!

Радостное до слез бьется в моей душе и светит, от этих слов. И видится

мне, за вереницею дней Поста, - Святое Воскресенье, в светах. Радостная

молитвочка! Она ласковым счетом светит в эти грустные дни Поста.

Мне начинает казаться, что теперь прежняя жизнь кончается, и надо

готовиться к той жизни, которая будет... где? Где-то, на небесах. Надо

очистить душу от всех: грехов, и потому все кругом - другое. И что-то

особенное около нас, невидимое и страшное. Горкин мне рассказал, что теперь

- "такое, как душа расстается с телом". Они стерегут, чтобы ухватить душу, а

душа трепещет и плачет - "увы мне, окаянная я!" Так и в ифимонах теперь

читается.

- Потому они чуют, что им конец подходит, Христос воскреснет! Потому и

пост даден, чтобы к церкви держаться больше, Светлого Дня дождаться. И не

помышлять, понимаешь. Про земное не помышляй! И звонить все станут: помни...

по-мни!.. - поокивает он так славно.

В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест -

по-мни.. по-мни... Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется

- постный благовест. Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до

самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в

коконы, и даже единственная картина, - "Красавица на пиру", - закрыта

простынею.

Преосвященный так посоветовал. Покачал головой печально и прошептал:

"греховная и соблазнительная картинка!" Но отцу очень нравится - такой шик!

Закрыта и печатная картинка, которую отец называет почему-то -

"прянишниковская", как старый дьячок пляшет, а старуха его метлой колотит.

Эта очень понравилась преосвященному, смеялся даже. Все домашние очень

строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне велели надеть курточку с

продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетам,

но только страшно, Великий Пост: раскатишься - и сломаешь ногу. От

"масленицы" нигде ни крошки, чтобы и духу не было. Даже заливную осетрину

отдали вчера на кухню. В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми

пятнышками-щербинками, - великопостные. В передней стоят миски с желтыми

солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой

капустой, кислой, густо посыпанной анисом, - такая прелесть. Я хватаю

щепотками, - как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост.

Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно? Будут

варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох,

маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые

баранки,"кресты" на Крестопоклонной... мороженая клюква с сахаром, заливные

орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный,

пастила рябиновая, постный сахар - лимонный, малиновый, с апельсинчиками

внутри, халва... А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные

пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам... а кутья с

мармеладом в первую субботу, какое-то "коливо"! А миндальное молоко с белым

киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а...великая кулебяка на

Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с

кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками... а моченые яблоки по

воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая "рязань"... а "грешники", с

конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели

и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все

такие скучные? Ведь все - другое, и много, так много радостного. Сегодня

привезут первый лед и начнут набивать подвалы, - весь двор завалят. Поедем

на "постный рынок", где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не

был... Я начинаю прыгать от радости, но меня останавливают:

- Пост, не смей! Погоди, вот сломаешь ногу.

Мне делается страшно. Я смотрю на Распятие. Мучается, Сын Божий! А

Бог-то как же... как же Он допустил?..

Чувствуется мне в этом великая тайна - Б о г.

В кабинете кричит отец, стучит кулаком и топает. В такой-то день! Это

он на Василь-Василича. А только вчера простил. Я боюсь войти в кабинет, он

меня непременно выгонит, "сгоряча", - и притаиваюсь за дверью. Я вижу в

щелку широкую спину Василь-Василича, красную его шею и затылок. На шее

играют складочки, как гармонья, спина шатается, а огромные кулаки

выкидываются назад, словно кого-то отгоняют, - злого духа? Должно быть, он и

сейчас еще "подшофе".

- Пьяная морда! - кричит отец, стуча кулаком по столу, на котором

подпрыгивают со звоном груды денег. - И посейчас пьян?! В такой-то великий

день! Грешу с вами, с чертями, прости, Господи! Публику чуть не убили на

катаньи?! А где был болван-приказчик? Мешок с выручкой потерял... на триста

целковых! Спасибо, старик-извозчик, Бога еще помнит привез... в ногах у него

забыл?! Вон в деревню, расчет!..

- Ни в одном глазе, будь-п-кой-ны-с... в баню ходил-парился... чистый

понедельник-с... все в бане, с пяти часов, как полагается... -докладывает,

нагибаясь, Василь-Василич и все отталкивает кого-то сзади. - Посчитайте...

все сполна-с... хозяйское добро у меня... в огне не тонет, в воде не

горит-с... чисто-начисто...

- Чуть не изувечили публику! Пьяные, с гор катали? От квартального с

Пресни записка мне... Чем это пахнет? Докладывай, как было.

- За тыщу выручки-с, посчитайте. Билеты докажут, все цело. А так было.

Я через квартального, правда... ошибся... ради хозяйского антиресу. К ночи

пьяные навалились, - катай! маслену скатываем! Ну скатили дилижан, кричат -

жоще! Восьмеро сели, а Антон Кудрявый на коньках не стоит, заморился с

обеда, все катал... ну, выпивши маленько...

- А ты, трезвый?

- Как стеклышко, самого квартального на санках только прокатил, свежий

был... А меня в плен взяли! А вот так-с. Навалились на меня с Таганки

мясники... с блинами на горы приезжали, и с кульками... Очень я им

пондравился...

- Рожа твоя пьяная понравилась! Ну, ври...

- Забрали меня силом на дилижан, по-гнал нас Антошка... А они меня

поперек держут, распорядиться не дозволяют. Лети-им с гор...не дай Бог...

вижу, пропадать нам... Кричу - Антоша, пятками режь, задерживай! Стал

сдерживать пятками, резать... да с ручки сорвался, под дилижан, а дилижан

три раза перевернулся на всем лету, меня в это место... с кулак нажгло-с...

А там, дураки, без моего глазу... другой дилижан выпустили с пьяными.

Петрушка Глухой повел... ну, тоже маленько для проводов масленой не вовсе

тверезый...В нас и ударило, восемь человек! Вышло сокрушение, да Бог уберег,

в днище наше ударили, пробили, а народ только пораскидало... А там третий

гонят, Васька не за свое дело взялся, да на полгоре свалил всех, одному ногу

зацепило, сапог валеный, спасибо, уберег от полома. А то бы нас всех

побило... лежали мы на льду, на самом на ходу... Ну, писарь квартальный стал

пужать, протокол писать, а ему квартальный воспретил, смертоубийства не

было! Ну, я писаря повел в листоран, а газетчик тут грозился пропечатать

фамилию вашу...и ему солянки велел подать... и выпили-с! Для хозяйского

антиресу-с. А квартальный велел в девять часов горы закрыть, по закону, под

Великий Пост, чтобы было тихо и благородно... все веселения, чтобы для

тишины.

- Антошка с Глухим как, лежат?

- Уж в бане парились, целы. Иван Иваныч фершал смотрел, велел тертого

хрену под затылок. Уж капустки просят. Напужался был я, без памяти оба

вчерась лежали, от... сотрясения-с! А я все уладил, поехал домой, да...

голову мне поранило о дилижан, память пропала...один мешочек мелочи и

забыл-с... да свой ведь извозчик-то, сорок лет ваше семейство знает!

- Ступай... - упавшим голосом говорит отец. - Для такого дня

расстроил... Говей тут с вами!.. Постой... Нарядов сегодня нет, прикажешь

снег от сараев принять... двадцать возов льда после обеда пригнать с

Москва-реки, по особому наряду, дашь по три гривенника. Мошенники! Вчера

прощенье просил, а ни слова не доложил про скандал! Ступай с глаз долой.

Василь-Василич видит меня, смотрит сонно и показывает руками, словно

хочет сказать: "ну, ни за что!" Мне его жалко и стыдно за отца: в такой-то

великий день, грех!

Я долго стою и не решаюсь - войти? Скриплю дверью. Отец, в сером

халате, скучный, - я вижу его нахмуренные брови, - считает, деньги. Считает

быстро и ставит столбиками. Весь стол в серебре и меди. И окна в столбиках.

Постукивают счеты, почокивают медяки и- звонко - серебро.

- Тебе чего? - спрашивает он строго. - Не мешай. Возьми молитвенник,

почитай. Ах, мошенники... Нечего тебе слонов продавать, учи молитвы!

Так его все расстроило, что и не ущипнул за щечку.

В мастерской лежат на стружках, у самой печки, Петр Глухой и Антон

Кудрявый. Головы у них обложены листьями кислой капусты, -"от угара".

Плотники, сходившие в баню, отдыхают, починяют полушубки и армяки. У окошка

читает Горкин Евангелие, кричит на всю мастерскую, как дьячок. По складам

читает. Слушают молча и не курят: запрещено на весь пост, от Горкина; могут

идти на двор. Стряпуха, стараясь не шуметь и слушать, наминает в огромных

чашках мурцовку-тюрю. Крепко воняет редькой и капустой. Полупудовые ковриги

дымящегося хлеба лежат горой. Стоят ведерки с квасом и с огурцами. Черные

часики стучат скучно. Горкин читает-плачет:

- ..и вси... свя-тии... ангелы с Ним.

Поднимается шершавая голова Антона, глядит на меня мутными глазами,

глядит на ведро огурцов на лавке, прислушивается к напевному чтению святых

слов... - и тихим, просящим, жалобным голосом говорит стряпухе:

- Ох, кваску бы... огурчика бы...

А Горкин, качая пальцем, читает уже строго:

"Идите от Меня... в огонь вечный... уготованный диаволу и аггелам

его!.."

А часики, в тишине, - чи-чи-чи...

Я тихо сижу и слушаю.

После унылого обеда, в общем молчании, отец все еще расстроен, - я

тоскливо хожу во дворе и ковыряю снег. На грибной рынок поедем только

завтра, а к ефимонам рано. Василь-Василич тоже уныло ходит, расстроенный.

Поковыряет снег, постоит. Говорят, и обедать не садился. Дрова поколет,

сосульки метелкой посбивает... А то стоит и ломает ногти. Мне его очень

жалко. Видит меня, берет лопаточку, смотрит на нее чего-то и отдает - ни

слова.

- А за что изругали! - уныло говорит он мне, смотря на крыши. - Расчет,

говорят, бери... за тридцать-то лет! Я у Иван Иваныча еще служил, у

дедушки... с мальчишек... Другие дома нажили, трактиры пооткрывали с ваших

денег, а я вот... расчет! Ну, прощусь, в деревню поеду, служить ни у кого не

стану. Ну, пусть им Господь простит...

У меня перехватывает в горле от этих слов. За что?! и в такой-то день!

Велено всех прощать, и вчера всех простили и Василь-Василича.

- Василь-Василич! - слышу я крик отца и вижу, как отец, в пиджаке и

шапке, быстро идет к сараю, где мы беседуем. - Так как же это, по билетным

книжкам выходит выручки к тысяче, а денег на триста рублей больше? Что за

чудеса?..

- Какие есть - все ваши, а чудесов тут нет, - говорит в сторону, и

строго, Василь-Василич. - Мне ваши деньги... у меня еще крест на шее!

- А ты не серчай, чучело... Ты меня знаешь. Мало ли у человека

неприятностей.

- А так, что вчера ломились на горы, масленая... и задорные, не желают

ждать... швыряли деньгами в кассыю, а билета не хотят... не воры мы,

говорят! Ну, сбирали кто где. Я изо всех сумок повытряс. Ребята наши

надежные... ну, пятерку пропили, может... только и всего. А я... я вашего

добра... Вот у меня, вот вашего всего!.. - уже кричит Василь-Василич и враз

вывертывает карманы куртки.

Из одного кармана вылетает на снег надкусанный кусок черного хлеба, а

из другого огрызок соленого огурца. Должно быть, не ожидал этого и сам

Василь-Василич. Он нагибается, конфузливо подбирает и принимается сгребать

снег. Я смотрю на отца. Лицо его как-то осветилось, глаза блеснули. Он

быстро идет к Василь-Василичу, берет его за плечи и трясет сильно, очень

сильно. А Василь-Василич, выпустив лопату, стоит спиной и молчит. Так и

кончилось. Не сказали они ни слова. Отец быстро уходит. А Василь-Василич,

помаргивая, кричит, как всегда, лихо:

- Нечего проклажаться! Эй, робята... забирай лопаты, снег убирать...

лед подвалят - некуда складывать!

Выходят отдохнувшие после обеда плотники. Вышел Горкин, вышли и Антон с

Глухим, потерлись снежком. И пошла ловкая работа. А Василь-Василич смотрел и

медленно, очень довольный чем-то, дожевывал огурец и хлеб.

- Постишься, Вася? - посмеиваясь, говорит Горкин. - Ну-ка покажи себя,

лопаточкой-то... блинки-то повытрясем.

Я смотрю, как взлетает снег, как отвозят его в корзинах к саду. Хрустят

лопаты, слышится рыканье, пахнет острою редькой и капустой.

Начинают печально благовестить - помни... по-мни... - к ефимонам.

- Пойдем-ка в церкву, Васильевские у нас сегодня поют, - говорит мне

Горкин.

Уходит приодеться. Иду и я. И слышу, как из окна сеней отец весело

кличет:

- Василь-Василич... зайди-ка на минутку, братец.

Когда мы уходим со двора под призывающий благовест, Горкин мне говорит

взволнованно, - дрожит у него голос:

- Так и поступай, с папашеньки пример бери... не обижай никогда людей.

А особливо, когда о душе надо... пещи. Василь-Василичу четвертной билет

выдал для говенья... мне тоже четвертной, ни за что... десятникам по

пятишне, а робятам по полтиннику, за снег. Так вот и обходись с людьми. Наши

робята хо-рошие, они це-нют...

Сумеречное небо, тающий липкий снег, призывающий благовест... Как это

давно было! Теплый, словно весенний, ветерок... - я и теперь его слышу в

сердце.

<ul><a name="3"></a><H3>ЕФИМОНЫ</H3></ul>

Я еду к ефимонам с Горкиным. Отец задержался дома, и Горкин будет за

старосту. Ключи от свечного ящика у него в кармане, и он все позванивает

ими: должно быть, ему приятно. Это первое мое стояние, и оттого мне немножко

страшно. То были службы, а теперь уж пойдут стояния. Горкин молчит и все

тяжело вздыхает, от грехов должно быть. Но какие же у него грехи? Он ведь

совсем святой-старенький и сухой, как и все святые. И еще плотник, а из

плотников много самых больших святых: и Сергий Преподобный был плотником, и

святой Иосиф. Это самое святое дело.

- Горкин,-спрашиваю его, - а почему стояния?

- Стоять надо,- говорит он, поокивая мягко, как и все владимирцы. -

Потому, как на Страшном Суду стоишь. И бойся! Потому - их-фимоиы.

Их-фимоны... А у нас называют - ефимоны, а Марьюшка-кухарка говорит

даже "филимоны", совсем смешно, будто выходит филин и лимоны. Но это грешно

так думать. Я спрашиваю у Горкина, а почему же филимоны, Марьюшка говорит?

- Один грех с тобой. Ну, какие тебе филимоны... Их-фимоны! Господне

слово от древних век. Стояние - покаяние со слезьми. Ско-рбе-ние... Стой и

шопчи: Боже, очисти мя, грешного! Господь тебя и очистит. И в землю

кланяйся. Потому, их-фимоны!..

Таинственные слова, священные. Что-то в них... Бог будто? Нравится мне

и "яко кадило пред Тобою", и "непщевати вины о гресех", - это я выучил в

молитвах. И еще - "жертва вечерняя", будто мы ужинаем в церкви, и с нами

Бог. И еще - радостные слова: "чаю Воскресения мертвых"! Недавно я думал,

что это там дают мертвым по воскресеньям чаю, и с булочками, как нам. Вот

глупый! И еще нравится новое слово "целому-дрие", - будто звон слышится?

Другие это слова, не наши: Божьи это слова.

Их-фимоны, стояние.. как будто та жизнь подходит, небесная, где уже не

мы, а души. Там - прабабушка Устинья, которая сорок лет не вкушала мяса и

день и ночь молилась с кожаным ремешком по священной книге. Там и

удивительные Мартын-плотник, и маляр Прокофий, которого хоронили на Крещенье

в такой мороз, что он не оттает до самого Страшного Суда. И умерший недавно

от скарлатины Васька, который на Рождестве Христа славил, и кривой сапожник

Зола, певший стишок про Ирода,-много-много. И все мы туда приставимся, даже

во всякий час! Потому и стояние, и ефимоны.

И кругом уже все - такое. Серое небо, скучное. Оно стало как будто

ниже, и все притихло: и дома стали ниже и притихли, и люди загрустили, идут,

наклонивши голову, все в грехах. Даже веселый снег, вчера еще так

хрустевший, вдруг почернел и мякнет, стал как толченые орехи, халва-халвой,-

совсем его развезло на площади. Будто и снег стал грешный. По-другому

каркают вороны, словно их что-то душит. Грехи душат? Вон, на березе за

забором, так изгибает шею, будто гусак клюется.

- Горкин, а вороны приставятся на Страшном Суде?

Он говорит - это неизвестно. А как же на картинке, где Страшный Суд?..

Там и звери, и птицы, и крокодилы, и разные киты-рыбы несут в зубах голых

человеков, а Господь сидит у золотых весов, со всеми ангелами, и зеленые

злые духи с вилами держат записи всех грехов. Эта картинка висит у Горкина

на стене с иконками.

- Пожалуй что и вся тварь воскреснет...-задумчиво говорит Горкин,-А за

что же судить! Она-тварь неразумная, с нее взятки гладки. А ты не думай про

глупости, не такое время, не помышляй.

Не такое время, я это чувствую. Надо скорбеть и не помышлять. И вдруг -

воздушные разноцветные шары! У Митриева трактира мотается с шарами парень,

должно быть, пьяный, а белые половые его пихают. Он рвется в трактир с

шарами, шары болтаются и трещат, а он ругается нехорошими словами, что надо

чайку попить.

- Хозяин выгнал за безобразие! - говорит Горкину половой.- Дни строгие,

а он с масленой все прощается, шарашник. Гости обижаются, все черным

словом...

- За шары подавай..! - кричит парень ужасными словами.

- Извощики спичкой ему прожгли. Не ходи безо времени, у нас строго.

Подходит знакомый будочник и куда-то уводит парня.

- Сажай его "под шары", Бочкин! Будут ему шары...- кричат половые

вслед.

- Пойдем уж... грехи с этим народом! - вздыхает Горкин, таща меня.- А

хорошо, стро-го стало... блюдет наш Митрич. У него теперь и сахарку не

подадут к парочке, а все с изюмчиком. И очень всем ндравится порядок. И

машину на перву неделю запирает, и лампадки везде горят, афонское масло

жгет, от Пантелемона. Так блюде-от..!

И мне нравится, что блюдет. Мясные на площади закрыты. И Коровкин

закрыл колбасную. Только рыбная Горностаева открыта, но никого народу. Стоят

короба снетка, свесила хвост отмякшая сизая белуга, икра в окоренке красная,

с воткнутою лопаточкой, коробочки с копчушкой. Но никто ничего не покупает,

до субботы. От закусочных пахнет грибными щами, поджаренной картошкой с

луком; в каменных противнях кисель гороховый, можно ломтями резать. С санных

полков спускают пузатые бочки с подсолнечным и, черным маслом,

хлюпают-бултыхают жестянки-маслососы,-пошла работа! Стелется вязкий

дух,-теплым печеным хлебом. Хочется теплой корочки, но грех и думать.

- Постой-ка,-приостанавливается Горкин на площади,- никак уж Базыкин

гроб Жирнову-покойнику сготовил, народ-то смотрит? Пойдем поглядим, на

мертвые дроги сейчас вздымать будут. Обязательно ему...

Мы идем к гробовой и посудной лавке Базыкина. Я не люблю ее: всегда

посередке гроб, и румяненький старичок Базыкин обивает его серебряным

глазетом или лиловым плисом с белой крахмальной выпушкой из синевато-белого

коленкора, шуршащего, как стружки. Она мне напоминает чем-то кружевную

оборочку на кондитерских пирогах,- неприятно смотреть и страшно. Я не хочу

идти, но Горкин тянет.

В накопившейся с крыши луже стоит черная гробовая колесница, какая-то

пустая, голая, запряженная черными, похоронными конями. Это не просто

лошади, как у нас: это особенные кони, страшно худые и долгоногие, с

голодными желтыми зубами и тонкой шеей, словно ненастоящие. Кажется мне, -

постукивают в них кости.

- Жирнову, что ли? - спрашивает у народа Горкин.

- Ему-покойнику. От удара в банях помер, а вот уж и "дом" сготовили!

Четверо оборванцев ставят на колесницу огромный гроб, "жирновский".

Снизу он - как колода, темный, на искрасна-золоченых пятках, жирно сияет

лаком, даже пахнет. На округлых его боках, между золочеными скобами, набиты

херувимы из позлащенной жести, с раздутыми щеками в лаке, с уснувшими

круглыми глазами. Крылья у них разрезаны и гнутся, и цепляют. Я смотрю на

выпушку обивки, на шуршащие трубочки из коленкора, боюсь заглянуть

вовнутрь... Вкладывают шумящую перинку, - через реденький коленкор сквозится

сено,- жесткую мертвую подушку, поднимают подбитую атласом крышку и глухо

хлопают в пустоту. Розовенький Базыкин суетится, подгибает крыло у херувима,

накрывает суконцем, подтыкает, садится с краю и кричит Горкину:

- Гробок-то! Сам когда-а еще у меня дубок пометил, царство ему

небесное, а нам поминки!.. Ну, с Господом.

В глазах у меня остаются херувимы с раздутыми щеками, бледные трубочки

оборки... и стук пустоты в ушах. А благовест призывает - по-мни.. по-мни..

- В Писании-то как верно- "человек, яко трава"... - говорит сокрушенно

Горкин.- Еще утром вчера у нас с гор катался, Василь-Василич из уважения сам

скатывал, а вот... Рабочие его рассказывали, свои блины вчера ел да

поужинал-заговелся, на щи с головизной приналег, не воздержался... да

кулебячки, да кваску кувшинчик... Встал в четыре часа, пошел в бани

попариться для поста, Левон его и парил, у нас, в дворянских... А первый

пар, знаешь, жесткий, ударяет. Посинел-посинел, пока цирульника привели,

пиявки ставить, а уж он го-тов. Теперь уж там...

Кажется мне, что последние дни приходят. Я тихо поднимаюсь по ступеням,

и все поднимаются тихо-тихо, словно и они боятся. В ограде покашливают

певчие, хлещутся нотами мальчишки. Я вижу толстого Ломшакова, который у нас

обедал на Рождестве. Лицо у него стало еще желтее. Он сидит на выступе

ограды, нагнув голову в серый шарф.

- Уж постарайся, Сеня, "Помощника"-то,- ласково просит Горкин,- "И

прославлю Его, Бог-Отца Моего" поворчи погуще.

- Ладно, поворчу...- хрипит Ломшаков из живота и вынимает подковку с

маком.- В больницу велят ложиться, душит... Октаву теперь Батырину отдали,

он уж поведет орган-то, на "Господи Сил, помилуй нас". А на "душе моя" я

трону, не беспокойся. А в Благовещенье на кулебячку не забудь позвать,

напомни старосте...- хрипит Ломшаков, заглатывая подковку с маком.- С

прошлого года вашу кулебячку помню.

- Привел бы Господь дожить, а кулебячка будет. А дишканта не подгадят?

Скажи, на грешники по пятаку дам.

- А за виски?.. Ангелами воспрянут.

В храме как-то особенно пустынно, тихо. Свечи с паникадил убрали, сняли

с икон венки и ленты: к Пасхе все будет новое. Убрали и сукно с приступков,



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Что читать летом?

    Литература
    А.С.Пушкин. «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях», «Сказка о царе Салтане», «Сказка о золотом петушке», «Руслан и Людмила», «Повести Белкина»
  2. Образ Кощея Бессмертного воплощения злых сил. Двойственность сказочной роли Бабы Яги. Чудесные помощники героев. Волшебство как добрая или злая сила в добрых или злых руках. «Иван-царевич и серый волк». сказка

    Сказка
    Сказка «Царевна-лягушка». Идеальные герои народной сказки: мужество и верность Ивана Царевича, красота и премудрость Василисы. Символический смысл превращений Царевны-Лягушки.
  3. Л. Н. Андреев "Петька на даче", "Бергамот и Гараська", "Царь-голод" > И. С. Шмелев "Солнце мертвых", "Лето Господне" > А. Т. Аверченко Рассказы Тэффи "Дураки", "Мудрый человек", "Явдоха"

    Рассказ
    И.А. Бунин "Господин из Сан-Франциско", "Антоновские яблоки", "Деревня", "Солнечный удар", "Темные аллеи",
  4. Посвящен 75-летию развития системы образования Ленинградской области (2)

    Документ
    Ленинградская область на пути модернизации образования / Сб. научно-методических и практических материалов под общей ред. С.А.Лисицына. – Т.II.– СПб.: ЛОИРО, 2002.
  5. Тема: москва в творчестве поэтов и писателей конца XIX началаxx века

    Документ
    Учить учащихся видеть обстановку, в которой жили и создавали свои произведения авторы, видеть главное в теме. Систематически наполнять материал по теме.

Другие похожие документы..