Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Ведущий- Жил-был царь. Всем он был хорош: и добр, и справедлив, и вера у него в Бога крепкая была. Да вот только состарился. Пришла пора ему думать, ...полностью>>
'Документ'
Патриотизм — это чувство любви к родине. В современных условиях, когда происходят глубочайшие изменения в жизни общества, одним из центральных направ...полностью>>
'Документ'
Если Ваш бизнес развился настолько успешно, что вас заметили, оценили и пригласили на переговоры представители иностранной компании. Если вы намеренны...полностью>>
'Документ'
Потребности, которые обычно берутся в качестве исходного пункта в теории мотиваций - это так называемые физиологические потребности. Любая из потребн...полностью>>

Московский государственный университет им. м. в

Главная > Документ #
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Лирика М. Богдановича дает возможность увидеть, как сложно развивался в белорусской литературе процесс освоения европейских литературных традиций, как тесно европейское переплетается с русским, если вообще оправданно это разделять, а уже тем более противопоставлять.

Связь с традициями русской и мировой литературы обнаруживается в одном из самых известных произведений М. Богдановича – поэме «Ве­роника». Поэма «Вероника» входит в цикл «Мадонны» и была опублико­вана в сборнике «Венок». Эпилог к ней, наряду с циклом «Любовь и смерть» и еще рядом стихотворений, по неизвестным причинам были изъ­яты из сборника и в современных изданиях произведений поэта они печатаются под рубрикой: «Произведения, предназначенные для “Венка”». Эпилог к поэме получил известность как отдельное стихотворение, которое в наше время было положено на музыку1. Тем не менее, и основной текст, и эпилог могут и должны рассматриваться как художественное целое.

Поэма «Вероника» рассказывает о полных счастья и радости днях детства и юности, о зарождении первой любви, о тонких душевных переживаниях, о пробудившейся тяге к творчеству. Любовь эта, хотя и безответная, стала для героя самым дорогим сокровищем его жизни, ценность которого с годами только возрастает. Поэма во многом автобиографична, она посвящена самой большой привязанности М. Богданови­ча – Анне Кокуевой, родной сестре его гимназического друга, которая была музой поэта, и которой посвящен один из шедевров белорусской любовной лирики – стихотворение «Романс» («Зорка Вянера ўзыйшла над зямлею…»)2. Правда, поэт хочет скрыть тайну сердца, а, возможно, и уйти от «прямой» автобиографичности, и в эпиграфе говорит, что героиня – плод его воображения, и дает ей вымышленные имя («пусть де­вочку зовут Вероника») и фамилию (Забела). Имя и фамилия героини, действительно, как бы «уносят» читателя далеко от Волги, где развивался юношеский роман поэта, в Белоруссию в имение «паноў Забэлаў».

Белорусская критика заметила, что поэма М. Богдановича отличается «многомерным пушкинским мировосприятием», способностью при­нимать жизнь во всем ее многообразии3. Современный поэт и исследователь белорусской литературы Нил Гилевич высказывался о важности для автора «Вероники» художественного опыта А. Пушкина4.

М. Богданович на протяжении всей своей жизни испытывал глубокий интерес к русскому поэту, переводил его стихи, писал о нем литературно-критические заметки, опирался на его художественные открытия. В поэме «Вероника» можно выделить целый ряд черт, которые подтверждают это, хотя ни ее сюжет, ни система персонажей не имеют ничего общего ни с каким конкретным произведением русского писателя в отдельности. Анализируемая поэма обнаруживает ассоциативную связь и с романом в стихах «Евгений Онегин», и с философской и любовной лирикой А. Пушкина.

Обратимся к жанру. М. Богданович, как и его русский предшествен­ник, широко экспериментировал с литературными жанрами, расширяя их возможности и «раздвигая» границы. В связи с этим он придавал особое значение жанровому обозначению своих стихов и всегда стремился к точ­ности. «Вероника» названа не просто поэмой, а «стихотворным рассказом» либо «рассказом в стихах» («вершаванае апавяданне»). Произведение, с одной стороны, обладает теми же особенностями, что и рассказ: невелико по объему, имеет несложный сюжет, повествование ведется от первого лица – рассказывается «история». Однако действительность здесь воспроизводится средствами не только эпическими, но и лирическими. Этому способствуют стихотворная форма и особый образ повествователя, который, по сути дела, превращается в лирического героя. Одинаково, если не более важны как события, так и прямые, открытые выражения чувств и переживаний рассказчика. Обыкновенная житейская история о пробудившейся в сердце юноши любви к подруге детских игр становится исповедью с повышенной эмоциональностью звучания.

Определение «рассказ в стихах» не только точно с точки зрения жанра, оно имеет для читателя, воспитанного на русской литературной традиции, свой ассоциативный ряд. Это «подсказка», призванная отослать читателя к А. Пушкину, назвавшему главное свое произведение роман «Евгений Онегин» «романом в стихах». Очевидно, «дьявольская разница» существует и между просто рассказом и рассказом в стихах, и М. Богда­нович указывает на это.

Итак, М. Богданович, подобно Данте, «вызывает тень» знаменитого поэта. Все возможные сомнения рассеивает строка из первой строфы: «Схачу свой вольны верш пачаць», которая уже прямо адресует к роману свободной формы А. Пушкина («И даль свободного романа / Я сквозь магический кристалл / Еще не ясно различал»)1. Следуя избранному принципу свободного в композиционном отношении повествования, М. Бог­данович как бы обрывает свой рассказ, не досказывает сюжет до конца, иронически обещая читателю закончить его, когда отыщутся «следы Пе­гаса». Обещание остается невыполненным. Далее следует эпилог, в котором герой спустя много лет оказывается вновь в старом саду, и только вырезанное на коре дерева дорогое имя напоминает о прошлом. Если вспомнить внезапное расставание А. Пушкина со своим героем на самом интересном месте, «в минуту злую для него», то можно высказать предположение, что открытость финала и в «Веронике» преднамеренна, а «Эпилог» выведен за рамки сборника и существует отдельно вовсе не случайно.

Героиня поэмы М. Богдановича, хотя и имеет вполне реальный прототип, персонаж вполне «литературный», т. е. ее образ создается с учетом литературной традиции, в том числе пушкинской. В ее облике есть черты, напоминающие «мечтательницу нежную» Татьяну1, которая пред­стала в воображении А. Пушкина с «печальной думою в очах, с французской книжкою в руках». В поэме М. Богдановича героиня, подобно Татьяне, спасается от одиночества в любимых книгах и тонко чувствует красоту природы:

…з маленства палюбiла
Хавацца ў сад стары яна,
Дзе веяла дыханне сна….
…………………………...
I забывала Веранiка
Мiж зёлак з кнiжкай аба ўсём2.

Дело, разумеется не в том, что обе героини наделены такими «исключительными» качествами, а в том, как об этом сказано, в интонации, особенностях строфики и стихотворного размера.

Душа любимой героини белорусского поэта «ў паўнаце красы ўстае»3, оставляя глубокий след в его памяти, становясь его «милым идеалом». М. Богданович – поэт идеальной, возвышенной любви. Его идеалу женщины и женской красоты полнее всего соответстовал образ Мадонны4. Материнское начало проступает в его юных героинях, превращая их в возвышенно-прекрасные создания: «У тэй, што с постаццю дзяўчыны / Злiлiся мацеры чэрты. /О, як прыхожы-дзiўны ты, / Двайной красы аблiк ядыны».

Образ Мадонны в поэзии белорусского автора возник под влиянием великого мастера эпохи Возрождения Рафаэля (имя художника упоминается в тексте поэмы). Рано лишившийся матери М. Богданович в детстве любил смотреть на репродукцию картины итальянского мастера, которую его отцу подарил Максим Горький1.

Образ возлюбленной неизменно наделяется эпитетами «чистый», «возвышенный», он рождает «вдохновенье» как у Пушкина, так и у Бог­дановича. Тут можно вспомнить и пушкинскую «Мадонну», но говорить следует не только и не столько о сходстве, сколько о различии в трактовке этого образа-символа у поэтов. Отметим лишь, что образец «чистейшей прелести» у А. Пушкина – жена и мать семейства.

Попутно отметим все же одно поистине мистическое совпадение. Женщины, внушившие любовь двум великим писателям, имеют одни и те же инициалы. Цикл «Мадонны» М. Богданович посвятил «А. Р. К» (Анне Рафаиловне Кокуевой). Один из лучших образцов любовной лири­ки А. Пушкина адресован «гению чистой красоты» «А. К.» (Анне Керн).

Возвышенное и будничное переплетается в «рассказе в стихах»: с описанием таинственного и романтичного старого сада, где любит уеди­няться Вероника, соседствует другое видение этого пейзажа – осеннего, ненастного, с чернеющими гнездами ворон. Пожалуй, лишь М. Богдано­вич после А. Пушкина не нарушает поэтичности описания картины при­роды использованием «непоэтической лексики», словами типа «забор», который к тому же «дырявый», «вороны» и пр. Не создает дисгармонии и ирония, которая органично вплетается в поэтическое повествование о ранней юности: «А iншы ўжо шчыпаў вусы / I лiчыў iх гарой красы». Эти особенности стиля поэмы, очевидно, и вызвали у белорусских иссле­дователей ассоциацию с пушкинским гармоничным восприятием жизни.

Эпилог к поэме «Вероника» у М. Богдановича начинается словами, вызывающими в памяти ассоциацию уже не только с романом в стихах. Хотя в последних строках романа А. Пушкин рассуждает о быстротечно­сти жизни, о неизбежных потерях на ее пути, этот мотив наиболее глубоко выражен в известной философской элегии «Вновь я посетил…» (1835). И первые строки из эпилога к «Веронике» адресуют именно к ней:

Iзноў пабачыў я сялiбы,
Дзе леты першыя прайшлi.

Возвращение лирического героя в дорогие сердцу места сопровождается болезненными наблюдениями над следами разрушения, запустения и забвения («сцены мохам параслi»; «Ўсё глуха, дзiка, / Ўсё травою зарасло») и ведет к неутешительным мыслям о быстротечности жизни: «Няма таго, што раньш было».

Однако ни А. Пушкин, ни М. Богданович не приходят к выводу о тщетности всего земного и бесссмысленности человеческой жизни. Оба были на редкость жизнеутверждающими поэтами и жизнерадостными людьми. Это особенно поражает в М. Богдановиче, который знал о своей неизлечимой болезни. Философское размышление А. Пушкина: «Блажен, кто праздник жизни рано / Оставил, не допив до дна бокала полного вина»1 – смертельно больной двадцатипятилетний М. Богданович «подхватывает» и делает основным мотивом одного из предсмертных своих стихотворений:

Пралятайце вы, днi,
Залатыми агнямi.
Скончу век малады,–
Аблятайце цвятамi.

Какие твердость духа и жизнелюбие!

Оба автора прославляют в своих стихах вечное движение и обновление жизни. Пушкин предстает стихийным материалистом-диалектиком: «много / Переменилось в жизни для меня, / И сам, покорный общему закону, / Переменился я»2. Он вдохновенно приветствует «племя младое, незнакомое». М. Богданович прославляет любовь как вечную непреходя­щую ценность, наполняющую существование человека глубоким и истинным смыслом: дерево, на коре которого вырезано имя возлюбленной – «манумент жывы». Разрушительной силе времени способна противостоять только сила любви:

Чым болi сходзiць дзен, начэй,
Тым iмя мiлае вышэй.

Стихотворения А. Пушкина и М. Богдановича раскрывают радостное, светлое восприятие мира, утверждают радость бытия, что позволяет отнести их к анакреонтической традиции европейской литературы.

Анакреонтические мотивы были широко распространены в русской литературе ХVIII – начала ХIХ в. в поэзии М. Ломоносова, Г. Держави­на, К. Батюшкова. В раннем творчестве А. Пушкина выделяется целый период, отмеченный глубоким интересом к древнегреческому поэту. Лучшим образцом русской анакреонтики считается его «Вакхическая песня». До конца своих дней А. Пушкин воспевал любовь как наивысшую ценность бытия.

Глубокий интерес к Анакреонту проявлял и М. Богданович. Не исключено, что любовь к поэзии этого древнегреческого автора возникла у белорусского поэта через посредничество пушкинской лирики, так как к концу ХIХ века А. Пушкин уже воспринимался как символ национальной русской культуры, и его творчество знали, любили, наконец, изучали в школе. В то же время программа дореволюционной гимназии предполагала достаточно основательное знакомство с античностью, древними языками и литературой. М. Богданович хорошо знал древние языки. Знание латинского он углубил и расширил, получая юридическое образование. Ему принадлежит перевод на белорусский язык «Памятника» Горация, интерес к которому, по-видимому, тоже инспирирован русским поэтом. Продолжая традицию Горация и Пушкина, в предсмертном стихотворении М. Богданович пишет:

Ў краiне светлай, дзе я ўмiраю,
У белым доме ля сiняй бухты,
Я не самотны, я кнiгу маю
З друкарнi пана Марцiна Кухты.

Этой «книгой» является первый и единственный сборник стихов поэта. Присутствие в стихотворении мотива «Памятника», мысли, что он оставил свой след на земле и «весь не умрет», тонко почувствовал и отразил в переводе на русский язык А. Барахович: «Не так мне горько, я оставляю / «Венок» печатни Максима Кухты»1.

Такие стихотворения, как «Маладыя гады…», «Набягае яно…» и др., свидетельствуют о важности воздействия философского и поэтического опыта древнегреческого поэта на белорусского автора. Свое отношение к поэзии Анакреонта М. Богданович выразил и в отдельном стихотворении:

Бледны, хiлы, ўсё ж люблю я
Твой i мудры i кiпучы верш, Анакрэон!
Ëн у жылах кроў хвалюе,
Ў iм жыццё струю плешча, вее хмелем ён.
Верш такi – як дар прыроды,
Винаграднае, густое, цёмнае вiно:
Днi iдуць, праходзяць годы,–
Але ўсё крапчэй, хмяльнее робiцца яно2.

Не совсем случайно, очевидно, и то, что стихи, написанные белорусским поэтом в русле анакреонтической традиции, не имеют названий и называются по первой строчке. Напомним, что у древнегреческих авторов еще не было принято давать названия своим стихам.

Поэзия Анакреонта, как известно, была очень популярна в древней Греции и в античном мире в целом и вызвала множество подражаний. Не чужд этой традиции и один из малоизвестных древнеримских поэтов Флор, прославляющий солнце и вино за то, что они разгоняют «сумрак но­чи» и «сумрак души»1. Мы обратили внимание на следующее его четверо­стишье, помещенное в цикле под общим названием «О том, какова жизнь»:

Грушу с яблоней в саду я деревцами посадил,
На коре наметил имя той, которую любил.
Ни конца нет, ни покоя с той поры для страстных мук:
Сад все гуще, страсть все жгучей, ветви тянутся из букв2.

При всем неоспоримом сходстве с мотивом эпилога к «Веронике» М. Богдановича мы все же удержимся от соблазна предположить, что белорусский поэт заимствовал этот мотив у древнего автора. Хотя некоторая зацепка есть. Известно, что на русский язык именно это стихотворение перевел В. Брюсов, который работал над книгой «Золотой Рим: очерки жизни и литературы IV в. по Р. Х.», оставшейся недописанной3. М. Богданович хорошо знал поэтическое творчество В. Брюсова и был знаком с ним лично.

Слишком много, однако, возникает вопросов, на которые трудно найти ответы. Неоспорим только факт глубокого знания М. Богдановичем античной литературы и латинского языка. Да и обычай писать на коре деревьев имя возлюбленной стар как мир и продолжает жить. Только ге­нию дано силой поэтического слова банальность превратить в символ великого чувства.

Подводя итог сказанному, необходимо подчеркнуть, что белорусский поэт органично вписывается в традиции не только русской, но и европейской литературы.

Е. Н. Ковтун

Из опыта изучения и преподавания
истории славянских литератур в россии (В. И. Григорович – А. Н. Пыпин)

Устойчивый интерес к изучению, а затем и университетскому преподаванию в России литератур южных и западных славян возник в первой половине XIX в. как неотъемлемая часть пробуждавшегося в русском обществе интереса к славянству в целом. Последний был вызван ря­дом внутренних и внешних факторов: симпатией к национально-освобо­дительной борьбе славянских народов; внешнеполитическими столкновениями России с Турцией и монархией Габсбургов; осознанием роли древнеславянского (церковнославянского) языка и книжности в истории русской культуры. Но основное влияние на формирование славистики как науки в нашей стране и за рубежом оказал начавшийся во второй половине XVIII в. процесс консолидации славянских наций и упрочения куль­турных связей между отдельными славянскими народами1.

В 1811 г. в Московском университете была учреждена кафедра славянской словесности, «под чем подразумевалось введение должности профессора церковнославянского языка. Занявший кафедру “невольный славист” (по выражению А. А. Кочубинского) Матвей Гаврилович Гаври­лов (1759–1829), преподававший одновременно теорию и историю изящ­ных искусств, обучал “правилам славянского языка, излагал его свойства, состояние и ход в разных его периодах и сообщал студентам отборнейшие места на славянском языке” (т. е. церковнославянском)»2.

Постепенно интерес к церковнославянскому языку-«прародителю» сменился вниманием к живым языкам, истории и этнографии славянс­ких народов. Согласно введенному в 1835 г. уставу университетов, в со­ставе 1-го отделения философских факультетов учреждалась кафедра ис­тории и литературы славянских наречий3. Первыми профессорами-сла­вистами (с очень разным, в силу объективных причин, уровнем профессиональной подготовки1) стали: в Московском университете – Михаил Трофимович Каченовский (в 1835–1842 гг.) и Осип Максимович Бодянский (в 1842–1868 гг.); в Харьковском (в 1837–1847 гг.) и Петербургском (в 1847–1880 гг.) университетах – Измаил Иванович Срезневский (сменивший преподававшего в 1843–1846 гг. в Петербурге Петра Ивановича Прейса); в Казанском (в 1838–1864 гг.) и Новороссийском (в 1865–1876 гг.) университетах – Виктор Иванович Григорович.

Содержание и круг читаемых по кафедре курсов при ее создании не были строго определены, поскольку границы славистики как науки еще только складывались. «Диалектология, география, политическая история, история литератур, древности, даже история изящных искусств, – отмечал И. В. Ягич, – все это входило в славянскую филологию»2.

Тем более не ясны были объемы различных славистических курсов и принципы их преподавания. «…Начиналось университетское изложение, – писал И. И. Срезневский, – науки новой не только для России, но и вообще, науки, по которой нельзя было университетскому преподавателю отвечать на неизбежный в то время вопрос “каких руководств придерживается он в изложении предмета”... Не было оспариваемо только то, что преподаватели должны помочь своими слушателям в изучении главных славянских наречий и ознакомить их с достоянием западнославянских литератур; но как, в какой степени, это оставалось на решении доброй воли преподавателей. Вместе с тем самими преподавателями на­ходимо было нужным дать место и истории славян, и этнографическому обзору славянского племени, и славянским древностям, и грамматике древнего церковнославянского языка и т. д. Министерство народного просвещения не посылало от себя преподавателям никаких наставлений...»3 Лишь в 1847 г. министерство утвердило программу преподавания славянской филологии, но и после этого преподаватели чаще всего действовали «совершенно самостоятельно как относительно частностей содержания, так и относительно убеждений»1.

В итоге набор первоначально преподаваемых на кафедре дисциплин формировался под влиянием научной специализации преподавателя и его симпатий к тем или иным славянским народам. Так, например, «…Бодянский постоянно посвящал часть своих изложений объяснитель­ному изложению образцов наречий сербского, чешского и польского… В круг его преподавания входили, кроме славянского народоописания по книжке П. Шафарика… разные части истории литературы сербской, чеш­ской и польской, части политической истории славян, части общесравнительной грамматики славянских наречий»2. «Едва ли не центральное место в лекциях Каченовского отводилось общей характеристике славян­ских языков… Из отдельных языков значительное внимание уделялось церковнославянскому… Из литератур зарубежных славян Каченовский характеризовал почти исключительно чешскую и польскую»3.

Наиболее сбалансированным по содержанию был, по-видимому, сла­вистический цикл П. И. Прейса, который в Петербургском университете «в течение трех лет читал параллельно четыре курса: вступительный – по древнейшей истории славян; курс истории, литературы и языка южных славян; курс чешской и словацкой истории и литературы; курс польского языка и литературы, включающий также сведения о культуре лужичан и полабских славян. Кроме того, преподавал сравнительную грамматику славянских языков»4. «Этот стройный, многообъемлющий и вместе самостоятельный распорядок чтений, – подчеркивал И. И. Срезневский, – должен остаться памятником в истории славянской филологии»5.

Объективность в изложении материала в первые годы преподавания славянской филологии нередко подменяли эмоции; в постулируемых от­дельными преподавателями концепциях развития славянских народов ощущались их личные впечатления от путешествий по славянским стра­нам и контактов с зарубежными славистами. «Очевидно играла бóльшую роль романтика, чем научная сторона предмета», – отмечал И. В. Ягич6. Это, впрочем, производило яркое впечатление на студентов, способствуя росту новых поколений славистов. Сохранились, например, воспоминания А. Н. Пыпина о В. И. Григоровиче:

«В то короткое время, когда я его слушал, он успел… произвести на меня большое впечатление. Это было нечто совершенно новое, оригинальное и привлекательное… Начиная говорить нам о славянстве, он да­же как будто предполагал, что мы уже достаточно знаем всех этих болгар, сербов, поляков, чехов, верхних и нижних лужичан, словаков, хорутан... Мне вспоминается, что меня на первых порах поражало в лекциях Григоровича, каким образом мы до сих пор не имели понятия о стольких народах, нам родственных, и, по словам профессора, столь примечатель­ных... Оставила сильное нравственное впечатление сама личность профессора, с его преданностью науке, с его энтузиазмом, – некоторая наивность которого, в свою очередь, подкупала нас, – с его любящим… отношением к родственным племенам, ожидавшим своего народного раз­вития, – отношением, которое профессор, как бы нимало не сомневаясь, уже предполагал в своих слушателях»1.

Упоминая о лекциях И. И. Срезневского, А. Н. Пыпин также подчеркивает искреннюю увлеченность ученого своим предметом и романтическую трактовку им истории славян: «Срезневский вложил в эти (сла­вянские – Е. К.) изучения всю свою энергию и поэтические влечения. Он… из своих странствий… вынес высокое представление о характере и содержании “народности”… Жизнь народная почти представлялась ему выше жизни цивилизованной, поэзия народная… выше искусственной, книжной и личной, другими словами, цивилизация, для своего действительного усовершенствования, должна изучить и воспринять те достоинства, какими обладает патриархальная жизнь народа. Это был учено-народный романтизм, в роде Гримма или Риля»2.

Из сказанного ясно, что место и объем курсов славянских литератур в читаемых в первой половине XIX столетия в российских университетах славистических циклах были весьма неопределенными. Да и само понятие «литература» имело гораздо более широкий смысл, нежели ныне. Преподаватели характеризовали в лекциях совокупность разнообраз­ных типов текстов – религиозных, юридических, художественных, научных, рассматривали грамматики и словари, анализировали произведения устного народного творчества. Последним нередко придавалось осо­бое значение как непосредственному выражению национального самосознания. Достаточно вспомнить, например, магистерскую диссертацию О. М. Бодянского «О народной поэзии славянских племен» (1837) или доклад П. И. Прейса на ежегодных чтениях в Петербургском университете «О эпической народной поэзии сербов» (1845).

При столь широкой первоначальной трактовке понятия «литература» изложение материала в соответствующих курсах неизбежно носило фрагментарный характер. Отсутствовала единая концепция литературного процесса как для отдельных народов, так и для славянства в целом. Не хватало обобщающих научных работ и систематизирующих факты учебных изданий. Все это затрудняло усвоение предмета. Характеризуя славистический компонент университетской программы, А. Н. Пыпин отмечал: «…чувствовался… большой пробел в общих, цельных, руководящих книгах. Хорошо, если профессор обратит внимание на такое положение дела и даст пропедевтический курс; но обыкновенно этого не делается, и «молодой ученый», приступая к занятиям… оказывается на первых порах в своем предмете, как в дремучем лесу…»1

Одной из первых попыток устранения произвольности и фрагментарности в преподавании славянских литератур стали труды В. И. Григо­ровича (1815–1876). В 1840-х гг. в «Ученых записках» Казанского университета им были опубликованы «Краткое обозрение славянских литератур» (1841, кн. 1) и «Опыт изложения литературы славян в ее главнейших эпохах» (1843, часть 1: эпохи 1 и 2), за которую автору в 1842 г. была присуждена ученая степень магистра. Гораздо позже, в 1880 г., под названием «Обзор славянских литератур» вышел из печати курс лекций В. И. Григоровича, прочитанный им в конце 1860-х гг. в Одессе2.

Во вступлении к лекциям автор излагает собственную концепцию обучения славистов: «В первом курсе мы познакомились с славянскими народами со стороны их языка… Взявши за нормальную единицу язык церковнославянский, мы пытались искать в нем «тип» славянских наречий… Мы видели, что славянские наречия действительно более или менее приближаются к этому типу и носят его в себе… Целью второго курса наших занятий было специальное изучение церковнославянского языка… чтобы доказать его индогерманское происхождение… В третьем курсе… мы отыскали местность, занятую славянами, и характерные черты их быта… Теперь в 4-м курсе нам предстоит познакомиться с литературой славян и тем довершить наши познания в области нашей специальности (курсив везде авторский – Е. К.)1».



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Московский государственный университет им. М. В (2)

    Документ
    Не за горами очередная встреча участников проекта «Путь к Олимпу». В октябре месяце Москва гостеприимно откроет двери для юных олимпийцев. Предстоит интересная, содержательная работа по углублению своих знаний в выбранных Вами научных направлениях.
  2. Московский государственный университет им. М. В (4)

    Документ
    Значении философии 17 века в истории общества, его культуры, в истории философии неоспоримо. Можно без преувеличения утверждать, что в эти два века произошел мощный цивилизационный и культурный сдвиг: преобразились экономические,
  3. Московский государственный университет им. М. В (1)

    Документ
    Магний – один из самых распространенных в земной коре элементов, он занимает VI место после кислорода, кремния, алюминия, железа и кальция. В литосфере (по А.
  4. Московский государственный университет им. М. В (3)

    Документ
    Магний – один из самых распространенных в земной коре элементов, он занимает VI место после кислорода, кремния, алюминия, железа и кальция. В литосфере (по А.
  5. Московский государственный университет им. М. В (5)

    Документ
    Магний – один из самых распространенных в земной коре элементов, он занимает VI место после кислорода, кремния, алюминия, железа и кальция. В литосфере (по А.

Другие похожие документы..