Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Литература'
Контроль знаний и умений учащихся является важным элементом процесса обучения, и естественно, что разные его стороны привлекают постоянное внимание с...полностью>>
'Документ'
Несмотря на то что мне доводилось заниматься групповой работой по всему миру, в своих идеях я все еще обусловлен собственным гражданством, полом, возр...полностью>>
'Документ'
Административно-юрисдикционная деятельность в уголовно-исполнительной системе России является новой темой как для науки административно-процессуально...полностью>>
'Документ'
Общие положения 1.1. В соответствии с Положением о государственной (итоговой) аттестации выпускников IX и XI (XII) классов общеобразовательных учрежде...полностью>>

Идеология и художественный мир

Главная > Автореферат
Сохрани ссылку в одной из сетей:

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

МАРТАЗАНОВ

АРСАМАК МАГОМЕДОВИЧ

ИДЕОЛОГИЯ И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР

«ДЕРЕВЕНСКОЙ ПРОЗЫ»

(В. РАСПУТИН, В. БЕЛОВ, В. АСТАФЬЕВ, Б. МОЖАЕВ)

Специальность 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук

Санкт-Петербург

2007

Работа выполнена на кафедре русской и зарубежной литературы

Ингушского государственного университета

Официальные оппоненты: доктор филологических наук,

профессор

Гречнев Вячеслав Яковлевич

доктор филологических наук,

профессор

Рогова Кира Анатольевна

доктор филологических наук

Вахитова Тамара Михайловна

Ведущая организация: Российский государственный

педагогический университет

им. А. И. Герцена

Защита состоится «__»________2007 года в 16.00 на заседании диссертационного совета Д.212.232.26 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Санкт-Петербургском государственном университете по адресу: 199034, Санкт-Петербург, Университетская набережная, 11.

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке им. М. Горького Санкт-Петербургского государственного университета (Санкт-Петербург, Университетская набережная, 7/9).

Автореферат разослан «__» _____2007 года

\

Ученый секретарь

диссертационного совета Д.212.232.26

кандидат филологических наук, доцент С. Д. Титаренко

Общая характеристика работы

На вопрос о том, что собою представляла так называемая деревенская проза в качестве оригинального литературного течения и в чем заключалась эстетическая и идеологическая ее специфика, ответить не так просто, как может показаться на первый взгляд. Само по себе обращение к деревенскому материалу отнюдь не является главным атрибутивным признаком интересующего нас литературного течения. В 1960–1970-е годы в СССР было немало писателей, постоянно изображавших в своих романах и повестях жизнь колхозной деревни, но никому не приходило в голову причислять их к «деревенщикам». В то же время у В. Распутина, В. Белова, В. Астафьева достаточно много произведений, где действие происходит в городе, а основные персонажи не имеют ни малейшего отношения к селу, а между тем у читателя не возникает никаких сомнений в принадлежности этих текстов именно к «деревенской прозе». Таким образом, решая вопрос о рамках «деревенской прозы» как литературного течения, следует обращать внимание не столько на изображаемые явления, сколько на ракурс их восприятия писателями и утверждаемую ими систему ценностных ориентаций.

В критике 1960–1970-х годов очень популярным, и даже расхожим, был тезис о том, что в текстах «деревенщиков» доминирующую роль играет оппозиция «деревня-город»; считалось, что эти авторы прежде всего стремятся противопоставить моральность и коллективизм крестьянства бездуховности и разобщенности городских жителей. Между тем представляется более точной и основательной позиция В. Ковского, который еще в начале 1980-х назвал главным атрибутивным признаком «деревенской прозы» «обращенность художника к прошлому, давнему или сравнительно недавнему, но взятому в качестве этического и эстетического критерия настоящего»1. И действительно, не столько между деревней и городом проходит в текстах «деревенщиков» основной водороздел, сколько между прошлым и современностью. «Основные герои «деревенской прозы» - крестьяне, малограмотные, но умудренные опытом, олицетворяющие традиции и устои прежней жизни. Их глазами увидена современность, их устами она сурово осуждается. «Деревенская проза» не только с неопочвеннических позиций подвергла критике многие явления советской действительности, но и осудила негативные тенденции, присущие современной цивилизации в целом»2, – справедливо указывает А. Большев.

Авторы «деревенской прозы» с самого начала выступили и как художники, и как идеологи. Изображение явлений прошлого и настоящего в их текстах не просто включало в себя моральную оценку, но фактически строилось на ее основе. Прежде всего «деревенская проза» вершила суровый суд над современностью за ее несоответствие вечным ценностям и нормам, «природным» законам, которые свято чтила прежняя деревня, за забвение накопленного поколениями крестьян духовного опыта. Однако идеологическая проповедь «деревенщиков» вряд ли была бы услышана и воспринята обществом, если бы не высочайшее эстетическое качество произведений, со страниц которых она прозвучала.

«Деревенская проза» в качестве оригинального направления безусловно доминировала в русской литературе на протяжении полутора десятилетий – примерно с середины шестидесятых до конца семидесятых годов ХХ века. Ситуация достаточно резко изменилась в конце 1980-х, когда, по ходу развития перестроечных процессов, крайне обострился спор либералов-западников с представителями патриотическо-почвеннического направления. Идеологи либерально-демократического движения сменили прежнее благожелательное отношение к «деревенщикам», которых до поры до времени рассматривали в качестве союзников по борьбе против коммунистического режима, на предельно острую критику в их адрес. Они упрекали авторов «деревенской прозы» в идеализации патриархальной старины, неприятии демократических ценностей, а также в национализме и даже ксенофобии. Многие критики и политические деятели увидели в идеологии «деревенской прозы» серьезную угрозу для успешного движения обновленной России вперед, по пути прогресса. Это наложило отпечаток также и на восприятие художественных текстов, написанных «деревенщиками» ранее, в 1960–1970-е годы. Представители либерально-демократического лагеря (а они безусловно доминировали в литературной критике) начали выступать с уничижительными оценками беловских и распутинских произведений, обнаруживая даже в ранних текстах писателей всякого рода идеологические и эстетические дефекты. Впрочем, не бездействовала и противоположная сторона: критики, принадлежащие к почвенническому направлению, ответили на несправедливую хулу в адрес своих кумиров собственными апологетическими статьями, посвященными их творчеству и общественной деятельности. Однако и хулители «деревенщиков», и их апологеты, разумеется, были бесконечно далеки от сколько-нибудь объективного анализа.

Сегодня можно констатировать, что в плане изучения и осмысления «деревенской прозы» далеко не все обстоит благополучно. На первый взгляд, недостатка в исследованиях нет. Творчеству В. Распутина, В. Белова, В. Астафьева, Б. Можаева и других «деревенщиков» посвящено множество критических и литературоведческих работ, среди них немало и монографий. Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что значительная часть этих книг и статей появилась в советские годы (или же в начале горбачевской «перестройки»), соответственно, они отмечены влиянием политической конъюнктуры. Их авторы вынуждены были так или иначе адаптироваться к требованиям весьма жесткой идеологической цензуры. Что же касается критических статей, появившихся в девяностые годы, то они, в большинстве своем, несут на себе печать бушевавших тогда политических баталий и далеки от объективной исследовательской аналитичности. Серьезных работ, посвященных «деревенской прозе», очень немного.

Между тем, сегодня сложилась ситуация, весьма благоприятная для спокойного и взвешенного анализа интересующего нас литературного материала. Яростные споры «почвенников» и «западников» несколько поутихли и переместились на периферию социокультурного пространства. Творческая и общественная деятельность «деревенщиков» стали частью истории русской литературы и русской мысли, что позволяет рассматривать их без гнева и без пристрастия. Этим и обусловлена актуальность настоящего исследования.

Цель диссертационного сочинения состоит в анализе как идеологической, так и эстетической специфики «деревенской прозы». Главная задача заключается в том, чтобы проследить, как историософские, политико-экономические и моральные доктрины каждого из рассматриваемых «деревенщиков» всякий раз сложным образом коррелируют с основными параметрами поэтического мира. Подобного рода исследование предпринимается впервые, чем и определяется его научная новизна.

Вопрос о соотношении идеологических доктрин, которые писатель озвучивает и пропагандирует в своих текстах, с логикой создаваемых им же художественных образов и с его поэтическим миром в целом, следует признать недостаточно исследованным. Хрестоматийно известная формула «не словами, а сценами» (Ф. Достоевский) достаточно ярко раскрывает суть проблемы, с которой сталкивается всякий автор-идеолог при создании беллетристического текста. Такой писатель пытается, не ограничиваясь прямым формулированием собственных доктрин, добиться их воплощения непосредственно в художественной ткани, в образной системе произведения. Подобного рода установка вполне может быть адекватно реализована в духе так называемой поэтики тезиса: «сцены» используются исключительно в иллюстративных целях, они вполне соответствуют положенной в основу текста авторской концепции и способствуют более доходчивому восприятию ее читателем. Однако если писатель достаточно талантлив, то ситуация, как правило, осложняется тем, что изобразительный ряд выходит из-под его контроля, перерастая отведенную ему иллюстративную, подчиненную по отношению к идее роль; в частности, персонажи начинают вести суверенное существование в соответствии с логикой своих характеров, зачастую вступая в противоречие с тезисами, которые сформулированы в прямых авторских комментариях.

Итак, в дискурсе интересующего нас типа следует выделить, во-первых, слой идеологической риторики, наиболее четко эксплицирующей субъективную точку зрения автора, а во-вторых, дескриптивно-миметический компонент, то есть ряд эпизодов и сцен, долженствующих выполнить иллюстративную функцию по отношению к авторской концепции, но нередко вступающих в противоречие с ней. На деле, однако, случаи, когда можно четко провести подобного рода разграничение, отделив объяснительно-моралистический дискурс от собственно драматургического развития действия, встречаются не слишком часто. Как известно, в прозаических текстах «сцены» почти никогда не бывают полностью свободными от нарративного покровительства.1 О сути идеологических и историософских доктрин писателя мы можем уверенно судить по текстам, относящимся к области прямого высказывания, где не действует изобразительная функция искусства, то есть по публицистической эссеистике, переписке, дневникам и т.д. Но в художественных текстах прямое авторское слово, связанное с морально-философской рефлексией или проповедью, присутствует далеко не всегда. Чаще же автор ограничивается краткими и неоднозначными аналитическими комментариями, образующими как бы идеологический фон произведения, или же всякого рода идеологемы озвучиваются персонажами, близкими автору по духу и взглядам, однако авторитетность таких героев относительна и может быть поставлена под сомнение.2 Кроме того, писатель-идеолог нередко и сам до конца не уверен в истинности собственных доктрин, его сомнения и колебания могут привести к появлению в тексте «противосмысла», «противоустановки».3

Кажущаяся простой задача по отделению в анализируемом тексте художественных образов от авторских идеологем на деле чрезвычайно сложна. Здесь весьма часто приходится сталкиваться с откровенным редукционизмом, когда интерпретатор, пытаясь оспорить содержащуюся в произведении идеологическую доктрину, фактически абстрагируется от эмпирической реальности художественного текста и грубо схематизирует авторскую мысль, подменяя ее неким суррогатом.

Специфика авторов интересующей нас «деревенской прозы» заключается в том, что они прежде всего художники и в значительно меньшей степени мыслители и идеологи. В выстраивании всякого рода концептуальных схем они не могли добиться больших успехов. На первом этапе своего существования «деревенская проза» практически не использовала прямую моральную проповедь в качестве инструмента воздействия на читателя, решительно предпочитая «сцены» «словам». Художественные картины действительности, создаваемые «деревенщиками», как правило ускользали от однозначных завершающих определений и оценок. В этом плане характерна долгая полемика критиков по поводу образа главного героя беловской повести «Привычное дело», в ходе которой одни доказывали, что Дрынов воплощает национальные добродетели, а другие видели в нем персонификацию всяческих слабостей и пороков. Сам же Белов не сделал ни малейшей попытки внести определенность в спорную ситуацию и разъяснить смысл и суть характера своего персонажа. Вплоть до середины 70-х годов авторы «деревенской прозы» не слишком часто выступали и в качестве публицистов, а если же все-таки выступали, то избегали слишком широких обобщений, ограничиваясь в основном обращением к частным и конкретным проблемам, главным образом социально-экономического плана. И хотя в дальнейшем в «деревенской прозе» происходит усиление роли публицистического начала, возрастает общественно-идеологическая активность ее лидеров, все больше тяготеющих к учительству и проповеди (эта тенденция достигла кульминации в период «перестройки» конца 80-х и в постперестроечные годы), талантливые и яркие художники все равно не перестали быть по преимуществу художниками.

Анализ идеологической составляющей творчества «деревенщиков» требует в первую очередь учета неповторимой индивидуальности каждого из них. Перед нами представители одного литературного течения, и все они так или иначе противопоставили крестьянское прошлое современной действительности. Однако каждый из мастеров «деревенской прозы» ставил во главу угла какие-то специфические, близкие и дорогие именно ему, ценности прежней деревенской жизни и, соответственно, предъявлял современности свой особенный счет. Между тем, именно тот факт, что критика пороков нынешней цивилизации у каждого из «деревенщиков» носит всецело индивидуальный характер да к тому же облечена в неповторимо своеобразную художественную форму, зачастую игнорируется исследователями. Даже в весьма серьезных и основательных работах можно встретить обобщенные характеристики «деревенской прозы», из которых следует, что принадлежащие к этому течению писатели пропагандировали некую единую, общую не только в своих основах, но даже и в деталях, и к тому же весьма примитивную модель общественного устройства.

Представляется, что главным препятствием на пути к осмыслению феномена «деревенской прозы», в особенности идеологической ее ипостаси, на сегодняшний день является именно тенденция, связанная с отрывом исследовательской мысли от конкретных текстов, прежде всего художественных, созданных писателями, каждый из которых неповторимо индивидуален не только в эстетическом, но и в мировоззренческом плане; этот отрыв влечет за собой подмену объективного анализа конструированием абстрактно-умозрительных схем. Именно поэтому мы в данном диссертационном сочинении стремились, по мере возможности, сосредоточиться на анализе творческих биографий и ключевых произведений основных представителей «деревенской прозы», избегая всякого рода неоправданных обобщений.

Материалом диссертационного исследования послужило творчество четырех представителей «деревенской прозы» – В. Распутина, В. Белова, В. Астафьева и Б. Можаева.

Структура диссертации: помимо введения и заключения, работа включает в себя четыре главы, которые посвящены творчеству вышеназванных представителей «деревенской прозы».

Методологической основой диссертации является сочетание методов мотивного и структурного анализа, историко-типологический подход к рассматриваемым проблемам совмещается со сравнительной характеристикой литературных и публицистических текстов.

Практическая значимость диссертации определяется тем, что ее материал, отдельные положения и заключительный выводы могут быть использованы для дальнейшего изучения «деревенской прозы» и русской литературы второй половины ХХ века в целом. Результаты исследования могут быть внесены в вузовскую практику и использованы при подготовке общих и специальных лекционных курсов по проблемам современной русской прозы.

Апробация работы. Важнейшие положения настоящего исследования изложены в ряде публикаций и в докладах на международных и межвузовских научно-практических конференциях.

Основное содержание работы

В главе первой («Валентин Распутин: свое место в общем ряду») рассматривается творчество В. Распутина, за которым прочно закрепилась репутация «нравственника»1, то есть писателя, занятого по преимуществу моральным просвещением общества, «возрождением традиционной нравственности»2. По мнению большинства интерпретаторов, основные персонажи распутинских произведений являют собой некие олицетворенные морально-этические образцы, на которые автор и предлагает ориентироваться читателю.

И действительно, в распутинских текстах без особого труда обнаруживаются привычные атрибуты нравоописательной литературы. Зачастую довольно очевидной оказывается осознанная морально-идеологическая авторская установка, в соответствии с которой воспеваются добродетели и, наоборот, изобличаются пороки. И сам Распутин, рассуждая в многочисленных статьях и интервью о специфике художественного творчества, неизменно подчеркивал и подчеркивает, что главная цель литературы – «нравственное очищение человека и оздоровление его духовного сознания»1. Причины, по которым литература в России должна оказывать на общество активное духовно-нравственное воздействие, давая читателю предельно четкие и недвусмысленные этические ориентиры, Распутин видит, помимо всего прочего, в специфике отечественного менталитета - по мнению автора «Прощания с Матерой», в моральном плане наши люди тяготеют к крайностям и не приспособлены к западным культурно-идеологическим моделям, основанным на плюрализме и толерантности: «Славянство по природе своей не должно было согласиться с новым миссионерством Запада по оправданию зла. Для него это погибель. Для любого народа или семьи народов это погибель, но для славянина тем более. В его нравственном миропонимании добро и зло имели определенные, раз и навсегда закрепленные места, и способность западного человека и в пороке выглядеть немножко добродетельным, и в добродетели немножко порочным для него непостижимое искусство. Талантом двусмысленного поведения он не обладает, он тяготеет к полюсам. Дозволенное зло стремится в славянине перейти в крайность, наша мораль недоступна так называемому консенсусу противоположностей и прямо, без промежуточных построений, с решительностью разводит их по сторонам. И если она нарушается, зацепиться не за что, падение бывает убийственным» (3,400).

Зачастую критики и ограничивают свой анализ распутинского дискурса узкими рамками морализаторской его ипостаси. Между тем при более тщательном рассмотрении основных художественных текстов писателя становится ясно, что тенденция к нравоописательной ясности и определенности с самого начала уживается в них с тягой к иррациональному и таинственному, а соответственно с уходом (порой почти демонстративным) от психологических и бытовых мотивировок, не говоря уже о каком бы то ни было морализаторстве. Так, в раннем сборнике «Человек с этого света» (1967) рядом с текстами, отмеченными печатью прямолинейной тенденциозности, обнаруживаются произведения, в которых полностью отсутствуют оценочные характеристики, итоговые выводы, резюме. Таков, например, рассказ «Василий и Василиса». В диссертации доказывается ошибочность точки зрения, согласно которой поведение главной героини, Василисы, якобы соответствует «народным нравственным представлениям»2, – скорее напротив, ее безжалостность и непримиримость по отношению к раскаявшемуся грешнику-мужу заслуживают осуждения с точки зрения традиционной крестьянской морали. Неслучайно Василисино упрямство не встречает понимания ни у односельчан, ни даже у ее собственных детей. Героиня рассказа Распутина - необыкновенно сильная личность, которую «не переделать» и которая действует в соответствии с заложенными в ней потенциями, как сама считает нужным, не оглядываясь при этом на общепринятые нормы. Именно в несгибаемости и непреклонности заключено обаяние Василисы. Если автор и вложил в содержание рассказа какой-то нравственный урок, то его можно свести к тезису о необходимости быть личностью, оставаться всегда собой и не изменять себе. Понятно, что такой путь далеко не каждому по плечу, он рассчитан на людей исключительных по силе характера.

Анализ зрелых произведений Распутина позволяет сделать вывод, что подлинным идеалом этого писателя является сильная натура, личность, которая «живет отдельно и самостоятельно, как и положено жить человеку»1. Подобно остальным представителям «деревенской прозы», Распутин озабочен современной разобщенностью и мечтает о взаимовыручке и братстве. Однако он неизменно подчеркивает, что разрыв традиционных связей между людьми неотделим от унификации их индивидуальностей. В зрелом творчестве писателя отчетливо звучит мысль о том, что самоутверждение каждой личности – непременное условие настоящего единения. Распутин фокусирует внимание прежде всего на проблеме личной ответственности, подчеркивая, что именно от чувства ответственности зависят все остальные моральные качества индивида. Его основные персонажи наделены не просто сильно развитым, но воистину гипертрофированным чувством личной ответственности. Они действуют, исходя из внутренних импульсов, без малейшей оглядки на общепринятые нормы.

Такова старуха Анна, главная героиня повести «Последний срок» (1971), которая, в отличие от своих сыновей и дочерей, ставших жертвами беспощадной нивелировки, сумела сохранить неповторимое личностное своеобразие, она принимает все решения, опираясь на душевные импульсы, которые и обеспечивают надежные ориентиры в непредвиденных ситуациях, когда не срабатывают поведенческие стереотипы. Старуха больше всего дорожит именно уникальностью своей личности и судьбы, радуется, что не «растеряла себя в суете и мельтешении». В диссертации показано, что, вопреки широко распространенной точке зрения, согласно которой поведение Анны отвечает «вековым народным православным воззрениям»2, распутинская героиня бесконечно далека от строгого следования букве какой-либо определенной системе морально-этических принципов и законов. Ответы на все возникающие перед ней сложные жизненные вопросы старуха неизменно искала и находила в себе, а не вне себя.

Специфика ситуации, в ходе которой героиня, пребывая в благостно-умиротворенном состоянии, прощается с земной жизнью, порой мешает интерпретаторам разглядеть решительность, твердость, гордость и абсолютное бесстрашие Анны. Критики порой акцентируют внимание в основном на доброте и христианской терпимости умирающей героини. Между тем Анна, наделенная «горячим, несмирившимся умом» (2,118), никогда никому не уступала и была всю жизнь далека от христианской идеи непротивления злу насилием. Склонная к фаталистической вере в предопределенность («Старухе не один раз за свою жизнь приходилось успокаивать себя: бог дал, бог взял» (2,140)), героиня, тем не менее, сама вершит суд над мерзавцем-сторожем Денисом Агаповским, который ранил ее малолетнего сына, поймав его «в колхозном горохе» (2,115): она в упор из двух стволов всаживает в него самого заряд соли – в результате сторож «до-о-олго ни сидеть, ни лежать не мог, на карачках ползал» (2,115).

Если в повести есть какая-то мораль, то она, по-видимому, заключается в том, что каждый человек должен беречь в себе божью искру неповторимой индивидуальности и что нет ничего страшнее, чем утрата этого уникального дара.

Повесть «Живи и помни» (1974) последовательно интерпретируется в диссертации как философская притча, соответственно дезертирство главного героя, Андрея Гуськова, трактуется в иносказательном ключе – как уклонение индивида от предназначенной ему свыше судьбы. Распутин подчеркивает, что выпавшую на твою долю судьбу необходимо принимать даже и в том случае, когда она беспросветно тяжела, невыносимо трагична и кажется вопиюще несправедливой, незаслуженной – собственный жизненный путь не может быть предметом выбора, ибо он твой, и больше ничей. Гуськов, если рассматривать его образ, не выходя за рамки конкретно-бытового плана содержания повести, то есть с точки зрения земных юридических законов и нравственных норм, вряд ли заслуживает сурового осуждения. Его грех всецело «метафизичен»: обязанный пронести свой крест до конца, он не выдержал и выбрал себе более легкий путь.

Уже в «Последнем сроке» явственно прозвучала мысль о том, что утрата личностного своеобразия необратимо ведет человека к деградации. Гуськов, малодушно уклонившийся от предначертанной ему роковой судьбы, не просто деградирует, но оказывается во власти дьявола. Известная концепция, согласно которой душа человека является полем борьбы между богом и дьяволом, получает у Распутина следующую трактовку: индивид остается в сфере влияния господа до тех пор, пока следует велениям души и выполняет собственное предназначение, не оглядываясь по сторонам; попытка же улучшить и облегчить свой жизненный путь, подменив его другим, полностью разрушает личность и делает человека добычей нечистой силы. Проявленное Гуськовым своеволие фактически оборачивается полной утратой личной воли.

В «Живи и помни» действительно развернута проповедь, однако она не совсем обычна, ибо носит ярко выраженный элитарный и эзотерический характер – то есть как будто не рассчитана на обыкновенных людей, простых смертных, но ориентирована на немногих избранных, высоко поднимающихся над массовым средним уровнем. В конце концов Андрей Гуськов изображен именно как вполне обыкновенный человек, не лучше и не хуже множества других, таких же, как он. Единственное, что можно поставить ему в вину, – обнаружившееся в экстремальной, «предельной» ситуации отсутствие исключительных качеств.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Художественный мир поэзии Кадыйра Сибгатуллина 10. 01. 02 Литература народов Российской Федерации (татарская литература)

    Литература
    Работа выполнена на кафедре татарской литературы Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Татарский государственный гуманитарно-педагогический университет» Министерства образования и науки Российской Федерации
  2. Идеология как элемент системы культуры

    Документ
    Идеология — основной объект нашего исследования. Методологическое значение имеет выяснение понятия идеологии, ее типов, структуры и функций. В данной главе мы попытаемся раскрыть связь идеологии с культурой, ответив на вопрос, что такое идеология.
  3. Тема: «Художественный мир поэзии Анна Ахматовой. Его отличительные особенности»

    Документ
    Анна Ахматова родилась 11 июня ( по старому стилю) 1889 г. на даче Саракини в пригороде Одессы Большой Фонтан – «11 – я станция паровичка», - как писала она о месте своего рождения».
  4. И. В. Фоменко, Л. П. Фоменко. Художественный мир и мир, в котором живет

    Документ
    Статьи сборника посвящены проблемам поэтики. Анализируются функции заглавия, цитаты, повтора, рассматриваются проблемы онтологии имени в художественном тексте, предлагаются интерпретации отдельных произведений и принципы реконструкции
  5. Универсалии смеховой культуры в художественном мире м. Е. Салтыкова-щедрина

    Автореферат
    Защита диссертации состоится «15» октября 2009 года в часов на заседании диссертационного совета Д 212.198.11 в Пермском государственном университете по адресу: 614990, г.

Другие похожие документы..