Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
Протягом тисячоліть, починаючи з кам’яного віку, людина вирощує рослини, які мають корисні для неї властивості. Шляхом штучного добору вона сприяє то...полностью>>
'Доклад'
На самой заре западной цивилизации ее лидеры были справедливо озабочены контролем над численностью населения. Платон в своем "Государстве" г...полностью>>
'Интервью'
Защита состоится « » июня 2011 г. в часов в ауд. 72 ст.к. на заседании диссертационного совета Д 212.254.01 при ГОУ ВПО «Смоленский государственный у...полностью>>
'Документ'
ОПИСАНИЕ ЗАРУБЕЖНЫХ И РОССИЙСКИХ ЭКСПЕРИМЕНТОВ ПО ИЗУЧЕНИЮ СВОЙСТВ ДРЕВЕСИНЫ, ПОДВЕРГНУТОЙ ВЫСОКОТЕМПЕРАТУРНОЙ ОБРАБОТКЕ ПО СРАВНЕНИЮ С НЕОБРАБОТАННОЙ...полностью>>

Юрий Николаевич Щербак. Чернобыль

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Белоконь со «Скорой»

 

Валентин Петрович Белоконь, 28 лет, врач «Скорой помощи» медсанчасти города Припять:

«Двадцать пятого апреля в двадцать часов я заступил на дежурство.  На Припяти работает одна бригада «Скорой помощи» - врач и фельдшер. А машин «скорых» у нас всего шесть.

Когда было много вызовов, мы разделялись: фельдшер гонял к «хроникам» - если надо сделать укол, а врач - на сложные случаи и детские.  В то дежурство работали мы раздельно, вроде бы двумя бригадами: фельдшер Саша Скачок и я. Диспетчером была Маснецова. И вот с этих восьми часов вечера как-то все поехало, понеслось с удивительной быстротой. Нет, вначале все спокойно было на атомной станции, но неспокойно по городу. Я ездил все время, практически не выходил из машины. Вначале была какая-то пьянка, кто-то там выбросился из окна, нет, не погиб, абсолютно здоровый, но пьяный в дым... Потом детские вызовы были, к бабуле одной ездили, и потом где-то вечером, часам к двенадцати - я хорошо запомнил, потому что ночь была сумбурная, - поступил вызов: мальчик тринадцати лет с бронхиальной астмой, затянувшийся приступ. А затянулся он потому, что звонил сосед и не указал номера квартиры. Я выехал на проспект Строителей, а уже полночь и домина большой. Посмотрел, походил-походил - никого. Что делать? Не будешь же всех будить. Уехал.

Приехал, Маснецова говорит: «Звонили, уже указали номер квартиры». Я опять туда, приезжаю - на меня сосед ругается, что поздно приехал. Я говорю: «Так и так, не знал номера». А он: «А вы должны знать».  А я честно не знал, впервые к этому мальчику ездил. Дома этот сосед давил на меня, чуть ли не лоз в драку, я тогда спустил мальчика в салон «РАФа» и ввел внутривенно эуфиллин. А сосед все грозил пожаловаться на меня...

Вот когда мы возвращались к себе в больницу - а ехали мы с водителем Анатолием Гумаровым, он осетин, ему лет тридцать, - мы увидели ТО. Как это было? Ночью едем, город пустой, спит, я рядом с водителем. Вижу две вспышки со стороны Припяти, мы сначала не поняли, что с атомной. Мы ехали по Курчатова, когда увидели вспышки. Подумали, что это зарницы.  Потому что крутом дома, мы атомной станции не видели. Только вспышки. Как молнии, может, чуть больше, чем молния. Грохота мы не услыхали. Мотор работал. Потом на блоке нам сказали, что жахнуло здорово. И наша диспетчер слыхала взрыв. Один, а потом второй сразу же. Толя еще сказал: «Зарницы не зарницы, не пойму». Он сам охотник, поэтому его немножко смутило. Ночь была тихая, звездная, ничего такого...

Когда приехали в медсанчасть, диспетчер говорит, что был вызов.  Мы приехали в час тридцать пять минут. Поступил вызов на атомную, и фельдшер Саша Скачок уехал на АЭС. Я спросил у диспетчера: «Кто звонил, что за пожар?» Она толком не сказала ничего - надо мне ехать, не надо. Ну и решили от Саши дождаться информации. В час сорок - сорок две перезвонил Саша, сказал, что пожар, есть обожженные, нужен врач. Он был взволнован, никаких подробностей, и повесил трубку. Я взял сумку, взял наркотики, потому что есть обожженные, сказал диспетчеру, чтобы связалась с начальником медсанчасти. Взял с собой еще две машины пустых, а сам поехал с Гумаровым.

До атомной хода «рафиком» - минут семь - десять по прямой.

Мы выехали той дорогой, которая идет на Киев, а потом повернули налево на станцию. Вот там я и встретил Сашу Скачка - он ехал навстречу нам в медсанчасть, но «рафик» его был с маяком включенным, и я не стал их останавливать, потому что раз с маяком - случай неординарный. Мы поехали дальше на станцию.

Ворота, стоит охрана, нас прапорщик встретил: «Куда едете?» - «На пожар». - «А почему без спецодежды?» - «А я откуда знал, что спецодежда нужна будет?» Я без информации. В одном халате был, апрельский вечер, тепло ночью, даже без чепчика, без ничего. Мы заехали, я с Кибенком встретился.

Когда с Кибенком разговаривал, спросил у него: «Есть обожженные?» Он говорит: «Обожженных нет. Но ситуация не совсем ясна. Что-то моих хлопцев немножко подташнивает «.

Пожар фактически уже не был виден, он как-то по трубе полз.

Перекрытие рухнуло, кровля...

Мы беседовали с Кибенком прямо у энергоблока, где пожарные стояли. Правик, Кибенок - они тогда двумя машинами подъехали. Правик выскочил, но ко мне не подходил, а Кибенок был возбужденный немного, взвинченный.

Саша Скачок уже забрал со станции Шашенка. Его хлопцы вытащили.  Обожженного, на него балка рухнула. Он умер в реанимации двадцать шестого утром.

Дозиметров у нас не было. Говорили, что есть противогазы, есть защитные комплекты, но ничего этого не было, не сработали...

Мне надо было по телефону позвонить, Кибенок сказал, что и ему надо связаться с начальством, и тогда я поехал на АБК - административно-бытовой корпус метрах в 80 от блока. Машины запарковал на кругу, одна машина чуть ближе к блоку стояла. А ребятам сказал: «Если нужна помощь - я здесь стою».

Тревогу я ощутил по-настоящему, когда увидел Кибенка, а потом возле административного корпуса - ребят из эксплуатации. Они выскакивали из третьего блока и бежали к административному корпусу - ни у кого толком ничего не узнаешь.

Двери здравпункта были заколочены...

Позвонил в центральный щит управления. Спрашиваю: «Какая обстановка?» - «Обстановка неясная, оставайтесь на месте, оказывайте помощь, если надо». Потом позвонил к себе в медсанчасть. Там уже был замначальника Печерица Владимир Александрович.

Я сказал Печерице, что видел пожар, видел обрушенную кровлю на четвертом энергоблоке. Это было что-то около двух часов ночи. Сказал, что волнуюсь - приехал сюда, никакой работы пока не делаю, а город-то весь на мне висит. Могут же быть срочные вызовы. Еще я сказал Печерице, что пока пораженных нет, но пожарные говорят, что подташнивает. Начал вспоминать военную гигиену, вспоминать институт. Всплыли какие-то знания, хотя казалось, что все забыл. Ведь как у нас считали? Кому она нужна - радиационная гигиена? Хиросима, Нагасаки - все это так далеко от нас.

Печерица сказал: «Оставайся пока на месте, минут через пятнадцать - двадцать перезвонишь, мы скажем тебе, что делать. Не волнуйся, мы на город дадим своего врача, вызовем». И буквально тут же ко мне подошли трое, по-моему командированные, привели парня лет восемнадцати. Парень жаловался на тошноту, резкие головные боли, рвота у него началась. Они работали на третьем блоке и, кажется, зашли на четвертый... Я спрашиваю - что ел, когда, как вечер провел, мало ли от чего может тошнить? Замерил давление, там сто сорок или сто пятьдесят на девяносто, немного повышенное, подскочило, и парень немного не в себе, какой-то такой... Завел его в салон «скорой». В вестибюле нет ничего, там даже посадить не на что, только два автомата с газированной водой, а здравпункт закрыт. А он «заплывает» у меня на глазах, хотя и возбужден, и в то же время такие симптомы - спутанная психика, не может говорить, начал как-то заплетаться, вроде принял хорошую дозу спиртного, но ни запаха, ничего... Бледный. А те, что выбежали из блока, только восклицали: «Ужас, ужас». Психика у них была уже нарушена.  Потом ребята сказали, что приборы зашкаливают. Но это позже было.

Этому парню сделал я реланиум, аминазин, что-то еще, и сразу же, как только я его уколол, еще трое к «скорой помощи» пришли. Трое или четверо из эксплуатации. Все было как по заученному тексту: головная боль, с той же симптоматикой - заложенность в горле, сухость, тошнота, рвота. Я сделал им реланиум, я один был, без фельдшера, и - сразу их в машину и отправил в Припять с Толей Гумаровым.

А сам снова звоню Печерице, говорю - так и так. Такая симптоматика.

- А он не сказал, что сейчас же посылает вам помощь?

- Нет. Не сказал он... Как только я этих отправил, ребята привели ко мне пожарных. Несколько человек. Они буквально на ногах не стояли. Я чисто симптоматическое лечение применял: реланиум, аминазин, чтобы психику немножко «убрать», боли...

Когда Толя Гумаров вернулся из медсанчасти, он привез мне кучу наркотиков. Я перезвонил и сказал, что делать их не буду. Ведь обожженных не было. А мне почему-то совали эти наркотики. Потом, когда я приехал утром в медсанчасть, у меня их никто брать не хотел, потому что начали замерять меня - фон идет сильно большой. Я наркотики сдавать, а они не берут. Я тогда вынул наркотики, положил и говорю: «Что хотите, то и делайте».

Отправив пожарных, я уже попросил, чтобы калий йод прислали, таблетки, хотя в здравпункте на АЭС йод, наверно, был. Сначала Печерица спрашивал: «А почему, а зачем?» - а потом, видно, когда пораженных они увидели, больше не спрашивали. Собрали калий йод и прислали. Я начал давать его людям.

Корпус был открыт, но люди на улицу выходили. Их рвало, им неудобно было. Стеснялись. Я их загоню всех в корпус, а они - во двор. Я им объясняю, что нужно садиться в машины и ехать в медсанчасть обследоваться.  А они говорят: «Да я перекурил, просто переволновался, тут взрыв, тут такое...» И убегают от меня. Народ тоже не полностью себе отдавал отчет.

Позже, в Москве, в шестой клинике, я лежал в палате с одним дозиметристом. Он рассказывал, что у них сразу же после взрыва полностью зашкалило станционные приборы. Они позвонили то ли главному инженеру, то ли инженеру по технике безопасности, а инженер этот ответил: «Что за паника?  Где дежурный начальник смены? Когда будет начальник смены, пусть он мне перезвонит. А вы не паникуйте. Доклад не по форме». Ответил и положил трубку. Он в Припяти, дома был. А они потом выскочили с этими «дэпэшками» - (ДП - дозиметрический прибор.- Ю. Щ.), а с ними к четвертому блоку не подойдешь.

Мои три машины все время циркулировали. Пожарных машин было очень много, поэтому наши начали светить, чтобы дорогу уступали, сигналы подавать - пи-пи, пап-па.

Правика и Кибенка я не вывозил. Помню - Петр Хмель был, чернявый такой парень. С Петром я лежал сначала в Припяти, койки рядом, потом в Москве.

В шесть часов и я почувствовал першение в горле, головную боль.  Понимал ли опасность, боялся ли? Понимал. Боялся. Но когда люди видят, что рядом человек в белом халате, это их успокаивает. Я стоял, как и все, без респиратора, без средств защиты.

- А почему без респиратора?

  • А где его взять? Я было кинулся - нигде ничего нет. Я в медсанчасть звоню: «Есть у вас «лепестки»?» - «Нет у нас «лепестков». Ну и все. В маске марлевой работать? Она ничего не дает. В этой ситуации просто нельзя было на попятную идти.



На блоке, когда рассвело, уже не видно было сполохов. Черный дым и черная сажа. Реактор плевался - не все время, а так: дым, дым, а потом - бух! Выброс. Он коптил, но пламени не было.

Пожарные к тому времени спустились оттуда, и один парень сказал:

«Пусть он горит синим пламенем, больше туда не полезем». Уже всем понятно было, что с реактором нелады, хотя щит управления так и не дал каких-то конкретных данных. В начале шестого на пожарной машине приехал дозиметрист, не помню, кто и откуда. Он приехал с пожарными, они были с топориками и долбанули дверь какую-то на АБК, забрали что-то в ящиках. Не знаю - то ли одежду защитную, то ли оборудование, погрузили в пожарную машину. У дозиметриста был большой стационарный прибор.

Он говорит: «Как, почему вы здесь стоите без защиты? Тут уровень бешеный, что вы делаете?» Я говорю: «Работаю я здесь».

Я вышел из АБК, машин моих уже не было. Я еще спросил того дозиметриста: «Куда пошло это облако? На город?» - «Нет, - говорит, в сторону Янова, чуть-чуть стороной наш край зацепило». Ему лет пятьдесят было, он на пожарной машине уехал. А я почувствовал себя плохо.

Потом все-таки приехал Толя Гумаров, за что я ему благодарен. Я к тому времени уже двигался на выход, думал - хоть попрошусь на пожарную машину, чтоб подвезли, пока еще могу передвигаться. Начальная эйфория прошла, появилась слабость в ногах. Пока я был в работе, не замечал этого, а тут началось состояние упадка, давит, распирает, угнетен, и только одна мысль: забиться бы где-то в щель. Ни родных, ничего не вспоминал, хотелось только как-то уединиться, и все. Уйти от всего.

Мы с Толей Гумаровым постояли еще минут пять - семь, ждали:

может, кто-то попросит помощи, но никто не обращался. Я сказал пожарным, что еду на базу, в медсанчасть. В случае необходимости пусть вызывают нас.  Там больше десятка пожарных машин было.

Когда я приехал в медсанчасть, там людей было много. Ребята принесли стакан спирта, выпей, надо, мол, дали такое указание, что помогает. А я не могу, меня всего выворачивает. Попросил ребят, чтобы моим, в общежитие, калий йод завезли. Но кто был пьян, кто бегал и без конца отмывался. Я тогда взял машину «Москвич» - не наш был водитель - и поехал домой. Перед этим помылся, переоделся. Отвез своим в общежитие калий йод.  Сказал закрыть окна, не выпускать детей, сказал все, что мог. Соседям раздал таблетки. И тут за мной приехал Дьяконов, наш доктор, и забрал меня.  В терапию положили, сразу под капельницу. Я стал «заплывать». Начало мне плохеть, и я довольно смутно все помню. Потом уже ничего не помню...»

...Тем летом я получил из Донецка письмо от своего старого друга, декана педиатрического факультета Донецкого медицинского института им. М.  Горького, доцента Владимира Васильевича Гажиева. Когда-то в пятидесятые годы мы вместе с Гажиевым выпускали сатирическую газету Киевского мединститута «Крокодил в халате», популярную среди студентов и преподавателей: рисовали карикатуры, писали острые подтекстовки... В своем письме В. В. Гажиев рассказал мне о выпускнике педиатрического факультета Валентине Белоконе:

«За годы учебы в институте он был, в целом, средним, обычным студентом... Никогда не пытался производить выгодного впечатления на окружающих, преподавателей, администрацию и пр. Делал порученные ему дела скромно, достойно, добротно.

В нем ощущалась надежность. В учебе преодолевал трудности самостоятельно, срывов не было. Шел к намеченной цели (хотел быть детским хирургом) достойно, выполняя все необходимое. Его естественная порядочность, доброта характера снискали ему стабильное глубокое уважение прежде всего товарищей по группе и курсу, а также преподавателей. Когда в июне мы узнали о его достойном поведении двадцать шестого апреля в Чернобыле, то первое, что говорили, - он, Валик, по-другому поступить не мог. Он настоящий человек, надежный, порядочный, к нему тянутся люди».

...С Валентином Белоконем я встретился осенью 86-го в Киеве, когда позади у него остались больница, пребывание в санатории, треволнения с получением квартиры и устройством на работу в Донецке, разные бюрократические мытарства (сколько сил ему пришлось приложить, чтобы получить причитающуюся ему зарплату... за апрель месяц, не говоря уже о получении материальной компенсации, положенной каждому жителю, эвакуированному из Припяти).

Передо мною сидел худощавый, плечистый, застенчивый парень, в каждом слове и жесте которого были сдержанность и глубокое чувство достоинства - врачебного и человеческого. Только на третий день я узнал случайно, что его донимает одышка, хотя до аварии он занимался спортом - тяжелой атлетикой - и переносил большие нагрузки. Мы поехали с ним к профессору Л. П. Киндзельскому на консультацию...

Валентин рассказывал мне о своих детях (он отец двух девочек - пятилетней Тани и совсем маленькой Кати, которой в момент аварии исполнилось полтора месяца), радовался, что наконец-то будет работать по специальности, которую сознательно избрал в жизни и которую любит больше всего: детским хирургом. А я думал о том, как в ту страшную ночь он, человек в белом халате, первый врач в мире, работающий на месте катастрофы такого масштаба, спасал пострадавших, охваченных ужасом, терзаемых радиацией людей, как вселял в них надежду, потому что в ту ночь это было единственное его лекарство, посильнее реланиума, аминазина и всех наркотиков мира.

 

Из дневника Ускова

 

Если вы хотите изобразить доброго русского молодца - Илью Муромца, например, то лучшего прототипа не найти: Аркадий Геннадиевич Усков - крупный парень с мужественными чертами лица, с застенчивой, почти детской улыбкой, он словно бы принес с муромской земли, где родился, лучшие черты, свойственные поморам-северянам: основательность и сильный характер, резкость и самостоятельность суждений.

В момент аварии ему был 31 год, он работал старшим инженером по эксплуатации реакторного цеха N1 (РЦ-1), на первом блоке ЧАЭС.

А. Усков создал документ большой силы - дневник, в котором подробно поведал обо всем, что довелось ему испытать во время и после аварии. Дневник этот конечно же должен быть издан полностью, без сокращений и редакторских вмешательств. Я же с разрешения автора приведу лишь отдельные фрагменты дневника:

«Припять, 26 апреля 1986 г., 3 ч. 55 мин., ул. Ленина, 32/13, кв.  76. Разбудил телефонный звонок. Дождался следующего сигнала. Нет, не приснилось. Прошлепал к телефону. В трубке голос Вячеслава Орлова, моего начальника - зам. начальника реакторного цеха N1 по эксплуатации.

- Аркадий, здравствуй. Передаю тебе команду Чугунова: всем командирам срочно прибыть на станцию в свой цех.

Тревожно заныло на душе.

- Вячеслав Алексеевич, что случилось? Что-нибудь серьезное?

- Сам толком ничего не знаю, передали, что авария. Где, как, почему - не знаю. Я сейчас бегу в гараж за машиной, а в 4.30 встретимся у «Радуги».

- Понял, одеваюсь.

Положил телефонную трубку, вернулся в спальню. Сна как не бывало.  Бросилась в голову мысль: «Марина (жена) сейчас на станции. Ждут останова четвертого блока для проведения эксперимента».

Быстро оделся, на ходу сжевал кусок булки с маслом. Выскочил на улицу. Навстречу парный милицейский патруль с противогазами (!!!) через плечо. Сел в машину подъехавшего Орлова, выехали на проспект Ленина. Слева, от медсанчасти, на бешеной скорости вырвались две «скорые помощи» под синими мигалками, быстро ушли вперед.

На перекрестке дороги «ЧАЭС - Чернобыль» - милиция с рацией.

Запрос о наших персонах, и снова «Москвич» Орлова набирает скорость.  Вырвались из леса, с дороги хорошо просматриваются все блоки. Смотрим в оба... и глазам своим не верим. Там, где должен быть центральный зал четвертого блока (ЦЗ-4), - там черный провал... Ужас... Изнутри ЦЗ-4 красное зарево, как будто в середине что-то горит. Это потом мы узнали, что горел графит активной зоны реактора, который при температуре 750 град. С в присутствии кислорода очень даже неплохо горит. Однако вначале не было и мысли, что ахнуло реактор. Такое и в голову нам прийти не могло.

4 ч. 50 мин. АБК-1. Подъехали к АБК-1. Почти бегом заскочили в вестибюль. У АБК-1 - машина горкома партии, у входа в бункер ГО - работники (в основном командиры) всех цехов. В бункере на телефонах директор ЧАЭС Брюханов Виктор Петрович, главного инженера Фомина нет.

Спрашиваем. Отвечают: взрыв на четвертом блоке в момент останова.  Это и так ясно. Подробно никто ничего не знает Начавшийся пожар потушен: на кровле машинного зала и крыше ЦЗ-3 - пожарной командой, внутри машинного зала - сменным персоналом 5 смены турбинного цеха. Ведутся все возможные работы по исключению повторного загорания: сливается масло из маслосистем в баки, вытесняется водород из генераторов N7 и 8.

Промелькнул Игорь Петрович Александров, начальник Марины. По его данным в списке выведенных (пострадавших) с территории станции ее нет.  Больше тревоги не было, так как понимал, что на 4-м блоке она быть не должна, а вдруг?! Почти бегом рванулся в санпропускник. Быстро переоделись в белое - на переходе увидел Сашу Чумакова - напарника Марины. Он тут же сообщил, что Марина переодевается.

Камень с души упал.

Быстро дошли до владений начальника смены первого блока. Что случилось - не знают. Слышали два глухих взрыва. Оба блока РЦ-1 несут номинальную нагрузку. Отказов в работе оборудования нет Все работы на реакторе и системах прекращены. Режим работы - с повышенной бдительностью и вниманием. Заглянул в ЦЗ-2. Народ на местах. Спокоен, хотя и встревожен, - в зале орет сигнализация радиологической опасности. Бронированные двери ЦЗ-2 задраены.

Звонок от начальника смены реакторного цеха-1 (НС РЦ-1) Чугунова.  Замечательный человек, я еще не раз скажу о нем. Чугунов только что с 4-го блока. Дела, похоже, дрянь. Везде высокий фон. Приборы со шкалой 1000 микрорентген в секунду зашкаливают. Есть провалы, много развалин.

Чугунов и заместитель главного инженера по эксплуатации 1-й очереди (т. е. 1-го и 2-го блоков) Анатолий Андреевич Ситников вдвоем пытались открыть отсечную арматуру системы охлаждения реактора. Вдвоем не смогли ее «сорвать». Туго затянуло.

Требуются здоровые, крепкие парни. А на блочном щите-4 (БЩУ-4) надежных нет. Блочники уже выдыхаются. Честно говоря, страшновато.  Вскрываем аварийный комплекс «средств индивидуальной защиты». Пью йодистый калий, запиваю водой. Тьфу, какая гадость! Но надо. Орлову хорошо - он йодистый калий принял в таблетке. Молча одеваемся. Надеваем бахилы из пластика на ноги, двойные перчатки, «лепестки». Выкладываем из карманов документы, сигареты. Как будто идем в разведку. Взяли шахтерский фонарь.  Проверили свет. «Лепестки» надеты, завязаны. Каски на головах.

Все.

Запомните их имена. Имена тех, кто пошел на помощь своим товарищам, попавшим в беду. Пошел не под приказом, без всякой расписки, не зная истинной дозовой обстановки. Поступив так, как подсказывала профессиональная, человеческая порядочность, совесть коммуниста:

- Чугунов Владимир Александрович, чл. КПСС, начальник реакторного цеха по эксплуатации.

- Орлов Вячеслав Алексеевич, чл. КПСС, зам. начальника реакторного цеха по эксплуатации.

- Нехаев Александр Алексеевич, чл. КПСС, старший инженер-механик

РЦ-1.

- Усков Аркадий Геннадиевич, чл. КПСС, ст. инженер по эксплуатации РЦ-1.

Может, это написано слишком громко и нескромно. Абсолютно уверен, что мотивы помощи были самые бескорыстные, высокие. А запоминать наши имена, может, и не надо. Может, еще высокая комиссия и скажет: «А зачем вы туда поперлись, а???»

6 ч. 15 мин., ЧАЭС, коридор 301. Вышли в коридор, двинулись в сторону 4-го блока. Я чуть сзади. На плече - «кормилец» - специальная арматура для увеличения рычага при открытии задвижки.

Напротив БЩУ-2 - начальник цеха дезактивации Курочкин. В комбинезоне, каске, сапогах. На груди крест-накрест ремни от противогаза и сумки. Экипировка - хоть сейчас в бой. Нервно меряет шагами коридор.  Туда-сюда-обратно... Зачем он здесь? Непонятно...

Перешли на территорию 3-го и 4-го блоков, заглянули на щит контроля радиационной безопасности. Начальник смены Самойленко у входа.  Спросил у него про индивидуальные дозиметры.

- Какие дозиметры?! Ты знаешь, какой фон?

Товарищ, похоже, в шоке. С ним все ясно. Говорю ему:

- Мы пошли на БЩУ-4. Дозобстановку знаешь?

Он уже нас не слушает. Мужик в глубокой растерянности. А за щитами поливают друг друга матом: его шеф В. П. Каплун и его зам - Г. И.  Красножен. Из потока матов ясно, что приборов дозконтроля на солидный фон у них нет. А приборов со шкалой 1000 микрорентген/сек. - мизер. Веселая ситуация, ничего не скажешь.

Перед самим БЩУ-4 осел подвесной потолок, сверху льет вода. Все пригнулись - прошли. Дверь на БЩУ-4 - настежь. Зашли. За столом начальника смены блока сидит А. А. Ситников. Рядом НСБ-4 Саша Акимов. На столе разложены технологические схемы. Ситников, видно, плохо себя чувствует Уронил голову на стол. Посидел немного, спрашивает Чугунова:

- Ты как?

- Да ничего.

- А у меня опять тошнота подступает (Ситников с Чугуновым находились на блоке с 2-х часов ночи!).

Смотрим на приборы пульта СИУРа. Ничего не попять. Пульт СИУРа мертв, все приборы молчат. Вызывное устройство не работает. Рядом - СИУР, Леня Топтунов, худощавый, молодой парень в очках. Растерян, подавлен. Стоит молча.

Постоянно звонит телефон. Группа командиров решает, куда подавать воду. Решено. Подаем воду через барабан-сепараторы в отпускные трубы главных циркуляционных на сосов для охлаждения активной зоны.

7 ч. 15 мин. Двинулись двумя группами. Акимов, Топтунов, Нехаев будут открывать один регулятор. Орлов и я, как здоровяки, станут на другой.  Ведет нас до места работы Саша Акимов. Поднялись по лестнице до отметки 27.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Абакумов-горбунов александр николаевич

    Документ
    АБАКУМОВ-ГОРБУНОВ АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ, 1912 г.р., м.р. г.Москва. Осужден 05.10.1937г. тройкой при УНКВД Архангельской обл. по приказу 00447 НКВД СССР.
  2. Деревня Велимов (Вельямово) образовалась в конце 70-х, начало 80-х годов XIX в

    Документ
    Деревня Велимов (Вельямово) образовалась в конце 70-х, начало 80-х годов XIX в. Первые ее основатели – безземельные крестьяне Черниговской губернии, Репкинской волости, из деревень Должик, Сибереж, Голубичи, Вербичи, Церковище, Постобица
  3. И. А. Флиге Составители: О. Н. Ансберг, А. Д. Марголис Интервью: Т. Ф. Косинова, Т. Ю. Шманкевич, О. Н. Ансберг Научный редактор: Т. Б. Притыкина Под общей редакцией А. Д. Марголиса Общественно-политическая жизнь Ленинграда в годы «перестройки»

    Интервью
    В сборнике впервые сделана попытка с максимальной полнотой описать общественно-политические процессы в Ленинграде (С.-Петербурге) в период «перестройки» (от избрания М.
  4. Справочник "Освобождение городов: Справочник по освобождению городов в период Великой Отечественной войны 1941-1945" / М. Л. Дударенко, Ю. Г. Перечнев, В. Т. Елисеев и др. М.: Воениздат, 1985. 598 с (2)

    Справочник
    Справочник "Освобождение городов: Справочник по освобождению городов в период Великой Отечественной войны 1941-1945" / М.Л.Дударенко, Ю.Г.Перечнев, В.
  5. Владимир Н. Еременко

    Книга
    Родился в 1928 году в пригородном селе Сталинграда – Ягодном, в крестьянской семье. Вскоре семья переехала в город. Жили в рабочем поселке и, как многие выходцы из деревень, держали корову и другую живность.

Другие похожие документы..