Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Строителей, ; Фактический адрес: - Парикмахерская 35 4 0, Ставропольский край, Благодарненский район, г. Благодарный, ул. Ленина, 17 ; - Парикмахерск...полностью>>
'Обзор'
"Об утверждении форм и форматов документов, используемых при постановке на учет и снятии с учета российских организаций и физических лиц, в том ...полностью>>
'Реферат'
В настоящем издании рассматриваются особенности регулирования труда лиц, работающих по совместительству: прием на работу, режим рабочего времени, опл...полностью>>
'Лекция'
Прежде всего, русская культура, ее сущность, особенности, до сих пор привлекают внимание как ученых, так и людей, ей принадлежащих. Большинство мысли...полностью>>

"Плазма" соответствует основному художест­­венному приему Александра Акулова расплаву, рас­творению и взрыву традиционной прозоструктуры в мо­менты кульминаций (1)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью



Александр Акулов

ПЛАЗМА

Проза для высоколобых

хх

ххх

хх

ххх

ххх

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

ххх

Александр Акулов. Плазма. хххххххх. СПб.,2012. — 669 c.

ISBN 978-5-91844-027-8

© Александр Акулов. Плазма. 2012.

хххх

хххххх

ххххх

Все редакции обновлены.

Название "Плазма" соответствует основному художест­­венному приему Александра Акулова — расплаву, рас­творению и взрыву традиционной прозоструктуры в мо­менты кульминаций.

Мнение автора не совпадает

с мнением героев.

Автор сохраняет за собой право

придерживаться иного круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

ххх

ххх

хххх

хххх.

Содержание

Стр.

Большой рассвет

Под новым склонением

Абальмантовое дерево

Цветной рейд

Шапито

Мистерия

Струнный случай

Перелом

Суп из топора

Как тогда было

Напарница

Омолок

Лиловый мотив

Баллада о высоком дворце с овальными окнами

Пузыри на сетчатке

Да-а!

Хеппи-энд

Техника безопасности

Другие

Разноцветный зодчий

Синергетики (повесть)

Чужая вселенная (слой гипертекста)

Чай с мандолиной (роман)

Творческая лаборатория ("Березовск-8 за Арзамасом-26". Фрагменты)

3

5

9

13

17

21

27

29

35

41

45

53

67

81

109

143

147

151

153

155

157

235

351

641

БОЛЬШОЙ РАССВЕТ

(Дежавю-притча)

По ночам стали перемещаться вещи. Вначале ему казалось, что странные шумы доносятся из-за окна, потом — что их издает приемник, из которого ушла волна станции...

Но это были гипотезы. Чаще всего в темноте двигались пласт­массовые вещи, меняли форму, изгибались. Порой они со странным шумом роняли себя с большой высоты, вызывая целую лавину падающих предметов.

На смену вещам заступили сингулярии. Эти штуковины похо­дили на гигантских парящих свет­ляков или на белесые двойные звёзды, кру­жа­щиеся вокруг друг друга. Шума они не издавали, надви­гались и отодвигались подобно пят­нам света. Иногда превращались в серо-мо­лоч­ных или цветных "змей" и "змеенышей". Стоило на них внимательно посмо­треть, как они бросались в сторону его головы, вращаясь вокруг соб­ствен­ной оси, словно бы ввинчивались и ис­че­за­ли.

Через неделю после того, как подобное прекратилось, он проснулся на улице, в двухстах метрах над площадью от кри­ков:

— Человек летит!! Человек летит!!

В другой раз он летел уже под высокими облаками и слышал, а может, чувствовал самой кожей отдаленные крики: "Огненный человек летит! Огненный человек летит!"

При третьем полете его приняли за ангела, а белесый огонь на его голове и спине — за крылья.

Стали появляться и другие ангелы. Бесстыдно голые, изредка прикрываемые завихрениями ог­­нен­ной вуали, падающей со спины, они опус­кались до самых домов. Многие из них становились на телевизионные антенны, шпили, гребни крыш. При этом казалось, что их тянет вверх и распрямляет незримая сила, а сами они выгля­дели какими-то пульсирующи­ми, подобными холодному пламени.

С каждым днем число ангелов увеличивалось, а их огненность возрастала. Ангелы уже парили целыми стаями. Эти существа не общались друг с другом, но участвовали в каком-то общем действии. Они походили на животных или отупевших людей, лунатиков, не понимающих, что имен­но они делают.

Ему приходило в голову: "Как это?", "Зачем это?", "Разве можно быть подобными бабочками и ничего более?", но поделать он ничего не мог. Странная мистерия продолжалась. Время от вре­­ме­ни колебались и рушились дома, мосты, сдвигались горы. При очередном хороводе ангелов земную твердь тряс­­ло, а из земных недр кое-где прорывался ядовитый жел­товатый ды­мок.

Из-за полетов ангелов реки меняли русла, го­рода и поселки затапливало где водой, а где — раскаленной магмой. Но вот странность: всё про­исходило как-то тихо-тихо, мирно-мирно, слов­­но в немом фильме — живые существа теряли во время катаклизмов слух и болевую чув­стви­тель­ность. Плохо для тела — хорошо для души! Что за дело до того, что телу скверно, зато душе, душе просторно и светло! Ангелов становилось все больше. Если где-то на домах сохранялись целыми шпили и антенны — на них размещалось по десятку ангелов сразу.

Одним особенно приятным утром, когда в небе парили миллионы ангелов, Солнце, звёзды и планета Земля исчезли. Пропали и ангелы, перестали ощущать сами себя и видеть вокруг...

Наступило что-то... Что-то Оно, суть которого слишком сложно обозначить, и название чего невозможно выговорить.

ПОД НОВЫМ СКЛОНЕНИЕМ

Мне удалось дожить до 15000 года. Наше вре­мя — эпоха интересной статистики. На Земле сейчас — 170 миллиардов человек. Каждый час погибают 33,3 миллиона жителей и 33,3 миллиона вновь рождаются в бредококонах. К освободившемуся месту рожденного взрослого достав­ляют за 1 минуту 3 наносекунды. Этот срок слишком велик и опасен. И, к несчастью, — слишком короток: рожденный может умереть по той же причине, что и его предшественник. Особый феномен возникает, когда рождения-смер­­ти зацикливаются. Из-за этого возникло 13 кризисов недопроизводства биомассы...

Каждую пятницу на Земле исчезают 24 мелких города с сорокамиллионным населением и 24 го­ро­да появляются вновь, но уже не на Земле, а на другой планете. Та планета — ее так и называют: Другая планета — чудовищна. Внут­ри она пустая, зато в три раза крупнее нашего солнца, а ее собственное солнце — совсем небольшое, оно непонятным образом всходит и за­ходит внутри планеты. Однако нельзя сказать, что жители обитают на внутренней стороне пла­неты, поскольку Другая планета устроена по принципам гиперримановых геометрий и по­прос­ту не имеет на­руж­ной стороны, как, впро­чем, и внутренней.

Что касается Земли, то на ней каждый понедельник появляются 99 чужих городов с чужим населением. Чужие люди во всем похожи на землян, если не считать того, что они в несколько раз меньше. Из-за подобных замен население Зем­ли постепенно мельчает. Это прогрессивно и выгодно, поскольку воспроизводство мелких людей требует гораздо меньше матери­алов, а их содержание — меньше средств. А то, что эти люди — мелкомены — совсем не наши — никого не волнует.

Большинство людей умирают не своей смертью. Они идут в пищу различным насекомым. Унич­тожать насекомых запрещено, да и невозможно. Только полиционерам дозволено иногда постреливать в их сторону сахарными пулями.

Согласно прогнозу известного журнала "Скотт", в будущем столетии размеры Гомо сапиенс ми­ни­кус еще сильнее уменьшатся, а, значит, люди не будут доступны даже восприятию инфузорий. Главная угроза человеческой жизни будет проистекать со стороны броуновского дви­жения.

Надо сказать, что ваш покорный слуга счи­тается долгожителем и довольно крупной особью. Так, позав­чера я развлекался тем, что летал по пригород­ной местности на стрекозе красотке, за что и был оштрафован на 200 тавриков. Для меня это небольшая сумма. Занимаясь контрабандой медвяной росы, я за один час зарабатываю вчетверо больше.

Иногда у меня возникает мысль, что я рожден не в бредококоне, а преступным естественным способом. Судить об этом не могу — в каждого новорожденного взрослого закладыва­ют память о фиктивном счастливом детстве.

Около года назад началось нечто престранное: целый месяц я не видел ни луны, ни звезд. Небо было непрерывно закрыто дымами, облаками, туманами, и мне пришла в голову мысль: "А что если я живу на гиперримановой планете?" Много раз я чертил тре­угольник, чтобы про­верить, равна ли сумма его углов 180 градусам. Да, друзья! Но как же я мог проверить его углы, если изменились не только треугольники, но и приборы?! И все-таки что-то заставляло меня делать измерения. А вдруг я на Земле! Сло­жить углы не удавалось, а если и удавалась, неизменно оказывалось, что их сумма равна нулю.

Крыша моя настолько поехала, что почудилось, будто я живу не где-то, а на Земле древнего ****-го года и нахожусь в лечеб­нице для гене­рал-фельдмаршалов. В лечебнице мне среди прочих преступлений по­чему-то вменяли изнасилование Деда Мороза и бранные слова по адресу кареты некоего высокопоставленного чи­нов­ника. Будто бы я обругал ее из-за того, что она обрызгала меня грязью.

Я легко доказал себе, что имею дело с подставными лицами и лжесвидетелями. В самом де­ле, разве может существовать фантастический феномен, именуемый "грязью", во вре­ме­на каре­то­строения? А с Дедом Морозом еще проще: все знают, что, в отличие, скажем, от Будды, Мухаммада и Лао Цзы, его никогда не было. Личность он не историческая, а мифическая.

В конце концов, логическая сила этих мощных доводов проявилась: лечеб­ница, санитары, генералы исчезли как наваждение.

Я мигом собрал все циркули, транспортиры, а также прочую измерительную дребе­день и велел рабочему муравью выбросить эти вредные для здоровья предметы куда следует.

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

Некогда на земле росло абальмантовое дерево. Раскидистое, высотой не более яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями — все оно казалось легким и нежным, съе­добным от корня до вершины.

Плоды абальмантового дерева издалека напоминали апельсины. У них была просве­чи­ва­ю­щая кожура и полупрозрачная мякоть с иссиня-черными глазками-семенами.

Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал чувство­вать себя очень чуднó, а затем обычно уми­рал. А уми­рал он либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны, полученной в драке, либо еще от чего. А если не умирал, то стремился во что бы то ни стало просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непонят­ным. Этот запах не казался ни плохим, ни при­ятным. Он был до умопомрачения интере­сен... Всякий при­ню­хав­шийся к цветкам стремился принюхать­ся еще больше: за од­ним ароматом как бы скрыва­лись еще два, за этими двумя — новые арома­ты. Человек, попавший своим носом, чувствами и умом под влияние дерева, начинал мыслить и жить запахами, плыть за ними в своих бла­женных видéниях, после чего время пре­вра­ща­лось для подобного простака во время запахов, а не пред­метов.

Тот, кого силой не уводили от дерева, на­чи­нал странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, дрожащий превращался в мут­ное пят­но и исчезал навсегда.

Те, кого удавалось спасти, говорили, что не чувствовали боли; их как будто пыталась разорвать на части некая легкая и веселая сила.

В то время, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили. Любопытствующим прихо­дилось со­вершать дальние путешествия. Последнее путешествие совершил чиновник Диленай.

Диленай вместе с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за уро­чища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево недалеко от подно­жия горы Свю­ти­цай.

Вначале Диленай отвел воинов подальше от дерева. Затем привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, за­ставил его ходить у дерева, делать упражне­ния. Отпустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел не­большую скалу, что была в десяти шагах с наветренной стороны, и при­казал приковать себя к скале. Четыре дня и три ночи Диленай был прикован к скале. После это­го его едва живого поместили в паланкин и унесли.

Небу было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, получил донос. Правитель не стал долго задумываться и велел исполнить пра­восудие. Законы были ясны как день; поэто­му после долгих пыток Диленаю отсекли голову, а солдатам дали по пятьдесят палок. Всегда крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал наказания: его призвал к себе Владыка потустороннего ми­ра. Остальных солдат отряда Бабундох направил к вер­ховьям реки Хунгшуйхэ для сме­ны гар­ни­зона крепости Дунпо. Во время пу­ти сол­дат накрыла снежная лавина. Ни­кто из них не спасся.

* *

Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать, что правитель временами куда-то исчезает: иногда на часы, иногда — на дни. Портные правителя шеп­тали: "Ван быстро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!"

Одежды ли главное для князя! Бабундох был удачлив, счастлив, очень весел. У него были кла­­довые с драгоценностями, одинна­дцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь По­ве­ли­те­ля подлунной.

А умер Бабундох довольно странно. Однаж­ды вечером, в час смены стражи, он сидел на открытой террасе в окружении писцов. Во­круг ламп стаями носились бабочки. Внезапно голова правителя стала прозрач­ной, как стекло. Оставались видны только глаза и зубы. Затем всё ослепила вспышка, — и раздался страшный удар грома. Молния ударила очень близко — по­шел дым от ветки тунгового дерева. Бабундох вновь стал видимым, но это был сильно помолодевший Бабундох: его глаза, кожа, волосы, движения заменились на юношеские...

Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. "Хао Ван Бан Чжур, хао!" — только и воскликнул один из них.

И новое тело Бабундоха стало покры­ваться язвами, похожими на следы кипятка. Ночью пра­витель скончался в мучениях.

Через восемьдесят разливов рек внук Бабун­доха, князь Маманхай, увидел, что ворота в дав­но забытый замок Небесной Задумчивости тща­тельно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

Поднявшись по лестнице замка и пройдя бо­ко­вую ан­филаду, князь оказался в огромной зале с полуразбитой стеклянной крышей. В зале росло абаль­­мантовое дерево. За десять шагов его ок­ружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды покрывали длин­ные металлические ши­пы. Абальмантовое дере­во бы­ло живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­собность цвести.

Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усе­яны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

ЦВЕТНОЙ РЕЙД

Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны по размерам. Они оснащены почти игру­шеч­ными бесшумными дви­гателями. Бое­вое сна­­ряжение этих субмарин не занимает много мес­­та, но их полезная площадь так забита оборудованием спецназначения, что на них не повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика — с машинным отделением — это полбеды. Гораздо хуже то, что пройти из кубрика в камбуз, не пропоров живота о выступа­ющие части спецоборудо­вания, не представляется возможным,

В N… году одна из таких подлодок приняла меня на борт поздно ночью. Я вёз пакет из Главного штаба флота и на следующий день должен был высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось, что я сижу на корточках на лесной по­ляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвоз­ди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколь­ко дюжин и не понимал, почему они не убавля­ются.

Проснулся поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобраз­но­му коридору-лабиринту в противоположный конец судна. Приходилось все время дер­жаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но несколько иного рода, чем свя­занные с возмож­ностью напороться на выступающие из стен, потолка и пола металлические штыри.

Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре находилась внушительная суперсовремен­ная плита, похожая более на компьютер зенит­ного управления. Все сверкало нечелове­чес­кой стерильной чистотой. К стенам были привинчены металлические столики наподобие перил. Что касается приспособлений для естественных потребностей, то их не оказалось. В камбузе находился кок-уборщик, а рядом с ним — несколько отдыхающих от вахты матросов. Лица последних имели интенсив­но-ли­ло­вый цвет. Из нагрудных карманов черных тужурок матросов торчали пластмассовые дозиметры. Похоже, все эти люди появились на свет из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворенных в ретортах Морского ведомства, то есть матросы оказывались промежуточным про­­­­дук­том производства — я так и не вспом­нил каким именно: подвоем или при­во­ем.

На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это польстило моему самолюбию, хотя на самом деле я — временно призванный офицер запаса. Облокотившись, как и матросы, о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая никакого вида. Матросы смерили меня недоумевающим взгля­дом. Один из них попытался сделать какое-то движение, но в этот момент до меня дошло, наконец, хитроумное устройство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

Когда я вернулся к облюбованному мной при­стенному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они яв­но осатанели от длительного рейда и запрета курить на судне. Моя единствен­ная пачка тут же куда-то исчезла. То там, то тут замелькал язычок зажигалки. Почему-то каждый, как дикарь, норовил щелкнуть зажигалкой сам, вместо того чтобы прикурить у соседа.

Через полминуты матросы побросали сигареты и начали дружно плевать­ся. Мне возвратили пачку. Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. Пос­ле того, как матросы побросали сигареты — она сразу сделалась какой-то безвкусной.

Я сильно удивился тому, что от котлов, сто­я­щих на раскаленной плите, не поднимается пар.

— Четвертые сутки вода в котлах не закипает, — выпучив глаза, произнес кок.

Матросы дружно сделали неприличные жесты и послали кое-куда сухой паек и горячую окрошку.

Так и не разобравшись в этих странностях, да и не слишком любопытствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

В тот же день подлодка затонула.

Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. Рядом со мной — бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

Да. Служебный пакет имел обычную форму, но я понимал, что в нём не бумаги. От него исходил запах... Какой? Да этот самый, земляничный. На острове я заметил, что в оберт­ке пакета появились пять-шесть рваных отвер­­с­тий, похожих на следы крупных гвоздей.

Отчего взрыватели микроснарядов сработа­ли не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, пристально уставили на меня огромные фиолетовые очи.

Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Все пред­меты струились, как дым. Бу! Бу! Бу! Ля-а-а! Лодка уже шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электрон­ная склянка. О этот премерзкий запах земляни­ки! Не успел я протереть глаза и осмотреться, как в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

Опоздал вещий со

 

ШАПИТО

В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я заметила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет",– подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась рядом с торговцами в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Все торговцы были зе­ле­но­-­синие и дрожали от холода. Неу­ди­ви­тель­но, что один из них забрался в ска­фандр.

На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки наподобие раковин-пепельниц. Рядом сто­­яли ни на что не похожие редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски маленькими автогенчиками, похожими на зажигал­­ки. От подобных "зажигалок" не отказался бы, наверное, ни один уважающий себя взломщик.

Движения торговцев были вялы и как-то замедленны, бусы сверкали так, как будто внутри них горели мощные маленькие лампочки. В очереди шла грызня, стремящихся пролезть без очереди дружно отпихивали. Я как-то не сразу заметила, что и сама стою в очереди.

Осколки стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом, поскольку были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая дама солидного вида, стоящая по второму кругу, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

— Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

Почему-то, возможно даже, из-за тайно­го стра­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося всеми цветами радуги любезно вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на стоящий у канистры странного вида цветок в консервной банке вместо горшка. Зеленый торговец страдальчески ухмыльнулся, посмо­трел мутным взгля­дом в сторону, откуда ожи­далась милиция, потом — на меня и заломил чер­вонец.

Я забрала банку. Ко мне пригнулся некий граж­данин из очереди и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидательное.

Дорогой я только и делала, что любова­лась рас­тением. В середине его цветки на­поминали пестрых шмелей, а по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили один на другой, но в каждом были прорези, окошки, окружен­ные жилками-спи­раль­ка­ми. Я не сказала главное! Запах! То был сказочный аромат волшеб­ной страны! Я была словно пьяная. А новостройки — обычный советский "манхеттен" — мне показались седьмым небом.

Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я увидела, что у него нет корня, и уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но воссело на какие-то подставки-крес­ла, да ма­ло того — уперлось в подло­котники. Вид у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

— Не хочешь расти в земле — заставлю колбасу есть!– ни с того ни с сего выпалила я.

— Жирной колбасы не потребляю,– над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив со своего места, помчалось по комнате как беше­ное. Юр­к­нув в какую-то щель, оно гнусно пискнуло и исчезло навсегда.

А на его прежнем месте, воз­ник новый, совершенно другой цветок.

Это растение было нормальное, прямое, с абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. У него был длинный лило­вый корень и фуражка с золотой кокардой.

К этому растению я почти привыкла. Оно было довольно-таки сносно и почти смирно. Никогда не капризничало. Время от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило о простом и понятном. Сидело в земле, как влитое.

Однако к июлю растение сильно разрос­лось и уже не вмещалось ни в суповые горш­ки, ни в трехлитровые кастрюли. Я обнаружила, что по но­чам оно втайне от ме­ня бегает на общественную клумбу, усажен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

Я и виду не подала, но между делом сде­лала заказ на бочку с крепкими обручами, а также на всякий случай купила стальной плом­бир и собачий ошейник

Проклятое растение что-то пронюхало и начало вянуть. В августе его пришлось выбросить.

За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих торговцев. Никакой очереди вокруг них не было.

Прямо на мостовой ле­жали сработанные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. Пауч­­­ки оказа­лись гораздо хуже и мельче, чем те, что про­давали на толкучке у "Юного техника". Как следует разглядеть их можно было только в микроскоп.

Гораздо больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии с видами ожив­лен­ных, на­пол­ненных толпами улиц античных городов. Некий приезжий пе­дагог сумел опознать Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые попытки выяснить названия остальных городов не увен­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

Мне больше понравилась фото­графия с изображением выводка саблезубых тигрят, и я купила ее. Откуда было знать, что сте­ре­о­изоб­ра­жение так быстро портится! Возможно, кадр был сделан на кадре. Через некоторое время тигрята ис­чезли и на снимке появились унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые лю­ди в звериных шку­рах; дней через пять — деревянная мельница с огромными крыльями.

Вскоре сельский пейзаж был безнадежно ис­­порчен застройкой всем известных домов сто трид­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — появилось будущее пла­не­ты.

Фотография перед вами. Смотрите, что на ней сейчас! Простой песчаный стереохолм!! Ни бетона, ни кирпичей.

А этой задумчивой четырехглазой свиньи с бласте­ром в зубах еще сегодня утром не было!

МИСТЕРИЯ

(пьеса-ремарка)

Просторная комната с колоннами и каминами заставлена всякого рода неуместным ин­вен­та­рем. Повсюду стоят огнетушители. Над этой комнатой — другая, с обстановкой довольно тривиальной, если не считать того, что из четырех ведер на трех столах торчат гигантских размеров овечьи ножницы и не менее гигантские карандаши. Обе комнаты со­единены лю­ком, посреди люка — канат.

По нижней комнате разгуливает долговязый мо­лодой человек и бес­престанно хихикает. Вышагивая, он высоко поднимает колени и каждый третий или четвертый шаг задевает коленной чашечкой за подбородок. С одного бока он действительно молодой человек, а с другого бока — нечто иное, причем фиктивное, нарисованное или глянцево-глиняное: абсолютно недодуманное ре­жис­сером.

Молодой человек что-то такое предвкушает, похлопывает себя по бо­кам и иным местам. Он входит в азарт и начинает сшибать пинками стоя­щую там и сям неуместную мебель. Затем садится на качели. Качели совершают полузакончен­ные фигурные колебания. Возникает ощу­ще­ние, что часть колебаний съе­дает спрятанное за кулисами огромное животное. В правом дальнем углу как бы самопроизвольно дергается и подпрыгивает зеленый занавес.

В полу нижней сцены открывается ранее не­ви­димый люк. Из люка показываются чьи-то но­ги, затянутые в черное; ноги извиваются, то по­являются, то исчезают. Затем из люка вылетает, сохраняя вытянутое положение тела и изви­ва­ющиеся ноги, человек неопределенного пола в черном и красном. С дискантным криком он падает на сцену, успевая уцепиться одной рукой за канат.

Долговязый молодой человек срывается с ка­челей. Видно, что его падение разыграно.

Раздается невнятная какофония. При очень силь­ном желании на фоне последней можно расслышать звоны колоколов, звуки удаляющейся ракеты с мощным двигателем, слова песни пья­ного и блатного хора, а именно:

   — Дееевооо, за-ря, бобо-роди-ди — ди — ди — ца — а — а! — В интонации пения присутствует, несмотря на неверное про­из­но­ше­ние, очень византофильский, уважительный и до слез благост­ный оттенок или же, наоборот, некий богохульственный и даже порнографический, — разобраться совершенно невозможно. Из зала доносятся всевозможные угрозы, проклятия, эк­­ста­­тические всхлипы, слова молитв. Среди пуб­лики можно увидеть и поднятые кулаки, и блеск слез умиления. Атмосфера накаляется. Зри­тели вцепляются друг другу в волосы.

Под звуки извергающегося вулкана на сцену выходит колонна мили­ционеров и пожарных. Хор замолкает. Милиционеры ловят, а пожарники жарят на костре жирного страуса, в которого как-то незаметно успел превратиться долго­вязый молодой человек с необычным боком.

На сцене — трапеза. Ранее выброшенное из люка лицо неопределенного пола в черном и крас­ном тоже хочет взять кусочек страуса, но его не подпускают к костру. Обиженное, оно удов­летворяется тем, что рядится в страусовые перья.

Наевшиеся пожарные забираются по канату в верхнюю комнату. Этот процесс медленен, — еще бы! — у каждого пожарника из каждой подмышки торчит по огнетушителю. Милици­о­неры прыгают в нижний люк. Из люка долгое время доносится чихание, мурлыканье и зву­ки непонят­ной возни. В это время пожарные курят, бросают непотушенные спички и недокуренные сигареты, много и хрипло кашляют и заодно раз­би­ра­ют, режут ножницами огнетушители. Раз­­бирают они их неумело и край­не вяло, все время что-то с громом роняют, чем-то обливаются.

Из нижнего люка доносится крик — и на сцену летит второе лицо в черном и красном. Второе лицо быстро оправляется, держа в руках писсуар, причем таким образом, что невоз­можно понять, какого оно пола. Отбросив наполненный туберозами писсуар в сторону зрительного зала, оно пытается отобрать у первого лица стра­у­совые перья. В ход идут разнокалиберные атрибуты неуместной обстановки. Один из атрибутов, попав в плохо потушенный костер, начинает интенсивно гореть, причем струя дыма от него избирательно повернута в сторону верхнего люка, вокруг которого сидят пожарные.

Пожарные с профессиональным интересом ве­село принюхиваются. Постепенно на их лицах появляется озабоченность! Испугавшись, что канат, по кото­рому они взобрались, сгорит, пожарники вытягивают его наверх, роняя эма­ли­ро­ван­ное ведро в люк. Ведро подобострастно улы­ба­ется и, подчиняясь закону Нь'ютона, летит вертикально вниз и ударяется о сцену.

На сцену выскакивают милиционеры в поис­­ках непорядка. Ведро, подпрыгивая на ручке, кланяется им. Его отшвыривают пинком в ту сто­рону, куда улетел писсуар. Увидев, что канат исчез, милиционеры настойчиво требуют его опущения. Покрытие сцены, источая дымок, постепенно занимается. Опасаясь за свои туники и панталоны, первое и второе лицо неопределенного пола пытаются спрыг­­нуть в люк, но один из милиционеров вовремя хватает их за ноги. Начинается борьба с брыканиями, лягани­ями и спец­при­емами. Остальные мили­ци­о­не­ры пререкаются с пожарными и участия в ней не принимают. Не выдер­жав, один из них без всякой команды принимается стрелять в верхний люк. Ноль реакции! Пожарники начи­на­ют что-то писать карандашами за уша­ми друг у друга. Канат так и не опущен. Зритель­ный зал в дыму.

Один из милиционеров, громко призвав на помощь Аллаха, берет ог­нетушитель и направляет его струю в верхний люк. По случайности пожар тухнет. На по­жарников находит паника. Они пытаются от­биться от правоверного милиционера тем, что швыряют в него разобранные огнетушители. Блюститель порядка ловко лавиру­ет, отплевывается от серной кислоты и остается невредим. В суматохе из верхнего люка выпадает канат. Окан­то­ван­ным латунным концом он ударяет милиционера по виску — тот падает замертво. На его лице — блаженная улыбка. По­­хожая на гурию, Раз­рушительница наслаждений и От­вра­ти­тельница страданий принимает истинно правоверного в свои объятия и, ступая по воздуху, уносит его прямо на Небо. Обрадо­ванные появлением каната, милиционеры друж­но взби­раются наверх.

Не заметив Отвратительницы страданий, пер­вое неопре­деленнополое лицо вызывает неотложку. Не­отложка отвечает, что она уже отложена, и что вообще сегодня санитарный день, про­рыв канализации, распрямление рыболовных крюч­ков и бра­ди­кардец автомобилей.

Пожарные, запоздало обнаружив наступ­ление, едва успевают захлопнуть люк. Самый верхний милиционер, получив от крышки люка травму, падает вниз. Несмотря на такое об­легчение, канат не выдерживает тяжести ос­тальных и обрывается. На сцене образуется куча, быстро порастающая страусовыми перь­ями.

Поросшая перьями куча превращается в гигантского страуса величиной с жирафа. Страус-жираф прошибает головой люк и на­чинает клевать и жевать пожарников, быстро увеличиваясь в размерах.

На спину страус-жирафа с большим тру­дом с помощью пожарных лестниц забираются лица в черном и красном.

Страус-жираф ломает сцену и все ее пере­борки. Из-за кулис выкатываются мощные ко­лобки с телескопическими ушами и исчезают за пре­делами пятен света. Сыпятся огнетушители, овечьи ножницы, гигантские каранда­ши и хи­хи­ка­ю­щие эмалированные ведра. В дружном сопровождении этих предметов страус-жираф направляется в зрительный зал. Зал трепещет от восторга. Ряды пустеют. Занавес потихоньку опу­ска­ет­ся, а, опустившись, ос­та­ет­ся-­таки неприлично не­до­опущен­ным и даже чуть зад­ранным,

На улице страус-жираф запутывается в элект­ри­чес­ких проводах и падает, внося бес­порядок в коммуникации. На падшего страус-жирафа набра­сывается толпа и жадно рвет страусовы перья. Выпавшие из огромной туши мили­ционе­ры и пожарные гонятся за их облада­телями.

Лица в черном и красном маршируют по кры­­ше отъезжающего троллейбуса, держа в руках по букету перь­ев.

Голос диктора-робота:

Поступила неожиданная новость с космической станции. Осталось две минуты до падения Луны в Средиземное море...

СТРУННЫЙ СЛУЧАЙ

Белый шум пропал. Возник розовый плеск. Обитатели Арфы мгновенно потеряли источники существования. Ученые лежи за­стучали пиморами по жиропам. В лежиных булавкокках не укладывалась мысль о том, что белый шум может исчезать.

Некий седауплис решил, что надо приспо­саб­ли­ваться. Как именно, он не знал и поэтому сделал очень неприличную вещь, а именно: грэ... хэ... брэ... Об остальном умалчиваем, дабы никого не развращать и не извиняться за выраже­ния.

Конечно, из-за таких деяний скафандр се­да­у­плиса прорвался, а молекула существова­ния упор­хнула. Каково же было удивление седауплиса, когда оказалось, что можно жить без ска­фан­дра и существования и пе­ре­дви­гать­ся с помощью голых пимор по струнукам и синаузукам.

— Задохнется идеобормот и изранится — зло­пы­хали лежи,– испустит сияну в однотерцие.

Лежам поддакивали строестои, ходиманты и седауплисы. Умиранды дружно молча­ли. Пом­чальники никак не могли остановить­ся, чтобы разобраться во всем этом.

И все же аномального седауплиса все обоня­ли с любопытством и удивлением. На многих на­шла строестоевость. Только несколько седау­пли­сов сделали — не скажем что — и стали рвать скафандры. Вместе с кусками оболо­чек от­­ры­вались пиморы, ранились жиропы, но успех се­дау­плисов был грандиозен. Их дей­стви­ями заразились помчальники и сразу вызвали реакную цепнацию.

Здесь во всех обоводах понеслась дурабанда:

— Немедленно прекратить грэхэбрэние! — сквозь­струнно вспыхнул Главный верхораж. — Всякая попытка жить на одной арфе с розовым плеском есть измена папизне! Дружно положим жиропы за наше плавное прошлое! Да не ступят наши пиморы на жучные нам струнуки и синаузуки!

Верхораж пронзительно свистнул и отдал сияну вакууму.

Грэхэбрэнувшие помчальники и седауплисы с иро­нией в тычинах обоняли блендец верхоража. Их испорченная сияна совсем отвернулась от запонов претупений и препонов стыдомления.

— Без препонов стыдомлений мы достиг­нем раступений! — пели они.

И голые пошли вперед под бледно-про­зра­ч­­ным зламенем, забивая зарницы зу­да в про­пле­шины плюгавой памяти.

Плеск всклекотал. Ширнул в ничто. Тиши­ной взорвался. В шушмаре зашевелились червями бес­ша­баши. Кло — ко — то! Ти — ре — но — мо!

И куда-то исчезли седауплисы, далеко ум­ча­лись помчальники, перевелись лежи. Остались пшикхоллы, строестои и умиранды.

Пшикхоллы продавали люфтшпендих и ко­ло­фрондили.

Строестои — строестояли.

А умиранды смердили.

Таков был самый шикарный та-акт пре-лю­дии.

ПЕРЕЛОМ

(этюд)

Над Ленинградом горела звезда по прозви­щу Солнце. На Садовой дымливое пламя лени­во по­жирало крышу стоявшего трамвая. Гряз­ный водянистый снег чавкал под ногами прохожих, щуривших глаза и морщив­ших постные лица.

Напротив трамвая — у Садовой, 36 — надолго застыл сбежавший из психинтерната юро­ди­вый. Юродивый улыбался, тихо повизгивал и с видом только что родившегося, но очень умного пингвиненка глядел на мир. Время от времени он подносил к губам и глазам зелёную рамку из дет­ского набора для пускания мыльных пузырей, то пустую, то с радужной, то с матовой мыль­ной плёнкой.

Тем временем чрезвычайно приличный, похожий на корюшку мужчи­на переводил через до­рогу ветхую старушку в блокадном паль­то и дореволюционной шапочке; некогда знаменитый, но ныне спившийся футболист в тридцать шестой раз повторял свой обычный маршрут от "Мет­рополя" до Садовой, 72, и обратно; оживлённо глаголя, шли гуськом пятеро респектабель­ных лиц южной национальности. Лица эти кутались в воротники и трехчасовую щетину, кри­вили мохнатые брови и, перека­шивая усы, отпускали междометия, слег­­ка отдающие чем-то непристойным.

Один из южан, интенсивно жестикулируя, слу­чай­но отвёл в сторону обшарпанной стены руку и обронил из подмышки на снег розовую ко­жа­ную перчатку. Перчатку тут же подобрал и спрятал в карман ханыга, неожиданно выскочив­­ший из пропахшего пармскими фиалками подъ­езда. Ханыгу чуть не сбила с ног хихикающая, надрывающая живо­тики команда пэтэушниц.

Хихикать пэтэушницы начали еще два часа назад, и два часа назад забыли причину своей весёлости, но непрерывно подкрепляли её новыми резонами. Последними поводами к смеховой гимнастике были сексапильные, сексомобильные проявления южан, выражавшиеся в дви­жениях рук, голов, усов, а также — в новых меж­дометиях. Бежавшую медленнее всех, самую карапузенькую из пэтэушниц самий лютший, са­мий усатий, самий тёлстий юзанин пацловал в нос, ушу и шею.

Звезда по прозвищу Солнце как-то незамет­но исчезла, по небу поплыли быстрые дымки клоачных оттенков. Серый снег и серое небо смешивались во что-то одно — мир терял избыточные измерения. Стали зажигаться окна домов, выплескивая наружу новые диссонансы, подчер­кивая мрак и вызывая новую необъяснимую неуютность, одичающую отчуж­денность. Пошел лишенный сне­жи­нок снег по­полам с дождем. Вокруг мелькали уже не люди, а — невнятные силуэты курткистов, плащистов и пальтистов. От туш автомобилей веяло металлическим холодом, из­морозью и одновременно — паром и влагой. Всё еще неспящие, видно, помешанные, нахальные го­лу­би в ослеплении бегали у самых ног и почему-то напоминали потерявшим лиловость мок­рым и бес­форменным опереньем о грехе и пороке.

Порождаемые транспортом шумы отражались от стен домов, глушили друг друга и почти не ощущались, создавая небывалый раковинный фон, дыхание, слуховое осязание, общую волну, проходящую через кости, камень, землю, светила и тончайшую границу этого мира.

Все звуки вдруг перекрыл очень знакомый, но непонят­ный скрежет. Где-то что-то ухнуло. Где-то что-то звенящее, чмокнув, упало в нечто вулканно-булькающее. Пригнувшись к земле и воздев вверх пасти, самозабвенно завыли собаки, почуяв, сверх всего, только им доступные инфразвуки. Наиболее предусмотрительная пуб­лика принялась метать под язык таблетки валидола... Затем сам собою вздыбился над пространством и временем всхлипывающе-за­са­сы­ва­ю­щий контраль­товый гул.

Схватившись одной рукой за телебашню и упираясь локтем другой руки в Кронштадт, пья­ная душа города стерла надоевший грим а-ля Паль­мира и, торжествуя, растоптала бе­тон­но-блоч­­ными протезами корону Санкт-Пе­тер­бур­га. Гля­дя на свое отражение в озоновом поясе, демонстрируя семи небесным сферам щегольские сле­ды тлена и проказы, душенька разверну­ла изглоданные молью крылья и старчески потянулась.

Шамкая голодными ртами, из её пор вылетели души преставившихся в блокаду, облепили липкой массой фонари, окна и рекламы. То­щие души, ввиду своей многочисленности, заметно поглощали свет и всё более меняли законы его преломления. Облучившись, они бросились прочь — наблюдать ревнивым зраком за мусорными бачками и помойками, ловить тонкий кайф в красе и корчении алиментарной ди­стро­фии.1

Ретировались в страхе нарушившие режим го­луби, выгнули спины коты и зажгли глаза предохраняющим от призраков изумрудным светом. Лязг­нул копытом конь под Медным всадником, попытались восстать тысячи более древних при­зраков, но застыли в бессилии, стиснутые тя­­го­мотиной дления длительностей и мерзостью кривой прямоты.

Ушла волна необычайных восприятий. Про­мча­­лись два милицейских "козлика" и "чер­ный во­ронок". Где-то уже мигала "скорая", с проспек­­та доносилось дружное гудение и бзеньканье буль­дожьей своры пожарных автомобилей.

Из-за нового часа пик — неимоверного наплы­ва голодных и жажду­щих, стали спеш­­но закрываться бормошковые. В двери этих заведений, забаррикадированные стульями, неуемно тыка­­лись суконные физиономии недовольных подозрительных личностей. Дру­­гие недовольные, с фи­зио­но­ми­ями также не для калашного ряда, нетерпеливо поджидали куда-то исчезнувший тран­с­порт. Кое-кто пытался останавливать машины частников. Кое-кто кру­тил баранку и давил толчковую ногу голосую­щим. Кое-кто сидел до­­ма, принимая дозу телевизионной отравы или даже коктейль из прерываемых тресками и замирани­я­ми голосков ино­вещания. А некто из числа самых уш­лых, самых умных, самых счастливых ничего не чувствовал, не спал и не бодрствовал, поскольку не пожелал родиться.

Звезда по прозвищу Солнце неслась вокруг галактического центра, шелестела магнитной сбруей, увлекала планеты и чуть отстающее облако Оорта. За облаком неслось черное Противосолн­це, а за Противосолнцем — утыканная носами любопытных и осколками летающих ночных ва­зонов Антиземля.

От Парагвая до Плесецка и от Плесецка до Парагвая земной шар светился зеленовато-го­лу­боватым светом, мерами потухающим, мерами

ускользающим. Лишь дряхлый труп Карельской геоло­гической платформы с ат­мос­фе­­ра­­ми, водами и землями смотрелся во всех ракурсах как серый плевок. Прекрасно выглядела Америка, как Северная, так и Южная. Только кишащая гадом и гнусом сельва бассейна Амазонки производила впечатление зеленой немочи и кисло-медной отравы.

Энтелехия биосферы вздыхала. Терзаемые кош­марами мягкой воды мол­люски Невы и Амазон­ки завидовали собратьям из Миссисипи, Нигера и Хуанхэ. А столь же мучимый геморроем и раз­мягчением мозгов НС, сидящий в филиале никому не ведомой обсерватории, некстати задумался о летаю­щих вазонах, забро­сил портупею на топчан и упустил из виду редкостное небесное явление, объясняющее суть природы...

Что-то лязгнуло. Нечто ухнуло. На долю се­кун­ды осветился воз­дух, почувствовалась теп­лая волна, сейсмические станции зарегист­ри­ро­вали слабый толчок, память и история не­мно­го изменились, поменя­лись экспонаты в музеях, записи в документах, роза ветров обле­тела, в сновиденьях ночь снеслась...

Наутро распадающиеся трамваи пошли ми­мо ожидающих совсем в другие парки, южан на Садовой заменили скандинавы, а хихикающих пэтэушниц — девицы, отчисленные за избыточную весёлость с филфака. Ханурики на углах дымили хабариками с иным табаком, вели светские раз­говоры о новом хабаре и сосали лось­он из пузырьков с другими этикетка­ми.

Тем временем юродивые зашагали, размахи­вая вышедшими из моды дипло­матами, всем довольные и на всё злые, но себе на уме.

И главный юродивый появился. Вновь оку­нул рамку в раствор мыла.

Виват, Будда!

Комментарий. Речь идет об изнаночных сто­ронах душ. Лицевые, героические их ипостаси пор­хают в эмпи­реях.

Когда-то и душенька-чухонка имела лицевые сегменты, вернее, сестрёнок блистательных, цар­­ственных, но все они жили недолго. Слабы они оказались для большого и страшного государства, да и небезгрешны.

Так, одна из них, ещё свеженькая и мо­ло­день­кая, подмочила крылышки в Цусиме, убила ми­нистра, будто бы опорочила себя на международном поприще. Другая сестрица, постарше, про­играла Крымскую войну, продала Аляску за пару блёсток в северном сиянии, а в 1908 году в извращенной форме совоку­пилась с Тунгусским метеоритом, когда тот летел, прикинувшись электронным облаком, по разным направлениям одновременно и Тунгусским ещё не звался. Но нет! Нет! Молчание! Иначе многое что порассказать придется.

 

Суп из топора

Остановился у старухи один солдат пере­но­чевать. Издалека он шел, триста вёрст прошел. Устал, отощал, день-ночь форменный кафтан не снимал, шило-мыло отдал, ведро водки за время пути выпил. А вот на странноприимные дома да постоялые дворы полушек жалко было. Дорожный документ сей­час никому не указ — все норовят вонюче­го солдата вон вытолкать.

Хорошо, конечно, переночевать под крышей, но ведь и есть ужасно хочется. "Дай мне, бабка, харчей каких-нибудь", — говорит он старухе. "Что же тебе дать, солдат? Нет ничего такого. Гости были. Что могли, слопали, а что не могли — с собой унесли. Беги их догоняй".

"Устал я. Путь далёкий прошел, не могу бегать. Приготовь что-нибудь".

"Из чего приготовить, мил-сударь? Неурожай был, зима прошла. За зиму всё съели. А что не съели, то жук источил, мышь сгрызла, приказной забрал. Не из чего готовить".

Солдат как хвать по лавке пустыми ножнами от про­данного цыгану палаша: "Дай мне по­есть, бабка! Не дашь — исправника позову". А сам туда заглядывает, сюда заглядывает и носом водит — пахнет чем-то вкусным в доме. И тем пахнет, и сем, да не видно ничего. Спрятала всё старуха, как только солдата завидела.

И-и-и! Много всякого солдата, да монаха, да иного бродяжного люда по дорогам ходит, на всех не наготовишь, не наваришь, скотины не нарежешь.

А солдат-то всё носом водит, да туда-сюда зыркает. Того и гляди пустые чугунки съест и гли­­­няным горшком закусит. "Дай, бабка, пожрать, а не дашь — в казёную избу тебя заберут".

Боится старуха казёной избы. Страшно ей, но за щи с поросём и того боязней. Родной сестре и то, бывало, в рот заглядывала, когда та его за обедом разевала, ложку поднося. А тут солдат какой-то пришлый, вшивый. Черт его принес!

 — Нет у меня ничего, мил-сударь, — твердит старуха. — Бедна, больно бедна стала, — причитает, розовый платочек с цветочком подносит к глазам.

Как увидел солдат цветочек на платочке, жал­ко ему стало старуху. Уже и отвязаться от нее хотел. Да тут у солдата в животе забурчало. Оби­дел­ся он за живот свой скромный, под­ка­чав­ший, скоромного давно не имевший.

— А чем же пахнет у тебя, иродица змиева? Трахтир целый. Али харчевня?

— Ничем, ничем не пахнет, — запела тонким голоском старушенция. — Разве кот Симе­он под лавками крутится — уж не чую я котового промысла, да козлик у меня жил беленький, да трава висит в мешочке ивахницкая, от девяти мук лечащая, да цвет очный голубой рас­тет на окошке, да лампадка в углу, да свечка церковная.

— Вот я тебе покажу свечку церковную! — выпалил солдат и принялся шарить по полкам, да во все темные углы заглядывать. Ничего не нашел солдат. Хитро старуха свои яства спрятала.

— А почему сено за печью? — сунул туда ру­ку служивый.

А там — кадка, семью тряпицами завязанная.

Снял он тряпицы, а под тряпицами брага буль­ка­ет, пузырится. А за кадкой что! За кадкой! Всё штофы, штофы, штофы! Налил солдат себе в круж­ку, выпил раз — очень приятно, вроде бы отдает корнем вишневым; выпил еще и брагой запил. Только закусывать нечем. Пуще прежнего есть захотелось.

— Так дай мне, бабка, закусить, — говорит.

— Нет у меня ничего, мил-сударь, — по-прежнему отвечает старуха.

Видит солдат, прислонен сбоку к лавке то­пор. Топор как топор. Так себе топор.

  — А это что? А говоришь, нет ничего? Как же ничего, когда топор есть?

— Есть-то есть, да не будешь ты его есть! — смеется старуха.

Потыкал солдат в сталь пальцем:

— И правда, твёрд у тебя топор. А ничего, мы его разварим, мы из него суп сварим.

— Чо? Чо? — изумилась старуха.

— Видно, туга ты, старая, на ухо. Я же внятно сказал: "Мы его разварим, мы из него суп сварим".

— Ги-ги-ги! — засмеялась старуха. — А солдат-то, оказывается, дурак!

И про себя подумала: "Ой, что дальше будет, что будет дальше! Снадобье моё в том што­фе на шпанской мушке да листьях белены насто­яно".

А солдат опять из штофа налил, выпил и бражкой запил. Плеснул в лохань воды и принялся топор мыть. Мыл он, мыл топор, щеточкой водил, щепочкой чистил, белым рушничком протирал.

Устал от такого труда. Опять беленной тин­ктуры налил, выпил и бурлящей бражкой запил. Положил в большой чугунок топор топорищем вверх, бухнул туда из деревянного ведра воды, поставил чугунок в печь и принялся рогачом раскалённые угли сгребать.

— Окаянный! — Заорала бабка. — Топорище мне сожжешь!

А солдат окосел уже. И слушать бабку не хочет:

— Иди, ты, старая! Как топор съедим, ножом тебе новое топорище выстругаю! Будешь миловаться с ним, сколько захочешь!

Не успела вода закипеть, а дурак-солдат уже воду пробует:

— А ничего, — говорит, — суп, только бы соли немного.

— Ишь ты, соли! Какой Питерхбурх здесь нашел, магáзины на каждом углу! Соль купцы привозят один раз в год! Коль не запас, так соли и нет! А прошлый-то год купцы мимо, по другой дороге, проехали. Вот тебе и соль!

Вода один раз булькнула, а солдат опять про­­бует:

— Всем хорош суп, только крупы бы горстку.

— Ну и лоб же у тебя, солдат! Как у дé­ви­цы память! Сказала я тебе: крупу мышь съела!

Вода закипела по-настоящему. Попробовал солдат еще раз:

— А суп-то на славу удался! Вот бы в него маслица немного.

— А чо ты пробуешь, да пробуешь! У рогача палку сожжешь, а новую делать не из чего! Маслица? Какого, тебе, маслица! Корова на тро­­ицу померла!

— Ну, что ж! — говорит солдат. — Тогда придется мясной суп делать!

И пытается уже топор из чугунка доставать.

Испугалась старуха, что её зарубят, перекрестилась и дала солдату всё, что он просил. Засыпал солдат в чугунок полученное, поварил и в четвертый раз пробует. "Эх! Отличный суп! — восклицает. — Да вот только шашлыка к нему не хватает!

Помянул солдат имя деда своего, что ушел к раскольникам, пожаловался на свое сиротство да солдатство, вытащил топор и зарубил старуху, а через пару мгновений почувствовал сухость во рту, ослеп и упал замертво.

* *

В деревне никто о старухе не думал. Несъеденный суп покрылся льдом в вымерзшей печи.

Как тогда было...

Красив и статен принц Арунский, но рохлей прослыл и мямлей. Как он мог сделаться королем! Где ему было пронзить копьем шею драгого тестя! Где ему проглотить трех ядовитых черных жаб, оторвать челюсть у цепного белого пса и промчаться с ветерком на пьяном огненном змее!

Надоел принц Арунский доброму молодцу Бе­лисею — послу страны Арун, и жене его — послице Кики-Маре...

И пребывал однажды принц Арунский в по­лу­нощном царстве Лавянском, и был на обретище под холмом Ибирским, где стояли мно­гыя и разныя шалаши принцессы Бастланской-Ла­вян­ской.

Бледна и строга явилась прекрасная принцесса Лавянская, ибо последнее её было игрище. Сто­нали от ожогов змеи-скоморохи, про­кли­на­ли что мочи принцессу и мать её Царицу — Великую лисицу, и отца её — Слизняка Улитковича, царя подблюдного, царя при­блуд­но­го, пи­щу скворцов и ворон, жреца обритого, кро­маря недобитого, князя храповецкого. Лаяли и рычали здоровенные мохноногие белые псы, прокусившие паль­цы у всех претендентов.

И был шум многыя племена и роды разныя. И одежды всевозможныя, стогн застилая, пол­ни­ли глаз пестротою. Вдруг ахнула толпа, под­винулись ряды, праздник творящие. Это почу­яли псы белые вещие неладное, в один миг взбе­сились, запрыгали по клетке, разом цакнули зубами по медной решетке — и не выдержала медь. Бросились псы на царя Слизняка Улит­ковича, разорвали его и помчались с лаем мимо бородавчатых черных жаб, опрокинули их кадку и были таковы.

Завыли волхвы волхонские, словно от колдов­ских мух полавских-недодавских и блох не­ло­вых псовых и упали на колени перед серым исту­каном каменным, жертвенной млад­ше­брат­ской, да ворожеской истрогемской кро­вью залитым. Разгадала знамение принцесса Лавянская, расступил­ся народ перед ней...

Только принц Арунский ничего не понял и остался стоять стоймином стойбищным, кутер­ме­сом, аршин проглотившим.

Спус­калась с холма принцесса Бастланская­-Ла­вян­ская, затягивала на шее удавку жемчужную, но забрали удавку волхвы волхонские. Оглядывалась принцесса направо, оглядывалась налево, шла через толпу. Замети­ла красивого принца Арунского, стоймином стой­бищ­ным стоящего, наш­ло на нее вдруг просветление изнебесное, взяла она этого бес­путного и безмогого сына короля Арунского за руку и повела к волхвам и царице. Прыскали волхвы волхонские принцессу и принца красной водой мертвецкой и зелёной водой живецкой. Да, видно, перепутали они во­ды эти...

Но таки засияла Царица — Великая лисица, сняла корону и отдала принцессе. Направились, как положено, принцесса и принц к послу грозной страны Арун — доброму молодцу Белисею.

А принцесса так и плакала от счастья, забыла от радости слова ворожбиные, заклятья змеиные, говоры голубиные, а принц словно по­пер­хнулся, словно проглотил камень твёрд великий, молчал, как позднеосенний карась кур­ка­нув­­ча­тый.

Посмотрел добрый молодец Белисей на пре­красную принцессу Лавянскую и статного прин­ца Арунского, захохотал диким хохотом, засвистел буйным посвистом, достал меч-кладец — одним махом отрубил головы принцессе и принцу. Вздрогнул весь народ, а волхвы задрали на себе одежды непристойно и принялись громко бормотать, бормотать, при­бор­матывать и в голые жи­воты себя бить.

Но, срубив головы, поймал добрый молодец Белисей на лету злат-дамьянт корону, а во время бормотания жрецового надел на макушку жены своей Кики-Мары... Что делать? Какое здесь еще сло­во молвить? Задудели волх­­вы в трубы труанские, и Царицей Лавянской стала Кики-Мара.

Похлопал Белисей себя по плечам молодец­ким, запряг змеев-скоморо­хов в колесницу, по­мчался что есть мочи; изловил мохноногих белых псов и засунул им в глотки кожу ядовитых черных жаб. Издохли псы, и челюсти у них отвали­лись.

Собрал Белисей всех тридцать на десять слиз­­ня­ковичей и раздавил их сапогами подкованными.

Помолились все идолам каменным и принесли жертвы кровавые, зака­тила новая царица пир на весь мир, на весь сыр-бор и понтир.

Собралось там сто сорок царей да королей.

И я на том пире был, пел, плясал, плевал и блевал, нагой гулял; оказался одиннадцатым в очереди к шалашу Царицы, бывшей послицы, катался верхом на безухом, безносом и безглазом ца­ре-дураке-слизняке, прежнем молодце Бе­­лисее. Мёд и пиво пил — по бородище текло, а на пуп и уд не попало.

 

НАПАРНИЦА

Сто сорок восемь перпендикулярных лет на­­зад Вера Петровна Ветлицкая была белой ла­бо­раторной мышью, впрочем, не совсем бе­лой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не небольшие крапины. По этой при­чине к чистой линии Веру Петровну, когда она была мышью, не относили, отбраковывали и использовали только для особо варварских при­кидочных опы­тов. Вследствие таких обстоятельств, Ветлицкой в ее мышиной жизни было суждено пережить всех собратьев и умереть своей смертью, а не быть забитой, вскрытой и брошенной в мо­ро­зиль­ник-нако­питель.

Зато внешность у Веры Петровны (в период мышиного жития) имела множество чрез­вы­чай­ных изъянов: уши были надорваны и висели, бока — безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

Теперь, в очередной раз став человеком, Вера Петровна сама ко­лола и резала мышей, забивала их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не были раздуты, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда эту тему вообще надо закрывать и детёнышам нашим сказки про мы­шей или, наоборот, про людей не рассказывать!), так вот, шерсть у нее выглядела вполне нормальной, человеческой. Приходилось только со­жа­леть об одном досадном про­ма­хе сверхземных сил: Вере Петровне в период людской жиз­ни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А все мы знаем: бесхвостое существо — всё-таки не совсем нормально. И Вера Пет­ровна пользовалась чуждым ей сто­ронним хвостом. Лучше бы она вообще его не прицепляла! Совсем не то, что надо! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или просто нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, отличались необыкновенной рыжиной и всепокоря­ю­щей ком­му­никабельностью. Из-за последней в голове Ветлицкой даже возникала мысль, что нечего жаловаться на судьбу.

Так-то оно так, но с некоторых пор Вере Пет­ровне стало казаться, что она есть не кто иная, как белая лабораторная мышь, ныне прожи­ва­ю­щая в институте, очень знакомая, которую все, отличия ради, называли "Та мышь". И, конечно, были у Той мыши надорванные уши, сва­­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вера Петровна стала видеть Ту мышь и снаружи, и одновременно как-то изнутри самой Той мыши, а ино­гда — видеть себя большую, страшную, рядом стоящую. А узнавала в таком случае Вера Петровна себя не по лицу, но — иногда по дырочкам, которые химические реак­тивы про­жгли на рукавах белого халата, иногда — по ажурным фигуркам на колготках.

Такое двойное, тройное, четверное восприя­тие было не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" — и не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

Дома Ветлицкую стали попеременно мучить или какие-то нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы никогда с ней не было, или кош­мар­­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ст­ви­тельными уку­сами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки были слабые, довольно быстро про­ходили, но если вна­чале для этого требова­лось минут десять-пятнадцать, то позже кожа стала вос­­станавливаться только минут за тридцать-со­рок.

Верочка Петровна всё это терпела. Но од­наж­ды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке безумства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего наброси­лась на материю, которой была обита спинка дивана. В сознании Веры Петровны вско­ре четко обозначилась мысль, что она делает не то, а надо делать совсем другое, а именно: нужно наперекор всему сроч­но прогрызть прямой ход на кухню! Вот это потребно!

На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Ве­ра Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

— Ты чего? — рыкнул привставший с кровати некто Вася — дружочек-хвосточек, любовник-половник, которого Вере Петровне при­ходилось держать за неимением лучшего. Приве­ла этого рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни соображе­ния у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным был Вася, устройством для удовлетворения, э-э-э, разнообразных тихих и громких дамских по­треб­нос­­тей, но, к сожалению, далеко не всех. Много раз хотела Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получалось. Знакомым такой хвост стыдно показать, подруг из-за него по­те­ря­ла.

— Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И очень неин­теллигентно заявил в своем духе о том, что такое он даст сейчас Вере.

И успокоилась Вера Петровна одной половиной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь сейчас Вася в клетке, в ла­бо­ратории, вот бы я ему показала, вот бы проу­чи­ла!"

Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от внезапно объявившейся двойницы, а освободиться от нее нужно было так, чтобы она или прекратила приставания, или умерла сво­ей смертью. Ведь не могла Ветлицкая просто так убить свою оборотную лич­ность эфи­ром или хлорофор­мом! Ничего не придумав, ибо распо­ря­жаться секрет­ной жизнью души было выше че­ловеческих сил, Вера Петровна умело отвела прутья у клетки для канарейки, ловко обшила белой жестью буко­вое дно, без пайки и клепки вернула прутья в прежнее положение, закрепила всё тонкой свинцовой полоской и посадила в обновленный домик насылавшую страхи негодницу. За­поз­дало сообразив, что на работе та­кого зве­ря держать нельзя, а дома — тем бо­лее: это было бы выше понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сомнамбуле до­ехала до остановки "по требованию" с именем "Соснорки" и там выпу­сти­ла мышь.

Зачем Ветлицкая выпустила капризную жи­­во­тину именно в этом месте — совершенно непонятно! Кроме лягушек в окрестностях и под­валах домов тамошних деревенек никакие твари не проживали, а населенный пункт, по имени которого называлась остановка, населен­ным не был, поскольку года три назад вымер.

И все-таки Ветлицкой показалось, что она по­­ступила правильно. Не прошло и недели со вре­мени освобождения мыши, как ноч­ные кошмары прекратились, а в сновидениях стал являться только лунный свет, залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые сновидения дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей подходящую ночному пейзажу музыку: то адажио состенуто Бетховена, то рап­содию соль-минор Брамса, а то и просто тарантеллу Гаврилина. Вот оно, счастье! Впервые в жиз­ни! И невдомёк было Вере Петровне, что во время ее сновидений двумя этажами выше сублимируется, слу­шая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными болями. Ох, эти вентиляционные шахты! Но в шахтах ли дело? Так положено от начала мира: кто-то страдает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в бла­женных сновидени­ях, и блаженство ее было тем сильнее, чем круче накатывали на несчас­тную малокровную аспирантку любовные, зубовные и академические муки. Однако в лунно-му­зы­каль­ный рай Веры Петровны вторгалось временами неч­то дисгармоничное. Слушает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в ти­хо дрей­фу­ющей яхте, и вдруг ни с того ни с сего эта яхта сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

Однажды, очнувшись таким образом после оче­ред­ной лунной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и схватила ножницы, с тем, чтобы как можно ско­­рее отрезать противному Васе длин­ню­щие уси­щи, но, испугавшись послед­ствий, положила же­с­то­кий инструмент на место. Да! Хвост был явно не тот, но поменять этот фальшиво-ис­кус­ст­вен­­­­ный хвост на хвост приятный и естественный не хватало ума. И все-таки почти полная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное уменьшение зарплаты как в горе-ин­сти­ту­­те, так и в чудо-гараже стали по­до­гре­вать работу мыс­ли.

Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе, которая захотела избавить­ся от стро­п­тивого хвоста, чуть не по­ме­шав­шего убе­жать от гончих. Конечно, конец лисы был страшен: лиса выставила из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и ра­зорвали на части... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как сделать так, чтобы хвост съели мыши? Об­мен? Переезд? Виза на выезд? А родить трой­­ню, чтобы хорошень­ко напугать Васю, я уже не способна".

Дело разрешилось само собой. На квартиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, сделали обыск и аккуратным образом отъя­ли Васю. Оказалось, что двумя сутками рань­ше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на территории гаража стра­­хо­люд­ный ки­оск с запчастями. Директор гаража просил Ва­сю всего-навсего поджечь киоск, а Вася даже не сумел как следует полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от закона никто не стал.

"Вот я и без хвоста! — заплакала Вера Пет­ровна. — Почему и меня они не потащили?" Только сейчас Веру Петровну осенило, что замена хвостов без разрешения звёзд небесных невозможна, и не бы­ло ей такого разрешения, и быть не могло. Горе удесятерилось тем, что двой­ница опять принялась за старое и стала видеться не только во снах, но и наяву — стоило только задуматься. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чаш­­ки, на работе — пробирки и колбы. И в любой миг такой отключенности перед мыслен­ным взором бедной Верочки Петровны стояла напарница из смутно зримого перпен­ди­ку­ляр­но­­го времени... Не иначе в Соснорках случилась какая-то беда!

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо уви­дела, как отра­же­ние ее лица пересекла маленькая хвостатая тень. Одновременно послышался писк, и возникло ощу­ще­ние укуса на подбо­родке. Больше терпеть подоб­ное невозможно! Ветлицкая отменила все дела, позвонила лаборантке, а сама отправилась в Соснорки.

Остановка была уже не "по требованию", близ нее скопилась все­возможная техника: экскаватор, грейдеры, землечерпалка, бульдозеры — с немецкими и английскими названиями на горделивых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово-бе­ре­зо­вой рощи, малых озер, морошковых бо­лот ничего не осталось — всё было искорчевано, перекопано, перевернуто. Высилась огром­ная при­ве­зенная откуда-то ку­ча земли. Похрустев каблу­ками по битому дырчатому кирпичу, полюбовав­шись на разверзнутое на несколько ки­лометров мо­ре грязи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохаблен­ную дорогу к внезапно подошедшему об­­шарпанному автобусу — следующая воз­мож­ность отправиться в сторону города появилась бы только часа через полтора.

Казалось бы, поездка не совсем удалась, но после нее сновидения Ветлиц­кой изменились. Прав­да, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними исчезли все ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Бы­ло ясно, что напарница перебралась куда-то в более подобающее место, наверное, под скир­ду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку сновиденная зримость стала какой-то "конопатой" и "тисненной". Эта пестрота действовала на нашу сновидицу успокаивающе и была даже приятной.

Вот почти вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой, которая была человеком.

А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собственной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь — сладко спала в теплой уютной скважине рядом с наполненными доверху персональными закромами. Память пред­ков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти полностью. Вместе с этим необ­ходимым багажом появилось и нечто иное: мышь стала видеть инте­рес­ные сны. Они были исполнены чудными вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вкусы и ароматы временами куда-то исчезали, всё равно в сновидениях открывалась какая-то необычная жизнь. И было бы вообще хорошо, если бы в сно­видениях не мелькали время от времени кри­вые морды двуногих монстров.

Самый последний сон нельзя вспомнить без дрожи: явилась ужасная боль, показались пасти монстров, закрытые белой тканью. Глаза боль­ших су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие инструменты, очень знакомо пахнуло эфиром, накатило туманное облако... Прош­­ло немало времени, а облако не уходило. Вдруг вспыхнул яркий, очень яркий огонь, исчез, и пря­мо во сне наступила бездонная бестелесная гул­кая тьма. Всё ухнуло в нее.

Проснувшись, Вера Петровна, которая бы­ла мышью, почему-то запла­кала и, с тем чтобы ос­вежиться, вылезла из норы. Потыкавшись ро­зо­вым носиком в снег, она вернулась и расположилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анабиоз, она так и не научилась.

О М О Л О К

Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Сильно пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер — тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки бросили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Недельный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и произошло.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неопределенного воз­рас­та, те­мно­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не бро­са­лись в глаза, но вызывали у остальных за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Многие знали, что больше двадцати лет он прожил в Южной Америке. Получи­лось так, что, участвуя в международной ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. После такого проступка ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении на родину.

Среди рыбаков был начинающий жур­на­лист из Новгорода, Юра. Юра вдруг обратился к Владимиру:

— Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не знаешь ли ты каких-то тамошних легенд, невероятных историй?

— Легендами особенно не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Есть и такие, какие не известны зна­токам и большинству жителей стран, где они происходили.

— Вот и рассказал бы нам какую-нибудь! Если верить приемнику, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Самые интересные истории касаются не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — заметил Владимир Андреевич, — отрезанных бездорожьем городков и посёлков. Эти местечки как бы оказываются вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, такой поселок óмолок. Карасуо несудоходна, по ее берегам — болота. Добраться до Омолока можно только пешком. Пилоты вертолетов и знающие капитаны южноамериканских морских судов никогда не согласятся проложить свой маршрут к Омолоку или вблизи него. А двести лет назад в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ремонта и пополнения провианта. Могу вам рассказать историю, происшедшую в этом поселке, но имеет ли смысл? Ни малейшего шанса, что в нее кто-то поверит!

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского теплохода Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее ис­то­рии — тем интереснее. Я сколько раз проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Никто не знает! Пусть будет и невероятно...

— Ловлю на слове! — объявил Владимир Андреевич. — Кто не поверит — тот отдает улов. Согласны?

— Согласны!! — громко, но в разнобой ответили скучающие рыбаки.

— Ну, что ж, — продолжил Владимир Андреевич. — Расскажу вам чуднỳю историю как раз об Омолоке.

Она произошла семнад­цать лет назад. Омо­­лок тогда сильно отличался от других по­сел­ков. Сиеста в нем начиналась на два часа позже, а после сиесты уже никто не работал. По слухам, доходящим до большого мира, особым почетом пользо­валась в Омолоке девушка, которая быстро плавала под водой и жила с дельфином. По стране ходила опровергаемая властями молва, что жители посёлка заводят иностран­ные корабли на скалы, а затем их грабят и для чего-то похищают лучших матросов.

Каждую ночь с четверга на пятницу в посёл­ке никто не спал: все поднимались, зажигали свечи, свет двух обычно бездействующих маяков направляли на главную улицу и площадь — начинался еженедельный праздник муража.

Мураж... Это слово было частым среди жи­те­лей. Муражом называли многое: и прибаутку, и шутку, и любое веселье, а также горе и печаль. Но главным муражом был, конечно, празд­ник.

Новоприбывший из Эквадора по имени Род остановился в доме Хунама. Незадол­го до сумерек Хунам взял с собой Рода и стал обходить расположенные там и сям кучки усатых мужчин, представляя своего гостя. При этом мно­гие муж­чины подмигивали Роду, тормошили его, отпускали непонятные насмеш­ливые реплики.

По тону произносимых слов Род понимал, что его как бы подзадоривают, под­трунивают над ним и немного ему завидуют. Понять, в чем дело, не уда­валось. Хунам имел с мужчинами особенные беседы, называл неизвестные Роду име­на отсутствующих, продолжал ранее прерван­ные разго­воры. Мужчины вели себя так же. А их слова, обращенные к Роду, были словно случайным причастием к разговорам, которые Рода не касались. Мужчины не пили, не курили, не делили человечество на своих и чужих, не интересовались мат­чами — понять, что их сплачивало, было невозможно.

В каждой группе двое или трое мужчин непре­менно выделялись пузатостью и походи­ли на бе­ре­менных женщин.

Хунам и Род подошли к одному из маяков — высокой башне длинного двухэтажного зда­ния. У входа в здание под мас­сивным балконом с иллюминацией стояла группа священников. Чертами лица и всем обликом священники не походили на жителей по­селка. Не походили они и на всех людей, которых Род знал до при­бытия в Омолок. В священниках было что-то особенное, странно-зна­ко­мое и чуждое одновременно.

Из группы вышел один из них, очевидно, руководитель:

— Ро — од! — протяжно произнес он.

Роду показалось, что от голоса главного священника небо над го­ризонтом стало медленно вращаться. В морском канале запрыгали дель­фи­ны. Выстрелили из пушек — и в вышине развер­ну­лись фейерверочные спирали. Через некоторое время из-за здания вереницами стали вы­хо­дить ряженые. Многие из них были окутаны бумажными водо­рослями, кусками сетей, связками из ра­ковин. Началась мистерия.

Смысл происходящего почти не доходил до Рода, но он чувство­вал приподнятость атмосферы праздника. И ощутил ее еще боль­ше после того, как ему, подобно остальным, поднесли асну — напиток, приготовленный из осо­бым образом обработанных грибов. Му­зыка была еле слы­ш­на и сливалась с бес­сло­вес­ным пением невидимых Роду ис­пол­ни­те­лей. Где-то в глубине души Род уже начинал понимать тайное значение ми­стерии...

В канале вновь запрыгали дель­фины, а над толпой взвились знамена и хоругви со светящимся изо­бражением рыбы. Оскал этой рыбы, ее плавники напоминали дельфиньи, но у нее, как и положено рыбе, были жабры и, похоже, че­шуя. Му­зы­ка, пение стали громче, мощнее, хо­руг­ви опустились. Вокруг Рода рас­поло­жилось коль­­цо, состо­я­щее из священников. Теснее сомк­ну­лась шумная тол­па празднующих.

Внезапно по знаку главного священника с Рода совлекли одежду и надели на него кар­на­валь­ный плащ, а сзади надвинули на голову что-то тяжелое, металлическое, какой-то холодящий го­лову обруч. Зазвучал гимн, движение возобновилось. На противо­по­лож­ном берегу уз­кого канала в ярком свете маяка выстроились двадцать шесть девушек с длинными, ниже поясницы, рас­пу­щен­ны­ми волосами. Груди девушек были обнажены, очень слабо выражены, соски почти не выделялись. Бросалась в глаза их обувь — малень­кие ласты на высоких каблуках. Над колен­­ными чашечками стоявших на том берегу блестели какие-то кольца с обращен­ными наружу шпорами-щеточ­ками.

Род глянул на необычные набедренные оде­яния девушек. Одеяния походили на листья три­листника. Средний лист выдавался впе­ред и был очень длинным, закрывал собой пупок.

К Роду обратился священник:

— Ты видишь перед собой будущую Царицу праздника и двадцать пять играющих девушек. Ты можешь определить, кто Царица?

— Не-ет! — удивленно ответил Род.

Музыка смолкла. В канале запрыгали дель­фи­ны, девушки расставили ноги, повернули шпо­­­ры­-ще­точки внутрь и прыгнули в воду.

Вскоре Род увидел ряды дельфинов с де­вуш­ками на спинах. Когда дельфины дош­ли до места, где канал немного расширялся, один из священников принялся вра­щать ручку боль­­­­шого барабана со струнами, вызывая тем са­­­мым пронизы­вающий скребуще-тень­ка­­ю­щий звук. От это­го звука дельфины стали ме­тать­ся по водоему и сбрасывать девушек.

Звук прекратился, дельфины успокоились, но среди канала остались три дельфина с девушка­ми на спинах.

Народ закричал. Его крики заглушила новая музыка, а священник, крутивший ручку барабана, стал что-то подтягивать в этом инструменте. Когда обычная музыка вновь смолкла, вращение ручки барабана возобновилось, и раздались такие мощные звуки, что три дельфина за­би­лись в агонии, норовя перевернуться вверх брюхом. Барабан перестал зву­чать, — на дельфине осталась одна девушка.

Дрожащий дельфин доставил ее прямо к глав­ному священнику. Девушка выш­ла на берег.

— Царица муража, Ола! — представил свя­щен­ник.

— Царица муража, Ола! — повторил народ. — Асну! Асну!

Стали разносить бокалы с асной, завращался фонарь второго маяка, взметнулись в небо цвет­ки салюта, высоко поднялись знамена и хо­ругви со страшной рыбой, похожей на дельфина.

Род подошел ближе к победительнице и уви­дел у нее на коже ниже подмышек розовые полоски, сходные с отверстиями жабр. Рассмотреть их как следует Роду не удалось.

Его с силой подтолкнули еще ближе к победительнице.

— Сегодняшние жених и невеста! — ни с того ни с сего закричал какой-то ряженый. Этот крик многократно повторили в народе. Роду почудились в крике и уважение, и насмешка.

На плечи Олы набросили покрывало из морских трав, на ее шею надели украшенное очень крупными, очевидно, поддельными жемчужинами ожерелье. По знаку священников смеющи­еся жители подошли к столам. Праздник пошел по-но­во­му. Появился тот, кто вращал ручку барабана, а с ним — раскрашенные индейцы. Индейцы посадили Рода и Олу верхом на огромную зубастую деревянную рыбу, похожую на дельфина, и эта рыба, поднятая четырьмя индейцами, стала двигаться к зданию под маяком. Род и Ола расположились спиной друг к другу. Ола как Царица праздника сидела первой. "А не спрыгнуть ли с этой рыбы?" — подумал Род, но вовремя заметил на себе острый взгляд верховного священника.

Так Род и Ола оказались одни в закрытом зале с бассейном. Свет в за­ле давали масляные лампы у стен. Неожиданные новобрачные нашли себе место почти у самого края бассейна. В зале стояла тишина, нарушаемая только потрески­ваниями ламп. Шумы праздника в него не про­ни­кали.

Род чувствовал опьянение от странного напитка. Стены зала казались ему не совсем проч­ными. Они как бы падали, вода в бассейне слов­но бы приподнималась. А смотреть дальше чем на десять шагов Род вообще опасался. Он боялся, что его завращает и засосет таящаяся где-то в глубине сила. Эту силу он явственно чувствовал. Но и способности трезво мыслить он еще не потерял.

— Кто твои родители? — задал Оле вопрос Род.

— Ро — ди — тэ — лы? — удивленно переспросила Ола, думая, что у Рода не всё ладно с речью.

— Ты хотел сказать "во — ди — те — ли"? У меня были разные водители, я всех не запомнила. Одни были в эвии, другие — в арии, третьи — в увии... Все обучали и воспи­тывали по-раз­ному.

Род был одурманен асной, ему не хотелось спрашивать о незнако­мых словах, да и много в этот день было незнакомого.

— А пила ли ты сегодня асну?

Ола стала смеяться:

— Ты хотел сказать "масну"?! Так? Масну пьют только маленькие девочки.

— Я говорю про асну, о которой столько кричали на празднике.

— Я не вслушивалась в крики. Мало ли что там кри­чат...

— А что такое "масна"? — заинтересовался Род.

Ола опять засмеялась:

— Масну делают из молока диких коз.

Здесь на лицо Владимира Юрьевича легла ка­кая-то тень:

— Да клюет же у вас, клюет!! — дошел до всех крик прохожего.

Первым очнулся Юра и бросился к удочкам. Юра дернул удилище... Вся снасть от поплавка до грузила была окутана каким-то перекати-поле из водяного папоротника. Из этой путаницы высунулась клешня, а затем морда очень крупного желтовато-серого рака.

— Омары здесь раньше не водились, — хитро щурясь, произнес Афанасий.

— Зато всякие мутанты стали появляться, вро­де помеси тушканчика с ондатрой, — донес­ся при­творно-равнодушный голос про­хо­же­го.

Рак напрягся и соскользнул в воду у одинокого пересохшего тростника. Оживление закончилось. Рыбаки вновь повернулись к рас­сказчику.

— Род запомнил не всё, что было тогда у него с Олой, — продолжил Владимир Андреевич, — но потом мог ярко представить только необычное, необъяснимое и жуткое. Он понимал, что всё происходило не из-за священного напитка, что не в асне дело, но в самой ночи, в том, что началось после того, как они с Олой сняли одежды.

А у Олы оказался под набедренной повязкой-­трилистником длинный член, заканчива­ю­щий­ся широкой муфтой, сходной с муфтой торцово­го га­ечного ключа. Муфта Олы пульсировала, сжималась и разжималась, а весь член девушки виделся не фаллосом, но каким-то полупрозрач­ным водяным растением, кубком Нептуна или коралловым полипом, растущим там, где надо, и так, как надо.

И без того многим в этот день ошарашенный, Род не озадачил­ся — он интуитивно понял почти всё, как только пред ним предстало то зрели­ще на другой стороне канала! — и стал трогать руками похожие на жабры розовые полоски, расположен­ные у Олы ниже подмышек. По­­лоски оказались искусной татуировкой.

Тем временем пульсирующая муфта принялась покусывать Рода за живот, яго­дицы, бедра. Временами Ола бессловесно пела, и пение ее проясняло Роду те песни, которые он слышал на празд­нике. По­сте­пен­но Род и Ола перепутались ногами и руками, несколько раз муфта куснула Рода за нос и губы. Род внезапно понял, что всё так и должно идти, что всё это когда-то было на заре этого мира... Тогда, когда человек еще не превратился в помесь свиньи и обезьяны... В голове Рода прозвучала мелодия утра жизни, он как бы увидел блеск первобытных озер, ветви арековых пальм, усеянное бледными устрицами дно водоема. В это время муфта на члене девушки обхватила его член, и Род увидел зелёные звёзды и те просторы, из ко­торых когда-то прилетел на Землю первый человек. За­тем он увидел мир бестелесный, сто­я­щий в начале всего.

Когда движения Рода и Олы утихли, посреди бассейна раздался плеск, показа­лась голова огромной рыбы, похожей на дельфина. Ола отстранилась от Рода, муфта ее члена была плотно сжата. Послышался мощный всплеск. Огромная, покры­тая слизью рыбина почти вся показалась над водой. Ола ткнулась Роду головой в живот, грудь, затем в под­мышку:

— Да, сними, сними с меня волосы! — закри­­чала она.

Род сжал в кулаке концы ее волос и неожиданно для себя грубо и резко дернул. Вся живая прическа Олы оказалась у него на руках.

Лысая Ола прыгнула в воду, уцепилась за жабры рыбины и села на нее верхом. Рыбина заметалась по водоему, а затем, привыкнув к Оле, нашла какое-то мелкое место, легла и вдруг неожиданно забилась в судорогах. И здесь Ола принялась ме­тать икру из своего члена-яй­це­кла­да. Икра била из Олы фонтаном и прилипала к сли­зи на спине рыбы. Икры было много. Похоже, весь живот девушки был набит икрой и вся девушка состояла из икры.

Как только икра кончилась, рыбина сбросила обессилевшую Олу, потом под­хватила пастью, под­кинула, и огромные рыбьи челюсти сжали груд­ную клетку Олы. Вода и слизь с икрой на спи­не рыбы окрасились в крас­ный цвет. Из глотки Олы успел вырваться только предсмерт­ный хрип. В несколько наскоков рыба разде­лала и поглотила Олу. От девушки ничего не осталось, кроме волос на руках у Рода. Всё это время Род был как оцепеневший, почти не мог по­ше­велиться...

К Роду приблизился главный священник:

— Если у тебя перестанут нормально расти усы, сделаешь из волос Царицы новые, — произнес он.

— Это рыба Мад, — сказал священник, указывая на бассейн. — Через месяц икринки с девочками созреют. Самые подходящие икринки вме­сте с маленькими кусочками рыбы пересадят в животы наиболее достойных мужчин Омолока.

— Рыбьи ткани особенны, — продолжил священник, — они приживутся и будут давать необходимые для беременности вещества. И поч­ти каждая родившаяся девочка станет в положенное время Царицей муража.

Род посмотрел на лицо священника и понял, что изредка в икринках могут быть и мальчики...

С разных сторон подошли два индейца и взяли Рода за пред­плечья. Священник достал из кармана ножницы, протянул их к стене и подержал в свистящем пламени горелки. Ножницы рас­калились добела. Индейцы приподняли Рода, а священник раздвинул ему ноги и мгновен­но от­резал ядра, после чего наложил на место, где они были, дымящий ледяной пластырь.

На ошалевшего от боли Рода вновь надели плащ, но обруч на голову водрузили наоборот: верхом вниз. Род понял: это не его обруч, а перевернутая корона умершей Олы. Кресло с Родом вынесли к толпе.

— Стакамура! Стакамура! (Славный мураж!) — закричали празднующие. — Асну! Асну!

Род глянул на стену здания, где раньше бы­ла иллюминация, и увидел зал с бассейном... как театральную стену за прозрачным стеклом.

Стали разносить асну. Один из священников подал бокал Роду. Вкус этой асны был какой-то новый и Род почувствовал себя так бод­ро, что смог подняться с кресла.

Ему стало казаться, что он прожил в этом по­селке всю жизнь, и стало ясно, что остаток жизни он проведет здесь.

— Такую историю я узнал, — закончил Владимир Андреевич.

— Ultra vires... — начал было Юра.

— Стой, Владимир! — не выдержал Афанасий. — Я от кого-то слышал, что в Южной Америке тебя звали Родд, то есть, полу­чается, что Род — это ты! Это как же понимать? У тебя — молодая же­на и похожие на тебя сыновья-близнецы от нее... Что-то не всё связывает­ся!

— Всё связывается! — заметил Владимир Андрее­вич. — Так называемая любовная наука не одна — их много, а медицина дошла не только до клонирования, но и до многого другого.

— Дошла, но не для всех! — парировал бывший боцман.

— А кто мне должен будет отдать свой улов? С кем еще поспорим?

Ни один рыбак спорить не захотел.

Вдруг на противоположной стороне озера за­молк­ла тарахтелка — вышла из строя насосная станция, берущая из озера аш два о — рабочее тело для агрега­тов ТЭЦ.

  — О — о — у! — обрадовались рыбаки. — На "Биотрон" не будет поступать пар! Это надолго! Предприятие остано­вится. Запах уйдет, и еще сегодня что-нибудь да поймаем!

    

          

ЛИЛОВЫЙ МОТИВ

Я быстро встал из-за стола — на голову падали кости. Два подве­шенных к потолку ске­лета почти осыпались. Остальные три ожидала та же участь. Крепкие, почти свежие скелеты рассыпались на части, видимо, оттого, что ферменты, вхо­­дившие в растворитель, разъедали связки сус­тавов.

Расчлененкой я заниматься не любил и рас­творял трупы в эмалирован­ной ванне. С костьми возиться не хотелось, а выбрасывать их было просто лень. Кроме того, скелеты украшали слиш­­ком скромную комна­ту, придавали ей нежилой характер, что было весьма желательным. От нежилой комнаты нельзя тре­бовать положенного для взыс­кательного вкуса интерьера.

Некогда моя большая комната была завалена четырь­мя-пятью тыся­чами томов бесполезных книг, заставлена громоздкими и ненужными при­­бора­ми, разгорожена неудобными бамбуковыми стен­ка­ми... Когда у меня угас всякий интерес к абстрактным и прикладным наукам, а заодно — и к представителям человеческого рода обоего пола, — все лишнее я вы­бросил, и целое десятилетие мусор и паутина ничем не ма­скировались.

Как бы неожиданная для меня самого, новая и новая прибыль скеле­тов придала обстановке какой-то философский и даже, можно ска­зать, музы­кальный колорит. Когда я смот­рел на обработанные ферментами кости, мне казалось, особенно в сумерки, что из костей выступают благодарные души тех людей, которых я убил. Све­та я не зажигал, и в темноте предо мной проплывали чужие человеческие жизни, а за ними — тысячи теней предков и предков предков... В эти мгновения я любил че­ловечество и не то что любил — всякая любовь есть самонадувательство — некие стран­ные чувства одолевали меня: я словно видел весь род человеческий до Адама, и весь род человеческий пел мне одну и ту же ненадоедающую песнь, казавшуюся чем-то высшим и неземным. В ней, в этой песни, и бы­ла суть бытия.

Некогда я отдавал целые годы всевозможным трудноразрешимым вопросам. Мои ответы на вечные вопросы были не только логичными, но и просвет­ляющими, дающими катарсис. Я принял эти ответы, но подчиниться им не пожелал. Случай не новый. Даже подпольный человечек Достоевского плюнул на таблицы логарифмов и воскликнул: "Господа! А не лучше ли …нам опять по своей глупой воле пожить?!".

Теперь, под сенью скелетов, я нашел все, что когда-то искал, и для этого не надо было умозаключений, слов и работы памяти. Смысл бытия проступал сам собой и давался одновремен­но и как прибой, и как подспудное течение. Моя глупая правда оказалась именно такой — я ее не создавал. Мы только атомы жизни случайные, мира печального гости минутные...

Прошла уже неделя, и всю эту длинную не­делю я никого не убивал. Намеченный мной план санации местности был почти выполнен, и, естест­венно, последние мои свершения уже не приносили удовлетворения.

Кровь я обычно не проливал, так как использовал для своих целей хирургический молоток, обернутый тонким слоем резины. Ору­жию режущему и рубящему не доверял. Видно, уже на роду мне было написано убивать молотком... Сверх того, бескровное убий­ство упрощало обряд от­певания. Читая над пузыря­щим­ся содержимым ванны интуитивно при­ходящие в голову заклинания, я неизменно направлял ду­шу убиенного в высшие слои мировой Облатенгры, прямо в ласковые светоносные щупальца великого Окон­­шан­те. Ни­ка­кие предварительные ад и чистилище не требовались, одна­ко наличие самого незначительного количества крови ковало из пляшущих молекул воздуха незримую, но проч­ную цепь, а, как известно, даже ничтожное шевеление такой цепи действует на ангелов-по­жира­те­лей и ангелов-кро­вопийц как вибрация паутинки на ожидающего обеда па­ука...

Чрезмерно аккуратная работа вызывала да­же ложные мысли о том, что я никого не убиваю, но только оглушаю, а затем растворяю жи­вую плоть.

Молоток был не от наших эскулапов, а тро­фейный и, наверное, когда-то принадлежал госпиталю вермахта, — прошедшие годы не тронули его хромированную поверхность. На ручке были выгравированы латинские литеры: "M", "T", "P". При желании их можно было считать не чьими-то вензелями, но на­чаль­ны­ми буквами слов пророка Даниила:

MENE TEKEL PHARES

Фарес — так фарес! Это вам не какой-ни­будь молибден-титан-палла­дий. Хотя, кто зна­ет — в серебристой поверхности угадывался слабый золотистый проблеск, — возможно, там и была примесь титана... Ти—та—ни—чес— ко—е орудие... Своей формой оно напо­минало индей­ский топорик — томагавк. Именно так я его и называл.

Убивая всех обладателей дурного глаза и гряз­ной ауры, живущих в радиусе 30 километров, я создавал в биосфере планеты Земля крити­чес­кую точку, оазис духа, тот полюс, чистота которого неминуемо должна была изменить всю эволюцию и вознести животное по прозванию человек на новую ступень...

Как-то после одного из моих дел в доме не оказалось никакой провизии, а ехать, как обыч­но, в город или центр по­селка не хотелось. Я чуть было не схватил нож, чтобы отмахнуть у очеред­ного трупа ягодицу, но меня остановила одна мысль — вовсе не та, что я убежденный вегетарианец, а та, что нож тупой, а наточить его нечем. Я давно замечал, что именно такого рода пустяки влияют на судьбу человека, сталкивают его если не в одну, то в другую пропасть, праведника превращают в развратника, а злостного насильника — в святого. Однако оказалось, что я выше всего этого, поскольку в следующий раз, при том же отсутствии остро наточенного ножа, премудро обошелся некоторой помощью опасной бритвы. Приоб­щив­шись таким образом к древнейшему достижению человеческой циви­лизации — каннибализ­му, я восстановил тем самым немаловажный функциональ­ный памятник культуры, заключающийся в способе поведения. Неудивитель­но, что за этот успех я был вознагражден небом: во мне проснулась атавистическая память, я стал вспоминать слова ритуальных песенок типа:

Дайте мясо гиенам на рассвете,

О мощные копья!

Копье вождя самое мощное,

О мощные копья!

— и заговоров:

— Мы их победим?

— Да!

— Мы их съедим?

— Да!

Раз я даже заговорил на неизвестных исчезнувших наречиях, и сначала мне это понравилось, но затем напугало, поскольку к концу это­го говорения я утратил способность себя переводить. Превращение в сомнамбулу меня нисколь­ко не устраивало.

* *

Итак, пока я не собирался никого убивать, как вдруг на лестнице раздались шаги. Бросив взгляд на стол, я не обнаружил сво­его верного томагавка.

Шум шагов усилился. Лихорадочные поиски оружия не дали результата. На стук в дверь пришлось не отвечать.

Через несколько минут, когда шум на лестнице стих, я глянул в окно и заметил две жен­ские фигуры, направляющиеся к автобус­ной остановке. Фигуры казались очень знакомыми.

— Кто бы это мог быть? — подумал я, но, так и не рассеяв своего любопытства, проснулся.

На стене застыли два ярких солнечных зайчика; на столе, как и следовало ожидать, никакого томагавка не было; под потолком, как обычно, висели пять скелетов, но, кроме того, к ним прибавился и шестой.

Это было уже интересно и жутко.

Привстав с кровати, я заметил, что обсчитал­ся: иллюзию лишнего скелета создавал непрочный и распадающийся кос­тяк, висящий у шкафа. Роль в создании иллюзии сыграло и зер­кало.

Только я глянул на зеркало повнимательнее, как в нем что-то сверкнуло — мгновенно погасли солнечные зайчики — в воздухе что-то тяжело пронеслось — волнообразно задергались занавески на окне...

— Шипшито — шипшито — шипшито, — раздались странные мистические звуки.

— Питы — то, питы — то, питы — то, — ответило откуда-то сбоку и чуть снизу.

Всё это не походило на брак в работе и повергло меня в изумление, и даже возымело некое органическое действие. По привычке я засек положение секундной стрелки на ручных ча­сах и сосчитал пульс. Оказалось 104 удара в минуту. Не так много, действительные нео­жи­дан­нос­ти дают все 140.

Сосредоточение на пульсе ничего в вакханалии звуков не изменило. Затем сверху раздался неясный полускрип-полутопот, и в печной трубе что-то посыпалось. Похоже было, что кто-то ходит по чердаку, но это хождение явно не имело отношения ко всем этим "шипши­то" и сверканиям.

Исчезновение томагавка не показалось мне чем-то загадочным, я знал, что в данный момент ис­кать его бесполезно. Нужно немного вы­ждать, и тогда он найдётся сам собой.

Чтобы как-то отвлечься, я включил приемник. Меняя метры на шкале, я извлекал из него то бравурный марш, то нравоучительно-мур­лы­­чу­щую детскую передачу, то монолог на те­му о повышении поголовья крупного рогатого скота, то подделку под песенный фольклор. На поддиапазоне диексистов вдруг появился иска­жен­ный акцентом, приторно-слащавый, но настораживаю­щий голос:

— ... например, в эти самые мгновения, до — ро — гы — э ра — дыо — слу — шà — тэ — лы, международное общество "Корповилиус" про­во­дит сеанс трансперсональной медитации. Во вре­мя сеанса меняется характер причинности и структура пространства-времени. Из далекого Эквадора международное общество "Кор­по­ви­ли­­ус" посылает вам трегубо эффективные обиль­­ные благословения, а творящим Зло — воз­вра­щает последнее тысячекратно увеличенным...

— Вот кто безнаказанно пользуется са­та­нин­­­ским усилителем, — подумал я и прошел ручкой детскую передачу, советы по способам сбраживания и гноения силоса, визгливую частушку и опус в духе симфонии "Монотон"...

Эфир был заполнен и другими помехами: трес­ка­ми, шипениями, грохотаниями — атмос­фер­ные разряды, тепловозы, электромоторы имели свое право на общение и свободу совести.

Неожиданно я добрался до той точки эфира, где столкнулись лбами четыре радиохулигана. Хрип­­лый громоподобный голос, от которого едва не рвал­ся диффузор динамика, урезонивал двух радиогёрлз, попавших по неопыт­ности на чужую вол­ну; но последние почему-то предпочитали этот голос не замечать и занимались обсуждением своих дел. Рядом некий слабоум­ный пенсионер свистел на мотив "цыпленок пареный", Высоцкий выкрикивал что-то неприличное про Эйфелеву башню... Был полный ассортимент эстрадных мелодий, сатиры и юмо­ра. Раздался какой-то кухонный раз­говор: то ли Пауля, то ли Рáуля звали кушать бешбармак и по-башкир­ски ругали за то, что он накурил. То ли Рáуль, то ли Пауль отвечал, что не может отойти, так как держит от­верткой от­ва­лившуюся пайку. Через миллиметр вы­­рывалась песенка о лиловом человечке, что гонит синий самогон на реке Ас­синибойн, близ Ашервилла...

На мгновение я задумался, а когда пришел в себя, обнаружил, что песенка пропала. Из динамика вырывался мощнейший белый шум. Возникло ощущение, что я нахожусь рядом с не­большим водопадом высотой метра в четыре. В зависимости от сосредоточенности, водопадное ощущение сменялось фонтанным, а фонтан­ное переходило в ощущение сталактито-ста­лаг­ми­то­вой пещеры, с верхотур которой изрядно капает.

Где-то поблизости и впрямь что-то потекло: с потолка закапало. "И пусть капает", — решил я и подставил под потолочный дождь никогда не используемый кофейник, но дело ос­ложнилось тем, что вода, ударяясь о дно кофейника, стала производить раздражающий звук... Часть воды по­падала на распадающийся скелет, висящий головой к шкафу. Этот компози­ционно лишний остов я поместил за дровяной штабель, находящийся прямо в комнате. Почему-то мне пришло в голову накрыть скелет и штабель старыми жур­налами "Космонавтика". Разбирая журналы, я и обнаружил между ними свой... томагау-ук. Как он туда попал, бы­ло совершенно непостижимо, однако разбираться с этой странностью не было времени.

Около часа я сражался с водой, вернее, с не­приятным звуком, который она вызывала. При этом меня не оставляло необычное чувство какой-то непроясненности... "А не заняться ли мне тем же промыслом, каким увлека­ется лиловый человечек на реке Ассинибойн?" — при­шло мне в голову — как вдруг надо мной раздался грохот. Скелеты висели спокойно. Звуки исходили не от них.

Как будто наверху включили грохотальную ма­шину. Раздались громкие голоса. Голоса были вполне нормальные и вполне пьяные, но сам грохот был необычен. Наверху что-то передвигали, швыряли какие-то предметы, громко топали, кричали. Один голос упрекал в чем-то другой голос, а тот урезонивал первый, но все крики, все голоса, стоны, передвиже­ния существовали на фоне некоего грохота и его аккомпанементов более ме­лодичной природы. Присут­ствовали и совершенно неспецифические зву­­­ки: скребущие и тенькающие, чавкающие и глу­хо мо­ло­тящие.

Трупоед там какой завелся? Первой моей мыслью было схватить томагаук-томагавк и бе­жать наверх, чтобы наказать преступников. В это вре­мя наверху закричали гораздо сильнее, раздался треск разламываемого стула.

"Зачем томагаук? — подумал я, — Дож­дусь, когда они сами друг друга убьют, а за­тем осмотрю грохотальный аппарат. Воз­можно, он той же природы, что и ашервилль­ско­-ас­си­ни­­бойн­ский... Наверняка чавкают и тень­­кают шлан­ги аппарата, а гремит снаб­жен­ный электродвигателем экспресс-брагообра­зо­ва­тель. По всей видимости, алкоголики сосут пря­мо из аппара­та, а ругаются и де­рутся, не сумев решить, кому из них первому исполнять роль сосуда-сборника".

Голоса опять стали громче. Раздался треск еще одного разламываемого стула. Ну, что ж, и пусть ломают! Лишь бы аппарат не разбили, — да, но если они убьют друг друга не по-ум­но­му? В случае глупого убийства некие по­сто­рон­ние могут явить­ся ко мне, безгрешному и беспорочному, и обнаружить скелеты... Какой тогда будет толк от­того, что советская власть здесь отсутствует? При­дется тогда бежать в Кызыл, в Тувинскую АССР, где этой властью и вообще никогда не пах­ло.

— Что делать? Не убить ли этих алкоголиков?

Я взял пачку денег, томагавк и направился наверх. Поднявшись в общую прихожую, я об­на­ружил четыре обитых черным дерматином две­­ри. Никаких голосов и никаких шумов из-за дверей не раздавалось. Наверху я был впервые и не мог знать, каким жильцам принадлежали голоса и где находится их дверь. Я постоял несколько минут. Тишина казалась зловещей.

— Умертвили друг друга и разбили аппарат! — решил я. Построенный до девятисотого года дом имел неправильную планировку, и определить местонахождение комнат было непросто. Самой прихожей не должно было быть по природе вещей...

Стал дергать за ручки всех дверей по очереди и стучать. Двери были надежно заперты, никто не открывал. За ними по-преж­нему не чувствовалось никакого движения. Не имея настроения совершать взлом, я собрался уходить, но... О ужас! О кошмар сознательный и подсоз­на­тельный! — в кармане куртки не оказалось томагавка.

Его не было и на полу в общей прихожей. Не оказалось в брюках. Закатиться он нику­да не мог. Беда лишь в том, что, упав, он произвел бы слабый и глухой звук, поскольку был обернут резиной... "А не уронил ли я его на лестнице?" — на лестнице томагавка не оказалось. "Не оставил ли дома? — слава святому духу, ключи от замков я еще не потерял" — дома томагавка тоже не было. "Украли! — пронеслась мысль в голове. — Украли и спрятались за обитой черным дерматином дверью! Потому и мол­чали, потому и не отпирали!".

Четверо скелетов, висящих под потолком, та­ращили глазницы и как будто усмехались.

— Ах, вы, чертовы кости! — прошипел я и набросился на один из скелетов. Скелет сорвался, и я рухнул вместе с ним.

— Где? Где может быть томагаук?

От сотрясения на столе перевернулся приемник и дважды хрипло чихнул — никакого белого шума его динамики не издали.

— А — а — а! — раздался дикий голос.

"Кого там еще режут?" — подумал я.

— Аа! Аа! Аа! — раздались последовательно три крика.

"У кого агония? На кого напали кошмары?" — не понять. Три скелета мирно висели под потолком. Четвертый валялся на по­лу. Пятый дремал за штабелем, бережно укрытый обложками журнала "Космонавтика"

— Где же томагавк, черт возьми? Я бы показал, как кричать средь бела дня!

С потолка закапало. И пусть капает!

"Однако что за наводнение устроили наверху!" — пришла мне в голову здравая мысль. — И вода ли это? Или что похуже? Стоп! А если это нечто неспецифическое? Так и есть! Ай да лиловый джентльмен из Ашервилла!

Все, конечно, хорошо. Пусть я трезвенник со стажем, но продукт высококачественный, вов­­се не султыга — тормозная жидкость, сливаемая с ракетоносцев-штурмовиков и потребляемая всей округой.

  Все это занятно, но куда девался томагавк? Украли томагавк и думают откупиться тем, что каплет. Нет уж, нет! Я вытащил из-за шка­фа неиспользуемый карниз для занавеси и при­нялся что силы стучать в потолок. Реакции — никакой! Не хотят отдавать томагавк. Расправлюсь с ними и без томагавка! Мне поможет карниз. Захлопнув дверь, я бросил­ся вверх по лестнице.

В общей прихожей меня встретили четыре двери, обитые черным дер­матином. Стояла абсолютная тишина. Так! Все попрятались! Все ис­пугались карниза. Я принялся стучать карнизом по стенам и рушить все, что стояло в прихожей. Откуда-то выскочила средних раз­ме­ров крыса с огромным кусом хлеба в зубах и кинулась вниз по лестнице.

Внезапно меня ударили по голове чем-то тяжелым...

— Вот он, мой томага-у-у-ук! — не подумал, а почувство­вал я.

Удар был нанесен неумело и с недостаточной силой, — я даже не потерял сознания и, повернувшись, увидел перед собой голого и худого блон­ди­на с томагау-уком в руках. Ауры у него вообще не было, если не считать некоторых появляющихся и исчезающих продолговатых пя­тен, напоминающих попугайчиков. Да! Хронические алкоголики очень трудно определялись по моей методике.

Рассуждать было некогда. Не прошло и одной сотой секунды, как я проткнул блондину карнизом глаз, причем инстинктивно погрузил конец карниза довольно глубоко в мозг противника.

Проливать кровь я не люблю, а потому сроч­но начал делать новому трупу перевязку, предварительно заткнув ему глазницу неболь­шой вареной свеклой, которую еще не успела съесть крыса. На перевязку пошла болтавшая­ся на входной двери длинная тряпка из синтетики.

Оставив в комнате мертвеца энную сумму (боль­шего за такого маразматика, да еще русского никто бы не потребовал), я перенес труп.

Вход на нижний этаж — с другого подъезда. Пришлось идти с трупом по улице, но как раз днем местность обычно бывает пустынной. Только один-два раза в час по дороге про­ходят машины. Да и сама дорога — метрах в 80 от дома.

Гораздо большего труда стоило перемещение супермодерного аппа­рата и его при­над­леж­нос­тей. Теперь, если возникнет каприз, мож­но бу­дет приглашать под сень скелетов следователя Ра­шида и полко­вого особиста Науруза — кроме авиационной султыги в наших солончаках ничего нет.

Только что происшедшие события ясно показали, что высшим силам стал неугоден мой томагауук! Пусть так! Отныне есть на чем приготавливать настойку борца, омега и волчьего лыка.

И дух и Невеста говорят: "Прииди!", и слышавший да скажет: "Прииди!" Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жиз­ни даром. Аминь.

    

БАЛЛАДА

О ВЫСОКОМ ДВОРЦЕ

С ОВАЛЬНЫМИ

ОКНАМИ

В трёх верстах от станции Р. при рытье кот­лована для масло­бой­ни открыли неизвестное пог­ре­бе­ние. В каменном сарко­фа­ге наш­­ли коротенького ры­­­­царя, об­ле­ченного в стальные доспехи. Рядом с рыцарем лежал могучий и страшный меч. Вряд ли рыцарь мог его поднять вы­ше пояса. На рукоя­ти меча про­чи­та­ли надпись:

X Р У Щ Е В Ъ

С тех пор больше семи лет на прохожих, идущих в полнолуние по дороге, отделяющей кре­сть­­ян­ские наделы от колхозного по­ля, часто набрасывался огромный белый бык с одним рогом.

Жили-были три сестры: Варька, Анька и До­­мань­ка. Они совсем не по­ходили друг на друга.

Младшая, Варька, любила развлечения, всё сла­дкое и сладенькое. Она или резалась с кем-ни­будь в карты, или рыскала по полкам в поисках конфет, пряников, меда, вишневой наливочки. Из-за постоянного жевания и сосания конфет зубы Варьки были черны и сточены.

Варька отличалась чрезвычайным любо­пыт­­ст­вом, проказливостью, уме­ла ловко врать. Обвес­ти вокруг пальца могла любого. На свадьбах, масленице, других праздниках, сбо­ри­щах оказыва­лась главной заводилой. Смеха ради могла надеть на голову разрезанный сапог, изо­бразить петуха, фельд­шера и любого начальника. Была у Варьки масса других, неописуемых достоинств, но приезжие настоящие кавалеры ее сторонились и даже побаивались. Со всеми прочими молодыми мужиками она до поры до времени водила очень близкую компанию, но в наиболее ответственный момент ухитрялась оду­рачить и оставить с носом. Разгневаны были многие. Тем не менее Варька — единствен­ная из сестер, которая таки вышла замуж.

Как-то Варька шла по весенней, еще не пылящей дороге. Пригорки зеленели молодой тра­вой, от изгородей протягивались цветущие вет­ви яб­лонь. Пахло лесом, садом, лугом, голубой высью и молодостью. Из-за ка­литки Мин­ки-плас­­тин­ки доносилась томно-ве­ли­че­ст­венная му­зыка. Музыка была, а слов не было. С чего бы это?.. Нос Варьки почуял поживу. Она тут же торкнулась в калитку. Бух-бух! — А калитка заперта. Дерг-дерг! — Колокольчик — ни дзень-дзинь. А — а — а! Варька вскинула левую ногу выше лба — недаром ею до лампочки доставала — ухватила рукой верхушку вымазанного дегтем столбика и мах­нула через ограду. З-з-з! Клочок юбки повис на шляпке гвоздя.

Посреди сада у накрытого столика Минка обнималась и целовалась с каким-то обрубком в батистовом пиджаке. Минкина голова болталась, как у тряпичной куклы.

— Минка — клоун! Клоун! Гутта-пер­чи­вая! Перчи-вая! — запрыгала вокруг парочки Варька.

Минка наконец расцепилась со своим обруб­ком. Рядом с ней стоял какой-то сгорбленный, скрюченный мужичок. Шея его неразгибаемо клони­лась вперед, уши располагались под прямым углом к голове, торчал гигант­ских размеров ка­дык, а лицо было помято и сморщено, походило на кожицу раздавленного маринованного по­­ми­до­ра.

 — Знакомься, Варенька, — мой жених, Константинчик...

Прищурилось и мигнуло солнце. Варька осела на какой-то стоящий рядом ветвистый пе­нек. 3 — з — з! Сорвалась булавка с юбки, юбка поехала дальше. Схва­тившись ногтями за лицо, Варька его поранила чуть не до крови…

— Вот, Варечка, варенье грушевое, княжениковое, кленовое, ежевичное... А это непонятное, в котором и ягод не видно, — твое любимое, рябиновое!

Варька всё маялась.

— Извини, Костя! У нас здесь дамские вопросы! — Минка потащила подругу в сторону дома.

— А что Антон?! Скоро службу на корабле оставит.

— Ха-га-ха! — выразила мнение Минка. — Антошка-картошка! Мне его замуж выдавать, красавчика незабвенного! Задержа­ли на полгода субчика.

— Как задержали?

— Заменить, видите ли, некем. Классный специалист сопливый... Говорят, маяки и брошен­ные окурки на далеких континентах видит. Ума нет — отрастил глаза не про наши образа.

— Не могут его задержать!

— А он в макаронники сунулся. У нас куда его возьмут? В гуночисты? Вот и пусть показывает чайкам свои регалии...

Варька внимательно разглядывала тающее в лазури белое облачко. Минка взяла ее за бо­ка и потормо­шила:

— Бери, бери, ради бога, Антошку-недотепу, раз тебе он нравится. Хоть сейчас к нему поезжай! Утешь! Погуляете по берегу морскому, пока его десятиэтажная шлюпка на приколе стоит.

Недаром Минку в детстве украли цыгане и три года воспи­тывали, пока милиция не отобрала.

Константин тем временем разложил на скамейке штук пять гигант­ских объективов. Фотографировал яблони в цвету. Один раз (жмот!) навел фотоаппарат и на подружек. Внизу — клумбы, вверху — пена белых и розовых цветков, а среди пейзажа — Варька с Минкой в позах артисток. Минут через пять из устройства вылезла картинка лучше живописного полотна...

Никогда в жизни, ни в каких журналах, альбомах, галереях Варька ничего лучше не видела. Походило изображение на одну вещь великого жи­­вописца. Даже Варька о нем слышала, но на­зы­вать его имя жутко. И без сравнений: жест — к жесту, листок — к листку, все растения вокруг буд­то в оранжерее выращены, как надо расставлены, специальным образом повернуты. Было в фотографии необыкновенное одухот­во­ре­ние. Не Минкин этот сад — а какой-то вол­шебницы. Не на земле он вырос — на небе. А фигуры? Словно не стояли, а парили. Не артистками выглядели Варька с Минкой, но, черт по­дери, — вознесенными святыми.

Варька получила три таких фотографии. Две она подарила сестрам, а своя единственная — куда-то пропала.

Разговор с Миной не прошел даром, но выехать с посылками для Антона (посылки были предлогом) Варьке сразу не пришлось. На стан­ции произошло крушение: сошли с рельсов вагоны с солью и две цистерны со спиртом. Из-за этой горючей жидкости в окрýге начались такие события, что из-за брожения умов, массового помешательства, радости, кошмара и паники не всякий сейчас помнит о тех событиях. Полевые работы были прекращены. На мес­те крушения, на подступах к нему происходили битвы между бандами кулачных бойцов. Несколько ве­черов подряд и постреливали, и пускали в ход длинные ножи. Неблатному люду не было на станцию хода.

Минкиным соседям, что во время хмельного храпа временных стражей изловчились и отобрали шлангом три сорокавёдерных бочки содержимого цистерн, спалили дом, надворные постройки с живностью, а самих собрали и вбили в пашню трамбовками. Но таки не узнали лиходеи, где зарыты бочки со спиртом.

Потом отвезла Варька посылки — ее как бой­кую неработающую девку всегда куда-то посылали, — и по берегу морскому погуляла, и контрабандой двое суток в корабельной каптерке пожила, пока на берегу не устроилась. А всё дело — ни с места.

Лишь в последний вечер, накануне ухода в мо­ре, Антон по­грустнел, глянул каким-то мутным взглядом и объявил, что в родные места не вернется. Есть в Липецкой области посёлок N, и завещан там ему, Антону, домишко с четырьмя большими печками и десятью комнатами: нужно занимать, пока умные ван­далы на дрова и стройматериалы не разобра­ли...

— Как смотришь, Варя, из Юсовки своей убраться? Не везде в России минус сорок зимой бывает!

Но оказалось: долго еще Антону на седые вол­ны смотреть и крики чаек слушать.

После второй поездки немало месяцев Варьке пришлось, дуя на поси­невшие от холода паль­цы, щелкать костяшками счетов на складе ГСМ в далёком полярном городке.

Зато и вышло, что Варька своего не упустила. Удалось Варьке ока­заться под венцом, но по­­радоваться почти не довелось.

Варька сразу почувствовала, что она — не замена Минки, а — замена кого-то другого... Чем-то на нее не тем повеяло. Чем именно, она узнала позже.

Да к тому же... Вначале каждый второй раз, потом — каждый третий, потом реже, до увольнения в запас, Антон сближался с ней не так, как это делают с женщиной. А затем как бы и слегка брезговать стал — плохим, дескать, она оказалась пацаном... Что же он тогда в Минке нашел? Варька взяла и спросила об этом.

— Она — всё вместе! Могила моя!! — заорал Антон и ушел на службу.

"О чем это он?" — так и не поняла Варька.

Вот он, долгожданный поселок в Липецкой области. Весной — потоп, осенью — океан черной грязи. Зато как-то необычно легко на душе, словно где-то за деревьями, совсем рядом, прячется поте­рянная прародина... Имен­но так и казалось вначале Варьке.

Но лучше бы она в свое время разорвала фа­ту, растоптала кокошник и прочие финтифлюшки белыми свадебными туфлями. И полгода после свадьбы не пожила спокойно. Чем светлее на улице — тем пасмурнее в просторном доме.

Как-то открыл морячок окно, смотрел в не­го, смотрел, схватил табуретку и шмякнул что силы о стену, затем вылез в окно, ушел в домашних тапочках, и десять дней его не было.

Жил, говорят, то на кладбище в склепе, то в подвале трехэтажки, где халтурил сантехником.

Вернулся такой — глаза бы его не видели! — Черт какой-то пришел, а не Антон! Вот тогда и пахнуло на Варьку нечеловеческим чем-то. Закусила она губу, многое нутром поняла, чему и названий нет.

Стал морячок открыто вспоминать Минку, матросиков молодых и на­пиваться до омерзения.

"Испортили, испортили Антошку", — говаривала вслух Минка, читая жалостливые Варь­­­ки­ны письма, а сама усмехалась под нос.

"А там ли его испортили?" — могла бы спросить Варька. Что делать? Что делать? Дышать в легком липецком воздухе становилось трудно. Астма ли, плесень ли с тыльной стороны досок пола действует? А здесь еще — перегар каждый день. Винокурня, а не дом. И доски пола менять отказывается. Ничего, мол, подышишь и плесенью, — я морской изморосью четыре года восемь месяцев дышал — и то жив остался.

Хоть положи его спать по ту сторону пола — не поможет. Бог знает где иногда ночует.

Попробовал однажды замахнуться. Да Варь­ка ему острую вилку в руку вонзила — не делают больше таких вилок, больше продают обыч­­ные литые. Вонзила вилку и тут же стол перевернула, сиденьем от старого стула огрела по голове.

В другой раз явился пакостнее пакостного и дружков привел с собой. Дружки еле на ногах стоят. Берите, берите ее, Петька и Мишка, делайте с ней что хотите, а я подержу, чтоб не брыкалась.

Показывал и не такие фокусы морячок. Ху­же смерти опротивела Варьке морская душа. Устроился пьяница начальником шлюза, а заодно стал вожа­ком приблудных гопников, вооружил их сетями, заставил ловить рыбу, зарабатывать на водку. Превратил дом в браконьерский рыбный склад.

С детства избалованная, Варька к таким оборотам событий привыкать не собиралась, но получалось так, что и деваться ей было некуда. Самой работать, ходить на смены ей ужас как не хотелось. Да и не было рядом ни­каких смен.

И всё же не вытерпела Варька, пошла к вагончикам строителей, да оказалось уже поздно. Уезжаем. Уезжаем к себе в Подмосковье. Трубы проложили — и делать здесь больше нечего.

Посмотрела Варька концерт, который давали строителям при свете костров и прожекторов, и пошла домой. Шла еле-еле. Сплошной гололёд. Белого света не видно. Хмурь. Синие тени. Серо-сине-фиолетовые отсве­ты. На ветках дрожат сосульки, бьются друг о друга, звенят фальшивым хрусталем. Теплый ветер. Почти горячий. Как из забытого лета. Черно-фиолетовое небо без звёзд. В поле — клочья тумана. Должно бы быть неуютно, пасмурно на душе, а у Варьки наоборот. "Нам здесь прият­но, тепло и сыро!" — словно пронеслись в ее мозгу шипящие дисканты. Но нет! Нет! Всё было по-другому. Похоже, среди всей этой тьмы восста­ло незримое солнце, пронзило невидимым светом и теплом всё вокруг, каждую клеточку Варькиного тела. Толь­ко старикам не нравится низкое давление пасмурных дней. А душа Варьки парила, как в невесомости. Где-то далеко сошедший с ума металлический динамик на столбе переда­вал неизвестно что — "Голос Америки", перемешанный с громкими, но размыто-неот­чет­ли­вы­ми советскими голосами двух дикторов: муж­чины и жен­щины. На всё это накладывалась музыка, подобная эху... И в приро­де была такая же перемешанность: над застылой ледяной равниной реял ветер южных стран. Варька как бы развертывала перед собой карту, оживляла в воображении зной­­ные страны, раскаленные пустыни. Земля впиты­ва­ла кое-где появившимися декабрьскими прота­­ли­нами дыхание персидского ветра. И вдруг над всей этой местностью, над всем этим миром Варька представила-увидела высокий, вы­ше неба дворец-замок с овальными окнами, недоступный никакой тщете, никакой тлетворности. Окна дворца походили на иллюминаторы се­кретного аппарата, который од­нажды появился перед ней в филиале номерного завода...

Это было в лучшее Варькино время — время ожидания счастья в том полярном городке. Многие обращали внимание на ее сияние и даже частень­ко спрашивали: "Не беременна ли ты, Варя?".

Шла она с бухгалтерскими бумагами по тер­ритории за второй (уже внутренней) проходной по пропуску, выданному на двадцать пять минут. Внезапно раздались крики, повалил дым из трансформаторов подстанции, отодвинулись бре­­­зен­товые врата огромного сооружения, и вышла из них вовсе не ракета — появилось гигантское серебристое яйцо с иллюминаторами и радужным нимбом. Оно не касалось ни земли, ни каких-то под­ставок, не соединялось ни с чем, неподвижно и низко висело. В полувыдви­нувшей­ся из тех же врат большой ажурной гондоле бесстрашно стояли четыре техника в белых халатах, держали в руках трубки-сопла, из которых с шумом вы­рывался сжатый воздух или азот, пытались сбить с аппарата радужный нимб, и это им как будто удавалось. Не было в тот момент у Варьки ничего, кроме восторга и удивления.

Как следует рассмотреть серебряное чудо не успела — к ней подскочил хохол в штатском, глянул полуторадюймовыми вытаращенными гла­зами и потащил в кабинет на политбеседу.

Ничего не сказал такого хохол, но вся Варькина душевная беременность куда-то исчезла. Ку­да? Ведь не сделали ей аборт техники в белых халатах!

Сейчас она чуть не всеми порами ощущала дворец-замок, вырос­ший среди ровного поля. Прон­­зительно казалось: дворец-замок и есть греющее в гололедь и хмурь незримое солнце, сейчас став­шее явным...

Пришла Варька домой, а там Антон-бан­дит замыслил новое измывательство, в качестве зри­­теля поса­дил в углу нового дружка. Смотри, мол, Серый, как мы здесь отдыхаем. И двух секунд не думала Варька, но таки поразмыслила. Словно заранее ей приснилось, как надо поступать. Закричала она, будто бешеная; схва­тила длин­ный безмен; размахнулась — и вмиг хряснула у Антона черепушка. Он даже руку не успел подставить: или сильно пьян был, или нарочно из форса не стал защищаться. Да и не помогла бы ему рука: прицепленный кузнецом к безмену дополнительный грузик сработал подобно кистеню.

Забулькал морячок, свалился на пол и ручки на груди чуть не сложил.

Конец зелёной занавески, что на окне висела, неожиданно затрепетал, стал вверх подниматься, поднялся выше роста человеческого и выпал в форточку. Не сквозняк направил его ту­да!

Какая там занавеска! И себя не помнила Варь­­ка. Может, и правда, аффект был.

Семь лет потом ей пришлось ходить в чужом малиновом халате и петь песни за высокой оградой. За этой оградой она узнала из писем то, чему поверить не могла. Оказалось, что гор­батенький муж Минки удавился. Удавился нелепым обра­зом, натянув веревку между ручками двух дверей, открывающихся в противоположные стороны. И случилось это 19 декабря — в тот самый день, когда залилась гнусная тельняш­ка киноварью.

Вот она, поднявшаяся занавеска перед фор­точкой! Уж не к тем ли дверям понесло душу моряка-мстителя на охмурение чужих мозгов?

А Минка уехала за границу с другим фотокорреспондентом. Несколь­ко успокоилась. Она — магистр магии, живет в цен­тре Брюгге. Псевдоним ее — Минна. С удвоенным "эн"

Нос у Минны сильно удлинился, иногда приобретает стек­ло­видно-лиловый вид.

О Варькиной истории сказано все. Она ста­­ла нормальным человеком, а нормальные люди не живут: книжки читают или фильмы смот­рят, сво­ей жизни нет — как бы чужую заимствуют.

Средняя сестра Анька была замкнутой и нелюдимой, странной. Даже родилась с лицом взрослого человека. Читать и считать научилась в три года. Некогда у инспекто­ра облоно попал в кол­добину "москвич", потом, как и все машины на­чаль­ства, сполз в яму у деревянного мости­ка. Берегли ту дающую фору яму больше зеницы ока! Зашел инспектор на огонёк попить чаю, малень­кую Аню на руки взял, показал, пока трактора дожидался, буквы и цифры. Недели через две Аня читала лучше, чем бабки с полным ликбезом. К семи годам знала наизусть все энциклопедии, что смогли ей найти в окружности десяти вёрст. Со временем за такую ученость определило Аньку правление колхоза счетоводом. Но не счетоводом была Анька. Она жила недоступной для ос­тальных жизнью, видела хрупкий промежуток между двумя сновидениями-жиз­ня­ми на конце потерянной лестницы воспоми­наний, зрила мир, наполненный блистатель­ными безвест­ными тенями, полупрозрач­­ными стволами неведомых дерев да белыми бес­смертными птицами, умеющими только парить, парить без единого взмаха крылом, без остановки, без снижения. Появлялось всё это для нее в той не видимой простой твари долине, где свет­лячок Утренней звезды кажется удвоенным и оливково-золо­тис­тым, где цвет и звук сливаются воедино, а роса ощущается нёбом, где похожие на змей богосущества населяют огромный радужный мир-го­род, а их отпавшая, но живая умствующая чешуя превращается в сквоз­ное и объемное сознание. Становится гением тот, к кому она прилипает. Вот тогда еще теплится надежда на полноту разматывающегося, рас­т­во­ря­ю­ще­гося бытия. Но катастрофический нуль близок — и наступает земное царство тлетворностей и уплощенных до исчезновения мыслей. А если вообразить, что ты и есть белая бессмертная птица, безо­ста­новочно мча­щаяся к точке схождения незримых горизонтов — к схож­дению схождений?

Но в нашем мире торжества пошлости и плебейства слаба оказалась Анька. Когда Аньке было девятнадцать лет, ее как-то у вокзала подозва­ла цыганка и сказала:

— Девушка, тебя ведь Аней зовут. Так? Жал­ко мне тебя, не проживешь долго на этом свете. — Повернулась цыганка и ушла, как рас­таяла.

Лет через пять к Аньке подошла та же цыганка и заявила:

— Сегодня, Аня, ты будешь в огромном доме с большими окнами. Там много хороших людей увидишь.

"Вот оно! Вот оно! Осуществляется, видно, желаемое!" — подумала Анька.

Недели две она где-то пропадала, а когда явилась к своим, вы­палила:

— Я была в огромном светлом доме с боль­­­шими овальными окнами. Этот дом-дво­рец — в великом городе. Я видела много счастливых людей в белых одеждах.

"Это где же ты была, в каком таком городе?!" — спрашивали у Аньки.

Анька ничего не смогла ответить, даже не сказа­ла название города.

— Город рядом, рядом город, — твердила Анька.

Но все отлично знали, как и она сама, что рядом никакого города нет, ни великого, ни малого. Самый ближайший — и тот — в ста шести­десяти километрах: сколько вёрст, давно забыли. В нем, по большей час­ти, — одноэтажные здания-развалюхи и — никаких домов-двор­цов.

— А где твой шарфик голубой шёлковый? — захо­тели узнать у Аньки.

Анька широко раскрыла глаза, потом схватилась за шею и заплакала. Дня через три Анька опять пропала. Целый месяц о ней никто ни­че­го не слышал. И не услышал бы никогда. Да случилось так, что полевого объездчи­ка Грача опо­или на хуторе Весёлом самогонкой, настоянной для крепости на махорке и курином помёте. Уснул Грач под телегой, а потом уже не мог понять, что с ним происходит. Встал буд­то он из-под телеги и пошел дорогой. Только подошел к повороту на деревеньку — как луна вы­глянула из-за туч, ярко осветила дорогу. И слышит Грач: раздается сзади какой-то топот. Топот ближе и ближе. Видит Грач: здоро­венный белый бык за ним гонится. Свернул Грач с дороги на троп­ку — а белый бык за ним следом. Един­ствен­ный рог огнем горит, из ноздрей свист идет. Помчался Грач сломя голову по полю, увидел в по­ле амбар без крыши, открыл дверь амбара, нырнул внутрь и смот­рит в щелочку, что бык делать будет.

А быка уже и нет. Ушел куда-то. Пропал в но­чи. На одно мгновение пришла к Грачу ясность: вспомнил он, что напро­сился к хозяевам хутора ночевать.

Отпели тогда петухи, скотина угомо­нилась, долго всё было спокойно, а Грач еще ворочался на набитом хрустящей соломой тюфяке, вспо­м­инал службу в противовоздушной части вбли­зи далекой от авианалётов Пензы, больные мечты о фронтовом пайке и выматывающую внут­­ренности кис­лую капусту, кислые лесопосадки, кислые крылья стоящих самолётов, откры­тый всем сто­ронам света строевой плац, караульное помещение с жесткими двухъярусными нарами...

А у Метелихи, хозяйки хутора, объявились тем временем ночные гости. Голоса их, вначале тихие, становились громче и громче. Под­нял­ся Грач, нащупал дверь, легонько потянул на себя поперечину, за­тем чуть отвел опущенные занавески. Посреди полутемной сто­ловой стояла кадка. Вокруг кадки бегали в чем мать родила Метелиха и две женщины с огромными носами. Лица бегающих были густо покрыты са­жей. В кадке что-то шипело, плавала дощечка с укрепленной на ней горящей свечкой. В одном углу комнаты стояла цыганка, чуть качала головой и, пришептывая нечто невнятное, сверлила глазами под­ни­ма­ющийся над кадкой пар. В другом углу сидел краснорожий мужик с живой, трепещущей, но уже безголовой черной курицей в руке.

— Ой ли, ой! Ой ли, ой! — тонко гнусавили бегающие бабы. — Изыдите, змии! Изыдите, окаянные! Виридон! Ах, Виридон! Брось опять им молоду! Брось опять им молоду! Третию! Четвертую!

И здесь Метелиха заметила Грача:

— Проснулся, раз-мил-лай! Бесприютная го­ловушка! Грудь-сердечишко болит! Еще выпей кружечку, еще выпей золоту!

Выпил Грач кружку или две — не помнит. Только дал ему хорошего тумака краснорожий му­жик и сбросил с крыльца. Потом уже оказался Грач под телегой, потом бежал от быка… Вспомнил это Грач — и тут же всё забыл. Свалился в амбаре, уснул, и приснилось ему, что идет он по железнодорожному полотну с восемью или десятью колеями, а сзади мчится на всех парах раскрашенный паровоз — крик моды пятидесятых — грозно латунью блестит, сер­пастый орден выпячивает, гудит что силы — сильнее грома в ущельях, мощно хлопает крыш­кой над трубой, колпаки песочниц ку­лаками вытягивает, контррельсами стрелок, как зубами, щелкает... И на какую бы колею Грач ни становился, па­ровоз на ней же оказывался. Двинулся Грач через ямы и промоины в луг заболоченный, а злой паровоз-красавец без всяких рельсов следом погнал...

А утром мимо амбара, продираясь через ко­но­пляное поле, ругая росу, вымочившую подолы, шли три старухи с корзинами на закорках. В корзинах была ворованная колхозная свёкла, прикрытая сверху лопухами и грибами. Услышали, что кто-то в амбаре стонет и ноет, открыли дверь и увидели образину проснувшегося объездчика. Хотели было со страху дать дёру, да одна из старух, девяностолетняя де­вуш­ка Настя, заметила в дальнем углу на гвозде голубой шарфик, а под ним — мертвую Ань­ку.

Анькино лицо и руки изгрызли мыши. Оставшаяся нетронутой Анькина кожа стала черной, как у негритянки. Рядом с Анькой лежала сморщенная выцветшая фотография. На фотографии среди бурьяна стояли две фигуры. Одной из фигур была Анька, другой — неиз­вестная женщина в цветастых одеждах. За год до этого у Аньки нашли прирожденный порок сердца... Трудно было сказать, где он раньше скрывался и объяснить, как Анька прожила столь долго.

Гадать о случившемся особо не приходи­лось. Поэтому дознаватель с фельдшером составили про­токол и укатили на мотоцикле — том самом, в ко­ляске которого они месяц назад, во вре­мя внезапного умственного затмения, привезли сюда Ань­ку для надруга­тель­с­тва.

Пыль от мотоцикла не рассеялась, как подошла к мертвому телу Глашка-монашка, покурила ладаном, помолчала минут пять, глядя на дорогу, медленно раздавила мужским ботинком длинную двурогую гусеницу, потом убрала в карман черный засаленный молитвенник и велела хоронить Аньку в поле рядом с амбаром. Была Глашка дьячком-попом-митро­по­литом, рос­сийским и вселенским патриархом... В тридцатом году ее выгнали из церкви за блуд со священником. Поэ­тому Глашка живой и целой осталась, родила девочку. Остальной причт расстреляли или раскулачили и сослали. Наказана была Глашка пре­великим лилово-стек­ло­видным носом, как в позд­ние времена племянница ее, Минна-Мин­ка. Чис­лился за Глашкой грех доносительства.

Забудем про это. Мир праху Анькиному. Оста­лось рассказать еще об одной сестре, вернее, о ее дочери.

Доманька, самая хозяйственная и домовитая, была намного старше сестер. Из-за нескончаемых хлопот она часто не удосуживалась схо­дить на почту за двадцатирублевой пенсией. Ссылаясь на дальность, поч­тальоны носить отказывались. Доманька держала черную коров­ку по име­­­ни Жданка. Жданка давала молоко — гуще сли­вок, но молоко это имело горький прив­кус: то ли оттого, что в сено по нерадивости косца-соседа попадал чернобыльник, то ли оттого, что Жданка нарочно выбирала себе горь­­кое или — природа ее коровья была такова. Мо­локо принимали за козье, но покупать его никто не хотел. До­манька делала из молока простоквашу. Кислое и горькое как-то компенсировали друг друга, вместе создавали необычный, невозможный букет. Простокваша пользовалась успехом и была главной статьей Домань­ки­ных доходов. Лежачие больные требовали именно Доманькиной простокваши. А умирающие (вот незадача!) находили в этом напитке последний вкус к жизни и, составляя завещания, не забывали и Доманьку.

Поздняя дочь Доманьки, неизвестно от кого, больше походила на Варьку и Аньку. От Домань­ки в ней не было ни черточки. Считали, что ребенка подкинула одна из младших сестер. То ли Варька в тюрьме родила, то ли Анька — тихий омут! — учудила. Мы ничего об этом не знаем, только смутно догадываемся.

Эта дочь всех сестер, Даша, училась в университете. В родных мес­тах она не была два года. Однажды, гуляя по Томску (а может быть, по другому сибирскому или уральскому городу — точных обозна­чений мы не намерены делать), Даша проходила мимо здания вокзала и внезапно столкнулась с цыганкой. Цыганка немедленно обняла Дашу и заявила:

— Девушка! Тебя ведь Дашей зовут!

Даша вырвалась и пустилась бежать. К себе в общежитие она не пришла ни в этот, ни на следующий день, в аудиториях не появилась.

А бросилась Даша не куда-то, а в одну достопримечатель­ную гостиницу. Прошмыгнула ми­­­мо заслуженного, но упорно невежливого швей­­цара Терентия, бросив на ходу: "К Алевтине!". Имен­но в этот день Алевтина и дежурила по коридору.

— Что с тобой, Дашенька? — обмерла Алевтина. И никто бы не узнал в этой коридорной мадам бывшую неудачливую абитуриентку — иранские ковры, финские диваны, уют, клиенты из номеров-люкс и много такого, о чем говорить не принято.

Было у Даши и лучшее пристанище. В бывшем доме купца Филиппова жила графиня Юсо­в­ская, владевшая когда-то те­ми землями, откуда была родом Даша. Останавливались у графини мно­гие, даже те, кто грабил ее усадьбу, поджигал постройки, вырубал деревья в аллеях. Чуть не дошло в девятнадцатом году дело до разбирательства: тогда поджигатели чуть не зажарили живь­ем отдыхавшего в имении охотника, игрока, матерого большевика из дворян — их сиятельство товарища Белощекина. Многие приезжали теперь к бары­не, а кое-кто даже смог найти у нее защиту перед законом. Последний раз Даша была у графини на юбилее. Там присутство­вали: очень знаменитая артистка, престарелый член РСДРП, некогда беседовавший с Лениным, бывший секретарь обкома, отслуживший председа­тель исполкома, два полковника, действующие чиновники. Дер­жалась эта знать не так смиренно, как крестьяне, но и не подобно обычным гостям. И артистка, и полковники клали локти на стол, звенели ло­жеч­кой о чашки; шум­но прихлебывали; говорили "ка­тáрсис", вместо "кá­тар­сис", "фé­тиш", вместо "фе­тúш"... Графиня еле заметно улы­балась Даше на ее вопросительные взгля­ды. Тогда сидел сре­ди гостей некий факир, па­ра­пси­хо­лог — лицо неопределенной на­ци­о­наль­ности: на четверть гуцул, на четверть лопарь, на четверть бербер — и многыя и многыя и многыя. Его звали Кир. Он сразу понравился Даше. Она вре­ме­на­ми взглядывала на него и чем больше взгля­дывала — тем больше вспоминала репродукции кар­тин Вру­бе­ля. Ей стали при­хо­дить в голову строчки Лермонтова, да такие, что никак не подходили к обстановке: "Я видел горные хребты, причудливые, как мечты", "Кочующие караваны в пространство брошенных светил". Ли­цо Кира оставалось не­про­ни­ца­емым. Он походил и не походил на мулата. В его глазах временами про­бле­ски­ва­ла турнбулева синь. "Такими, наверное, были учú­тели учителей, доантичные народы моря", — думала Даша. И вдруг ее настроение резко испортилось. Даша заметила, что на Кира без всякого за­зрения совести пялится сверхзнаменитая артистка. Крылья породистого носа артистки чуть по­д­ра­гивали. В гру­ди Даши похолодело. Арти­стка выглядела на все сорок, но тягаться с ней Даша не могла и мечтать. Что за дело до того, что артистка менее свежа, менее симпа­тична, не умеет правиль­но держать ноги и руки, де­лает не там ударения. Даша почувствовала себя не барышней-кресть­­янкой, не ба­рышней-сту­дент­кой, но — тем, кем и была: кресть­янкой-барышней, крестьян­кой-сту­дент­кой, и это не­смотря на всю выучку, ко­торую она семь лет с перерывами, начиная с трехлетнего возраста, проходила у гра­фини. Даша обратила внимание на странности одной из полковничьих жен: рот полковничихи был полураскрыт; проделывая прихваченным со стены антикварным веером уморитель­ные отвлекающие манёвры, она так и косила глазами в сторону гуцула-бербера. Вся ее душа словно устремлялась туда. Видя это, Даша чуть не усмехнулась, ей стало гораздо легче. На Дашу нашло еще озарение. Что за выражение лица у жены другого полковника, черноволосой плот­новатой осо­бы? "И эта!" — мелькнуло в го­лове у Да­ши. Но нет, нет! Глаза этой полковничихи были на­литы смесью гнева, легкого презрения, возможного прощения. Вот оно что! В проти­воположном углу смазливый лейтенант Подберезкин слишком погрузился в раз­весёлую беседу с внучкой графини Стеллой. Да­ше тоже стало весело. "Кочу­ю­щие караваны в про­странство бро­шен­ных светил" — про­пела она про себя.

Кир чаще молчал, но оживился, когда разговор при­нял неожиданный оборот. Кто-то из гостей поведал обществу эпизод: недалеко от пограничного пункта какая-то женщина не то пре­вратилась в дым, не то растаяла. Остались от нее только одежда и правая стопа. Таможенному чину бросился до этого в глаза огромный глазурно-ли­ловый нос женщины… Среди гостей раздались реплики: "Там, где контроль, — там и мошенничество. Надо было что-то пронести — вот служакам и показали для отвлечения внимания фокус"; "Причем здесь фокус? Дело было 31 мар­та — как раз накану­не первого апреля. Всё пах­нет газетным розыгрышем".

В разговор вмешался один из полковников — военный юрист:

— В редких случаях человеческая плоть про­являет свойства льда и напалма сразу. Первые случаи связанного с этим исчезно­вения людей появились с приходом в Европу табака. Хорошо, что сейчас перестали поджигать и ронять на себя трут. Живая кожа выделяет горючую субстанцию, но воспламеняется эта суб­станция с трудом. В начале семнадцатого века исчезла леди Одиллия Тронквилл, стоявшая слиш­ком близко к камину. В середине восемнадцато­го века после прохождения шаровой молнии истлел некий кавалер Месере де Ко. И не только с людьми происходит подоб­ное одержание: в 1911 году в Шлезвиг-Голь­штей­не это случилось с моп­сом-аль­би­но­сом, одетым в натуловищник. Мопс надавил зубами на капсюль пус­того патрона. От кобеля остались только когти, один клык и ткань натуловищника — тело истаяло вместе со скелетом.

Полковник огляделся, потом остановился взгля­­дом на салфетке и произнес:

— Аномальный эффект в том, что закрытый толстой тканью жир горит без доступа кислорода при температуре горячей плаз­мы, испаряет кос­ти и всё остальное. Но ткань почему-то остается!

Полковника перебили несогласные с ним спор­щики: истаивает-де не тело, а его фантомы; само живое существо находится в таких случаях где-то в другом месте, а оно может быть уже и не жи­вым...

В разговор вмешался Кир:

— Ученым удалось воспламенить завернутую в одеяла свинью. От свиньи почти ничего не осталось.

Затем все стали слушать только Кира. Кир при­нялся рассказывать закарпат­ские истории о вещах таинственных, но касались они не тела, а души. Посеяв интерес, он перешел к теории: "Есть арифметика, алгеб­ра и квантовая механи­ка души". И получалось по его душенауке: "2 + 1 будет 1, а 1 + 2 будет 2; в одном человеке живет много душ; и существует в нем еще нечто: не од­но, не многое, внебогое". Затем приступил Кир к сеансу, а в качестве медиума пригласил Дашу.

Помнит Даша, что сидели все возле нее полукругом, говорила она что-то в медиумическом сне, многое что говорила. Кончился сеанс, но все остались сидеть полукругом и утешали Дашу, утешали. В чем утеша­ли — так и не поняла Даша и ничего из слов не запомнила. Было у нее очень легкое настроение. Показалось ей, что она только-только ходила по небу, а потому и не заинте­ре­со­ва­лась ничем особенно.

Месяца три прошло, как графиня уехала: то ли к детям в Москву, то ли к их бывшей гувернантке в Швейцарию. А захотелось Даше спросить, что было в конце того вечера, что говорила она в медиумическом сне и чем так разжалобила собравшихся. Теперь Даша загостилась на работе у Алевтины. Она четвертый день жила в отеле то в одном, то в другом номере, листала подшивки журналов. Время летело мол­ниеносно. В последний день она решила за­пе­реть­ся и никуда не выходить. Раньше Алевтина предлагала Даше необычные способы по­сто­ян­но­го поселения в гостинице, но и просто так удержаться в ней более двух дней Даше никогда не удавалось. Что-то толкало ее оттуда вон. Не любила она развеселых коман­ди­ро­ван­ных, торговцев-ру­ко­во­ди­­те­лей и их говорливых экс­пе­диторов, а осо­бен­но опасалась гостинич­ной ад­министрации. Не всякий раз находилась что ответить, чтобы не подвести Алевтину. А при­кидывать­ся подстилкой для Кавказа ей было неприятно. Пока всё сходило с рук. Ей удавалось близко не сталкиваться с за­ве­ду­ю­щим и громилой-завхозом. Вечером четвертого дня, по­­­кидая гостиницу, Алевтина прихватила лиш­ние ключи от номера, где находилась Даша; кивнув, пробежа­ла мимо опоздавшей сменщицы: под­писи в журналах есть, всё в порядке. Лишь сев в автобус, Алевтина чуть не хлопнула себя по лбу: она не напомнила новенькой дежурной о Дашином присутствии. "А, ладно, сойдет!" — подумала Алев­тина. Много дел. Целый клубок. Еще нужно успеть в консультацию... И из-за чего! "Вот дура!" — проклинала она себя. Надеялась, что всё обой­дется одним визи­том к знакомому приветливому эскулапу (она произносила про себя "ескулапу"), без анализов и диспансера. В крайнем случае намекну на дополни­тель­ную служ­бу. И у них что-то похожее на спецотдел есть. Пусть ГБ (она произносила "ге-бе") отправится в КВД!

Не прошло и сорока минут после ухода Алев­ти­ны, как в номер Даши вздумал ломиться задер­жав­шийся на работе заведующий. Не найдя ключей, громко распекая служащих, он потребовал завхоза. Мож­но было подумать, что начальничек забыл в номере золото или уснувший во хмелю предмет сластолюбивых намерений. Зав­хоз незамедлительно явился и начал взла­­мы­вать дверь, но как-то неумело. Во время этой процедуры заведующий и завхоз громко переговаривались друг с другом, иногда отпускали соленые словечки, будто адресованные ей, Даше. "Опять сидели за одним столом и опились коньяку!" — догадалась она и стала быстро оде­ваться для выхода на улицу. В ушах звенело. Одеваясь, Даша слов­но бы чувствовала, что дверь и есть она сама, что это не дверь взла­­мывают, а ее, Дашу. И разницы никакой. Именно она, Даша, есть проем, пространство для чужих грязных душ. Ах, медиум! Медиум! А эта странная пустота в чуть колеблющемся на стене зеркале! Что там скрывается? Что такое белесое? У зеркала был брак, оно немного вытягивало или сжимало изображения, а сейчас оно вытягива­ло и сжимало пустоту. Оно умножало пустоту, и "Пусти ту!" звучало в зерка­ле, и зеркало билось о стену, и пустота билась о пустоту. Не выдержав нового, резкого натиска на дверь, трясясь от пред­чувствий и страха, Даша распахнула чуть примороженное окно. По лицу и ногам ударило волной холода. Вдох­нув новое морозное "Пусти ту!", долю секунды поболтавшись с заж­му­рен­ны­ми глазами на полуубранных вверх тентах-жа­лю­зич­ках, Даша прыгнула вниз. Это оказалось окно четвертого этажа. Попала ли она на крышу пристройки, спаслась ли каким иным об­­ра­зом, перепутала ли перед прыжком этаж из-за частых переселений — не нам судить. Дней через семь Дашу опять видели в университете — в модных узорчатых сапожках, но поче­му-то без каблуков.

— Где ты пропадала так долго? — спрашивали ее. — Тебя искал какой-то корявый в голубых погонах.

— Я была рядом. В соседнем городе за рекой. И жи­ла в высоченном здании-дворце с овальными окнами, — как бы сквозь же­лание отвечала Даша и показывала рукой направление, где находился город.

— За рекой нет ни города, ни зданий! Одна тайга! И моста через реку здесь никакого нет! — возмущались студенты. "Спятила. Спятила. Офигела!" — решили про себя одни. "Да она скрывает любовную историю!" — подумали дру­гие. А третьи, совсем сдвинутые и обескрышен­ные, вид­но, обмотали мозги лукавым телевизион­ны­м спа­гетти:

— Ты, Даша, побывала у инопланетян на ле­­тающей тарелке. Отсчитай на всякий случай десять лунных месяцев. Не повредит!

С мнением о тарелке Даша не согласилась:

— Здание находится на земле. Среди огромного города. Наверное, самого большого города в мире.

Можно было поразиться тем изменениям, что произошли в Дашиной комнате. На стене над кроватью Даши больше трех лет висела огром­ная фотография в рамке. Верх искусства, какая-то музыка, а не бумага с изображением. Те­перь эта фотография сморщилась и по­чер­нела. Фигуры на ней изменились. Там, где раньше находилась тетя Миночка — красовалась цыганка, та цыганка, которую Даша повстречала у вокзала... А вместо тети Варечки, да, вместо тети Варечки, стояла среди деревь­ев сама Даша. Другую стену комнаты рань­ше украшала искусная познаватель­ная картинка с изображением оби­тателей моря: над колонией гидроидных полипов реяла их свободнопла­ва­ющая половая форма — медуза, а левее медузы располагалась личинка полипов, дочь медузы — паренхимула. Теперь поло­вая форма оказалась перечеркнутой жирным красным крестом, а личинка — вообще оторванной вместе с бумагой. Похоже, приходили какие-то гости.

Возникла еще одна заминка:

— Даша! А где твой черепаховый перстень с малахитовым трилистником? — спросила соседка.

Даша посмотрела, словно во сне, на средний палец левой руки и вздрогнула. Палец этот на глазах стал бледнеть и становиться тоньше. Он как бы таял, подобно пальцу Снегурочки.

Через неделю подошла сессия. Экзамены по­неслись один за другим. И вот последний из них — физическая химия. Слушая ответ Даши, преподаватель приобнял ее за плечико. Потеребив плечико, он его сжал, после чего весьма плотно прижался дергающейся ляжкой к Дашиному бедру. Физическая химия — самый страш­ный экзамен из всех пяти. Студенты были погружены в свои дела и, скорее всего, ничего не заметили.

Весь следующий день, воскресенье, доцент ка­федры физической химии провел в общежитии. "Надо же! Опять ошивается!" — подмигива­ли друг другу пятикурсники. Однако чем он там занимался — никто толком так и не рассказал. Только утром доцента нашли в женском умывальнике среди кучи гряз­ных тарелок. В верх живота ему кто-то вдавил кухонный нож. Вмес­те с рукоятью. Лезвие ножа, очевидно, располагалось внутри груд­ной клет­ки. В том же умывальнике увидели мертвецки пьяного вахтера, сдавшего сме­ну еще сутки назад. В волосах на голове вах­те­ра скромно приютились осколки разбитой та­­релки, отнюдь не летающей. Проснувшись, вах­тер ни­че­го не смог вспомнить. Через час после пробуждения, уже находясь в КПЗ, вахтер закричал что мочи, схватился за шишку на голове и испустил дух.

Даши в общежитии уже не было. Ровно в пять часов утра, в поне­дельник, она сидела в вагоне поезда, увозящего ее домой. Прошли кислые двадцать девять часов, проведенные в дороге, с ожи­даниями на перегонах, пересадкой, просро­ченным пересохшим печеньем и чаем с привкусом битума.

Даша шла по заснеженному пути. Хрустел тонкий зеленоватый ледок под ее сапожками. Из труб домов поднимался приятно пахнувший дым. По дороге прыгали галки, суетились у паривших разводов, оставшихся от свежевылитых ополосков. Откуда-то возник ослепляющий солнечный зайчик, мелькнул по гла­зам, исчез. У мостика под крутым холмом торчала из льда и снега корич­невато-желтая кольцеобразная буд­ка без крыши. Даше эта будка показа­лась страш­но знакомой, хотя и построили ее в Дашино отсутствие. Окно будки закрывала массивная зе­лёная решетка в форме трилистни­ка. Правее, прямо на снегу лежал и как будто растекался, мер­цал льдяными иглами толстый ярко-крас­ный ковёр. Ковёр доходил до кре­ня­ще­гося сооружения, похожего на отвалившийся каблук. Это черное сплош­ное сооружение раз в двести больше будки, но смотрелось невзрач­ным и неприметным — какой-то обгорев­ший перевернутый ангар. Над ним задумчиво парил бледный ангел с факелом в руке. А что за голова у ангела! Голова жука-мо­гиль­щи­ка!! Даша фыркнула и отверну­лась. Мир стал гораздо шире. Шагая, она стала разглядывать полёты га­лок и дымы из труб. Всё-таки более при­ятное зрелище. Ей пришло на ум случившееся в общежи­тии... Даша не чув­ст­во­ва­ла за собой вины. Она лучше многих знала обманные грани этого мира. Недаром ей удалось посетить волшебный дворец с овальными окнами. Эти два человека — высокий и низкий — оказывались одними и теми же всё время. Уйди от одних — попадешь к другим. Всё равно: завхоз с заведующим или доцент с вахтером! Это мог­ли быть и дружинник с милиционером, художник с музыкантом, дворник с водопроводчиком — насильники, на­силь­ники! Она знала, кто это, она зна­ла. То были моряк с фотографом, моряк с фотографом, под личиной любых людей. В уни­верситет Даша больше не вернулась. У Доманьки умерла коров­ка Жданка, и теперь Доманькиных доходов не хватало на то, чтобы по­сылать деньги. Зато стало меньше хлопот из-за того, что ис­чезла горькая простокваша. Ждан­ка, умирая, чуть не родила двух разновеликих бычков. Даша знала, какие они быч­ки. Как хорошо, что она выбросилась из окна! Удар тела о леденелые куски битума не дошел до сознания. Беспокойная душа вы­летела из тела дважды: до и после удара. И это были две разные, сильно испачканные души родственниц, но — не Даши, не Даши! Её же душа, чистая, бело-серебристая, почти вся давно находилась там, куда тай­но рвалась, — в высоком дворце с овальными окнами.

ПУЗЫРИ НА СЕТЧАТКЕ

(мужской текст)

Время действия: начало 90-х годов. Живы воспомина­ния о первой войне в Персидском заливе. Не­раз­решенная неустойчивость в биосфере.

Текст. Трамвайное дребезжание. Окна. Текст. Шес­тая планета двой­ной звезды в галактике М 40. Центр планеты — спрессованная до металли­ческого состояния живая органика... Гм-м... Что-то автор наврал. Воз­можны ли планеты у двойных звёзд? Если эта планета не искусственная, с искусственной орбитой? Трамвайное дребезжание. В окне — серое небо. В сером небе ни одной звезды, ни одного солнца. Остановка. Двери с ляз­ганьем открываются. Серые лица прохожих. Идущие фигуры без теней. Блед­ные лица детей. Муляжи. Симуляши. Наваждения. На бронированной двери казенного заведения привинченная болтами табличка:

САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ

Мощные стальные болты. Крепкие запоры. Это не жалкие двери почты или какой-то блинной, за которые всегда по инерции дергают: "Что там? А вдруг?". Планета Земля как-то необычно тверда. Наверняка вокруг ее ядра расположена твёрдая, как орех, черепушка. Куда исчезает энергия желаний, когда их останавливают? В какие зловредные лучи она уходит? Нет намерения возвращаться назад. Тем более — на противоположной сторо­не улицы не видно остановок. Парк. Заборы. А как там система двойной звезды в галактике М 40? Парк дикий. Заболоченный. Можно на расстоянии ощутить чуть ли не порами кожи, как снуют в нём комары. Пронизывающий ве­терок. Серые лица про­хожих. Бледные лица детей.

Длинное двухэтажное здание. Надпись на табличке: "Солярий". Дверь открыта настежь. Указа­тель у лестницы: "Солярий на 3 этаже". Это в двух­этажном здании? Старая лестница. Второй этаж. Запахи прачечной. Лестница идет далее. Чердак? Надпись на стекле: "Солярий". Да будет солярий. Звон монет. Рука с серебристо-бе­лы­ми лакированными ногтями подает защитные оч­ки с привязанной к ним бельевой резинкой. Все мес­та обслуживания пустуют. С правилами ознакомлены? Да! Когда-то видел... Двойная звез­да двухэлемент­но­го облучателя. На стене — тень в виде острой лисьей морды. Непонятно, что отбрасывает эту тень. Вот заплескалось коричнево-фи­о­ле­то­вое мо­ре с зеленоватыми трубками в центре. Удивитель­ные очки с разводами и стеклом не­рав­номерной толщины. Предположим, это не облучатель, а некое солн­це, несколько чужое. К такому солн­цу нужно повернуться спиной, что­бы не получить катаракту. Вот-вот, повернулся спиной. Очки можно снять. Открыл наугад книгу. Уперся в строч­ки. На природе, на жаре обычно ничего читать не удается. Солн­це бьет молотом по голове, пьет электронную плазму нервных кле­ток. А говорят: солнце, солнце! Давно бы по­ра понять: источник всего — Земля, а не Солн­це.

Итак... В результате небывалых магнитных бурь, вызванных потоками тау-частиц из галактики М 40, на Земле погибли все млекопита­ю­щие, кроме беременных самок. Дым по­жаров отражался в невысыхающих лужах. Радиоактивные облака от кое-где рванувших ядерных боеприпасов и атомных электростан­ций уже завершили свой путь. Автострады, забитые грудами помятого ме­тал­ла, потихоньку брала штурмом растительность.

М-м-м-м! Нетрудно догадаться, что самки, в особенности женщины, породят нечто неизвестное. Иначе зачем вся эта история! Здесь до него дошло, что проговаривает он про себя соб­ственные мысли, но каким-то не своим голо­сом, с какой-то чужой интонацией, чуже­родной вкрадчивостью. В чем дело? Вот текст страниц через сто. Главная планета М 40. Датчи­ки планетарных моз­гов перегрелись. Континент грозит наползти на кон­тинент. Тре­щины тронули оптические луга. Стоп! Вот оно как! Ультрафи­олетовая лампа отражается в гладкой поверхности стен. Глянцевое метал­лизи­ро­ван­ное покрытие. Ультрафиолетовые лучи отражаются от блестящих заворотов обложки, от белых страниц книги. Да здравствует катаракта или что похуже!! Поверхность стены чуть не зеркальная! С тем же успе­хом можно пялиться и прямо на кварцевую лампу! Вон отсюда. Вон! Уже и время. Что за допотопный солярий со стойлами! Мадам-опе­ратор куда-то исчезла. Вхо­дит веселая ком­па­ния желающих слегка поджарить в уль­тра­­фио­лете кожицу. Горластые студентики обо­его пола. Они здесь не впервые, готовы занять стой­ла под кварцем без особых церемоний. Вон отсюда. Вон! Отсыревшие бетонные ступени лестницы. Шум улицы. Улица. Тол­­пы уныло спе­шащих душу продать. А многие ку­да-то торопятся уже после свершения сего приятного акта — где тут до горластого веселья ввалившейся в со­лярий компании! Пейзаж всё тот же, но микроожоги кожи делают его чуть-чуть иным. Иное добавляет и приближа­ющийся закат. Горение кожи дает "горение" деревьям, заборам, зданиям.

— ПЭ АШ! Галгаш! — вдруг раздается жен­ский крик.

Вдоль трамвайной линии вслед за ПЭ АШ, вы­искивающим табличку с буквой "Т", дви­га­ет­ся особа приятной упитанности. Особу со­тря­са­ют эмоции, но это сотрясение выглядит у нее уместным, гармоничным, панорамным.

— Ах, это ты, О АШ! — деланно изумляется ПЭ АШ. — Как ты оказалась в столь диком месте! — И не дожидаясь ответа:

— Поздравляю с успехом! — вспоминает ПЭ АШ не­давнюю выставку, корреспондентов вокруг О АШ, движущиеся по стенам зайчики от имитирующих перпетуум-мобиле металлических кренделей, ат­мосферу праздника, десятка два всяких-разных таких-сяких картин, сот­ни три малярных изысков и, как ни странно, два не­фигуративных шедев­ра. Карикатуры, осколки стекла, хвосты бомб в куче раскрашенных перь­ев и еще что-то. Это что-то и было ее, О АШ, работой: висящие напо­добие паутин нитки, мес­тами переходящие в четки, местами в лески с гигантскими блёснами, крючками, пластиковой рыбой, местами — в сети с грузилами, местами — в радиоантенны, в укрепленные на изоляторах про­вода с сидящими на них птицами. На всем этом сперматические нити от жидкого пенопласта, стек­ло­дувные микроорганизмы с ехид­ными улыбочками... Впечатление? Впечатление. Надо бы выразить одобрение. Интуи­тивно ПЭ АШ развел руки, приподнимая их при этом вверх, и жест дейст­вительно вышел позитивный, лишенный оттенков сомнения. Даже с подтекс­том, но где же, черт, эта трамвайная остановка? Иногда бывает такое, что в одну сторону есть, а в другую не полагается.

— Я — девочка спокойная, — прошептала О АШ, вцеп­ляясь в руку ПЭ АШ.

АШи, не сговариваясь, двинулись вдоль солидных уложенных наклон­но бетонных плит, выстилающих берег узенькой речушки. Вскоре они не­принужденно расположились на них ме­жду автостоянкой и какой-то стро­ительной пло­щад­кой с вагончиками. Не успела О АШ рас­курить сигаретку, как откуда-то выбежала полудворняж­­ка-полуовчарка величиной с борова. Впро­­­чем, всего лишь центнера эдак на полтора-два. Мед­ведедав встал в полуметре, издал свирепей­ший рык и принялся оглушительно ла­­ять. Сразу стало ясно, что отогнать этого зверя не удастся ни камнем, ни палкой, лаять и ронять слюну он может бесконечно и убегать никуда не собирается. А место казалось почти ук­ром­ным, с него открывался неплохой вид на про­тивоположный берег с газоном и рощицей. Выбирать­ся для смены посадочной площадки отсюда поверху, натыкаясь на какие-то ограды и колючую проволоку, нелепо, но еще нелепей идти по верхней узкой полосе берега, до которой не доходили плиты. Вся эта полоса утопа­ла в крапиве, густо поросла бодяком, репейником и прочей подобной растительностью. А по наклонным плитам, наполовину уходящим в во­ду, мог про­мчаться только сумасшедший мотоциклист на приличной ско­рос­ти. Даже балансируя, по ним не пройти более трех шагов. И здесь О АШ указала рукой на один из вагончиков. Дверь вагончика была запер­та на щеколду, в уш­ках щеколды вместо замка висел согнутый сварочный электрод.

Собака проводила АШей до ступенек перед дверью и внезапно отстала, словно вагончик ей не принадлежал. Похоже, именно здесь, у ступенек, зверюга не один раз получала хорошую взбучку. В вагончи­ке было чисто и ухожено. У окна находился откидной столик, а возле него — привинченная к полу табуретка.

— Я девочка спокойная, — протянула О АШ, усаживаясь на табуретку.

"Наверное, на шестом месяце, — подумал ПЭ АШ, — никакое излуче­ние из галактики М 40 ей уже не страшно".

— Ложная беременность, — заявила О АШ. — Возникла во время работы над "Сетями". Меня тогда никто не видел, я жила на гра­нице между Новгородской и Псковской областями. Пустынное место, по-настоящему пустын­ное. Никакой власти там уже нет, у живущих — свои за­коны, большая часть домов разрушена, многие необитаемы. Остановленные и никем не охраняемые предприятия, превращен­ные в свалки. Масса материа­ла для "Сетей"! А я до поездки плакала, что нигде уже не найти промыш­ленных обрезков.

ПЭ АШ еще раз вспомнил работу "Сети", представил ее... Да-а-а! Ведь он недооценил сие творение! Что-то просмотрел, прошел мимо. В нем было нечто обочинное, оставленное и, вопреки всему, нечто новое, само­за­рож­даю­щее­ся, зарождающееся из самого себя. ПЭ АШ вдруг почувство­вал: на него надвигается тень сомнения. Мало ли что в жизни бывает, а если...

— Ты думаешь, меня там обработали снотворным и оплодотворили? Так? Раз все видимые и невидимые признаки налицо? Если хочешь знать, я то же самое думала, но никакой беременности у меня нет. Обойти всех профессоров нет возможности, но тот, у которого я была, ни­чего не нашел, хотя никаких объяснений явлению не дал.

* *

Следующим утром ПЭ АШ топал совсем по другой набережной — набе­режной Мойки. Окружающие предметы, прохожие были какими-то необычными, что-то во всем чувствовалось не то. ПЭ АШ стал внимательно смотреть на женщину, которая двигалась ему навстречу. Она шла быстро, но не за счет частого переставления ног, а за счет большой ширины шага. При этом ее коленки при ходьбе полностью не разгибались. И вдруг вместо головы на плечах женщины объявилось какое-то темное месиво, затем исчезло: по набережной шла женщина без головы. Через три-четыре шага голова вновь появилась. Лицо у женщины было какое-то размытое. Вот возник белобрысый парень. Когда парень проходил мимо, ПЭ АШ заме­тил, что у него два носа.

Из подворотни выехал белый "москвич" с ино­городними номерами и, повернув, газанул, наплевав на знак односторонности, в сто­рону Невского. ПЭ АШ успел еще раз взгля­нуть на но­мер, теперь уже с другой стороны, а имен­но: на сочетание букв "КТ". Элементы каждой из букв "К" и "Т" не пере­секались. На месте, где должны быть пересечения, зияли пустые места.

К стене одного из домов на набережной была приколочена табличка. На табличке значилось:

БЕРИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

МУЗЕЙ ПЕЧАЛИ

ПЭ АШ прочитал еще раз:

БЕРИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

МУЗЕЙ ПЕЧАЛИ

В трамвае, на той стороне, где размещались одинарные кресла, третье или четвертое кресло было покрыто пледом. Сверху на оконном стек­­ле значилось:

МЕСТО КОНДЕНСАТОРА

Перечитывать ПЭ АШ не стал. Достаточно было и того, что откры­валось из окна трамвая, идущего с дозволенной скоростью два километра в час:

"АМЕРИКАНСКИЕ РЕСТОРАНЫ

БЫСТРОГО ЗАБЛУЖДЕНИЯ",

"РЕМОНТ ЗООТОВАРОВ",

"СОРИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ",

"КАФЕ ЭКСПРЕСС-ВЫУЖИВА­НИЯ",

"ТИТР ЮНОГО ЗРИТЕЛЯ"...

Вечером того же дня ПЭ АШ увидел табличку:

КНИЖНАЯ ДАВКА ПИСАТЕЛЕЙ,

а на стеклах другого магазина:

ЧАЙ. КОФЕ. ТРУПЫ.

ПОХОРОННЫЕ ИЗДЕЛИЯ.

Книга о галактике М 40 куда-то исчезла. В обновленную га­лактику превратился Млечный Путь и его часть — планета Земля, а также город Петербург. Но несправедливо говорить толь­ко о Петербурге и только о планете Земля, ведь изменения коснулись представлений и сно­ви­дений, а их астрономия-география никем не исследовалась. Где находятся наши сны и грёзы — никто не знает.

Какие грёзы? Стоило ПЭ АШ закрыть глаза или просто глянуть в темный угол, как представало нечто. Да и без всякого закрывания глаз и смотрения в темноту в центре всего, что видел ПЭ АШ, почти всегда что-то крутилось, казалось раздутым. Смотрит ПЭ АШ на какое-то темноватое объявление, а центральные строч­ки его раздуты, а в самом центре — что-то похожее на водоворот или бешено вращающийся штур­­вал...

Со сновидениями творилось что-то не то. Каж­дую ночь ПЭ АШ снились клетки собственной сетчатки. Они то уменьшались, то увеличивались.

Временами ПЭ АШ забывал, что это клетки. Начинал видеть иное и видел... улей, пчелиные соты...

Вокруг ячеек вроде бы копо­шились по­лу­сон­ные пчелы, перестраивали их. И не вроде бы, а как будто... Да и не как будто, а на самом деле... Что же еще, если не пчелы? А вдруг и не на­секомые вовсе?!

Потерявшие шестигранность центральные ячей­­ки были раздуты, некоторые из них дво­ились и как бы по­растали чужими измерениями. На месте маток в снящихся ульях находились некие не похожие на пчел волосатые чуди­ща. Чудища с видимым аппети­том пожирали полусонных рабочих пчел, если их так называть. Съедались пчелы всех возрастов и рангов: разведчики, добытчики, няньки, солдаты, стро­и­тели.

Почти всегда в центре сота рано или позд­но вырастала неправильная шестеренка с эксцентриком. Она вращались всем массивом и дробила окружающие ячейки. ПЭ АШ удалось заглянуть в одну из помещений-шестеренок. Что он увидел! Там дергалось ка­кое-то существо, состоящее из половины брюш­ка и одной пары ног. Существо садилось и вста­вало, садилось и вставало, протяжно изрекая при этом:

— Тру-ту-ту-та! Слу-у-шай! Рав-в-няйсь! Смир­-р-р-р-на! Направ-ва! Шагом арш! В ком­пьют-тер-р! О хо-хо-хо! В ксер-р-рокс! Смир-р-рна! Сто-ой! Стрел-лять буду! Направ-ва! Ша­гам парш!

"Вот так Шалтай-болтай! Хампти-Дампти! Как свалился во сне! Со­брала королевская рать!" — подумал ПЭ АШ и в очередной раз проснулся.

Уставившись в темноту, он увидел, что в цент­ре его взгляда быстро крутится шестерен­ка. Никакое моргание это наваждение не убирало. Странный и необычный феномен! Не в видении, а наяву... Но заняться им не удалось. Ничего не думая, ПЭ АШ включил свет, глянул на себя в зеркало и остолбенел... Что? Что такое?

Для верности вооружился очками — их он раньше применял вместо лупы. Но даже и очки показывали, что кожа на лице стала странно свежей, нереально свежей, свежей, как у эмбриона.

Как, опять? Опять то же самое — и вспомнились почти забытые кошмары: не­уже­ли произошел какой-то сброс? То, что было прежде? Вылез еще один Гуш? ПЭ АШ не мог себе такого представить.

Первый раз... первый раз помолодение с ним про­изошло три года назад — месяца два даже при­ходилось ходить в гриме.

Да! ПЭ АШ тогда помолодел, но то помолодение он видел во всех фазах и подробностях. Он тогда помолодел, а за окном под черным тополем возникло омерзительное существо — Гуш... Гуш — обезображенный двойник ПЭ АШ, трехметровая помесь бомжа с обезьяной...

Итак, Гуш уже был старой старостью, он взял ее, сколько смог, стал самим по себе.

Значит, молодить кого-то вновь он не сумел бы... Тогда появил­ся второй фантомас!! Где же он?? Ни в комнатах, ни за окном никого не было, но ПЭ АШ уже чувствовал, что другой черный человек таки возник, вылез и неприкаянно бродит где-то недалеко.

Теперь ПЭ АШ видел себя новым ПЭ АШ, чистым восприятием, без всяких пропастей, под­сознаний и неосоз­нанных фокусов. Некая бездна оторвалась и ушла гулять за рощу.

Второй фантомас не обнаруживался, и ПЭ АШ ничего не оставалось, как отыскать старую коробку с гримом.

Вечером того дня ПЭ АШ довольно поздно выходил из офиса. Вместе с ним выходила и Пируватдегидрогеназа, или, в просторечии — ПДГГ.

Над приоткрытой дверцей офисного автобуса ПАЗ вились клубы табачного дыма. Из дверцы высунулась голова водителя Фуксинова и осве­домилась пьяным голосом, не к метро ли направляются господа-товари­щи, добавив: если к метро, то и подвезти можно... Фуксинов был явно навеселе, но ПДГГ и ПЭ АШ согласи­лись. Ходили слухи, что Фуксинов — феномен.

Автобус несколько раз громыхнул на поворотах и оказался у метро, однако Фуксинов и не думал тормозить. "Подвезу до следующей стан­ции" — пояснил он. Следующую станцию автобус также благополучно проскочил. ПДГГ хихикала на ухабах и при резких манёврах, ми­мо­ходом наводила красоту, глядя в маленькое зеркальце. Вся эта игра ей нравилась. Подобные рейсы она, очевидно, совершала не первый раз. Справа показались бревенчатые и дощатые дома с тру­бами — уютно вписавшаяся в город деревенька. ПЭ АШ из показного недоумения поводил плечами, но сам всю дорогу думал о новом фантомасе, на­де­ялся, что игра случая, быть может, избавит его от нежела­тельных осложнений с нежданной эманацией. "Тпру-у-у!" — закричала ПДГГ. ПАЗ лихо съехал с ко­согора и свернул с грунтовой дороги на выкошенную жухлую лу­жай­ку. Фуксинов уютно передвинул неза­кре­плен­ные задние сиденья, разместил там пассажиров, пританцовывая и жестикулируя, собрал деньги. После чего дви­нулся в ближайший винный магазин. От подобной романтики ПЭ АШ давным-давно отвык; он чувствовал, что как-то выпал из одного мира и оказался в другом.

Не прошло и часа после начала дегустации подозрительных жид­костей из бутылок с аляповатыми этикетками, как Фуксинов отключился. Его пришлось покинуть. ПДГГ повела ПЭ АШ через мостки и канавы. Он не сопротивлялся, хотя на метро еще можно было успеть.

ПДГГ выпила больше всех, наклюкалась при­лично, но на но­гах держалась твёрдо. От нее веяло жаром, как от печки-буржуйки. Восточный край неба купался в сине-черном, ближе к зениту блудили сумерки, на западе было светло, словно днем, а между западным краем неба и верхними сумерками струился тот, всем известный, вечерний несказанный свет. На осоке, камышах, тростниках лежали эфемерные ко­сые отсветы. ПДГГ была на высоте экстаза и, шагая, все время подталкивала ПЭ АШ в сто­рону большой канавы с грязной водой, придвигала его всё ближе к краю. На самом краю ПЭ АШ, конечно, остановился и по­чув­ст­вовал на себе уже не горячий бок, но — сиськи ПДГГ. Ее лицо приближалось, в огромных глазищах тор­жест­вовала аномалия природы, именуемая жизнью. ПЭ АШ не был брюзгой, но в свете фо­на­рей и заката заметил слева от верхней губы ПДГГ какую-то ранку. Эта ранка очень не понравилась ПЭ АШ, тем более что ее окружала розоватая сыпь. Прежде он не придавал значения этой прелести. Возможно, что дефекты лучше прикрывала пудра... Тут до ПЭ АШ дошло, что он сам покрыт гримом, что этим гримом он испачкает ПДГГ и, сверх того, разоблачит себя. ПЭ АШ стал выходить из прессинга, пытаясь обойти ПДГГ слева. В это время среди веток на противоположной стороне доро­ги блим­кнула вспышка "Поляроида". Тип, державший фотоаппарат, отступил в глубь кустов. Фотоаппарат никого не напугал — мало ли шля­ется по окрестностям любителей художественной фотографии? В данном случае незадачливому фотохудожнику не повезло.

В кювете стали часто попадаться мертвые голуби. "Склевали протравленное зерно или кры­­си­ную отраву", — подумал было ПЭ АШ, но его насторожил мертвый кот, вцепившийся в крыло голубя. "Это уже странно!" — прозвучало в голове ПЭ АШ.

На повороте стоял крытый грузовик-тягач ГАЗ-66. Одну фару гру­зовика закрывала све­то­мас­ки­ровочная насадка. Другая фара, без насадки, смот­релась голой. Удивительно, видеть среди луж и болот машину с военными номерами.

— А ты меня всё-таки хотел, хотел! — за­я­вила ПДГГ, когда они подходили к крыльцу ее дачки.

Не задерживаясь, они поднялись на второй этаж в восьмиугольное проходное помещение. ПДГГ совсем забыла о ПЭ АШ, начала, немного сюсюкая, здороваться с птичками в клетках, обрывать желтоватые пленки с розовых цветоч­ков. ПЭ АШ принялся было осматривать не­о­бычные обои, сделан­ные из кол­ла­жи­ро­ван­ных журналов, но из прохода вышел бритоголовый мужчина в черной рубашке.

— Знакомьтесь, это ПЭ АШ. Это Глютатион, — произнесла ПДГГ.

После представления Глютатион и ПДГГ ста­­ли бурно обниматься и целоваться. Вскоре из другого прохода вышел вто­рой мужчина.

— Знакомься, ПЭ АШ! Это мой муж, Силициум! — заявила ПДГГ, почти не разнимая объятий с Глютатионом.

На Силициуме был фартук, из­мазанный але­баст­ром, в руках он держал сломанную некрашеную маску какого-то идола.

— Не о-ля-ля! — произнес Силициум, глядя на маску.

— ПЭ АШ! Ты бы взглянул, что за язвочка появилась на писке у моего мужа, — попросила ПДГГ.

Силициум чего-то засмущался и ушел туда, откуда вышел. ПДГГ с Глютатионом по-преж­не­му вели себя, как школьни­ки или студенты-пер­­во­кур­сники. Им попросту не терпелось. ПДГГ как бы невзначай нажала клавишу телеящика, схватила стоящую на столике недопитую рюмку, вли­ла в себя ее содержимое и потащила Глю­та­тиона по левому коридору в некие апартаменты-будуары.

ПЭ АШ выключил телевизор, взглянул на этикетку коньячной бутыл­ки, стоящей рядом с рюм­кой, и собрался осматривать достопримечатель­ные обои, как вдруг услышал какой-то шорох. "Мыши!" — подумал ПЭ АШ. Крыш­ка сундука, расположенного у правого окна, подпрыг­нула, из сундука высунулся беловолосый малыш лет четырех.

— Сейчас мама залезет дяде Глю в тлусы! — торжест­венно объявил он.

Опять раздался шорох. Подпрыгнула кры­шка сундука у левого окна. Из сундука, подобно табакерочному чертенку, явилась беловолосая девочка лет шести с недовольным криком:

— Дуляк! Дядя Глю не носит тлусов! Он носит юбку, а сегодня надел блюки. Дядя Глю — гелмафлодит амфотелный.

ПЭ АШ захлопал в ладоши. Браво! Бис! Какой неожиданный концерт! И здесь дети запрыгали вокруг ПЭ АШ:

— А мы всё слышали! Мы знаем, кто ты! Ты — ПЭ АШ, какаш!

ПЭ АШ выгнул кисть руки, чтобы слегка отшлепать озорников, но хулиганистые дети ловко извернулись. "Что это?" — спросил ПЭ АШ, указывая на уклеенные коллажами стены.

"У-у-у-у!" — загудели дети, приплюснули себе носы пальцами и убежали на первый этаж.

ПЭ АШ подошел к коллажным обоям. Стра­ницы журналов и газет про­свечивали, располагались в несколько слоев и были как бы впаяны в толстый слой прозрачного пластика, который ПЭ АШ издали принял за лак. ПЭ АШ сделал шаг вперед, полшага назад и понял, что видимое в пластике меняется в зависимости от расстояния между глазами и стеной. А если немного напрячься, прищуриться, то расстояние мож­но и не ме­нять: то одно, то другое будет просту­пать само собой. В углах стра­ниц оттиснуты незнакомые названия: "Стрелец", "Лета", "Эпи­лог". Были и знакомые: "Смена", "Квант", "Но­вое время". Однако статьи и заметки на стра­ницах оказались довольно странными.

Вместо путча 1991 года говорилось о ка­ком-то потче. Четыреста делегатов 2-го объе­ди­ни­тель­­ного съезда непонятных ППФ несколь­ко дней потчевали Горбачева, но не в Форосе, а в Ново-Обгореве... Так и было напечатано: "Ново-Обгореве".

Левее располагалась статья о перебежчике СССР — США — Ирак, некоем Э. М. — изобретателе молекулярного махолета.

На других стенах бросались в глаза заголовки:

"Нападение иракского ко­рабля на Лос-Анд­же­лес и Сан-Диего".2

"Молекулярная атака Ирака на Штаты".

"Сверхмолекулы вместо ракет!".

"Токсиногены вместо боеголо­вок!";

но вдруг:

"Хронотроника — тайное оружие янки!!!

Сновидения среди дня!!!

Берегитесь все!!!"

И наконец:

"Странные пульсации в галактике М 40".

"Какой Мамай прошел по западным райо­нам Новгородской области?".

К ПЭ АШ подошли одновременно Силициум и Глютатион. "Так, так! А он здесь видит и читает... — пробормотал Глютатион. — С чем бы это могло быть связано?"

— Только со скошенным взглядом! — выразил уверен­ность Силициум. — Что с глазами?

ПЭ АШ объяснил.

— Вещь мне знакомая! — продолжил Силициум. — При­ходилось слышать о писателе Додосе Баксли? Больше, чем надо, фантаст. Од­­них склоняет к потреблению пейотля и мескалина, другим предлага­ет ослепнуть.

Его книжечка называется: "Как вернуть зор­кость", но лучше было бы: "Способ ослепнуть". О дивный новый лир! Баксли за­ставляет лохов с целью-де лечения смотреть на солнце, а лохи забывают, что на солнце нельзя глядеть и во время затмения. Но при такой глупости есть за­щи­­та: смотрит человек на солнце, а у него глаза сами собой зажмурива­ются. А Баксли требует эту природную защиту снять: один глаз прикрыть ладонью, а другим глядеть на яркий свет — тогда зажмуривания не происхо­дит, и открытый глаз может смотреть аж до обугливания. Никаких пре­дупреждений об опасности опы­та в книге нет; на тех, кто невнимателен, кто читает со скоростью пулемета или играет в глаз­-­солнце через два месяца после прочтения текста, автор не рассчитывает. И даже предупрежде­ния "ОС­ТО­­РОЖ­НО!" нет. Так, преферанс какой-то, и черт с ней, с защитой уничтоженной!

— Посмотрел я на солнце, — отошел от теории Силициум, — и словно впервые в жизни его увидел, оно стало совсем четким, и непонятно: луна это или солнце, но понял: это сфокусированное солн­це без короны... А больше всего солнце походило на яичный жел­ток. Посмотрел я и вторым глазом, а потом раз восемь то одним, то другим глазом, и показалось мне, что солнце — это глаз.

А на следующее утро? Я шел среди новостро­ек и вдруг перевел взгляд на идущую навстречу даму. Вместо головы на плечах у нее было темное пятно, затем дама стала безголовой, потом опять появилось темное пятно, наконец — голова восстановилась. Лица у других прохожих были размытые. Мимо меня прошел какой-то гопник, бледно-сизый, и оказалось, что у него два носа... Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! О дивный новый лир!

— А кто мне пояснит, — вмешался Глютатион, — чем забывчивый или невнимательный человек отличается от недоумка? Откуда берется недоумие? Недоумным может быть каждый, хотя бы раз в неделю! Баксли этого не учитывает, но у него есть и бóльшая ошибка: он судит по своим глазам... А ведь он был почти слепой и невероятно близорукий. Лучи солн­ца не фокусировались на его сетчатке и не сжи­гали ее. Он мог глядеть на солнце сколько угодно! Солнце было для него не огнем пожирающим, а полезным рассеянным ультрафиолетом!

— Еще успеем всё обсудить, — перебил его Силициум, — пора и честь знать! Идем вниз!

Внизу, перед накрытым столом, ПДГГ сидела на коленях у какого-то военного. Профиль последнего отбрасывал на стену интересную тень. Верх тени скрадывала тень руки ПДГГ, лежащей на голове военного. Поэтому невозможно было понять: кого напоминает тень профиля: кота или зайца? Абрис был и впрямь котозаячий. Наверное, не зря в восточных го­роскопах кот и заяц — одно и то же. Однако вид спереди у военного был самый обыкновенный — луноликий, той степени буддоподобности, какой много на Руси.

ПДГГ оперлась на подоконник, ловко вы­пих­­­нула из-под себя служиво­го и, схватив ПЭ АШ за запястье, отрекомендовала: "Пра­пор­щик Асидол-коэнзим Дэ, то есть просто АКЭД. Командированный. Это его зелё­ненький "шишарик" стоит за углом".

— А что у тягача с фарами? — не то из вежливости, не то с пустобараха спросил ПЭ АШ.

— Мелочи, — скромно ответил прапорщик. — На местной базе кто-то проявил солдатскую смекалку. Я же действовал оперативно: теперь у вора двух зубов не хватает. Насадку забрал, да без болтов, а мой водитель, ефрейтор, не нашел других, чтобы закре­пить.

— Товарищ ефрейтор в кузове ночует, — заметила ПДГГ. — Ефрейтор спит, а служба идет.

— Правильно! — принялся как бы из­ви­нять­ся за служебное неравенство прапорщик АКЭД. — Ефрейтор спит и что положено охраняет, а сон у него чуткий.

— Назюзюкался твой ефрейтор, — едва ше­ве­ля гу­бами, протянул Глютатион.

— Всё тебе шутки шутить, — отозвался Силициум. То-то и видно, что не служил в армии. Сказал бы нам, почем белый билет купил.

— А зря не служил, — заметил АКЭД. — Мужчинами становятся только на войне.

— Настоящим мужчиной я себя почувствовал только тогда, когда стал женщиной, — карикатурно-драматическим сопрано пропел Глю­татион. Потом хрустнул огурцом и продолжил басом:

— Хорошо еще, что имя не успел поменять на жен­ское. Ну, а полимерную грудь вырезал. Зачем она мне? Фикция этакая! Не догадался сразу трансплантировать настоящую!

Глютатион расстегнул рубашку и показал шрамы, оставшиеся от грубо вырезанной, без всяких методов косметической пластики, груди.

Прапорщик АКЭД взглядом полным безгранич­ного презрения смотрел на Глютатиона, но этот взгляд был, увы, смешон: толстая круглая бабская морда прапора, с еле заметным ювелир­ным ротиком, выглядела издеватель­ством над муж­ским полом рядом с легионерской физиономией Глютатиона. Глютатион словно не замечал этого взгляда:

— Мне объяснили, что сердцу и печенке что-то не понравилось после смены пола. Организм — загадка! Вот и запустил­ся в неожиданном месте конвейер с мужскими гормонами, до того запустился, что мне захотелось вернуть на прежнее место бывшие на сохранении мужские принадлеж­ности. Вернул я их, и они пребойко зарабо­тали, но матку и яичники вырезать не стал. Необычный случай в исто­рии медицины, никому еще не известен... Должен заметить: у меня были в свое время близкие отношения с одной родственницей по материнской линии. Я о ней заботился, когда она умирала. Мое желание изменить пол, временами очень сильное, было ей известно, — она и завещала мне свое утробное. А теперь я научился быть йогом: включаю в себе то женское, то муж­ское, а иногда — и то и другое одно­вре­мен­но. Уверен, что могу сам себя оплодотворить. Вот разве что молока от меня, как от козла, будет.

Во время этого монолога лицо прапорщика становилось всё мрач­нее и пунцовее. А под конец посерело.

— Да! Мужское, конечно, в том, чтобы воевать, — про­должил Глютатион, — но еще и в том, чтобы владеть отвёрткой, пасса­тижами, га­е­чными ключами. Такое владение даже больше похо­дит на мужское дело. И в этом есть что-то истребительное. Когда ремонтируют — разби­рают, то есть почти ломают... Когда строят дом — срубают лес...

— Мужское — в том, чтобы уничтожать слиш­ком быстро плодящееся человечество, — заметил Силициум. Женщины плодят, мужчины уничтожают. Всё справедливо! Когда человечество будет уничтожено, горстке оставшихся могут понадобиться и гермафро­диты. Как запасной вариант. У многих деревьев существуют спящие почки. Эти почки способны проспать сотню лет, но после того как дерево спилят, спящие почки просыпаются и дают вет­ви.

АКЭД ничего не слушал, он был погружен в какие-то свои темные мысли и машинально играл бокалом. Им владело какое-то беспокойство. Вдруг бокал в его мощной пьяной руке трес­нул. Прапорщик раскрыл ладонь и стряхнул с нее мелкие осколки. На толстой желтой коже его руки раны не оказалось.

— Йог! — радостно и громко воскликнула ПДГГ.

— Военному пора спать, — заметил Си­­лициум. — Подъем утром ранний!

— Да! — отозвался прапорщик и отправился в отведенную ему комнату. У лестницы он оглянулся. Как будто надеялся на то, что ПДГГ его проводит, или еще на что. По лестнице он шел уже совсем вяло и неохотно.

— Не молекулярные ли махолеты возит этот прапорщик? — поинтересовался ПЭ АШ.

— Куда ему! — ответил Глютатион. — Махолетами занима­ется мой дружок, Экаарсеникум, он же всемирно известный Эдик Мышьякович. Толь­­ко где он теперь! Может, вообще в простран­стве комплексных чисел. Долетался! Домахался!

— Вот еще! Вздумали махолетами сокрушать планету! — отозвался Силициум. — Плесень, именуемую жизнью, снимет только эта штука, — он указал на два соединенных дырчатых тазоподобных агрегата, похожих не то на аппарат электрической сирены, не то на две двойные спутниковые антенны, соединенные вогнутостями: одна дырчатая сфера внутри другой.

— Антенна-модулятор. Наделяет самые обыч­ные короткие и средние радиоволны свойствами жесткого излучения. Здесь есть нечто от уско­рителя частиц...

— Ха-ха-ха! — засмеялся Глютатион. — Что-то исчезает твое жесткое излучение в микро­секунды. Обычные счетчики радиоактивнос­ти не успевают сработать!

— Не от его ли это опытов в канавах валяются дох­лые коты и голуби? — спросил ПЭ АШ.

— От моих, — поправил Глютатион. — Зачем мучиться с какими-то махолетами, когда существуют голуби? Если что-то куме­каешь, покрути голубя на центрифуге, сколько потребуется, стабилизи­руй его состояние биохимически, по­ставь чип с ампулой для умножения дальности пути — и птица полетит в заданную точ­ку земно­го шара. Кассеты с микрокапсула­ми много места не занимают, а что в эти капсулы поместить — в наличии. Хватит и восьмисот голубей: че­тыреста основных и четыреста дублёров.

— Вот фантазии! — пожала плечами ПДГГ. — А у пра­порщика в фургоне лежит настоящая ракета "Земля-воздух", компакт, но увесистая, может даже иногда сбивать межконтинентальные. Мне ефрейтор ее по секрету показы­вал.

— Ту, которая в галифе! — отозвался Силициум. — А про штуку "Земля-воздух" мы знаем. Она без боеголовки.

— У прапорщика ракета без боеголовки, а у Глютатиона голубей в голубятне семнад­цать, а не восемьсот! — отпарировала ПДГГ.

— Откуда ты знаешь!! Может быть, у меня есть другая голубятня, не стендовая, а настоящая, где боевых голубей — тысяча, — возмутился Глютатион.

— Боевой голубь мира! — изумился ПЭ АШ. — Плюс два агрессора в одном доме!

Силициум с Глютатионом хмуро переглянулись и уставились на ПДГГ.

— Ты и есть первый агрессор! — воскликнула ПДГГ. — Я видела, с какой рожей ты читал под столешницей книгу про галактику М 40. Только чуть полистала, б-р-р-р! — так и ударило по мозгам!

— А мы с Глю в Боткинских бараках позна­комились, — пояснил Силициум. Недели три там провели вместе — по Питеру какой-то грипп ходил: не то "Гонконг", не то "Сидней". Скорее, "Гонконг". Нам его китайцы — шучу, конечно — на своих любимых уточках запускают. Общались мы, короче говоря, с Глютати­оном много и плодотворно, но о главном — ни гу-гу. Глю, после того, как выписался, зашел минут на десять. (Там была знаменитая дыра в заборе. Через нее все шастали о проходной забывая.) Чуть поговорили, и вдруг Глю по­ка­зы­ва­ет на крышу одного из корпусов Боткин­ской, а на крыше какая-то красная надстройка, похожая на трубу океанского лайнера. А вот если бы на крыше корпуса, дескать, находилось абсолютное оружие, способное уни­чтожить весь мир, а у тебя в руках — кнопка, нажал бы ты на кнопку? А нажал бы, — ответил я. — В тот же миг, не раздумывая.

— Да и я бы нажал, — заметил ПЭ АШ. — Между прочим, у меня несколько раз в жизни бы­ло ощущение, что мир мною уничтожен...

— Вот подобралась компашка! Вот компашка! — за­причитала ПДГГ.

— Предположим, ты Глютатион, и ты, Силициум, — продолжил ПЭ АШ, — уничтожите не мир, а только всего-навсего чело­ве­чес­тво. Так вы полагаете, что будете разгуливать по всему зем­ному шарику, как Робинзон с Пятницей по необитаемому острову, и наслаждаться свободно сви­сающими плодами и "растопертыми" складами? Вы так полагаете? А я не верю в робинзонов. Вас сожрут привидения.

— Н-да! Это неожиданный оборот! — отозвался Глю­татион.

— А я — нигилист в какой-то степени, привидения отвергаю, — произнес Силициум.

— Да пошел ты со своим нигилизмом! — воскликнул Глютатион. — Привидения у ПЭ АШ — только удобоваримый для пони­мания пример, обозначение чего-то неизвестного. Мы — очень интерес­ные особи, каждый из нас выдер­жит сколько угодно в космическом ко­рабле или камере-одиночке, если корабль и камера про­сторны и наби­ты всем, чем надо. Кстати, к сла­бакам и к эйдетикам духи могут пожаловать не только в сурдока­меру. А если на Земле не будет человечества? Свято место пусто не бывает!

— Ну, скажем, разумные пауки не пожалуют, — начал вслух думать ПЭ АШ, — но не будет ли нечто подобное... Тьфу! Чуть не забыл: а коллаж-то наверху! Вот потеха! Это надо же было так скрес­тить придурные журналы с настоящими!

— А придурные ли они? — ехидно изрек Глютатион. — Для тех, кто причастил макулу и чудом не ослеп, не дополнение ли они? Я-то кое-что другое причастил. А Баксли не так уж и незадачлив. Хитро навербовал себе сторонников! Буд­то бы глаза и мозг — препятствия, редукторы, а существуют-де байпасы прямо­го виденья. Редукторы на то, мол, и существуют, чтобы извращать истину.

В это время наверху раздалось топанье, по лестнице загремели сапоги прапорщика. В руках прапорщика был огромный электрический фонарь. Фонарь горел.

— Ищу ЧЕЛОВЕКА! — захихикала ПДГГ. — В освещенной комнате!

— Что-то не спится, — стал оправдываться АКЭД. — Пойду проверю, как там мой солдат в фургоне.

Прапорщик вышел. За столом установилось мол­ча­ние. Никому не хотелось крутить пластинки пре­­­дыдущих разговоров, каждый думал о чем-то своем. Вдруг у входа кто-то сильно застучал. Дверь рас­пахнулась — и в столовую вбежали четыре облезлые бродячие собаки. За собаками вошли два господина в черных шляпах а-ля Рас­кольников.

— Приветствуем честную компанию! — дуэтом пропели они и отвесили мушкетерский по­к­лон. — Шли по дороге, наткнулись на топтунов с пистолетами, — уже вразнобой загалдели вошедшие, — потом увидели в ваших окнах свет и полураскрытую дверь. Зашли на всякий случай с этим эскортом.

— Поэт ЭН два О и критик ЭС О три, — представил Силициум. — ЭН два О убаюкивает, а ЭС О три бьет без промаха. Ра­ботают на пару.

— А собаки кто, прозаики? — не удержался от иронии ПЭ АШ.

— Ну зачэм так? Зачэм? — подпустив кавказский акцент, возмутился критик. — Мы бём тол­ко лытэраторов... А собаки — дра­матурги. Такая у них в этом году жизнь собачья, что они в собак превратились.

— За такие слова вы больше в театр не попадете! Достанется вам на... — не успела закончить ПДГГ. Поэт и критик тут же ею завладели:

— А Пируватиков мы не бьем, мы ПДГГешечек только целуем, — засюсюкали они и с разных сторон защекотали усами щеки ПДГГ.

От объятий, поцелуев, тормошений, пожима­ний и всего такого прочего ПДГГ расцвела как ни­когда за этот вечер, а, может быть, и за неделю. Сияние, сияние стало исходить от ПДГГ.

Вдруг все заметили, что в дверях стоит ото­ро­пелый прапорщик.

— Иди сюда, служивый, — поманил Глютатион, — выпей со мной на брудершафт, не мешай господам писателям наслаж­даться жизнью.

Силициум тем временем принялся выгонять шелудивых собак.

— Мы выходили так, промяться, — объявил ЭН два О. — Сегодня день рождения у Спиритуса Виникуса, Этанолуса Ректификатуса. Идут танцы лучше любого бала. Имею право всех пригласить.

Мужчины отнекались, но ПДГГ, конечно же, согласилась. Она только минутку покрутилась у зеркала — так ей не терпелось.

Вскоре литераторы и ПДГГ ушли.

— Союз писателей ПэДэГэГэшку увел! — возмущенно заорал прапорщик.

— Молчи, АКЭД, — тихо произнес Силициум. — Она — наше главное биологическое оружие. И вообще: всем бай-бай. Время позднее.

* *

Утром на оттоманке в восьмиугольной проходной комнате ПЭ АШ проснулся от каких-то стуков. Дети прыгали на сундуке, глядели в окно и кричали:

— Лакета! Лакета! Дядя великан лакету несет! Великан лакету несет!

"Что? Что? Гуш ракету несет? — пробормотал спросонья ПЭ АШ. — Достукался! Уже и посторонние его видят!

На лице ПЭ АШ не было грима. Он надеялся, что роль грима сыграют следы бурно проведенного времени и отросшая за сутки щетина. ПЭ АШ приготовился к продолжению сна, но минут через десять пришлось очнуться от новых стуков: на сундуке уже у противополож­но­го окна прыгали дети:

— Дядя плаполсик ефлейтола бьет! Плаполсик ефлейтола бьет!

Из-за окна до ПЭ АШ донеслись отчет­ли­вые крики:

— Совсем спятил! Отправил­ся с утра к пив­ному ларьку! А если так приспичило, сказал бы мне, прежде чем уйти! Ты что? Первый год слу­­жишь? Я тебе бÓшку снесу, прежде чем под суд идти!

Когда ПЭ АШ покидал гостеприимный дом, до него донесся еще один разговор: неизвестно когда вернувшаяся ПДГГ где-то наверху убеждала прапорщика:

— Да не плачь ты над своей дурацкой отремонтированной ракетой! Все мафии от Кенигс­берга до Владивостока в кулаке у Силициума, то есть, правильнее, у дона Сицилиума. Поднесут тебе ра­кету на блюдечке с пятизвёздочным кружочком! Не смотри, что мы так просто себя ведем — не такие мы уж простые. Если потребуется, те­бе новую ракету с завода отгрузят и номер, какой надо, на ней поставят...

* *

ПЭ АШ шел среди чахлых рощиц и обводных канав. Метрах в двадцати от дачки ПДГГ он заметил среди веток наведенную на него те­лекамеру в волосатой руке. ПЭ АШ понял, что за ним наблюдает не только эта телекамера. "А я-то считал Гуша придурком! — подумал ПЭ АШ. — Обставил фантомас сицилийских специалистов, протащил-таки железяку. Только не в металлолом понес он ее! Куда? Душа собственного двойника — потемки!"

ПЭ АШ двигался через лесопарк, но вдруг свернул с тропинки. Что-то не давало ему идти прямо. И здесь, между деревьями, ПЭ АШ увидел второго фантомаса, но фантомаса не того пола. Это была трехметровая женщина с лицом, как вуалью, занавешенным темно-русыми волосами, в рабочем халате с четким обозначением на рукаве:

рН = 14,

в резиновых сапогах, с кувалдой в одной руке и мотком толстых электричес­ких проводов — "баранкой" — в другой. В мозгу ПЭ АШ совершенно ясно прозвучало ее имя: "Эвека".

Эвека стремительно шла. Она успела глянуть в сторону ПЭ АШ. По тому, как быстро она отвернулась, ПЭ АШ понял, что до этого она избегала его. Судя по походке, по стройности скрытой под халатом фигуры, по лицу, которое при повороте головы возникло на мгно­вение из-под волос, это была не старуха, не пожилая. Ей по­чему-то нужно было здесь прой­ти, она чувствовала, что обязательно встретит ПЭ АШ и занавесилась волосами только потому, что хо­тела увидеть ПЭ АШ, но сама не желала быть увиденной.

Возможной причиной скрытности Эвеки ПЭ АШ особо не взвол­новался и не хотел о ней думать. Удивился он другому: тому, что фанто­мас­­ка не была старухой, не была согбенной, сморщенной, малопри­ятной. Что? Что на нее было сброшено? Вот вопрос! Где-то в течение десятой доли секунды промелькнула догадка, но тут же исчезла, не оставив по себе памяти.

И тут ПЭ АШ вдруг спросил себя: "А на кой ляд ей кувалда и провода?

ПЭ АШ прошел еще минут пятнадцать, а может, и все тридцать — не всегда наше время выверено и прочувствовано, — как вдруг услы­шал шум и страшный грохот. Вскоре ветер донес до него запах гари. Переходя промышленную железнодорожную ветку, ПЭ АШ случайно посмотрел на давно бездействующую водонапорную башню: вершина башни отсутствовала, а оставшийся верх имел вид раскаленного материала, переливался всеми цвета­ми от красного до белого, а местами был как бы полупрозрачен. ПЭ АШ подошел ближе: похоже, вершина башни расплавилась, превратилась в стеклоподобную массу. Эта масса, словно лава, заливала подступы к сооружению.

Полтора десятка зевак рассматривали всё это с неподдельным инте­ресом. Слышались вопли поло­ум­ной бабки:

— Голуби, голуби! Убили голубей! Держали скупердяи взаперти! Не давали как следует полетать! О-ю-ю! Гули мои, гули!

ПЭ АШ подошел к башне ближе и по­чув­ство­вал пронизывающее дыхание пекла. "Какие голуби?" — тихо спросил он у хмурого пенсионера, с опаской пытающегося поддеть застывающую лаву клюкой.

"Снимали башню под голубятню, а эта бабка чистила клетки", — по­яснил пенсионер и, ма­терно ругнувшись, принялся тушить загорев­шуюся клюку в луже.

— Вот чума! — воскликнул стоящий шагах в десяти молодой человек, указывая на какие-то обломки. — Шарахнули ракетой по башне!

— Вон откуда пустили, — протянул руку другой молодой человек, — с крыши трансформаторной будки. Дверь в будку снесли кувалдой, подсоединили для запуска провода, а вместо боеголовки, говорят, какую-то шашку поставили, как будто тер­мическую.

— Я тоже эту штуковину на будке видел, — отозвался третий молодой человек, — но думал, это электрики что-то мудрят.

— Умники! — со злом в сердце произнес пенсионер. — Ракету видели, провода видели, а тех, кто всё это подстроил — нет! Само собой всё сделалось! Или кто шапку-невидимку надел!

Не прошло и часа, как ПЭ АШ был уже дома. Там его властно и требовательно стало кло­нить ко сну. Пусть и не было особой бессон­ницы этой ночью! ПЭ АШ понял, что никакой чай, никакое кофе положения не спасут, и прилег на диван. И только он закрыл глаза, как уви­дел Гуша и Эвеку. Гуш и Эвека стояли под вы­соковольтной ЛЭП. Лицо Эвеки не было на этот раз занавешено волосами. ПЭ АШ увидел в нем что-то странное, не сразу понятно что... У Эвеки не было глаз! Ее лоб сразу переходил в щеки.

Что ж, фантомасы видят не глаза­ми, им они не обязательны. Эвека держала в руках проволоку с привязан­ным камнем, потом взяла камень и бросила его в сторону ЛЭП. Камень заце­пился за второй сверху токовод. Искра! От Гуша и Эвеки ничего не осталось. Освободившаяся проволока задела за висящий в самом низу провод заземления, вспыхнула и расплавилась. Камень упал на землю. ПЭ АШ продолжал какое-то время видеть опору и провода, он даже отчетливо слышал высоковольтное потрескивание.

Всё перебил телефонный звонок:

— ПЭ АШ, ты не можешь приехать ко мне на Мойку? — раздался в трубке голос О АШ.

— Сегодня не хотел бы...

— В том весь фокус, что я звоню не с Мойки. Я боюсь там находиться. Ты бы посмотрел еще раз на мои "Сети".

— Увы! Всё смешалось в доме бомонском. Дам и худо­жества уже не могу оценивать. Зенки мои внезапно состарились. Старухи представляются теперь тётками, тётки — девушками, а семнад­цатилетние — зрелыми женщинами. В край­нем случае, здесь поправят, возможно, вмес­те с головой. Но ка-р-ти-ны, скуль-п-ту-ры... Здесь корректив не вижу. Откуда я знаю, как они представ­ляются нормально­му глазу? А оптика всё ис­ка­жает.

— Не надо! Не надо ничего оценивать! Дело обстоит гораздо хуже! "Сети" делают всех вокруг беременными. Кошка залетела без кота, морская свинка — без всяких свинов. А соседку в другой квартире я еле уговорила переставить кровать подальше — и у нее стало пузо надувать. Вдали от "Сетей" все ненормальности исчезают, рассасываются.

На набережной Мойки ПЭ АШ обратил вни­мание на свою тень. Что-то было не так. Он обернулся и увидел в стеклянной витрине отражение своего плеча и части спины. И в тени, и в отражении спины, а особенно в том витрин­ном хребте, да, именно в хребте было что-то не то, не от него, ПЭ АШ. И ПЭ АШ понял: в нём родился второй Гуш, в нем родилась вторая Эвека. Они родились и растворились во всей его плоти, растворились во всех тех тонких фибрах, что за плотью стоят. ПЭ АШ не смел думать о том, кто они, но знал: они — не ангелы-хранители, они — не паразиты и не дурацкие подсознания. Они — иное. Они — жизнь, свободная от рефлексий. Он только мыс­лит, а они — делают, они перестраивают события, перека­пывают историю, для них не существует будущего и прошлого. У них — другие законы. Сколько бы ни были эти существа близ­ки, они — всё-таки чужие, в них чувствуется посторонность. Разорвать с ними связь невоз­можно. Не они — твоя тень, а ты — тень их...

Вскоре ПЭ АШ уже стоял перед "Сетями". "Сети"! "Сети"! Сети-сети... нити пенопласта, металл, дерево, сварка, склейки, пластиковые рыбы, плюшевые пауки, стеклянные микробы.

А что это в центре? ПЭ АШ достал из кармана лорнет, который последнее время на всякий случай носил с собой и навёл сначала на О АШ, что вызвало ее крайнее неудовольствие, а затем — на центр "Сетей". В "Сетях" ПЭ АШ увидел пластинку сот. Средние ячей­ки пластинки были неправильны и укрупнены. Их покрывала ка­кая-то непрозрачная пленочка. ПЭ АШ попытался вскрыть ножом самую большую ячей­­ку. Из ячейки донеслось шипение. Там что­-­то хлоп­нуло, словно пробка, вылетающая из бутылки шампанского.

Из ячейки выскочил Хампти-Дампти — су­щест­во, состоящее из половины брюшка и пары ножек. Хампти-Дампти приходил в себя, со­­бирался с силами. Пока всех его сил хватило только на то, чтобы выпрыгнуть. И всё же в нем угадывалась безграничная мощь, мощь гря­дущая. ПЭ АШ по привычке скосил глаза: "Да! Существо было необыкновенным, оно уже не казалось разжиженной шалтай-бол­та­ис­той половинкой на­се­комого. Его полупрозрачные по­кровы были одновременно экранами, в которых ПЭ АШ увидел такое, что и в волшебном сне не могло бы присниться господам-сюр­ре­а­лис­там! ПЭ АШ видел и через экраны: стоящее на полу существо оказалось за­водом с триллионом конвейеров. Перед ПЭ АШ уже ри­совалось будущее без солнц, планет, океанов и гор. В этом будущем жизнь не отделя­лась от того, что ее окружало: деления на разумные существа и пред­­меты, существа и природу попросту не было. ПЭ АШ еще многое увидел бы...

Но О АШ сделала па ногой и раздавила Хамп­ти-Дампти. Совершённое не укладывалось в голове:

— Что ты наделала! Ты уничтожила целую цивилиза­цию!

— А на черта мне эта цивилизация! Не нужна она мне!

— Объясни...

— Кошка спала у "Сетей" и больше всех прихватила! Родила она! Родила! И вызвала цепную реакцию!

О АШ подошла к окну и указала на набережную. По набережной шли странные субъекты, не то агенты, не то клерки. Их была целая толпа, все в черных прямоугольных туфлях, с портмоне, в ядовито-зелё­ных пиджаках, канареечных галстуках. У всех были прически-ёжики, квадратные подбородки и соответствующие последним специфические скулы. ПЭ АШ понял, что это не люди.

— Откуда?! Откуда они вывелись?! — кричала О АШ. — Раньше их никогда здесь не было!

— А кто мы? — выдавил из себя ПЭ АШ.

 

ДА-А!

Первый зеленый человек появился на стан­ции Полуянь близ Болуховска. Человек этот хо­дил нагишом, питался глиной и ме­лом. С удо­вольствием грыз поджаренную на противне гашеную известь и запивал ее ма­ринадом. Вместо горчицы использовал ил. Новый ил, предлагаемый для смеха, брать отказывался. Выковыривал только особый — из глубины дна пересохших озер.

Потом сразу восемнадцать зеленых людей появились в селе Сельцы Краськовского района. У них не было ни мужского, ни женского пола — одна перманентная беременность. Вследс­­т­вие последнего об­стоятельства зеленчу­ков бы­ст­ро сманили цыгане и куда-то увели.

Когда число зеленых людей перевалило за тысячу, многое прояснилось. Их образ жизни узнали все. В конце августа зеленчуки все­гда перестают есть, но при этом не худеют, а, наоборот — стремительно увеличивают свой тук и скорость обращения хлорофилла. По­сле чего эти необычные обитатели Краськовского района испаряются, превращаются в облака и уле­та­ют в Австралию. В мае они возвра­щаются на полюбившиеся им карьеры, кру­тые берега рек и овраги.

Однажды живущий в селе Сельцы дура­чок по прозвищу Куматёк шел просекой и гнусаво напевал песенки. Среди них была одна очень странная песня. Принявшись за нее, дурак уже не мог остановиться.

Он пел:

Я маленькая камне-ежка...

Я ма-ленькая камнеежка...

Йа маленькая камнеежка...

И так до бесконечности с различными ин­то­нациями, мелодиями и подвываниями.

Куматёк свернул с дороги налево к гряде валунов, покрутил средними пальцами рук у большого вишневого камня, а потом принял­ся его уплетать, да так, что хруст пошел.

Эту нелепицу и подсмотрел старик Дульдю­ков, ломавший неподалеку ветки ветел для жи­вой изгороди. Дульдюкову очень захотелось посмотреть и вторую серию. Вторая серия началась немедленно. Дурачок разделся догола, сел на освещенный солнцем валун и начал зеленеть

Дурак есть дурак. У него всё можно спро­сить. На следующий день к Куматьку подо­шли три женщины-железнодорожницы и за­дали воп­рос:

— Тек-Тёк! Для чего зеленку выпил?

— Не-е-э! — сказал дурак. — Я зеленку не пил.

— А чего зеленый такой?

— Не зеленый я, а красный, — обиделся дурак

— Красный?!

— А какой же! Конечно, красный! Вы что, ослепли? Видите, как загорел!

— Вот дурак! — хихикнули железнодо­рож­ницы. — А небо какого цвета?

— А вы не видите, что желтого. Желтое небо, желтое!

— А трава какого цвета?

— Как всегда, розовая!

— Га! Га! — закричали девки, начали хва­таться за животы и кататься по лужайке. А самая толстая что-то такое пустила в юбку и чуть не ис­пачкалась по-большому.

— А мальчик от девочки чем отличается? — поправив амуницию, спросила толстуха.

— А ничем, — спокойно ответил дурак.

— Как так?

— А так, — заявил голый дурак и раздви­нул ноги.

Оказалось, что действительно ничем не отличается.

Недели через две позеленели и железно­до­рож­­ницы, а бюсты у них стали совсем плоски­ми, как у десятилетних девочек. Куда все поде­валось!!

Зимой, кроме дряхлого старика Дульдюкова, в селе Сельцы никого не осталось. Все пре­вра­ти­лись в облака и улетели.

    

ХЭППИ-ЭНД

Бактолбин был крайне беспомощным че­ло­ве­­ком. Он совершенно не поддавался бодрозу, да и сам не умел бодрозировать, а по­тому, часто находясь в бедственном поло­жении, никак не мог прибег­нуть к помощи других. Как он при этом выжил и дожил до 29 солнцелет — остается загадкой.

Удивительно, но он как-то справлялся со сво­ими двумя лошадьми. Бактолбин зараба­тывал себе на жизнь тем, что подвозил публи­ку к кос­мо­фелю, находящемуся в четырех стадиях от го­рода.

Подвозил Бактолбин только иносистемников и звездофреников нерейсовых кораблей. Ко­ренные жители и все те, кто его знал, не рисковали прибегать к его услугам, но между тем жда­ли, когда, в кон­це концов, что-нибудь случится с Бактолбином, его лошадьми и пассажирами.

Из-за бодрозоустойчивости Бактолбин был, конечно, безграмотен. Он не умел даже писать и считать. Ходили слухи, что его кли­енты не по­лучают сдачу. В харчевню, лавку и иллюзиодром Бактолбин никогда не прихо­дил без мыслящего за него домпьютера. Очень любопытно, что именно видел Бактолбин на иллюзиодроме? Большинство про­грамм там были основаны на неклассиче­ском бодрозе. Существовало мне­­ние, что Бактолбин носит в кармане не домпью­тер, а запрещенный меж­галак­тическими норма­­ми гипнодетектор. Сверх того, погова­ривали, что лошади Бактолбина ненастоя­щие, поскольку-де они не посещают зоо­кло­зе­ты, не пахнут ло­шадьми и не впрягаются в упряжку самосто­я­тельно. Сколько ни смотри — на них никогда не увидишь подков, датчи­ков и слепней.

Кроме этого, у телеги Бактолбина и вза­прав­ду существует пятое колесо. Это совер­шен­но обычное, нормальное колесо, которое волочится по земле. Зато другие колеса ве­дут себя абсурдно: они крутятся... Кто не наблюдал — тот ни за что не поверит.

Если бы Бактолбин был мало-мальски об­ра­зо­ван, то он наверняка бы знал, что ко­лесо — на то и колесо, чтобы не крутиться, что крутящееся колесо — это очень глупо и нереально.

В некие забытые времена людей, подобных Бактолбину, обвиняли в нарушении законов природы и варварским способом лишали их жизни: недопуском к горевшему в храме кост­ру. Ду­ши недопущенных к костру постепенно остывали и мучительным образом отделя­лись от тела.

Отрадно заметить, что в наше время все согревают душу, прибегая к услугам электри­чес­кого стула. Главная свобода личности в нашем обществе — это свобода сидения на электрическом стуле. Вряд ли можно приду­мать бо­лее гуманусный обычай.

Но из-за появления такой традиции стали возрождать­ся гены индивидов, называемых чуде­ями. Бактолбин таки не захо­тел стать чудеем официальным.

Однажды он повез к космофелю коммивояжера, специалиста по рек­ламе зубных расчесок. Дела этого макломэна были очень плохи. Его фирма настолько разбогатела, что лопнула и пошла метаста­зами по другим вселенным, а сам он получил такое неимоверное количество заказов, что вынужден был спешно бежать из города.

Как человек, не улавливающий боо-поля, Бак­толбин ничего этого не знал. Весьма бес­тактно он внезапно вспомнил, что зубы его лошадей давно не чесаны. Повозка летела со второй сверх­световой скоростью. Комми­вояжер по привычке показал спину, схватил­ся за колесо, и — карь­ера Бактолбина как извозчика была окончена.

Муниципалитет повысил его в звании и пре­доставил ему пост Главного гребенщика. Вме­сто гребенки Бактолбину надлежало пользо­вать­ся колесами, снятыми с телеги, а потому Бактолбина правильнее было бы назвать не гребенщиком, а колесовиком. В обязанности Бактолби­на теперь входило вычесывать, или, иначе го­воря, колесовать то и дело появляю­щихся луч­ших людей города, тем самым под­дер­жи­вая в социальной экосреде нормальный среднестатистический штамб.

Избавляться от этих людей путем лишения элек­трического сту­ла было бы противозаконно.

Не обладая общественным боо-полем ус­та­нов­­ленной ройности, Бактолбин к новым обязанностям отнесся преступно: он то и дело ко­ле­совал не того, кого надо. А по­скольку это за­ме­тили слишком поздно, город стал патологичес­ки процветать.

Другие, менее процветающие города бы­ли вы­нуждены принять меры, чтобы хоть как-то се­бя обезопасить. Беспошлинно и на дру­гих льгот­ных условиях городу стали предос­тавлять брила и мотрошила, кокили и стили, а городские прокрысленники начали полу­чать бесчисленные предложения сделок

Город вырос в четыре раза, а уровень жизни его населения оказался выше, чем на райской планете. В результате этих катаст­рофических последствий жители почувство­вали себя глубоко несчастными. Их души со­вершенно охладели и никак не согревались ни электрическими стульями, ни печами кре­маториев. Город на­ходился на краю своей гибели и был спасен от ужасов коллапса только чудом.

Началось с того, что Бактолбина похитили и унесли с собой в космос некие мохноосьмино­гие космические зашельцы. Депутация разумных свиней из туманности Сципиона-Це­па­до­ри­уса съела в мэрии лучших людей города, а сам город затопили инженеры в результате удачного недосмотра при строи­тельстве гидротехнических сооружений.

Благодаря последним событиям, жители города чувствуют себя чрезвычайно счастливо. Они живут в свайных хижинах, не знают ни до­рог, ни космофеля и питаются исключи­тельно одними головастиками.

 

ТЕХНИКА БЕЗОПАСНОСТИ

Если открыли что-либо — употребите внутрь, пока не отобрали.

Если разобрали — следите, чтобы кто-то не собрал.

Если пользуетесь чем-либо — отойдите на всякий случай подальше.

Если не знаете, как ЭТО делается, — вы наивный чело­век.

Если не можете что-то понять — поймите, что понимать и не надо!

Если процесс пошел — берегитесь!

ДРУГИЕ

— Эврика! — вскричал Архисмерт, с трудом выскакивая из ванны. — На тело, по­гру­женное в жидкость, действует утапливаю­щая сила, направленная вертикально вниз!

— Это гениальное открытие! — воскликнул Нью-Том. — Квинтиллионы купальщиков чу­вствовали эту силу, но не смогли дополнить свое чувство отчетливой мыслью...

Нью-Том оглядел грушевое де­рево, под которым стоял, осекся и быстро потопал прочь.

— Эфир подобен жидкости, — добавил Манк­свелл. — Мы можем сформулировать закон всемирного утопления.

— Воистину, — не удержался Эпштейн, — мировое Е равно пи эм цэ квадрат.

Разноцветный зодчий

Постройки разума разваливаются как карточные домики.

Постройки ума прочны, но до них нет дела.

Постройки из чувств чем-то кажутся, но ежесекундно обманывают.

Постройки случайности пытаются использовать, когда уже поздно.

Постройки из золота дают право на любые другие постройки, но, право, это право не уме­ют использовать.

Постройки лени хороши, но в них лень долго жить.

Постройки гениальности — это колоссы на глиняных ногах.

В постройках из духа не­возможно не только есть, но и дышать.

И за постройки из презумпции бывают различ­ные сроки наказания.

Если ты что-то по­строил, то это не значит, что не развалится.

Если ты приступил к стро­ительству, не за­бы­вай, что мо­гут снести.

Если ты что-то и построил, оглянись: стоúт ли еще?

Потому-то мы не знаем, как устроена Вселенная, что не можем ее сломать.

Если тебе неведомо, зачем ты живешь, займись строи­тельством.

Кто не желает строить — того заставят.

Если некто строит козни, то это значит, что ему не хвати­ло пары кирпичей.

 

СИНЕРГЕТИКИ

Ниже прилагаю подборку листов из любопыт­­ного рукопис­­ного журнала художника-лю­би­те­ля, витражиста, С. Колываного. Видно, после пос­пеш­­­ного изъятия части материалов (а, возможно, кражи) в переплет томов не вставили пластмассовые кнопки-креп­ления — в результате листы оказались разрознены и перепутаны. Эти листы, как вы уже понимаете, не имели нумерации; для обозначения главок авторы использовали не числа, но слово "литер" и одиночные буквы кириллицы, латиницы, а также дру­гих алфавитов. Это откровенная пародия на литерование зданий и помещений, технических документов… Впрочем, смысл какой-то в этом есть: мгновения жизни — это тоже кем-то размеченные пространства. Я позволил себе заменить термин "литер" на более благозвучное для худо­жественного текста слово "ли­тера". Иногда си­­стему в выборе азбуки я отгадывал, иногда — нет и ском­по­но­вы­вал листы, часто исходя только из здравого смысла.

Изложенные события — описания и трактовки друзей Колываного. Соответствие реконстру­­ированного текста действительности читатель пусть определяет сам.

Издатель

Литера: А

Раннее утро оглашалось редкими быстры­ми звуками стальных колес на трамвайном коль­це. Эти звуки перемежались с криками птиц. Ветер слабо шевелил листья деревьев кладбища. За де­ревьями виднелись архитектур­ные изли­шест­ва экс­пе­риментальной новострой­­ки. Справа, сле­­ва от кладбища располагались выглядевшие более уют­но четырех- и шестиэтажные дома, по­стро­ен­ные в двадцатые — сороковые годы. Ничем не замутненное настроение. Ощущение све­жес­ти жизни. Воздух пока свободен от бензиновых вы­х­­ло­пов. Пустота. Блестящие от росы газоны как буд­то еще не впустили в свое нутро чер­ных, се­­рых, пегих и всяких прочих вы­гу­ли­ва­е­мых пач­ку­нов. Почти бесшумно промчался ве­ло­си­пе­дист в белой кепке. На этом идиллия кон­чи­лась.

В доме кто-то включил громкоговорящую установку, а некто — громкопоющую, кто-то на всю мощь открыл водопроводный кран — к шу­му воды добавился свист десятилетия не­сме­­няемой резины кранов. По улице за­гро­мы­хал мо­локовоз с тремя прицепами; остановившись, фы­рк­­нул и начал разворачиваться. Маневры молоковоза, очевидно, до глубины ду­ши возмутили многочисленных невидимых и неслышимых из окон шавок. Акустика дворов уси­лила их голоса, повышая степень бар­бо­сости непрошеных стражей на шесть ступеней сразу.

Ев поднялся с разложенного на полу цве­тас­то­го тюфяка и закрыл окно. Тем самым он прервал сеанс воздушных и солнечных ванн, которые имел счастье принимать только что. Окно выходило на юго-восток, находилось на одном уровне с башенкой дома, рас­по­ло­жен­ного поч­ти­ напротив, но направление на восток оставалось сво­бод­ным от домов и деревьев. Поэтому один из углов комнаты делал ненужными вы­хо­ды на пляж.

У попадавшего сюда света солнца было и дру­­гое предназначение. Вся юго-западная сторона оби­талища Ева пестрела лакированными дос­­ка­ми с многочисленными пси­хо­делическими изо­б­ра­же­ни­ями. Потрясающего эффекта труд­но ожи­дать от рядового выжигания. А это вы­жи­га­ние претендовало на необычность: оно производилось с помощью двух мощных луп, контроль­ного окуляра и приспособления, похожего на куль­ман. А поче­му бы и не так, раз подобное не запрещено? Ведь изготавливают некоторые художники-гра­фи­­ки фан­тастические пейзажи с по­мощью ком­пью­­теров или по­луавтоматических чер­тежных инстру­ментов. По­след­нее неизменно ока­­зывается бо­­­лее по­ри­цаемым.

Крупные изящные зигзаги, точки, запятые на досках сами по себе ничего не означали, но их совокупность производила голо­во­кру­же­ние и свербение в глазах. Как следствие, у большинства смотрящих на доски возникало желание ухватить­ся для опоры за что-то твер­дое, а заодно удостовериться, спят они или все-­таки бодр­ствуют.

С некоторой натяжкой прилагательное "пси­ходелический" вполне относилось и ко всему об­лику Ева. Его лицо, фигура, повадки, подобно дре­весным кольцам, несли отпечатки очень бла­го­приятных и определенно скверных жиз­нен­ных периодов, добрых и недобрых природных за­датков. В одну секунду на его физиономии мог­­­­­ло проступить одно, в сле­дую­щую — иное, но чаще проти­во­по­лож­нос­ти играли одно­вре­мен­но и неволь­но вызывали у посторонних моз­говую сшибку. А у тех, кто его знал, дело об­сто­яло еще хуже и соответствовало мере их ис­пор­ченности или оригинальности. Всякий ищет в другом свое зеркало, с каким-то ус­пе­хом это зер­кало находит, иногда кривое и в таком ка­чес­тве — неподкупное. В Еве раз­лич­ные зер­ка­ла дро­би­лись, менялись без видимого закона, оставляя впе­чат­ле­ние стертости или раз­мы­тос­ти от­ра­жа­емого. Ни один нормальный человек не хочет иметь в своей жизни дело с отра­же­ни­ями иксами или игреками, а потому под­­став­ля­ет на их место всевозможные а, бэ, цэ, дэ, и тем самым запутывается еще больше. "Игрек твою мать!" — однажды выразился на этот счет кое-кто из нетерпеливцев.

О чем думал Евгений Тилин, глядя в окно или на иероглифоподобные изображения на дос­ке? — Он ни о чем не думал и ничего не чувствовал, кроме рядовой нормальности. Аффекты были не в его натуре. Что предстояло ему сегодня? — Вопрос сложный, ибо Тилин нигде не работал и одновременно, когда хотел, работал везде, где работал когда-либо, — объяснить подобное невозможно, но дело так и обстояло. При всей безразмерной свободе у Евгения не было ни миллиграмма вольности, ибо вся­кая вольница требует аффектов, а их у него как раз не было. Правда, поэтическая вольность так и перла из Тилина даже тогда, когда это было нежелательно, но куда какой-то там поэтической вольности до приволья, до раздолья и даже до бега трусцой в трусах или без оных?

В то время, когда Тилин ни о чем не думал, заскрипели диванные пружины и в про­стран­ст­ве, которое можно было наблюдать из-за незадернутой шторы, зашевелилась тем­но-русая го­ло­ва особы женского пола. Особа неожиданным для себя образом проснулась окон­­чательно и бес­поворотно. Проснулась и ужас­ну­лась. Как? Опять здесь? Разве не обеща­ла она себе никогда боль­ше не появляться в этой обстановке? И если на то пошло, ее никто сюда не приводил, никто не звал... Стоп! Но ведь часа четыре назад она говорила прямо противоположное: "Как хорошо, что я сюда пришла!" И вовремя остановилась, чтобы не закричать об этом вслух. А вчера вечером? Ей специально затыкали рот, чтобы она не слишком громко вещала о своем самочувствии. Вот как всё обернулось... Что это значит? Поме­нялась солнечная активность или пятна на солнце? Или взаиморасположение Сатурна и Юпи­­тера? Хорошо тем людям, которые верят в астрологическую дребедень. Очень не хотелось Зое признаваться себе, что дело — в паре хвалебных слов, случайно или намеренно оброненных Тилиным о своих новых ученицах.

И наша бедняжка вдруг представила, что она, Зоя Поморова, находится не здесь за пере­го­род­ками и шторами, а сидит в самом уютном месте мира — у себя дома, перед ней стоит ее любимая чашка с чем-то парящим и ароматным, на левой коленке мурчит уни­кальное существо — кастрированная кошка Туська, а справа над головой, перемещаясь взад-вперед, производит радующий сердце звук позолоченный маятник старинных часов... Зоя закрыла глаза и чуть не наяву услышала особенный голос этого часового меха­низма: "Тшшш — тик-та-аак, тш­шш — тик-та-аак, тшшш — тик-та-аак".

Зоя отлично понимала, что к ней не будет никаких вопросов, если она просто оденется и уйдет, церемонии ни к чему, но брала свое при­выч­ка к церемониям... Уйти просто так Зоя не могла, уход надо было как-то обставить, оформить... И надо же! Как назло она вчера заявила, что следующие три дня совершенно свободна и не знает, чем заняться... Вот если бы Ев сейчас был совсем близко, она бы его отстранила и ска­­­зала, что нужно бежать: вчера, дескать, не на­­кормила Туську, ничего ей не оставила и сей­час де та умирает с голоду и мяучит.

Однако Ев, хотя и почувствовал, что его гостья проснулась, почему-то к ней не под­хо­дил. А года два назад его оторвать от нее было невозможно. В самом деле, что он там застыл, как истукан? Мозги у него одревеснели? Сквозь просвет в половинках штор на фоне окна виднелись совершенно неподвижные левый висок и левое плечо Тилина.

— Эй, хозяин! — закричала Зоя.

Ев оставался неподвижным. Вот ведь какая восковая кукла!

— Ев-в-ге-ний! — проскандировала гостья.

Реакции никакой.

— Тилин, — уже отчаянно тихо про­из­нес­ла Зоя, сильнее отводя штору.

Тилин повернул голову. Его лицо, подернутое легким курёхинским жирком, ничего не вы­ра­жало. В правой руке у Евгения был полевой бинокль. "Что он там увидел? — спросила се­бя Зоя, и тут же заметила в открытом окне дома под башенкой профиль профессора Водоземцева. "Гм! А говорили, что этот деятель науки исчез!!" Охваченная любопытством, Зоя быстро подбежала и схватила бинокль. В окне Во­до­земцев, как гусь, вытягивал шею и делал какие-то уморительные упражнения перед зеркалом. Профиль профессора описывал в воздухе овал, кадык выступал дальше носа. "Только что руками не машет, а то можно было бы подумать, что хочет взлететь". На столике перед Во­до­зем­­це­вым лежала дюжина разноцветных, сое­ди­нен­ных вместе, будто склеенных, общих тетрадей...

— Там у него знаменитые ведерниковские лекции, те самые, записанные в различных вариантах и дополнениях. Теперь ясно, кто оста­вил всех с носом, — произнес Тилин.

— Но с носом остались ЦРУ и ФСБ! — при­­хохотнула Зоя.

Литера: Б

Несколькими месяцами позже только что опи­санного случая в какой-то выходной, в суб­боту или воскресенье, восемнадцатого октября два элек­трика станции Т., недоучившийся юрист и недоучив­шийся физик, разгуливали по барахол­ке. Покупать они ничего не собирались — просто восстанавливали обмен веществ, нарушен­ный вче­рашним кутежом, посредством моци­она. Мысль о маринованных огурчиках или чем-то ином не приходила им в голову, — они с презрением относились ко всем, кто упо­треблял горячитель­­ное или пиво два дня подряд.

Итак, эти недоучки, Константин и Юрий, шур­шали желтыми и оранжевыми листьями и разглядывали всевозможные скудости, выставленные на ковриках, газетах, а то и просто на земле. Смотреть было не на что — эти двое уже со­бирались уходить, как вдруг их привлекло ко­мическое содержимое одного из ковриков. На последнем размещались: тубус для чертежей, ста­рый, но еще приличный кожаный порт­фель, нагрудный академический знак, два крас­ных дип­лома, — увы, как оказалось, с проставленной фамилией, — книжки, ксерокопии кни­жек, логарифмические линейки, курительные труб­ки, раз­роз­ненные части акваланга, пояс альпиниста и тому подобное.

Внимание Константина привлек похожий на воинский устав томик ДСП (для служебного поль­­зования). Книга предназначалась для работников МВД — КГБ. Константин при­нял­ся ее листать. В томике были разделы, посвященные фи­зи­ческой подготовке работников органов и при­емам рукопашной схватки. В книгу заглянул и Юрий:

— Ну и приемчики! Хи-хи, ха-ха! Это как понимать? Издевательство, да и только! Удар кулаком по верхней части носа... Удар носком сапога по центру голени спереди... Что-то такое для под­готовишек! А на самом деле? Никаких указаний на отмобилизование, характер размаха. Для таких ударов нужно усердно готовиться полгода или быть Ильей Муромцем!

— Да! Далеко нам, доходягам, до Ильи Муромца! Мы, небось, тридцать три годочка на печи не лежали, кулебяки не жевали! Бицепсы — во! — Юрий поднял вверх мизинец правой руки, чуть согнул и сделал вид, что проверяет крепость его мышц так, как эту процедуру проводят с двуглавыми мышцами плеча. — Нет! Нет! Нам подавайте спецприемы, надеж­ные, как маузер, а еще лучше — как калашников! Без от­ра­боток и особых весовых категорий!

— Добрые молодцы! Добрые молодцы! Вы и впрямь готовы к труду и обороне! — покачал головой продавец. — Зачем вам приемы? Или про­хода кто не дает?

— Мы — монтеры на путях. Работа с ночными дежурствами, обычно далеко отсюда. Ино­гда и дрезину не подают! Приходится топать среди ночи на своих двоих. На какого лешего, бывает, не нарвешься! Разлюбезный сто первый километр через перегон от нашей станции. Насельники старые разъехаться не успели, как власть переменилась. И зачем? Удоб­ная химия — рядом. А нам как быть? Нельзя всякий раз но­сить ломики. Мы их и не носим.

— И правильно, что не носите. Пра­вильно, ребята. Вам самим от ломиков и достанется. А приемы? Есть у меня разные приемы... Но откуда я вас знаю! Может, вы заодно и домушники, специально выращенные для работы по форточкам. Или добровольные инспекторы зим­них дач.

— Нет, мы ребята хорошие. Бывшие студенты. В университете учились. Мани-мани не хватило, чтобы доучиться.

— Да ну вас! За академнеуспеваемость, на­вер­ное, выперли или за дела какие...

— Какие там дела! Все фокусы вокруг замдеканов и проректоров, это на них завистники писали анонимки. А незачеты у нас случались только по физкультуре и военной ка­федре. Да и то — за неположенную форму одежды...

— Вещь понятная, везде — одно и то же, да­же скучно становится, — отозвался продавец. — Вот я вас и проверю. Что за преподаватели были на военной кафедре?

— Ну, скажем, майор Ростовцев, полковник Котрохов...

— Личности известные! — отозвался продавец. — А что, Котрохов гремит еще кос­тями?

— Заставали на втором курсе. Как потом — не знаем.

— Что скажешь! Почти убедили! Покажу вам кое-что. Вот... — торговец вздохнул и выдернул из-под барахла квадратную книжку с белой обложкой — без единой опознавательной надписи — стер пыль и произнес:

   — Раскройте на любом месте в середине и посмотрите, оцените. Чур, не листать!

Молодцы взяли книжку и сразу попали на иллюстрацию.

— Вот это да! — воскликнул Константин. — Здесь двенадцатилетний ребенок насмерть поразит Джеймса Бонда!

— Двенадцатилетний поразит, а вы, может быть, и — нет. Здесь главное — не сила, а гибкость и быстрота, а ваша пантеристость уже не та, что у деток. Вам понадобится повышенная настороженность. А еще лучше — сог­ла­со­ван­ность в действиях, какая требуется тем парам девушек, что валят в грязь тяжелоатлетов. Но книжку лучше закройте. Вот так. Отдайте-ка ее мне. Если надумали покупать — гоните девять­сот.

— Что-о-о?! — изумились молодцы. — За такую за фитильку?

— Не надо — не берите! Для другого покупателя цена была бы в двадцать раз больше. Только я не хочу продавать книгу валетам сверх­новорусских.

— Что же! Извини, командир! Подойдем че­рез недельку-другую.

— Через недельку меня здесь не будет. Думайте сейчас.

Молодцы принялись шептаться, и, пошеп­тав­шись, возгласили:

— А за семьсот сорок?

Именно эти сорок и убедили продавца:

— Ну что с вами делать! Берите за семьсот! Уступаю только как бывшим универсантам. По­собие никому не давать и не копировать! Вы со­ображаете, что будет, если вдруг появятся ко­пии этой книги?

— Сами понимаем, мы не идиоты, себе же повредим, — возгласил Константин.

И вот подпольная книга — в руках покупателей. Константин и Юрий зашуршали лимонными и багряными осенними листьями, а заодно — украдкой — и страницами книги. До закрытия барахолки еще не скоро... Вдруг обыденность этого места нарушилась: мимо крайних рядов медленно и важно покатил, слов­­но поплыл, каретоподобный черный автомобиль. Всякий сведущий человек быстро бы понял, что это современный катафалк, но находив­ши­еся на базаре, конечно, подумали, что перед ними хорошо сохранившаяся антикварная машина или какой-то писк моды на ретро. Кое-кто даже залюбовался этой равномерно двигающейся ритуальной тачкой. Черный автомобиль продол­жал цар­ственно ид­ти, несмотря на свистки милиционера. На почтенном расстоянии от катафалка, вслед ему, ехал светло-серый "Запоро­жец". "Запорожец" притормозил, его дверца при­открылась и показавшаяся из-за нее крупногабаритная голова что-то сказала милиционеру. Милиционер перестал свис­теть и, похоже, ус­по­ко­ил­ся. А в это время автомобиль-катафалк подъехал к коврику нашего торговца, недавно получившего семьсот рублей. Катафалк остано­вил­ся. Из него вышел высокий человек, похожий на стриженого Шопена. Это был Косидовский.

— Хэлло, Аркадий! — медленно произнес он. — Как нынче торговля?

— Неплохо, Паша.

— Что значит неплохо? Слышал, наверное, четыре удачных минуты на вульгарной фондовой бирже или в черном казино — и можно ску­пить две тысячи таких базаров.

— Базары в сумку не поместятся! Ты многое что скупил, а охрана твоя в "За­порожце" ездит.

— Что-то напекло тебе голову осеннее солн­це, — заметил Косидовский, — разве ты слышал, чтобы этот малыш тарахтел?

— И правда! — дошло до Аркадия. — Радиатор будто бы не воздушный... Любишь ты, Па­ша, маскарады!

— Маскарады любят все. Например, кое-кто видел профессора Водоземцева при парике и кастровской бороде. Ты же знал эту персону. Зачем ему понадобилось захватывать кафедраль­ные бумаги и ведерниковские записи?

— Особенно его и не знал, обычно встречался мельком, заседания кафедры были для меня не обязательны. Я вёл занятия как часовик и только половину семестра. Шум возник позже. Вна­чале радио, телевидение, газеты две недели перетирали одну и ту же новость: "Откры-тие во вре-мя лек-ци-и". Потом все вдруг затихло, и автор открытия затих, но уже навсегда.

— Всё правильно. Прямо на лекции и нашло вдохновение на нашего Ведерникова. И что стран­но — в присутствии самодеятельного телеоператора. Но только самые умные студенты смогли более или менее грамотно записать новые идеи. А Ведерников себя в тот же день пло­хо почувствовал и к вечеру уже ничего не соображал — пытались скрыть этот факт... Но записи, в том числе магнитные, должны сохраниться. Не мог же этот Водоземцев конфисковать всё.

— Поздно ты проснулся, Паша! — заметил Аркадий. — Водоземцев не допускал к экзаменам тех, кто не сдал ему конспекты Ведерникова. Факультетские чины целый месяц не признавали сенсацию. Думали — утка. Вот Водоземцев под усмешки коллег и собрал всё, что мож­но было собрать! А лишние или плохие записи уничтожил! Над ним вся кафедра смеялась! Думали, тронулся человек! А он тронулся, но толь­ко куда-то совсем в другую сторону!

Литера: В

Фефёлов постоянно чувствовал за собой тонкий нос спецслужб: сначала КГБ, потом ФСБ... Он считал, что великое ЧК — ОГПУ и сейчас существует где-то в годах бури и натиска (а то и в граде божьем, надмирии, либо, в крайнем случае, в ином для кого-то священном месте), тянет длинные могучие руки оттуда, управляет своим мелким и непутевым филиалом — ФСБ.

  Сталкиваться с органами лицом к лицу Фефелову приходилось не часто, да, собственно, почти не приходилось. Однажды, сидя на проф­союзном собрании, Игорь Анатольевич Фефелов (тогда еще просто Игорь) по какому-то незначительному поводу ляпнул: "Ле­нин-то подох, а Керенский до сих пор здрав­ствует!" Сказано было негромко, в задних рядах, но не про­шло и двух дней, — и Фефелова вызвали в спец­от­дел. Крутили мозги два с половиной часа. Отставной майор временами терял нить рассуждения, отвлекался на другие дела, звонки, однако Фефелова держал как на привязи. Ох, не помнит Фефелов, как ему удалось оттуда вырваться!

В другой раз он, Игорь Анатольевич, стоял на железнодорожной платформе, дожидаясь эле­к­трич­ки, — следить за расписанием он не любил и поэтому часто проводил время таким образом. От нечего делать Фефелов решил зарядить фотоаппарат. Вставил кассету и два раза щелкнул, нацелив видоискатель на какие-то про­во­лоч­ные висюльки над железнодорожными пу­тями. В любом случае надо было промотать первые засвеченные кадры... Когда прицеливался, услышал какой-то резкий окрик, но не обратил на него внимания, решив, что кричит пьяный.

Прошло несколько минут, всё было спокой­но, почти незаметно подошла электричка. Здесь Фефелова схватили люди в форме железнодорож­­­­ников и прямо в вагоне довезли до линейного уп­равления ФСБ.

Других странностей вроде бы не было, если не считать... Ан, нет! Еще в годы буро-ма­ли­но­вые и золотые в кулуарах семинара Бориса Стру­гацкого какой-то диссидент-поэт ни с того ни с сего пред­ло­жил ему, Фефелову, завтра с утра пораньше направиться к Михаилу Дудину, просто так поболтать о том, о сем. Дело простое, но полезное. А чтобы все было хорошо, путем и тип-топ, прямо сейчас нужно перейти Литейный про­спект и зайти на огонек в большое красивое здание. "Так ночь на дворе!" — изумился Фефелов. "Какая ночь! У-ля-ля! Еще вечер не кончился!" — парировал диссидент. Да-а! Уже тогда, в те времена Фефелов невзлюбил сетевой маркетинг, так как с полунамека понял, что это такое.

Других случаев вроде бы не было... Ах, нет! Вспомнил Фефелов времена Горбачева и многочисленные ходившие по рукам воззвания, ко­то­рые он, Фефелов полоумно подмахивал и, мало того, давал свои координаты.

Товарищ, верь! Взойдет она,

Так называемая гласность,

И вот тогда госбезопасность

Запомнит наши имена!

А еще раньше, этот "Клуб-81"? Очень любо­пытная штучка! Такая штучка, что го­во­рить о ней лень.

А потом? Был лес, палатки, партизаны — резервисты с офицерскими знаками различия, но в бесформенном солдатском хэбэ и в шинелях из наспех обработанного некрашеного сукна. Зашел Фефелов в рабочую палатку проверить для чего-то наличность военного имущества, а там сидит посторонний партизан и блескает подозрительными стеклянистыми глазами, тихо разговаривает с одетым в рваную партизанскую форму доцентом Голопеховым. А зря, зря сунулся туда Игорь Анатольевич! Именно ему пришлось беседовать следующим. И о чем только не пришлось беседовать! Вернулся Фефелов с военных сборов, не успел прийти в себя, как его опять призвали и отправили в Сибирь, про­верить на себе тонкость серой шинели и крепость пятидесятиградусного мороза. Партизанам, в отличие от прочих военных, тулупы не полагались, зато настойчиво предлагались бэушные заражен­ные агрессивным ногтевым гриб­ком яловые сапоги.

Многое что можно вспомнить... А эти пре­да­те­ли-гетеродины в советских корот­ковол­но­вых приемниках! СССР — единственная в мире страна, которая выпускала эти приемники в таких ог­ром­ных количествах. А для чего? А всё для того! Для того! Не для чего иного. Ведь не для про­слу­шивания же вражеских голосов. Ина­че, зачем бы понадобилось эти голоса по­том глу­шить!

Здравствуй, русское поле!

Я твой тонкий колосок —

  американский голосок.

Периоды эфэсбэшного затишья сменялись пе­­риодами пристального внимания. Внимание про­­­являлось, как обвал: вдруг в телефоне возникал какой-то "мотающий" призвук, на проти­во­по­лож­ных концах провода в бытовых АОНах не определялся фефеловский теле­фон­ный номер, в доме обнаруживались следы пребывания посторонних, письма и бандероли — доходили вскрытыми. Вот и теперь с появлением всех этих прелестей в вечно пустующую сосед­нюю квартиру вселили двух фи­лероподобных субъ­ектов-квар­­ти­ран­­тов. Раз­мыш­ляя об этом, Фефелов вдруг услышал стук, идущий от окна, — перед окном моталась толстая веревка. "Кто-то хулиганит" — подумал Игорь Анатольевич, но про­шло ми­нут семь, а веревка продолжала мотаться и бить по окну. Не выдержав, Фефелов выбежал на улицу и глянул на верхние этажи дома. Где-то на уровне двенадцатого этажа на сиденье, прикрепленном к двум веревкам, сидел верхолаз и заделывал мас­терком межпанельные щели. Вернувшись, Фефелов на всякий пожарный задернул што­ры и подумал о том, что за неделю до появления верхолаза он заменил дверь и вставил замок с небольшим секретом. Даже по­до­бравший ключ не смог бы этот замок открыть. А ведь как раз сегодня Фефелова и не должно было быть дома! Шарканье за стеной прекратилось. Почуяв необычный сквозняк, Фе­фелов вышел на кухню и увидел прямо в окне, почему-то настежь распахнутом, верхолаза. Вер­холаз вначале улыбался сам себе, а потом принялся хохотать во всю глотку, словно неожиданно застигнутая в подъезде нескромная баба. Показав, не снимая рукавицы, кулак, службист скрыл­ся из вида. Лицо его почудилось Игорю Анатоль­евичу до боли знакомым... Через час Фефелов отправился на улицу и осмотрел стены. Всё оказалось странным: полоски нового раствора бы­ли про­ложены от последнего этажа и на уровне этажа Фефелова обрывались. Обработав полосы на эта­­же Фефелова, верхолазы немедленно бросили работу.

На следующий день верхолазы, конечно же, не появились. А ведь они никогда не выполняют ин­дивидуальных заказов! Они заделывают сразу все щели дома, а сначала появляются на соседних домах! Кунштюк подобный Игорь Ана­толь­евич зрил впервые! Да и время года не то. Щели на стенах обычно заделывают летом, а не с приходом легких морозцев.

Фефелов часто повторял одни и те же фразы о том, что он не сумасшедший, что ни у каких спецслужб он подозрений не вызывает, а на муш­­ке или, вернее, на кончике пера его держат толь­ко для того, чтобы строчить в Москву отчеты, ставить галочки, получать зар­плату и иметь нужные штаты. А самое скверное то, что им, этим следящим людям, надо докладывать по команде о принятых неофициально-адми­ни­стра­тив­­­ных ме­рах. Вот они тайно эти меры и принимают, принимают... Лучше бы, как во времена Ягоды и Ежо­ва, рубили, резали, стреляли, души­ли, тра­вили, а не тянули эту мерзкую волынку... "Вон они, — ныл Фефелов, — зарплату получают, рыла в коньяке мочат, а я карьеры лишился, на "ис­правительных" военных сборах почки отморозил, друзей за границей потерял. Все, что пишу туда — изымают, в дело подшивают, невинные письма, как хотят, интерпретируют... А кто за это ответит? Кто отве­тит за то, что в поисках "вещдоков" они каждые полгода у меня в доме роются?"

Руку, тянущуюся откуда-то из приснопамятных годов, Фефелов на себе чувствовал. Стоило только Игорю Анатольевичу чуть-чуть подняться по общественной лестнице, как тут же выявлялись обстоятельства совершен­но посторонние, из этих-то обстоятельств высовывалась незримая волосатая лапа и низвергала Фефелова в пропасть — приходилось начинать все с нуля. А как же ему надоело карабкаться! Сколько можно! Сколько мож­но ощущать слухом и порами кожи, держа телефонную трубку, что где-то далеко среди страш­­ного переплетения телефонных проводов, опуты­ва­ющих пространство и время, в некоем нигде крутится бобина с нестандартной магнитной лен­той и записывает, записывает, записывает?!.. Сколько этих валяющихся в гря­зи лент ему приходилось встречать у круг­лых шест­над­ца­ти­эта­жек...

А где-то есть и его здание — там, вне вре­ме­ни и пространства, здание, наполненное людь­ми с блёскающими стеклянистыми глазами.

А где-то есть и другие здания, прямоугольные, где дамы средних лет потряхивают головами и держат почтовые конверты над тоненькими струйками пара, а то и вовсе не держат, а просто меняют позиции лазерного сканера, и — здания третьи, где пахнет канцелярией, туалетом, жареными мозгами и кучей фефеловских трупов, засушенными фефеловскими жизнями, истыканными высокочастотными, высоковольтны­ми иголка­ми фе­фе­ловскими душами.

"Все! Баста! — решил Игорь Анатольевич Фе­­­фелов. — Буду шпионом или антигосударственником на самом деле!"

Фефелов призадумался, и вдруг ему предста­вилось, что он держит левую руку с растопыренными пальцами в какой-то жидкой жирной среде — не то в сусле, не то в прованском масле. Мысленно продержав ее там какое-то время, он выставил пальцы вытянутой руки перед собой и принялся осторожно ощупывать воздушное пространство. Превратившись в автономное существо, рука дернулась, вслед за рукой дернулся и Фефелов. Пройдя несколько шагов, он схватил ни­когда не читаемую толстую рекламную газету. Затем взял шило и, чуть поманеврировав им, воткнул в обрез газеты между листами. Нужные страницы открыты. Далее оставалось только зажмуриться и наугад проткнуть один из рекламных блоков.

Но шило проткнуло не рекламу. Фефелов уставился в объявление:

Требуется работник службы безопасности.

Опыт не обязателен...

Ну и что? Пусть не каждый день, но на про­тя­жении четырех лет Фефелов уже тренировал­ся в проделывании похожих экстраманипуляций. Пусть хотя бы раз они не будут забавой.

Литера: В 2

Через несколько часов Игорь Анатольевич Фефелов уже находился в солидном на вид офи­се и заполнял многочисленные разделы анкеты-теста.

Рубрики в этой анкете были престранные, а реагировал на них Фефелов еще более стран­но.

В графах Тонкость обоняния, Мнительность, Подозрительность Фефелов поставил себе по 10 очков из десяти возможных.

На одной из страниц Фефелову предлагали ответить на вопрос:

"Кто вам более нравится: высокие блондинки или маленькие брюнетки?"

Фефелов-то был человек извращенный, и он как раз предпочитал высоких блондинок. Однако, благодаря умудренности, Иго­рю Анатольевичу был известен верный ответ: "Маленькие брюнетки". Именно его Фефелов и выбрал.

Из геометрических фигур Фефелов, конечно же, избрал не круг и не квадрат, а трапецию.

На очередной странице предлагалось нарисовать животное и назвать его. Игорь Анатольевич думал не более двух секунд и изобразил двух­голового козерога. Одна из голов козерога располагалась на том месте, где по логике вещей должен быть зад. Название "Курлабай" Фефелов поставил не под рисунком, а расположил прямо на шкуре зверя в виде тавра.

                             

Проходить какие-то новые туры отбора не понадобилось. Уже до теста допускали не всех. На сей раз Игорю Анатольевичу повезло и получи­лось так, что уже через десять дней он сидел в кабинете Павла Косидовского.

Перед заходом в кабинет Игоря Анатольевича обыскали и заставили поставить подписи под семью или восемью бумагами. Суть многостраничных текстов перед подписями сво­ди­лась к призывам не разглашать то-то, не способствовать тому-то, постоянно информировать о том-то. Фефе­лову было лень читать всю эту галиматью, кое-что он пробежал одним взглядом. Однако под фразами "С документом ознакомлен, вопросов и возражений по нему не имею" неизменно рас­пи­сы­вал­ся.

Литера: В 3

— Хо-го-го! — ржал Косидовский, когда до него дошел лепет Фефелова о Лубянке и Большом доме. — Хо-го-го! Да кто тебе сказал, что ГБ на Лубянке?

— А где же она?

— Хгу-гу-гу! Треть Ея в Сенате, а две трети — в Синоде!

Фефелов поделился с Косидовским только об­­щи­ми мнениями, но, конечно же, не сообщил, что за ним якобы следят...

Итак, Фефелову предстоял главный тест — пер­­­­вое задание.

Необходимо нейтрализовать агента сторонней фирмы. Дейст­вовать пришлось экстренно, сразу после по­­­лучения инструкций от медведеподобного го­­с­­по­дина в цивильной куртке с зелеными петлич­ками. Господин и не подумал представиться, хотя бы ради приличия. "Откуда берется такой материал? — размышлял Фефелов, глядя на медведеподобца. — Возможно, это какой-то ценный незаслуженно уволенный государством кадр. Не видно, что бандит".

Игорь Анатольевич приступил к выполнению задания, а перед тем кое-что успел выяснить. Стран­но. Необычно и удивительно, но на части стан­ций питерского метро до сих пор сохранялись колонны с ажурными решетками, при­­чем вне поля обозрения телекамер. Фефелову как-то раньше не приходило в голову, что за этими решетками иногда существует пустое про­стран­ство, в которое легко просунуть руку или бомбу. А просунуть туда можно и неч­то иное. Сам бог велел там устраивать временные укрывища.

Бродя между колоннами в указанное ему вре­мя, Фефелов еще раз удостоверился, что за арками, на посадочной площадке временами бы­вает совершенно безлюдно. Но это удобство как раз для того другого, кого надо выследить, а вовсе не для Фефелова. Безлюдное пространство полностью просматривалось. Наверняка обнаружили бы высунувшуюся из-за колонны голову наблюдателя... А требовалось именно наблюдать, и не одним глазом, а как следует.

Фефелов отошел метров на шесть от колон­ны с нужной решеткой, повернулся к ней спиной, небрежно прислонился плечом к дру­гой колонне и надел купленные на улице Шка­пина оч­ки. Обычные очки на первый взгляд, но они пре­красно заменяли зеркало заднего ви­да, и да­же были лучше последнего, поскольку в каждой из их дужек помещалось по опто­элек­трон­ному перископу.

Фефелов развернул для проформы де­тек­тив­ную книжонку и вскоре ясно увидел в очках, как к нужной колонне подошла дама в го­лу­бо­ва­той куртке и, осмотрев обе стороны по­са­доч­ной площадки, что-то быстро сунула за ре­шет­ку. Точно увидеть, в которую именно часть ко­лон­ны был помещен предмет, было не­воз­мож­но. Фефелов понадеялся на свою ин­ту­и­цию. Да­ма быстро ото­шла. Осторожно выг­ля­нув из-за другого угла колонны, он вполне удо­сто­ве­рил­ся: дама в голубом направляется в сторону эс­ка­ла­тора. Подойдя к тайнику, Игорь Анатольевич моментально без всяких проб вы­та­щил из-за решетки ко­ро­боч­ку и тут же подменил ее по­хо­жим футляром с дис­ке­той.

Литера: G

Тетрас Рейнсборгс считался неизвестно кем, вернее, трудно сказать кем. Правда, он никогда не был агентом Интеллидженс сервис и тому по­доб­ных служб, а имел дело со многими довольно интересными конторами, не именованными ни в какой прессе, но более работал то на некую фру Пиццендорф в Берне, то на никому не ведомый синдикат в Амстердаме, условно называемый "Контраст СИ". Если вы не знаете что такое "Кон­траст СИ", то лучше и не знать. Мень­ше будет хлопот.

Предпочтения Рейнсборгса были явны: "Луч­ше работать не на государства, а на тех, кто незри­мо держит президентов и премьеров за глотку; на тех, кто на самом деле объявляет войну и мир, кто прикидывается тем, что оце­нивает художественные холсты, развлекается на ипподро­­мах, а на самом деле отжимает этот мир, как лимонную дольку". Невзирая на большой опыт, Тет­­­расу приходилось пери­одически садиться в калошу, а то и прямо в лужу, и не в только пе­ре­носном смысле, но обычно — когда дело уже сделано, а лыжи смазаны и навострены. Убе­гать можно и в несколько подмоченном виде.

Так, очень глупая история произошла с ним на проспекте Вавилова в Москве. Тогда Тетрас проводил время в кафе, рядом с условленным местом. Когда подошло время выходить, он увидел за низкой стеклянной перегородкой большую газовую плиту, блестящие котлы, кол­па­ки поваров, а сбоку на кафель­ной стене ог­ром­ную и не­гра­мот­ную кро­ва­во-красную надпись:

СОУСА

Рейнсборгс вытаращил глаза, лицо его вздрог­нуло от напряжения, и он неожиданно для себя громко и испуганно спросил окружающих:

— Соýса... Что такое соýса?

Ему вежливо объяснили, но в углу Тетрас заметил пристально смотрящего на него не совсем обычного господина, штатская одежда ко­то­рого явно была реквизитом.

Сейчас Рейнсборгс был крайне раз­до­са­до­ван. Раздражение усиливал до­но­сящийся из коридора резкий нахичеванский, во всяком случае, отнюдь не романский говорок.

Полученная дискета оказалась туфтой. На экране ноутбука Тетрас увидел не что иное, как название пригородного поселка, туристскую карту его окрестностей... Сколько раз мимо него приходилось проезжать, отправляясь на пикники! А зачем эти пикники сейчас!

— Стулбс! Стулбс! — гневно давил Тетрас правым кулаком себе на лоб.

Эта самокритика никак не озаряла. Но как быть? И вдруг в голове Тетраса мелькнула новая мысль. А кто за мной следит? И кому что, кроме меня, надо? Эти русские свиньи лет пятнадцать как спят! Тетрас тут же набрал на труб­­ке номер. Донельзя смущенный голос ответил извинениями за путаницу и пред­ложением передать всё через час шифром по электронной почте. "А почему бы нет!" — подумал Тетрас, согласился и, отключив телефон, начал по-ла­тыш­­ски мурлыкать давно забытый шлягер, называемый по-русски "Си­ний лён":

— О-вай! О-вай! — и что-то такое далее на тот же мотив и в том же духе. А, глотнув неразведенного драгоценного рома из заветной чер­­ной фляжки, перешел на язык и стиль вражеской державы:

— Лабусы! Лабусы! Светлого мая привет…

Но электронной почты Тетрас так и не дождался: через шесть минут в номер довольно-та­ки провинциальной гостиницы "Советская" вор­вались четверо с пистолетами и защелкнули на его руках наручники.

Лабусы, синий лён, синее небо, синие глаза скандинавских прелестниц исчезли надолго: лю­безно подсунутая Фефеловым дискета пред­наз­на­­чалась не для пикников. В самом конце одно­го из ее файлов скрывались данные о капонирах военного аэродрома и подземных ангарах для тяжелых бомбардировщиков.

Литера: Д

А под вязами было прохладно,

слабый ветер трепал синий подол...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

"Это мы уже проходили, — сказал Тилин, — знаем, что синий платочек давно выцвел", — и отбросил книжонку с глянцево-радужной обложкой.

В это время раздался телефонный звонок.

— Пушкин слушает, — произнес Тилин, сняв трубку.

— На проводе Дантес.

— Не надо. Я сам такой.

— Кое-что таки узнала, — донесся до Евгения тот же голос. — У них тогда за месяц до Но­вого года отчислилось трое. Одну я более или менее знала: некто Вера Дмитриева. Сломала на баскетболе ногу, месяц пролежала, два месяца про­гуляла, а затем решила забрать документы. Та­кая вся из себя. Нехорошо срослось, а, вернее, в голове не сварилось: стыдно было появляться в людных местах на костылях.

— Вот как. Я так и думал, что не всё чисто. Разговоры о мертвых душах — для отвода глаз. Не такие они и мертвые. А успела эта Дмитри­ева что-то записать?

— На лекции она уже не ходила, но ей записывали на пленку и делали ксерокопии. Она всем этим пренебрегла, но записи сохранила. Материалы у нее.

— И можно забрать?

— Не так всё просто. Она уже наслушалась историй с Ведерниковым и Водоземцевым, из добросердечия свои реликвии не отдаст. А в лапшу, что кто-то хочет ликвидировать академические хвосты или тому подобное, не поверит.

— Так что ей надо?

— Ну, ты, брат Пушкин, даешь! Если б я знала, то и вопросов бы не было.

— Ясно, что не денег.

— Понятное дело! Только девочка скучает. Это не секрет.

— А что больше подходит: три недели в Европе или дамское развлечение?

— Не уверена, но, скорее всего, и то, и другое сразу.

— Так не можем мы ей обеспечивать медовый месяц в Европе! Она совсем до ручки дошла! Эта Вера Дмитриева очень страшная?

— Не то слово. Непроницаемая. Пресная. Ли­­цо — каменная маска. Ни одной морщинки. Красивая, но не миловидная. Новый антиквариат. Не­ч­то из девятнадцатого века. Таких теперь не любят, не понимают, не признают. Физиономия, действительно, словно утю­гом проглажена. Фарфоровость необычайная. Кукол еще любят. Эта — не кукла. Миниатюра. Правда, сильно увеличенная.

— Вас понял, — произнес Евгений. А если поменять внешность?

— Не выйдет! Цвет волос менять не будет. Здесь у нее — принцип! А прическа — куда ей еще! И так на себе носит то раковины и ласточкины гнезда, то назло всем — вавилонские башни. А распустить волосы не захочет. Скорее, насмерть закусает.

— Высокоморальна?

— Более чем. А спеси еще больше. Не забыл об эпизоде с костылями?

— А намного эта миниатюра увеличена?

— До одного метра девяносто одного сантиметра, но всё точено...

— Аллах акбар! Это зацепка! — довольно вос­кликнул Тилин. — Я хорошо знаю одного аспиранта из Каира. В нем — метр девяносто пять. А чопорность — как раз то, что нужно му­сульманину. Насмотрелся на белых женщин, теперь землячек не хочет и знать... Этот египтянин — архитектор, а, значит, лучший гид по европейским досто­примечательностям из всех возможных.

Литера: Е

Константин и Юрий вышли на про­се­лоч­ную дорогу. Под ободранной лиственницей какой-то гладкий благообразный тип менял колесо у домика-прицепа, сочлененного с видавшим виды белым уазиком. Окна домика, очевидно, "Ком­би", были зарешечены, задернуты занавесками.

— Ребята, не могли бы вы мне помочь? — обратился к ним гладкий.

Юрий открыл было рот, чтобы сказать нечто пренебрежительное, но Константин толкнул напарника локтем в бок и произнес:

— С удовольствием!

Еще издали его повлекло к этому человеку. Подействовали какие-то детсадовские воспоминания или еще что. Очень уж напоминал в этот момент водитель уазика фокусника, иллюзиониста, кого-то из категории необычных, редко встре­чающихся людей. И почувствовал Константин, что эта встреча неспроста. А Юрий давно уже привык полагаться на интуицию дру­га.

"На кого все-таки похож этот господин? — думал Константин, приподнимая березовой вагой покосившийся край прицепа. — Какой-то Гудвин из Изумрудного города — волшебник страны Оз..." Но вслух спросил:

— Вы, случайно, не в институте имени Стек­лова работаете?

— Нет, я давно не математик, — ответил человек, никак не попытавшись пред­ста­виться. — А чем занимаетесь вы двое? У вас, должно быть, какое-то общее дело?

— Дело-то у нас общее, да не наше, — иронически заметил Юрий. — До бизнеса мы еще не доросли.

— А что же вам мешает им заняться? Если есть желание, могу поспособствовать, — пухлый человек закрутил гайки и начал протирать руки ветошью. — Только вначале вы мне долж­ны помочь еще раз. Если сможете. Работа нехитрая и года на полтора-два. Во-первых, мне нужны ассистенты для небольших опытов...

Юрий еще раз критически оглядел авто и прицеп.

Водитель тыльной стороной одной руки мед­ленно погладил себе животик и такой же стороной другой руки — лысину:

— А вы считаете, что я по глухим местам должен разъезжать на кадиллаке или макаробере? Вы совсем за идиота меня принимаете? Я — прежде ученый, а потом всё остальное. А вы... — тон говорившего резко изменился, в глазах появилась усмешливость. — Да, вижу обоих насквозь. Еще не бандиты, но легко могли бы ими стать. Вернее, вполне могли бы стать полубандитами. Увы, такие мне и нужны. Сдержанные люди без традиций и блатных привычек. Остальное освоите. Давайте знакомиться по-настоящему...

После этой тирады Юрий открыл рот, кепка его сползла на глаза, и он в самом деле стал похож на какого-то провинциального уркагана. Произнесенные толстячком фразы как бы стали проявляться, становиться зримыми.

Водитель повторно протер руку ветошью и протянул друзьям:

— Давайте знакомиться: Виктор Федорович Водоземцев.

Литера: каф...

— Мухаммад был в действительности, а Ал­­лаха никакого нет, — громогласно заявил Кадир.

— А соплеменники тебя не зарежут за такие слова? — поинтересовалась Вера.

— Кого-то — может быть. А меня — нет.

— Что за избранность такая?

— У меня отец верующий, мать верующая, все родственники — религиозные фанатики. Но мне они позволяют говорить всё.

— Почему?

— Мой дед, Илаил, был великий святой, отшельник. За два года до смерти при стечении тысячи правоверных он положил мне, малолетнему младенцу, руку на голову и изрек: "Кади пойдет своей дорогой! Не мешайте ему!"

— ...

— Аллах — свидетель! — улыбнулся Кадир. — Поэтому я оказался не в медресе, учился в Риме и Москве. А здесь, как видишь, аспирант.

В присутствии высокорослого египтянина Ве­ра не чувствовала себя скромницей. "Это всё были комплексы, комплексы из-за мужчин-ко­ро­ты­шек, — думала она. — Но что за штучка этот араб? Знаем мы ваши повадки. Рахат-лу­кум и всё такое. А потом ни с того ни с сего ря­дом окажется нильский крокодил".

— Видела я разных арабов, — заявила она вслух. — Коран вроде бы запрещает употреблять спиртное, а они напиваются до посинения, а потом лежат в придорожном кювете. Сама ви­дела, как милиционеры вытаскивали такого правоверного из канавы и ругались, рассматривая его документы.

— А я наших в канаве не видел. Может быть, тот нечестивый и не араб был. Но пьяницы везде есть.

"Не похожа Вера на тех женщин, что днем и ночью прорываются с улицы в интерклуб и консульства", — думал Кадир, но не нравится мне чем-то она, не нравится... Не потому ли, что слишком длинная? Вроде бы нет. Такая белая лучше будет смотреться в любой арабской стране, сможет вести себя, как захочет — никто не посмеет приставать с нравоучениями. Как бы ни одевалась — слишком будет отличаться от местных, свои мерки к ней никто не приложит". А в чем дело заключалось — не мог догадаться Кадир, не мог понять того, что его смущало.

— Ты хочешь меня пощупать? — вдруг спросила, о чем-то догадавшись, Вера. — Пощупай меня, пощупай, а, вернее, мою правую ногу... Она у меня неживая.

— Ну как, проверил? А теперь я со спокойным сердцем могу включать сидишник... Будешь со мной танцевать?

— Нет! Не буду! — ответил египтянин. — Как говорят в ваших городах, я выше этого.

— Теперь, Кадя, ты понял, что идти своим путем ты вовсе не умеешь?

— Вполне! Как говорят в ваших городах, до меня дошло. Аллах — свидетель, — повторил сен­тенцию Кадир, но уже не так иронически, как в первый раз.

Раздался телефонный звонок.

— Да! — начала Вера. — Никак, — продол­жи­ла она, отвечая какому-то голосу. — Хорошо, — закончила она. Потом произнесла, повесив трубку:

— Сюда идет Ксения. Вместе с каким-то ху­дож­ником Тилиным и его ученицей, Далидой.

— Да-а? Евгения Тилина я знаю гораздо лучше, чем эту Ксению, — начал Кадир. — Перес­сорился со своей Зоей и водит новую компанию. Пусть идут, — забывчивый египтянин наконец-то достал из черного чемоданчика бутыл­ку "Наполеона".

До него так и не дошло, почему он это не сделал сразу. Подобные причастия он обычно тор­жест­венно демонстрировал после приветствий... "Ах!" — представился ему последний неудачный визит тоже к одной высокорослой девушке, когда этот номер не сработал. "Почему?" — он так и не вспомнил, почему. Та высокорослая сразу стала собираться по каким-то делам, силь­но испугавшись двух заявившихся к ней арабов. Мгно­­венно забыла свой пыл, проявленный на тан­цульке. Но вышло как бы так, что испугалась она не иностранцев, а выставленной на стол стеклян­ной армады... "В чем дело?" — тер тогда себе висок Кадир и ничего не соображал.

"И все-таки пьют или не пьют мусульмане? — вот вопрос, на который еще никто толком не ответил", — думала в этот момент Вера.

А египтянин уже начал представлять острый жесткий взгляд своей недавней знакомой Ксении и усмешку на физиономии Тилина. Ловить с каким-то поличным не будут, но вдруг устроят прессинг? Не отвертеться. Никак будет не отвертеться. Шайтан куда-то впутывает.

Не выдержав накала страстей, каирец расто­пырил пятерню и неожиданно опять схватил Ве­ру за обтянутую лосиной ногу. На этот раз он взял гораздо ниже. Нога у Веры оказалась жи­вой и настоящей.

Литера: ε

(э’псилон)

Огромный актовый зал пропах старым нагре­­тым деревом. Пилястры у сцены. Лампы-све­чи в бронзовых подсвечниках. Скрипящие кресла с откидными сиденьями. Сухой звук раз­говоров, вкрадчивых разговоров без гула, базарного лая и резких призвуков.

— Говорят, охватил верхи...

— Организовал эзотерические общества...

— Э нет! Только основал свою академию. А разные астрологи да парапсихологи пытались его привлечь. Отшил их.

— Больше для вида.

— А что толку? — не расслышав последней реплики, вмешался в разговор новый собеседник. — Эти многочисленные маги, если не Водоземцева цитируют, так — доступные работы Ведерникова. На первооснователя молятся.

— Было бы на кого...

— А знаете, и без молитв там крутятся боль­шие деньги. Откуда-то взялись объ­еди­не­ния Те Де Те Пе, "Клуб эС эН Ка", университет Тибета, институт неспектрологии, а фир­мы, фир­мы, конторы... Откуда всё наросло?

— Картонное это. Картонное... Что вы так на этом заостряетесь?

— А знаете, как поддержал новые проекты академик РАН Коробочкин?

— А губернатор? А экстрасенс Муркатин?

— Да что вы, в самом деле, опять экстрасенсов сюда вплетаете? Они — сами по себе и никакого отношения... Лишь бы как обосновать свою заумь. Любого набора слов достаточно...

— Вот-вот. Академик-то Коробочкин перепугался, оглобли назад повернул...

— А газеты читали? Видели, какие там заголовки?

— Ну и?

— У меня с собой одна газета... Так. Про­сти­те, заголовков уже нет... Зато есть диалог. Вот полюбуйтесь! Четко и ясно напечатано:

Вопрос: "Можно ли переделать атомную суб­ма­рину в космический корабль?"

Ответ: "Можно. И очень быстро!" Есть конструкция космических весел.

— Ха-ха-ха! Какая чушь! — донесся до беседующих голос важной дамы из третьего ряда.

— А вот глядите дальше — не обратил на голос внимания владелец статьи:

Грубая модель космических весел: два симметричных молота. Молоты вращаются. Длина их ручек меняется.

— А ниже:

Усложненная модель: возвратное движение газа в системе холодильник-нагреватель...

Усложненно-упрощенная модель: ионная...

— Дальше была еще одна модель. Квантовая. Связана с колебанием атомов в молекулярных решетках. Вот она, подлинная теория Ведер­никова!     

— Постойте! Это куда же вы такую ценную газету израсходовали?

В соседнем ряду сзади раздался иронический голос:

— Вот ведь какая теория Ведерникова универсальная. И тухлую селедку в нее можно, а после тухлой селедки — и нечто диарейное...

На сцене появился Водоземцев. Разговоры смол­к­ли. Кафедру Водоземцев оставил втуне:

— Рад приветствовать эту аудиторию. Я ви­жу, случайных людей здесь нет. Наверное, обой­демся без введений в синергетику? Как вы считаете?

— Обойдемся, — раздались нестройные голоса.

— А раз так, то упомянем главное: связь прин­­ципа Дина с принципами решетки Ведерникова. Это всем понятно. Не перейдем ли сразу к вопро­сам?

Поднялся щуплый сухой человек с длинной узенькой бородкой:

— На практике осуществлению названных вами принципов помешает инерция... — раздался его картавый голос.

— Что значит, инерция? — уверенно принял­ся отвечать Водоземцев. — Каждый день вы по инерции надеваете пиджак. Вы, почти не глядя, по инерции засовываете руки в рукава. А если рукава вашего пиджака зашил какой-то шутник? Вот вам и инерция.

В зале раздался дружный смех. Щуплый че­ло­век смущенно хмыкнул.

— Не будем голословны. Вопрос был задан. Попрошу ассистентов провести демонстрацию опы­та.

На сцену вышли два ассистента. Один нес скатерть и столик, другой — огромную коробку.

Один из ассистентов — Константин, вы­та­щил из коробки черный диск, диаметром с раз­мах человеческих рук и положил его на маленький уже покрытый скатертью столик.

Диск тихо поднялся над столиком и завис в воз­духе.

Раздались аплодисменты.

Водоземцев, как заправский фокусник, снял со столика скатерть и про­де­мон­стри­ро­вал публике обе ее стороны. Юрий приподнял столик, развернул и показал залу его вид снизу.

— Как видите, никаких электромагнитов и других устройств в духе Дэвида Копперфилда здесь нет. Очень жаль, что ни за границей, ни у нас в стране до сих пор не оценили великого ученого Ведерникова, нашего соотечественника.

Из зала раздался нетерпеливый, лишенный вся­­ких академических преамбул вопрос:

— Так может ли атомная субмарина взлететь?

В зале послышались многочисленные смеш­ки.

— Взлететь? Взлететь на воздух? — выдавил из себя Водоземцев нарочито непонимающим тоном. (Взрыв хохота в зале).

— Стартовать в космос...

— Прежде всего, речь идет о двигателе для передвижения по безвоздушному простран­ству. Но при совершенствовании нашей технологии... Что ж, некая субмарина, не такая огромная, как вы думаете, может и взлететь. (Гул одобрения в за­ле).

В задних рядах один собеседник тихо сказал другому:

— Вот оно как. А наплели всяких сплетен про исчезновение с материалами...

— Так он вовсе не занимается плагиатом, — растерянно произнес другой голос, — он только пропагандирует и развивает идеи своего предшественника.

— А какой красивый опыт, — произнесла жен­щина.

— Да что вы, уважаемая, говорите!! Увиденное сейчас — мелочи! Знали бы вы, какой фурор был месяц назад в Новосибирском ака­дем­­го­род­ке!

Литера: З

Город напоминал внутренние органы боль­но­го существа. Мутный свет ложился на лед и снег, звучал по очереди то мелодией воспаленного аппендикса, то мелкой похотью иной ритмично дро­жащей требухи. Сивушные масла изо­бражали на вечернем небе па де де. По сугробам носились виртуальные искристые пе­тухи, пускали из-под шпор лучистые фонтаны, размахивали крыль­­ями, не дрались — все, как один, словно видели перед собой каких-то ускользающих хо­х­латок, косо-кри­во сигающих, виртуозно уворачивающихся, спаса­ю­щих спины от ноши неодолимого инстинкта.

Из вечно продолжающейся непрочности и мут­­ности мира хотел вылететь Константин, из чехарды свалившихся с неба водоземцевских гастролей. Казалось, он обрел нечто устойчивое — в этой новой знакомой — Зое, даже в ее неправильно шипящих стенных часах, само­стий­но передвигающихся по стене. И мир Зои заса­сы­вал новоиспеченного ассистента, как мета­фи­зи­ческая дыра, даже не засасывал, а отсасывал лиш­нее, выправлял. Выправляла лю­бая Зоина без­де­луш­ка, даже эта монструозная крашеная кры­са с бан­том на шее, именуемая кошкой Туськой. Что за фигля-мигля этот монстр — даже и не хотел за­­да­вать себе вопрос Кон­стан­тин. Ведь многим из­вестны завозные кры­сы, ли­хо продаваемые на рынках под видом щен­ков такс... Почему в таком случае не быть на свете и кошке-крысе, если существуют кры­сы-таксы? Но ведь мя­у­ка­ет это четвероногое су­щес­тво — вот в чем про­б­­­лема. И если она не крыса, а кошка, тогда за­чем ей голый кры­синый хвост и вы­тя­ну­тая мор­да? Крыса вульгарис-обык­но­вен­никус, пос­тав­лен­ная на кошачьи лапы и заросшая густой шер­стью — и ничего более. "Черт! Черт! Черт!" — плюнул Кон­стантин через левое плечо и вдруг представил зеле­но­ва­то-серые Зоины глаза, не­пре­рывно меня­­ющееся выражение ее лица, триж­­ды воз­ве­ден­ную в сте­пень вы­шко­лен­ность...

А Зое, надо сказать, пришелся по душе этот недоучившийся полукомильфотный джентльмен. Во­­­­-­­пер­­­вых, когда не уходит на курсы те­ло­хра­ни­те­лей, когда не зовет труба на­чаль­ства, никуда не рвется из ее гнезда; во-вторых, не напивается до бесчувствия; в-третьих, лиш­них идей не име­­ет. А что касается всего остального, то на это Зое всегда везло. Ей казалось, что многих людей она понимает лучше них самих, и потому не допускает до себя обычный человеческий ма­териал.

Только друг Константина, Юрий, был как бы не совсем нормален. В последний приход он пребывал в совершенно невнятном со­сто­я­нии. Рукав плаща изнутри у него был залит ржав­­чиной. "Вы что, старушек-про­цент­щиц уби­ва­ли?" — поинтересовалась Зоя. Юрий гля­нул на нее совершенно невменяемым взгля­дом. От­ве­тил за него Константин:

— Был солнечный день вчера, ат­мос­фер­ное давление — семьсот восемьдесят с хвос­ти­ком. У Юры в такси пошла носом кровь.

— А он рукав специально под нее подставил? Чтобы еще и пиджак испачкать? — усомнилась Зоя. — Или таксист заставил бы валютой рас­плачиваться за испачканный салон?

— Тебе бы следователем работать! — иро­нично заметил Константин. — Он же платок в руке держал! Мимо немного и брыз­нуло!

А первый раз, когда она увидела Юрия! Ка­кой-то он был возбуждённый, взъерошенный... Пришлось даже давать польское ус­по­ка­и­ва­ю­щее.

— А что ты думаешь! — говорил тогда Кон­­­стантин. — Его на тренировке послали в нокаут. Ты бы знала, какой ему соперник попался!

"Ну и что? — говорила про себя Зоя, услышав звонок Константина в дверь. — Хорошо, что я ока­за­лась на дурацком спектакле Водоземцева. Знаю не всё, но теперь многое. Вовремя тогда акадэмика увели чествовать. А он, почуяв себя барином, бросил своих верноподданных. Вот и не проследил конспиратор за ними. Сам виноват. Забыл о долге перед сотрудниками. И давно, давно их надо было переселить из при­города...

А вот расскажу или не расскажу Тилину про водоземцевские секреты — это мое дело. Это — как мне захочется".

И не сознавала Зоя, был или не был в ее последней мысли оттенок мстительности.

Литера: И

— Не интересует эта синергетика, — отвечал Евгений. — Всё это сумасшествие. Но есть сумасшествие природное. Откуда, на­при­мер, у человека возникла сорочья страсть ко всяким разным сверкающим камушкам?

— А вот оттуда, оттуда, — ответила Далида, выстраивая мастихином очередной барашек.

— Ну и пэтэушницы в двадцать первом ве­ке! — внешне изумился Ев, а сам с удивлением разглядывал на Далиде полное отсутствие сле­дов каких бы то ни было сорочьих страстей: мя­тый оранжевый свитер чуть не до колен, отсутствие чего-то похожего на прическу.

"А при всем том — грация, — подумал он. — Такая ни манекенщицам, ни конкурсам красоты не снилась. Истина всегда прячется или за стенами дворцов или за подобными неописуемыми свитерами".

По стеклу застучало — посыпался, как град, льдистый снег с дождем. Ветром его так и заносило в сторону стекла. Далида заглянула в зеркало над плечом — оттуда словно летел на нее снег и не долетал, обрывался в незримую пропасть. Ощущение невозможного. Подобное не изобразить. Не сфотографировать. Всё летит в пропасть, а живопись, графика, архитектура, литература, история, география, почерковедение, стенография — совсем иное, вне всего, остаются на другом краю, на другой стене.

— СТЕНО-ГРАФИЯ! — радостно воскликнула Далида, указывая мизинцем на тилинские стены, увешанные досками.

"А ведь поздно, — думал Евгений. — Глупо ее отпускать или провожать в такую погоду. К тому же она, похоже, не торопится. Или избалованная, или ей на всё с высокой колокольни, на все останки домостроя. А я-то каков, о чем думаю? Во всяком случае, такая никаких неудобств не причинит, если и на месяц застрянет. И хорошо, если застрянет надолго. Глядишь, окончательно отвадит Зою. Быть напарницами они точно не смогут. Эта Зоя — сыпной и возвратный тиф од­нов­ре­менно, пусть заочно нико­го ее лучше нет. Вот именно, заочно".

— СЫПНОЙ И ВОЗВРАТНЫЙ ТИФ, — кивнул Евгений в сторону то уходящего, то приходящего и ударяющего в окно снега.

"Ах, вот в чем дело! — соображала про себя Далида. Снег-зима за окном, снег-зима в золоторамном зеркале и солнце-лето на всех деревянных досках, солнце-лето во втором серебрянорамном зеркале. Но почему, почему серебро и золото друг другу не противоречат? Или, может быть, слишком хорошо противоречат?"

"Не дай бог, если они будут напарницами... — думал Ев. — Либо рассорятся, либо споются так, что тошно будет. Да нет, чую, всё будет нормально".

— Аллес! Аусвендих! Ди штунде ист аус! — произнес Ев. — Иначе будет хуже.

Далида теперь и сама увидела, что пос­лед­ний барашек поставлен. Однако возвращать крас­­ку назад ей не хотелось. Рука застыла в воз­ду­хе. Евгений схватил повисший в немой сцене мас­тихин и стал им счищать часть крас­ки с доски, но, счищая, он держал его так, что при­ме­шивал недонесенную Далидой крас­ку к изо­бра­жению. За несколько секунд этюд пре­об­разился, за­све­тил­ся... Обычно Ев в эти секунды или минуты довольно нагло затевал сво­бод­ной левой рукой раз­но­об­раз­ную игру с пле­ча­ми, ше­ей, губами, а чаще, и с совсем другими ме­ста­ми подо­печ­ных. Доводка изо­бра­же­ния и до­вод­ка ученицы сли­ва­лись в одно общее дей­с­т­во, одно по­дог­ре­ва­ло другое. Змей эроса ра­бо­тал до умо­пом­ра­че­ния на каждый из фрон­тов, дви­га­тельный авто­матизм пре­вра­ща­лся в не­кую, на­до ска­зать, стран­но холодную сим­фо­нию. С Да­ли­дой игра шла, похоже, по чуть иным пра­ви­лам. Звенело некое музыкальное эхо, словно от­ра­женное от себя самого. Это да­ле­кое от мира эхо чертило кривые по не­зри­мым сфе­рам. Про­хо­дило про­зрач­ные цвет­ные пре­гра­ды, об­­ру­ши­ва­лось кас­ка­­дами на фан­тас­ти­ческие до­ли­ны. И так далее. И тому по­доб­ное.

"Но некоторые из мимо проплывающих душ в этом отношении тупы, они обижаются" — грубо шепнул Еву тайный голос. Голос прозвучал не в мозгу, не в ухе, не в гортани, а словно где-то перед лицом. Только покончив с одними дви­­гательными пароксизмами, Ев приступил к дру­гим и, таким образом, всё-таки послушался голоса.

Далида бросила художественное училище и за­стряла у Тилина ровно на девятьсот дней. В эти девятьсот дней добровольной блокады — из мастерской они почти не выходили, так получилось — у них была одна и та же дорога растительной жизни.

Литера: К

Очередная дочерняя фирма Косидовского бы­ст­ро шла вверх. Начала с импорта, ор­га­ни­зо­ва­ла свое производство, перешла на экспорт. Еще одно чудо Косидовского. А благодаря чему? Вер­нее, кому? В офисах шептались:

— Феномен Иберова! Откуда такое на нас свалилось?!

— Чуть ли не видит этот кавказец через стены!

— Только сам себя не знает! Спина у него вечно белая, а шнурки развязаны. Таким людям светит один удел — смерть под забором...

— И пусть белая! И пусть под забором. Эдгара По — нашли в канаве...

— Зато, говорят, знает многие языки!

— Нам эти языки не нужны! Службе безопасности требуются "языки" совсем иные.

— А кто? Кто Иберов по национальности? — донесся вдруг до говоривших девичий голос. — Что-то никак не пойму!

— Национальность? Его национальность — особая статья. Он — не грузин, не армянин. Ибе­ров — ... трудно сказать кто. Такие слова в оби­ход пока не вошли. Лингвисты пытаются сей­час вос­ста­нав­ли­вать пра­­речь, генетики — пра­ра­сы. А иногда и реставрировать ничего не нуж­но. В пампасах или в горных районах и то и дру­гое можно найти чуть не в первозданном ви­де. Так вот. Иберов — не кто иной, как... контр-ги-пер-бо-рей-ский про-то-ев-ро-пе-ец. Бы­ли некогда в Европе и Месопотамии как бы свои индейцы. Иберов — из тех могикан.

— Это тот народец, что жил в Европе до кель­тов?

— Вовсе нет! Смотри глубже! За ты­ся­чел­е­тия до индоевропейцев. Баски и грузины хотели было примазаться к чужим лаврам, да не удалось. А вообще некогда народы, подобные грузинам, заселяли всю Европу. Кавказ — это островок древности в настоящем.

— А зачем нам этот Иберов вообще нужен?

— Как зачем? Он у нас по особым по­ру­че­ни­ям... И совать нос в его дела начальство не поз­воляет.

— Но он же, бывает, и просто так торчит у компьютера. Торчит и выуживает из сетей то, что ни один хакер никогда не узрит. Но и без компьютера, как знаете, прекрасно обходится.

Литера: Л

Кое-кто из прислужников Косидовского сле­дил за Водоземцевым и за двумя его ассистентами. Прослышав, что Водоземцев организовал новое акционерное общество, этот кое-кто расхаживал по тротуару, наблюдал оживление на противоположной стороне ули­цы. А там стояла огромная очередь, как в пункт обмена валюты во время биржевого бума. Очередь из восьми десятков человек тянулась по улице и вестибюлям. Скупали разрекламированные акции НИИПС. Константину и Юрию удалось-таки эту очередь обойти. За толстыми стеклами трех конторок сидели девушки, принимая на себя весь натиск. Ассистенты были здесь впервые и с трудом отыскали служебный вход. До этого они запутались среди парадных и многочисленных вывесок фирм.

На одной доске значилось:

ТРЕЙД МАШИНИРИНГ КОМПАНИ,

рядом была другая доска:

ФЬЮЧЕРСНЫЕ ОПЕРАЦИИ.

Снаружи и в вестибюлях всё блестело: мра­мор, бронза, стекло, современный дизайн. Внут­ри оказалось гораздо хуже. Коридоры на­по­ми­на­ли прихожие больших коммуналок, пахло гниль­цой, меркаптаном и какой-то дохлятиной.

Константин и Юрий вошли в кабинет упра­в­ляющего и никого там не увидели. Кабинет был пуст. Длинный стол для совещаний по логи­ке вещей должен был вести к креслу на­чаль­ству­ющего, но кресла у торца стола не было. Кабинет носил все признаки запустения. Наверняка года три здесь никто не мыл полы, не протирал стены. На придвинутой к стене кафедре-трибу­не лежали сваленные в кучу пожелтевшие бума­ги. На бумагах стоял обращенный лицом к стене мра­морный бюст одного из вождей. Ясно, что это был вождь, но, подойдя ближе и повернув бюст, Юрий так и не понял, какой именно. "Кто-то из первых народных ко­миссаров, но кто — неясно, — подумал Константин. — Донельзя знакомый, знакомый с детства, и все же неузнава­е­мый. Только лицо почему-то нестрогое, слов­но ожив­лён­ное, подкрашенное".

— Сюда! — вдруг раздался грубый, но глубокий голос из-за зелёного занавеса.

Рука с толстыми пальцами приподняла ткань. Из-за занавеса показалась крупная лысая свино­подобная рожа — катастрофически ухудшенная, но вполне материализованная проекция лица бюста. Ру­ка нетерпеливо сдвинула занавес. По­я­ви­лась вся фигура коротконогого сви­номордого лысача, облеченная в грачино-чер­ный банкетный костюм.

За занавесом открылся новый длинный ко­ри­­­дор. Лысач важно повел наших знакомцев по не­му в необозримую даль. И раньше можно было подозревать, что знаменитая взлётка Две­над­цати коллегий только по инерции счи­тает­ся чем­пи­о­ном. На полу коридора там и сям ва­ля­лись мя­тые бланки товаро­транс­портных нак­­лад­ных, ави­зо, отчетов и всего про­чего, что в наши времена су­ществует толь­ко для види­мости. Трое, похоже, давно прошли помещения "Энд­жи­­ни­рин­­­га" и "Ма­­ши­ниринга", прошли задворки "Фью­чер­с­ных опе­ра­ций" и двигались по некоему ство­лу, со­е­ди­ня­ющему несколько соседних зданий. "Раньше, на­вер­ное, все это при­над­ле­жа­ло но­мер­но­му пред­при­­ятию или Гражданской обо­роне", — по­ду­мал Кон­­стан­тин.

В конце концов, проводник ввел Константи­на и Юрия в небольшое боковое помещение. Там за новеньким деревянным столом сидел Во­до­земцев. Стол пах сосной. Он не имел никаких признаков лака, краски и даже олифы. Стол был просто чудесен, поскольку был сделан из настоящей доски, а не из ДСП. В углу стояло кресло-качалка из таких же на­ту­раль­ных материалов и также лишенное каких-либо атрибутов, доказывающих существование лакокра­соч­ной промышленности. Сви­но­го­ловый немед­ленно раз­мес­тился в кресле-качалке, а нашим ассистентам была пред­ложена на редкость занимательная свежеотфу­га­ненная образцово-по­ка­за­тельная скамья из целиковой колоды.

— Это не скамья подсудимых, а остатки рас­тительных смол — смыты, не бойтесь, — ехид­но заметил свиноподобный.

— Как вы относитесь к парапсихологии? — неожиданно спросил Водоземцев.

— Извините, Виктор Федорович, но ерунда это всё, — вырвалось у Юрия.

— Мы — атеисты, — заметил Константин, — в летающие тарелочки, телепатию, телекинез и тому подобное не верим.

— А я верующий, но не верю также, — бес­це­ре­монно скаламбурил свиноподобец и сам же с умеренной долей хрюкотцы захихикал своей попытке скаламбурить. Однако за­хрю­хи­кал он с та­­кой интонацией, что невозможно было понять, верующий он в действительности или нет, сказал он это серьёзно или ради того, чтобы нечто сказать.

— Очень приятно, что среди нас нет лег­ко­вер­ных, — произнес Водоземцев, — хотя, к сожалению, подавляющее большинство людей чрез­вычайно легковерны. Они воображают невесть что, нагнетают панику и тем самым нажимают на те пружины, о которых и сами не ведают.

— Какие-нибудь прихихи-эгрегоры соз­да­ют? — ухмыльнулся Юрий.

— Знать не хочу никакие хихегрегоры и пле­вал на них, — неожиданно резко и раздраженно ответил Водоземцев. — Есть у нас в городе десяток-другой па­ра­пси­хо­ло­гических обществ — ни­кто даже не знает, сколько их точно. Играли бы себе в свои игры и никого не трогали. Но сре­ди их членов развелось немало доброхотов и еще больше — святой простоты. Святая простота — хуже всего, боготворит каждый пук своего наставника, — а наставнички попадаются ино­г­да непростые. Сначала превра­щают уче­ников в юро­­­­дивых, отдают приказы один другого нелепее, но в эти приказы и "епитимьи" или, как они там называются, заплетают нечто трегубо прак­ти­чес­кое. Только блаженный увидит в подоб­ном куаны.

— Что делают! — захрюкал свиноподобец. — На чердаке дома напротив поставили два ог­ром­ных ящика с канцелярскими скрепками, по­сы­пали скрепки пшеном, солью и медными опил­ками. Ящики соединили якорной цепью. А скреп­ки, как думаете, в коробочках или на­ва­лом? Да нет! Каждая скрепка вдета в другую скрепку. Так сколько времени эти скрепки они цепляли друг за друга! Целый цех работал! Вот какова сов­ременная па­ра­пси­хо­ло­гия! На­чи­на­ют с ерун­ды, а кончают чем по­ху­же. Главное, лю­дей за­вес­ти, а пружины рано или поздно сра­бо­та­ют, лишь бы спусковой крючок был. Мы толь­ко об­ры­ва­ем нити — не нашего ума дело вы­яс­нять, где на­ращивают жиры на­стоящие кук­ло­во­ды: в Ат­лан­те, Женеве или в двух кварталах отсюда.

— Так, друзья мои, — глянул на ассистентов Водоземцев. — Придется вам бить врагов их же оружием. Уж поизображайте, ради наше­го де­ла, из себя упырей и вурдалаков, поиграйте, ра­­ди всех святых, в сатанизм, покажите кол­дов­ские обряды. Добавьте это к вашим... сверхуроч­ным делам. Засчитаю, как у военных на передовой, один год за четыре.

Раз на черных и белых мессах не при­сут­ству­ете — тем лучше, вас никто не заподозрит. Тем более не за горами и более тонкое решение наших проблем.

— А что, Капитоныч, достал реквизиты? — изменив интонацию, спросил у свиноподобца Водоземцев.

— Пока только маски, — ответил тот и снял с себя лицо.

Лучше бы он этого не делал. Настоящая его физиономия оказалась куда страшнее... Даже Во­доземцеву стало неприятно.

— А на мраморную голову зачем надели обо­лочку? — спросил он.

— Ги-ги! А по вечерам мы обращаем бюст в сторону окна или прохода. Иногда милицейскую фуражку нахлобучиваем. Хорошо в полутьме ра­ботает! Ты, Виктор Федорович, зарплату для это­­го ветерана предусмотри.

В заключение Капитоныч обратился к ас­сис­тентам:

— Вы смотрите. Держать лишний штат мы не можем, лишняя болтовня не нужна. Свя­зы­вать­ся с уголовниками в нашем положении — идиотизм. Зато в органах — одни друзья. Коли попадетесь, в крайнем случае, как бы по ошибке вас освободим. А этого будет достаточ­но. Будьте скром­нягами, остальное приложится. Были, были у вас предшественники. И что же? Они быстренько поменяли фейсы и кейсы. На жизнь теперь не жалуются. А шиковать те­перь мож­­но и в Сьерра-Леоне.

Литера: М

Помнит Иберов, тогда посыпались осколки стек­­ла от двери, а он не понял, думал, лязгнули железом по железу и только утром, наступая на разлетевшиеся блестящие шестимиллиметрово­тол­стые куски, он сообразил, в чем дело. Кро­ви на линолеуме не было. Видимо, ударили по стек­лу тяжелым предметом.

— Легавые ночью приезжали, — донесся до Иберова голос человека в сильно ушитой чер­ной куртке, — но никого не задержали. Опоздали на десять минут, как всегда. Был налет на 143-ю квар­тиру. А по стеклу кто-то из убегавших бандитов со злобы, наверное, ша­рахнул.

Иберов даже не удивился этому новому со­се­ду. Чуть ли не каждый месяц кто-то уезжает, а кто-то въезжает... Помнит Иберов, Ибе­ров пом­нит, что во всех анкетах и бюллетенях нарочно перевирал номер своей квартиры, так, на всякий случай. И мнится ему теперь, что именно 143-й номер он ставил. Да вот так. Только для кон­тро­ля решил квартиру пе­ре­пу­тать, а не дом или парадное...

И пошел Иберов не туда, куда хотел, а прямым ходом в рюмочную. Да только не су­мел он зайти в нее. Ударило оттуда таким перегаром, такими внутренностями, таким гром­­ким зве­­риным западающе-раскоряченно-криво­челю­ст­­­ным го­­вор­­ком, — попятился Ибе­ров, толкнул плечом толстячка, шедшего ему вслед, и, не извинившись, зашагал по проспекту.

Свернул на Бассейную, а там — толпа. Сто­ит фура с прицепом и гаишник замороженный. Ва­ляется мятый велосипед, кругом — десятка четыре битых куриных яиц, лужа густой темной шести­миллиметровослойной крови...

Понял Иберов, Иберов понял, что это знак, что домой теперь ему хода нет, что — бомж он теперь, Иберов.

Но идет Иберов дальше и грезится ему, что уже благодарность ему выражают, что посылают его за труды праведные в Пятигорск то ли, то ли в город Ставрополь. Однако знает Ибе­ров, что никому-то он со своими праведными трудами не нужен, что отброс он теперь. Мавр сделал свое дело... А вот для наживки он еще сгодится... Но думать об этом не хочется и пред­ставляет он себе Ми­неральные воды... "А что, ес­ли дикарем туда?" — думает Иберов.

— А что, если бомжем туда? — слышит Ибе­ров рядом нарочито гнусавый голос Фефелова. — Зачем тебе гастролировать? — добавляет Фе­фелов уже потише. Чем ближе затаишься — тем безопаснее.

— А крестишься-то чего? — продолжал Фе­фелов. — Был только Иоанн Креститель, а Хрис­та вашего не было в природе и народе!

— Уж я лучше знаю, — машинально отвечал Иберов. — Настоящий спаситель умер за двести тринадцать лет до рождения Христа, и его звали Иессеем.

— Доапокрифы и без того ведаем, — ухмыльнулся Фефелов.

Литера: Н

Мирный грек Ионидис поселился в гостинице "Советская" вследствие объ­явленной бед­ности и благодаря протекциям. Спрашивали: "Не из Одессы ли этот грек?" Давно уважающая себя публика отхлынула отсюда кто в "При­бал­тий­ску­ю", кто — в "Пулковскую", кто в центр города. А здесь с низкими ценами жили всякие прочие не шведы, а граждане СНГ и цыгане из Болгарии. Да и то по старой памяти.

Неуютно было Ионидису. Одиноко. С вы­со­ты четырнадцатого этажа был виден город, но больше — пакгаузы, склады, унылые пейзажи, тяну­­щиеся вдоль железнодорожных путей, далекие и постные физиономии домов-но­во­стро­ек за тол­сты­ми и тонкими трубами пред­при­ятий.

Очевидно, еще издавна наиболее заху­­да­лым иностранцам было дозволено смотреть на эту часть города. А в сторону залива? Видимо, тоже разрешалось. Кому нужны Канонерский и Гутуевский острова! Наслаждайтесь, сколько хотите. А "Красный треугольник"? — Фо­то­гра­фи­ру­й­те на память. Вулканизируйте взоры и печень. Это вам не ближние северные районы, где всё что-то не так. В семидесятые или вось­ми­де­ся­тые, говорят, хотели пускать в тех районах дымовую завесу от спутников-шпи­онов. А потом махнули рукой, но для пущей важности отобра­ли у Госкоминтуриста СССР скороспело построенную коробку, торчащую, как табло, близ Финбана.

Почти никуда не выходя, прожил Ионидис в гостинице недель пять — шесть. Не выходил и тогда, когда номер убирали. Нашлось ре­ше­ние: только появляется горничная с пы­лесосом­­-по­­­ло­­те­ром, Ионидис — под душ. Странное, но сре­ди­земноморски-приятное имя носила гор­нич­ная: Сар­диния. Но оно значилось только в пас­пор­те, а все называли горничную Сардой. Но Ио­ни­ди­су боль­ше нравилось именование Сардиния. Так он ее и называл. Слышит грек: заканчивается уборка, Сар­­ди­ния шаркает у выхода, грек сразу же из душа — индонезийский чай пить. Пришел­ся по душе Ионидису ин­до­не­зий­ский чай: не раздра­жает расшатанные нервы и раз­­болтанные сер­деч­­ные мыш­цы. И Сардиния ему этот чаек но­си­ла вместе со шваб­рами. На вся­кий случай уп­ро­си­ла кладовщицу припрятать целую коробку, — не дай бог, останется один черный индийский.

Непонятно устроена эта жизнь. Приходится запасать чай... А когда-то у нашего постояльца была своя плантация. Настоящая плантация гор­но­го чая. Только не греческого а, креп­чайшего кав­казского... Ннастаяшый ччай, а нэ ттот, чта ппра­дают в ммыгазынах... А те­перь никто не приш­лет пару мешков с таким чаем. Да и не смо­­жет наш герой его пить — слишком в по­след­нее вре­мя ослаб.

Вначале Сардиния была очень недовольна видом постоянно полузаголенного мужчины. По­том стала принимать полузаголенность и да­же почти заголенность за норму. Чаще всего на иберийском греке не было ничего, кроме простыни или полотенца вокруг бедер. Халатом Ио­нидис как-то не успел обзавестись, пижамы из моды вышли, а прочую амуницию он надевал толь­ко выходя из номера.

Таких морально-духовно надломленных и чуть не до прострации (просрации — на языке дру­гих гостиничных служащих) чем-то обес­по­ко­ен­ных южан Сарда никогда раньше не ви­дела. Не­понятно! Где вы видели южа­ни­на, который бы не приставал к молодым горничным? Который каждодневно был бы букой?

Хоть бы усы отрастил! Хоть бы раз улыб­нул­­­ся или усмехнулся. Не тот, не тот это человек, за кого он себя выдает! Но деньги у бедненького "буки" водились немалые.

"Не хотите ли девушку? — спрашивала Сарда. — Очень быстро могу привести".

Мирный грек Ионидис при таких словах смот­рел на серую дымку над Балтийским вокзалом, вспоминал еще не зачахший скверик перед этим заведением и великовозрастных девушек, которые в том оазисе во время оно льнули к посторонним мужчинам. Одна из них была скром­ни­цей, и к нашему герою не приставала. Она толь­ко выбрала ту скамейку, где он сидел, и, чуть согнувшись, принялась небрежно постукивать связ­кой ключей по фигурно загиба­ю­щей­ся вниз поверхности реек сиденья.

Да, тремя рублями то древнее происшествие не обошлось. И вышел грек из чужой квартиры почти без царапин, и очень хорошо, что не загремел в известный половине города Либавский переулок, что близ Ка­линкина моста.

Но не деньгами, не пришибленностью особо отличался Ионидис. Заметила Сардиния, что считает грек без бумажки и калькулятора. Скла­дывает и перемножает в уме любые числа. А ко­­­ридорные что говорят! Слышали они, как раз­говаривает грек с вьетнамцем на вьетнамском языке. Заметила Сардиния, что грек вокруг се­бя полотенце только оборачивает, а в узел не за­вязывает. Расхаживает грек по номеру в полотенце, а полотенце не падает.

Но таки подкараулила однажды Сарда мо­мент, когда чрезвычайно цивильно и даже щеголевато одетый грек вернулся из ресторана, и втолкнула в номер двух девочек: Олю и Вику.

"А вот и мы! — сказала, — выбирай, какую хочешь. Совсем иностранец у нас затоско­вал".

А пришибленный грек, обычно страшно опа­сающийся кофе и индийского чая, выбрал сразу трех.

Вечер, ночь и половину утра вся троица провела у Ионидиса, а затем эти трое разбрелись кто куда, до треска в головах утомленные, с ло­мо­той во всех костях и с красными от бессонно проведенного времени глазами. А слабый грек Ионидис совершенно не утомился и даже не лег днем спать, как когда-то. Наоборот, страшно захотелось вдруг Ионидису выйти из гостиницы прогуляться, но, подумав, он удержался от этого опрометчивого шага.

Ионидису больше всех понравилась Оля. На прощанье Оля обещала приходить еще. Поэтому ни с того ни с сего и оказался наш грек на несколько дней без индонезийского зелья. Но он не скорбел по этому поводу: дар с острова Явы уже надоел.

А Ольга не польстилась на греческие деньги и во второй раз пришла только в воскресенье.

Литера: О

— Что, и виски не пьете? — спрашивала Оль­га.

Грек в ответ только мотал головой и думал: "Не похоже, чтобы эта девица была подосланной. Надо же, добрались и сюда телесные блага цивили­зации".

— Сколько километров от Луны до Земли? — захотела узнать Ольга.

— В среднем триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров.

— А какой будет квадратный корень из трех миллионов семьсот восьмидесяти двух тысяч трех­сот сорока четырех?

— Одна тысяча девятьсот сорок четыре целых и восемьсот двадцать четыре миллиона девятьсот двадцать семь тысяч восемьсот пятьдесят три миллиардных. Только прошу, Оля, никому ни слова о человеке-счетчике. У меня есть ревнивый конкурент, но тот считает и запоминает не сам, а с помощью приемов.

— А зачем я буду кому-то говорить? Может, и мне счетчик понадобится. Я сама хороша. У меня есть пистолет в авторучке, — заявила Ольга и принялась открывать сумочку.

Ионидис так и не понял, что это: пистолет, ском­­бинированный с авторучкой, пистолет в ви­де авторучки или ручка в виде пистолета. Он как-то не успел и взглянуть. По шее что-то царапнуло. В глазах появился молочный туман. Грек уже ничего не воспринимал, кроме властного голоса Ольги:

— Сесть!

— Встать!

— Сесть!

— Открыть ящик стола...

Всё кончилось.

Мирный грек Ионидис повесился в гостинице "Советская".

Никто так и не узнал, по какой причине. Ходили слухи, что так заставила его сделать од­на из подруг Сарды после выстрела в него шприц-тю­биком с суггестивным пре­­па­ра­том.

Литера: П

Лота, средняя дочь Водоземцева от второй же­ны, вела своеобычный образ жизни. Весну и лето она проводила в тихой дрёме. Осенью необычайно оживала и в ноябре выходила замуж, но к апрелю впадала в сонливость и обязательно разводилась.

Картежники, гуляки и всякая богема весьма ува­­жали Лоту, особенно ее кулинар­ные пристрастия. Когда ни у кого ничего не было, у Лоты имелась в наличии уха из на­лима, налим-суф­ле, а также паштет из печени того же существа. А рыба вкуснейшая, надо только уметь готовить. Ку­­да там японская фугу!

Каждому новому мужу Лота вручала ком­плект рыболовных принадлежностей и от­прав­ляла на ночную рыбалку. Настоящим ры­бакам такое толь­ко и надо! Если же муж по­падался занудный или не совсем умелый и знающий, то ему в сопровождение давали стро­гую и сердитую молдаванку Анто­нину.

У нынешнего мужа имя было Расик, фами­лия — Нитупов. Лоте по спецзаказу вывезли его откуда-то из-под Тобольска. Невзирая на странное имя, он не был природным аборигеном, обликом своим оказался страшен и более всего напоминал вместе взятых — батьку Махно, опростивше­гося Льва Толстого и обросшего ка­ри­катурно-не­у­хо­жен­ного Гитлера. Тем не менее, Лота была им очень довольна и свое доволь­ство всячески вы­ражала. В ответ на очеред­ную похвалу Антонина покрутила было паль­­цем у виска, но Лота ша­ловливо ударила ее по паль­цу куском багета и громчайшим шепотом про­­­­пела песнь, состоявшую из двух бесконечно повторяющихся слов, а именно:

...тс ерен, тс ерен, тс ерен, тс ерен ... тс ерен...

Песнь всем понравилась, и все решили, что Ра­­сик Нитупов оч холосый мущина. Безумие в его глазах сияло, как числовой факториал, как зеркало заката европейской эволюции, юродству­ю­щей в холосте.

— Зажги только свечку! — кричала, радуясь, Лота. — И зеркального коридора не надо!

Увы, очередной брачный цикл Лоты оказал­ся неудачным. В декабре в самый разгар веселого перформанса в большую гостиную Лоты вбежала плачущая Антонина. Замерзшая молдаванка заикалась, зуб у нее на зуб не попадал, разобрать удавалось только наиболее характерные слова молдавского мата. Уве­ренные, что этот эпизод заранее запланирован, что всё это — иг­ра, гости устроили овацию, как говорится, — бур­ные и продолжительные аплодисменты.

Но выяснилось, что игры нет. На рыбалке про­изошла трагедия. К свежеочищенной проруби, у которой, жуя калачи с тмином, мирно сидели Расик и Антонина, неожиданно подошли два усатых суконных рыла. Рыла заговорили, и тут же выяснилось, что усы-то у них вовсе не усы, а волчьи клыки, на что суконным джентльменам было наплевать. На них были распахнутые бараньи тулупы, незастегнутые твидовые пиджаки. В зияющей незастегнутости гордо рельефились пи­кей­ные жилеты.

— Э! Мы — серы, мы — серы, мы — серы! Э! Мы — серы! — пропели суконные рыла. — Ле­во­серы! И правосеры! — глянули на рыболовов страшными зелёноправолевосеры­ми глаза­ми и угостили их тульскими пряниками.

— Ешьте, ешьте пряники, самоваров у нас нет, зато пистолеты Марголина имеются. Ешьте, ешьте пряники, кумарьтесь на здоровье, — провыли-пропели пикейные джентльмены. После че­го схватили Расика за ноги и сунули его головой в прорубь. — Э! — проговорил один из джентльменов. — Да всякий грамот­ный ас­трóном знает, что новый год и рождество — 22 де­кабря, а щас — святки, святки, святки.

— Ну, вот! — засунув обмякшего Расика под лед, произнесло другое рыло. — Передай подруге, что тс ерен, тс ерен, тс ерен у нее будет позже. А этот налим — совсем не тот, и не на­лим он вовсе, а ерш обыкновенный, да и плохой к тому же, отравленный. Хорошее мы дело сделали и вполне тихо. Повезло еще, что прорубь крепко не схватило! Неделей позже — и пришлось бы стра­хоперку бензином обливать. То-то бы запах стоял!

Литера: Q

Было два часа ночи. Звонки больше не раз­давались. В Интернете сидели только те, кто в него благополучно вошел. Недо­разумений не возникало. Поэтому Аркадий, дежуривший у телефона службы поддержки, мог позволить себе расслабиться. Захотелось пить. Аркадий приоткрыл дверцу тумбы. Всю тумбу стола, осво­бож­ден­ную от выдвижных ящиков, занимали ко­роб­ки с травами. Из каких-то двенадцати — пятнадцати компонентов Аркадий и сотворил себе напиток. Процесс приготовления проходил не по правилам и занял две минуты. Смесь бутылочной воды и трав Аркадий быстро подогревал особым кипятильником, сразу после закипания фильтровал. Пахнущая лесной поляной жид­кость мгновен­­но охла­ждалась в сильно закопченном сосуде, который некогда был драгоценным спор­тивным куб­ком. В результате воз­никала не травяная бурда, а нечто чрезвычайно выразительное.

Сегодня стереотип поломался: внимание Аркадия привлекла кипа газет, оставленная преды­дущим дежурным. Бросились в глаза строки в од­ной из них:

...над недостроенной установкой НИИФИОН летают призраки...

...в 1918 году в подвале соседней дачи расстреливали контрреволюционеров и там же их закапывали...

...ночью над установкой можно увидеть све­тящийся сиреневый столп, а в нем иногда — искры. Говорят, что это неуспокоенные души убиенных...

Аркадий ухмыльнулся. Это была его, Аркадия, Установка... Он вспомнил, как в 1992 году прекратили финансирование строительства. По­­на­чалу еще надеялись: всё переменится, мно­гое восстановится, но здание в форме цирка и Установка в его центре так и остались недостро­енными, брошенными.

В середине здания и по проекту не полагалась крыша. Аркадий знал, а иногда и сам видел: на этом свободном, уже ничейном участке, кто-то частенько разводил костер в высоком же­­лезном контейнере. Ночью костер угасал, а репортеры не подозревали о его дневном существовании, но из-за раскаленных углей над кон­тей­не­ром в темноте часто держался световой столп, в котором иногда по­являлись искры и ви­та­ли движимые конвекцией мусоринки. Вот те­бе и души убиенных контрреволюционеров…

А костры могли разводить не только рабочие с мебельной фабрики, которая уже начала претендовать на этот земельный участок. Здание Установки находилось в лесопарке и одно время привлекало нудистов. Затем нудистам пришлось поджать хвосты. Самодеятельные оккуль­тисты, парапсихологи и иже с ними вообразили, что циркообразное здание — не что иное, как новый Стоунхендж. В дни равноденствий и солнцестояний они стали устраивать там служения ново­обретенным бо­гам и вакханалии.

Затем некие господа сообразили, что закры­тый для безопасности мощной решеткой очень сложный и глубокий котлован под Установку — собор, обращенный пятью куполами к центру Земли. Циркообразное здание — лучшее в стране, а может, и во всем мире, место для свершения черных месс.

"Какая мелочь по сравнению со всем этим какой-то светящийся столп!" — подумал Аркадий, но почувствовал, что все эти истории из-за повторяющегося однообразия довольно-таки ему надоели. Наверняка и журналисты в курсе всего и только придуриваются, разрабатывают из-за отсутствия материала способы приготовления "жареных уток". Сосредоточившись на этих мыслях, Аркадий уперся взглядом в обведенную фломастером заметку:

УБИЙСТВА НА ШОССЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Оказалось, убийства необычные! Дочитав сооб­щение о них, Аркадий мо­мен­таль­но вспом­нил двух недоучившихся студентов, своих покупателей... А ведь он встречал их на площади перед вокзалом пару недель назад. От прежнего худосочного вида в них ничего не ос­та­лось! Он, Аркадий, тогда еще подумал: "Ка­ким таким про­мыслом они сейчас занимаются?" Он и быв­шие покупатели сделали вид, что не узнали друг друга — иначе не вышло бы ничего, кроме нелепого и ненужного разговора. Да и те двое явно не были настроены на беседу.

"Не купи то пособие они, купил бы кто-ни­будь другой", — пришла ему в голову непоследовательная мысль.

"Ишь ты, внутренний голос пробудился, — по­думал Аркадий, — что-то он всегда пробуждается, когда уже поздно".

Литера: У

П. Р. был чрезвычайно плохим ленинградцем: мосты не разводил, запах корюшки не переносил, в главных ресторанах даже в старое время не бывал, драк там не устраивал. Об оде­я­ниях П. Р., обо всём его внешнем облике лучше промолчать. Словно человек рассеянный: вместо валенок перчатки он натягивал на пятки. По этой причине в более бойких, чем Питер городах: в Москве и отнюдь не сонном во многих отношениях Нижнем Новгороде почти у каждой подворотни к нему приставали подозрительные парии и пытались хотя бы как-то и чем-то поживиться. В Петербурге П. Р. терпели, но стоило ему оказаться где-нибудь во Всеволожске или в Тихвине, как вслед ему тот час же зловеще неслось: "Понаехали тут всякие!".

В некотором смысле это было очень здорово. Еще бы! П. Р. носил штатское и работал в милиции. Сразу после службы в погранвойсках начал с оперативной работы: с выездов на трупы. Мощная практика. Затем ему приходилось заниматься дознанием. Достигнув мастерства, он решил переменить род занятий. Был П. Р. в сво­­­ем деле довольно талантлив. Другой вопрос, что до слишком серьёзных дел его не допускали и обычно держали про запас. Чего-то опасались. Боялись, что этот деятель интуиции, не имеющий особых полномочий и, кстати, высшего юридического образования, пере­бор­щит. А у того стали возникать мысли до­вольно по­сто­рон­ние, в сво­их прежних успехах он не был уверен, относил их на счет везения.

Да и расследования его, на внешний взгляд, выглядели просто. И рассуждений не возникало о том, что настоящий следователь на месте П. Р. не справился бы. Чем быстрее П. Р. привозили к месту преступления, тем быстрее он его раскрывал. Поражений в ремесле пока не бы­ло. Полтора — два часа — наручники защел­кивались на ком надо, и дело становилось ясным.

Вот предпоследнее дело. Некая дама по фамилии Перетёкина отказалась открывать неи­з­ве­ст­­­­ному, выдававшему себя за служащего МЧС. "Сей­­­­час дом взорвется! Авария!" — орал во всю глотку "служащий", попеременно то звоня, то силь­но тарабаня в дверь. Всё звучало вполне авторитетно, но, сообразив, что дверь взламывают, Перетёкина принялась набирать "02". Ворвавшийся человек уложил ка­ким-то тяжелым пред­метом успевшую позво­нить хозяйку прямо у те­ле­фонного аппарата, но недавно снятых ею со счета денег не нашел. Разбираться было позд­но, он покидал в наволочки кое-что из вещей и скрылся.

П. Р. появился на месте минут на двадцать поз­же наряда. Дошел пешочком, благо было недалеко. Ни о чем не расспрашивая, сделал круг по квартире, вернулся к входной двери, глянул на косяк и обратил внимание на зазубрины. Вместо того чтобы, как положено, замерять их размеры и положение, снимать отпечатки пальцев, он подозрительно сощурился и неожиданно при­нял­ся обню­хивать зазубрины. Нюхал он с видимым удо­вольствием, нюхал и балдел, но, скорее всего, это все-таки был запах не амбры и не май­ского ландыша. Именно не ландыша. По окон­чанию обнюхивания П. Р. чуть не вырвало.

Затем он бросился к лифту, спустился на тре­­тий этаж, сделал точно такой же, как по квартире жертвы, круг по коридору второго эта­жа; по­том, переговорив на улице с двор­ни­ком, пом­чался за громыхающей тележкой работ­ника му­со­ро­про­во­да... Вскоре ми­лицейская машина с задержан­ным уже ехала в сторону отделения. А в другой машине везли орудие взлома и напа­дения: "обрез", то есть лопату с обломанным че­­ренком для до­скре­бания про­­сыпавшегося мимо ящи­ка мусора.

А самое последнее дело было и вовсе не П. Р. Он только хотел подъехать на патрульной машине до метро. Но в рации прозвучало: "Дом шесть, квартира 17. Кража". Машина нехотя свер­нула: "Надо же! И товарища не удалось отвезти и в любимый тупичок заехать, чтобы при­ятно вздремнуть там, не выходя из автомобиля!" П. Р. не пошел к трамвайной остановке, а почему-то отправился по вызову вместе со всеми. На этот раз он и кругов не совершал, предоставил делать работу тому, кому она предназначалась, а сам только снял отпечаток с малоприметного следа на полу и принялся дефилировать вблизи двух парадных.

Показывая корочки, он требовал всех входящих-выходящих мужчин сгибать ногу в колене и показывать подошву. Это занятие П. Р. быст­ро наскучило как бесперспективное. Заметив похожий, но сильно стёртый след у соседнего подъезда, он вошел в парадное и принялся названивать в двери. За двумя первыми дверями не раздавалось никаких шу­мов, из треть­ей выглянула столетняя старуха и принялась бессмы­сленно шамкать беззубым ртом. Из четвертой две­ри высунулся высокий и толстый тинэйджер. П. Р. тут же его схватил, заставил согнуть ногу и узрел на подошве кроссовки искомый рисунок.

Вскоре патрульная машина повезла подростка в известном направлении, а П. Р., чертыхаясь, двинулся к остановке. Конечно, можно было сделать крюк на машине, но теперь наше­му герою показалось это не слишком приятным.

Столь же примитивно П. Р. высчитывал далекие координаты удравшего в Сыктывкар или Горно-Алтайск, обходясь при этом без картотек и банков данных. Ничего странного. В человеческом мозгу есть такие пространства, которые не поместятся во всем объеме земного шара.

П. Р. очень долго подыскивал себе охранные структуры, потому и долго, что в них как назло обычно сидели бывшие тихвинцы и всеволожцы. Первое время они моментально отбрасывали претензии П. Р. на любую роль в их деле.

П. Р. уже прошел для убыстрения дела ВТЭК, имел в кармане нужные документы, хотел на прощание пожать руку подполковнику и был нетрезв (успел отметить свой уход из органов), как подполковник попросил его о последнем одолжении...

— Так, говоришь, на тысячу долларов нашел работёнку? Так? А я могу тебе выхлопотать на тысячу семьсот! — без зазрения совести соврал подполковник. — Мой однокашник по академии ушел из налоговой полиции, бросил хлебное место... Избрал поприще получше. Предлагал было и мне, но куда мне, да и не по нутру мне служить в охране. Уже забыл, когда был участковым, не то что постовым.

— Говоришь, иссяк? — продолжил подполковник. — Но какой-то нюх остался? Батальон у нас даром ест хлеб. Никак не могут его правильно направить. Протер бы дуболомам пару раз зенки. Прокуратура воет, да и она хороша. Давно пора их следовательниц: кого — в детский сад, кого — в богадельню. Ну что? Договорились? Походи пару раз с ребятами. А если с чужими, дам тебе в помощь Грищенко. Он тебе быстро контакт с кем угодно обеспечит.

Литера: Ф

А у Константина с Юрием было самое последнее сверхурочное задание и как раз на шоссе Просвещения. Они не спеша прохаживались сре­ди деревьев вблизи знаменитого зда­­ния, впрочем, не без некоторого трепета: слишком много они на­с­ледили здесь раньше...

Первый вышедший из двора был на вид мощен. Константин перехватил шило, а Юрий сде­лал ложный замах...

Второй бросился бежать в сторону сосен. Кон­стантин догнал его, схватил, повел его шейные поз­вонки на ствол дерева…

Уже начавший потихоньку выслеживать ассистентов, Аркадий в этот день опоздал. Он успел увидеть только спину садящегося в автомобиль Юрия.

Не видно было ни души. Аркадий двинулся в сторону Установки.

Темно и тихо. Два фонаря слабо освещали до­рогу, контуры тополей и кусты сирени. Из-за сирени выросли фигуры толстых омоновцев в бронежилетах: "Стоять! Стоять!" В ручищах развернулись палочки маленьких, словно детских, автоматов:

— Черт! Уходит, уходит, маньяк!

Первые очереди — по ногам.

— Уходит, уходит, гад! Зайдет в стройку — оцепить не успеем!

— Стрелять по туловищу, выхода нет!

Несколько очередей...

Аркадий продолжал идти и упал только во внутреннем дворике здания Установки.

"Не он, не он, — думал П. Р., разглядывая мертвого Аркадия, не тот типаж..." и, обернувшись, увидел в заставленном ржавыми бочками закутке ворочающегося под солдатскими шинелями бородатого бомжа. П. Р. подошел к нему. От бомжа исходил сильный винный запах... "А этот вообще не из той пьесы!"

  Никого не стесняясь, бывший опер принялся бить себя куда придется, особен­но по голове… "Сам­сон проклятый! — говорил он полушепотом о себе самом. — Надо, что учудил! Угораздило утром отстричь неэстетично тор­чащее за скулами… Да еще под корень! Две жестких, но тонких щетинки-виб­рис­сы! Никто не просил! Почти никто не замечал! Примочка сюпэрмэна тря­ханулась, да исчезла! Если коту усы сбрить — и то мышей ловить не будет!"

Впрочем, пардон!! Меня и быть здесь не дол­жно!! Подполкан речистый упросил!

Через три часа, давая интервью, и у всех на глазах бесстыдно попивая какое-то нероссийское пивко, не принимавший никакого участия в облаве капитан ОМОНа говорил:

— Маньяк ликвидирован в недостроенном здании номер 139 по шоссе Просвещения. Стран­ное какое-то здание, мы в нем чуть не заплутались, но все признают — узловая точка! Лет двенад­цать назад там собирались устанавливать что-то более хитрое, чем циклотрон или синхрофазотрон. Академики хотели ловить протоны с позитронами, но у них ничего не вы­шло. Зато мы обезвредили в этом пространстве пре­ступника, а заодно спасли от замерзания при­е­хав­шего из Парижа поэта Костецкого. В Пи­тере Кос­тецкого приняли с распростертыми объятьями, но этого известного и милиции записного бретера побоялись приютить у себя на квартирах. Ему предоставили для ночлега неотап­ли­ва­е­мое помещение на Пушкинской, 10 и солдатские шинели вместо одеял. Там он повздорил с ка­кими-то бродягами и перебрался на окраину города...

Утром в газетах появились не всем ясные заголовки:

МАНЬЯК УНИЧТОЖЕН

Что делал на развалинах

русский парижский поэт?

БОЙЦЫ ОМОНа УСПЕЛИ ВОВРЕМЯ

Поэт-бард чудом спасен от смерти!

СТРАННОГО КИЛЛЕРА БОЛЬШЕ НЕТ!

Правда, "киллер" совершил еще одно дей­ст­во. У Аркадия не было никакого оружия, кроме самодельного газового пистолета, вернее, ком­би­нации газового пистолета с самострелом. В пистолете — метал­ли­чес­кие ампулы — бал­лон­чи­ки, похожие на пред­наз­наченные для си­фо­на. Каждый баллончик был снабжен оп­лет­кой с балансиром и рычажком и словно сам прев­ра­щал­­ся в газовый пистолет. Имен­но такими пис­то­ле­тами-сна­ря­дами мог стре­лять са­мо­стрел. В ла­бо­ра­тории это­му хитроумию не придали особого зна­че­ния. Послед­ствия были налицо.

Судебного химика, попытавшегося проанализировать газ, нашли мертвым.

Руководство умно возроптало и проводить иссле­дования отказалось. Инженеры-электрики ра­зо­гре­ли до 2000 ˚С дно и стенки маленького бе­тон­ного колодца на полигоне. Специальный робот бро­сил туда ампулы.

Конечно же, о неудачном анализе ни борзо­пис­цам, ни, тем более, московскому начальству не докладывали. Однако генералы все-таки при­езжали. Были на Захарьина, на Екатерининском проспекте и даже на Литейном. В результате не­известных нам пертурбаций кое-что изменилось.

Так, дело многострадального Игоря Анатоль­евича Фефелова было сдано в архив. Только вот незадача: через три дня копия этого архивного досье уже была на столе у Павла Косидовского.

Литера: Z

Оба босса-академика встретились далеко от Пе­тербурга. Погода стояла прекрасная. Прохаживались по необычной, давно заброшенной липовой аллее. Она тянулась ровно на две версты. Под каждой липой виднелась сломанная, полусгнившая скамеечка и столбик от столика, а иногда — и сам столик. Стоило на такой столик опереться, как он с треском падал: столбик под столешницей ломался подобно ножке трух­ля­вого гриба.

Косидовский был гораздо выше ростом и раз­машистее в движениях, чем Водоземцев. Пос­ледний семенил за ним чуть ли не вприпрыжку, однако как человек энергичный и физически креп­кий особых неудобств не испытывал.

Ходили вперед и назад, наконец оказались в одном из концов аллеи. И здесь под ногами Косидовского что-то стало скрипеть. Присмотрев­шись, Водоземцев обнаружил, что это кости...

— Не здесь ли ели козлика серые волки? — попытался через силу пошутить Водоземцев, но тут же сообразил, что кости отнюдь не от мелкого рогатого скота! Пришлось пожалеть о слиш­ком далеко оставленной охране.

— Раритеты времен гражданской войны. Лисицы из неглубоких могил порастаскали — спо­койно заметил Косидовский и так же спокойно наступил на чью-то височную кость.

Академики шли дальше, но на разбросанные кости почему-то наступал только Павел Косидовский. Водоземцев вроде бы особо не берегся, но под его ноги останки не попадали.

"Ишь ты, самоуверенный какой! — подумал Водоземцев. — Ничего не боится, уверен, что к нему ничего не прилипнет. Всё как с гуся вода".

Косидовский внимательно посмотрел на Во­до­земцева и даже немного сквозь Водоземцева:

— А милицейские дела мои весьма скром­ные. В отличие от некоторых (Ко­си­дов­ский уси­лил фокусировку взгляда на плеши своего спут­ника), я, если и убиваю людей, то, в основном, экономически, то есть, не просто ра­зо­ряю и обед­­няю, а именно убиваю. Это мне хорошо из­вест­но. Я не люблю розовые сказки. Таки, по­вто­ряю, уби­ваю хотя и физически, но чисто эко­но­ми­чес­кими мето­да­ми и даже с доброй по­мощью государства. А это не за­пре­ще­но за­ко­ном. Что не запрещено, мон шер, то раз­ре­ше­но. И, надо сказать, здесь я хуже бога Молоха. Уж, поверь мне, полу­мил­лиону людей я точно жизнь со­кра­тил. Скажу в скобках: не сво­им ра­бот­ни­кам, всё кос­вен­но. Зато пол­мил­ли­ар­да у. е. заработал. Всё очень чест­но. Что такое человек? Своего рода лей­­денская банка. Чем больше таких банок раз­ря­дит­ся, тем больший финансовый эффект будет до­стигнут.

— Какой вы, однако, шельмец! Да еще половой! Там "ПОЛ" и здесь "ПОЛ"! — вслух произ­нес Водоземцев, а про себя поежился: "Нет уж, нет! Лучше убрать дюжину-другую тех, кто ме­ша­ет жить, с помощью подручных средств, но не тысячи, не миллионы. Конечно, живая протоплаз­ма слишком разлакомилась. Испокон веков она питает себя собой, но этим пусть занимаются микробы, орлы и крокодилы. Пусть соловьи по­жира­ют июньских бабочек-крапивниц вместе с их душами, а олени тоннами уничтожают живое сознание ягеля. По новым понятиям не только амебы, но и тростники — разумные!

"Хорошо, что мы люди почти интеллигент­ные, не братки, невыгодная месть для нас необя­зательна, — возникла мысль у Ко­си­дов­ско­го, — иначе давно бы друг друга уничтожили", — а сам подозрительно спросил:

— О чем это вы, мон шер, думаете? Вы забываете о том, что в мире есть не только армии, полиция и уголовники. На планете Зем­ля существуют парламенты и правительства. Одно реше­ние парламента, одна подпись президен­та — и косвенным образом ускоряется приближение смер­ти десятков миллионов людей.

— Да взять хотя бы нашего Петра Пер­во­го, — продолжил Косидовский, — он половину России угробил. А какой смысл? Московская Русь все равно вернулась! Только что не со­бо­лями и пенькой торгует, а нефтью и газом — суть всё та же. А эксплуататор-по­ме­щик, что на­садил здесь липовую аллею? Восстанавливать здешние красоты никто не собирается. От столиков со скамейками осталась одна труха. На бричках и телегах здесь никто не ездит. Со всех сторон наступают березы. Ольха из-под земли прет. Лет через пятьдесят здесь среди буйного леса никакой аллеи не обнаружат. Так и дела вели­ких мира сего с течением времени сглаживаются.

— Не пора ли подвести черту? — нетерпеливо заметил Виктор Федорович. — Я понял, ваша команда перехватила некогда похищен­ный у меня фрагмент. Вы хотели бы обменять его на нечто аналогичное?

— Да. Хотели бы.

— Я согласен.

— А что вы даете?

— Всё.

Косидовский опешил. Его мина непонимания чуть не затмила солнце.

— Фрагмент у вас при себе? — спросил Водоземцев, не обращая внимания на эмоции спутника.

— Конечно.

— Давайте, — и для ясности Водоземцев потряс в воздухе своей папочкой.

Приняв у Косидовского несколько лами­ни­ро­­ван­ных листиков, Водоземцев дико захохотал. Стая воробьев в ужасе сорвалась с ближайшего дерева.

Водоземцев продолжал смеяться.

— Я... ...опр, я ...одр. Ох! — и он потер лоб. Я опубликовал ВСЁ, обнародовал эти кромешные тайны месяц назад! За литературой надо следить!

В руке Водоземцева появилась красивая ме­мо­риального вида книга с золотым обрезом.

Литера: Ш

Люди, ожидая начала совещания, гудели:

— Так что этот Водоземцев делает? Эта те­ма­тика под грифом! Как его еще не заграбастали куда надо!

— Ха! КБ ОКОНОР уже делало запрос в ФСБ на этот счет.

— Та-ак?

— Ответ поступил вполне внятный.

— И?

— Фокусниками, дескать, не занимаемся, пусть люди делают бизнес.

— Вот-вот! — вмешался третий голос. — Астрологам, хиромантам и дантистам никто не мешает жить. Зачем тогда мешать жить Водоземцеву?

— Го-го-го! — не выдержал второй голос. Вся тонкость в том, что сперва ФСБ и купилась, целых два года финансировала лабораторию Водоземцева, — это когда последний якобы скрывался от всех — и хорошо, надо сказать, финансировала! И перед правительством ходатайствовала. Оттуда тоже пошли солидные деньги. И гриф был: два нуля! А теперь, хи-хи, никакого грифа! Водоземцев оказался иллюзи­о­нист-с. А взятки с него гладки, но без мздоимства и здесь не обошлось. Погрел кто-то руки. А потом? Зачем кому-то свой "просчет" по­ка­зы­вать? Наружу всё выворачивать? Самого себя бить?

— А Ведерников?

— Ведерников — величина, но за год до смерти уже успел превратиться в нуль. Сразу не успели распознать размягчение мозгов. Вялотекущее-с.

Литера: Щ

Зоя смеялась:

— Что ты! Он какой-то нетипичный Остап Бендер. Смесь Кио, Месмера и Лысенко. Но боль­ше всего он похож на героев Гоголя, на всех сразу, кроме, может быть, старосветских помещиков. Но кто поручится, что в старости он не превратится в Афанасия Ивановича Товстогуба?

— Вряд ли, — заметил Тилин. — Очень уж ты благожелательна. Впрочем, я всегда осуждал ревнителей возмездия, засаживающих девя­носто­­пя­тилетних эсэсовцев за решетку.

— Я много что знаю, но, бывает, чем активнее человек в молодости, тем рас­слабленнее после семидесяти. А сейчас активность носит осо­бый характер. Время нынче такое.

— Мы отвлеклись. А что знала по делу, ты уже сказала. Но очень поздно. У меня почти всё готово.

— Быть может, пригодится потом. Ты сам видишь, как ложные идеи приводят к неожиданным, но правильным мыслям.

Литера: Э

— Вот выставка необычного художника Ев­ге­ния Тилина. — говорил в микрофон комментатор. — Чем она примечательна? Здесь мы видим объемные заливки. Краски художник нанёс шпри­­цем в прозрачную желеподобную основу для мягкого витража. А каково распределение этих красок! Толщина полупрозрачного красочно­го слоя до трех дециметров!

Публика вглядывалась в объемные картины с некой озабоченностью:

— Эти краски расползаются, смешиваются друг с другом сами. Шесть-восемь уколов в нужные места этого студня — и произведение возникает само.

— А почему, в таком случае, одна картина отличается от другой? Откуда возникает такое разнообразие?

— В том-то и секрет.

— Аэрографом подобного не сотворить. Я и говорю: не просто объемная заливка!

— Вернее, разливка. Только как здесь все разливается? Вот в чем вопрос.

— И не разливка. Наверняка, краски облада­ют электрическими или магнитными свой­ст­ва­ми. Художник сделал этому желе "инъекции", а потом поводил электромагнитом или электрически заряженным конусом. Это даже интересно: вместо кисти — магнит или электрическое поле...

— Да не пойдут так быстро, как надо, ни диф­фузия, ни движение красок под действием поля. Что-то здесь не так!

— А как?

— Если бы знал, то и сам подобное сотворил!

Литера: Ю

— Архаичная атмосфера, — говорил другой комментатор, представляя телезрителям стоп­­кад­ры: мужчины в смокингах, дамы с декольте, огни трех тысяч настоящих свечей. В центре — Павел Косидовский. Он открывает перед публикой нечто вроде готовальни величиной со стан­дартный кейс. А там, на черном бархате, сверкающие камни: не рубины, не изу­м­руды, не брил­лианты. И вовсе не подделки, как следовало ожидать. Это — новые камни. Их точных граней не касался инструмент ювелира.

Двумя часами позже соседний канал прибавил к этому сообщению кадры с показом наперстков, сделанных из нового драгоценного материала Косидовского.

— Это наперстки! Наперстки! А не какие-то мифические вечно сухие тигли для космических исследований! — кричал чем-то не­доволь­ный ведущий.

Литера: Я

— Очень жарко. Наверное, градусов тридцать.

— Передавали, что будет двадцать семь.

— Это в тени! А на солнце — все сорок пять!

— Это на солнце-то сорок пять? Там миллионы!

— Вы же знаете, о чем я говорю. Зачем прикидываетесь?

— А все прикидываются. Например, прикиды­ваются, что ведать не ведают о синерическом излучении. А на самом деле все про него знают, только замалчивают.

— А если это кому-то выгодно?

— Выгодно! Скажете же! Кому выгодно, что­бы вокруг города горели торфяники? А кому-то, на­верное, выгодно. Сваливают вину на рыбаков и туристов, на курильщиков. Ду­ма­ют, что кру­гом одни дураки. Бросил-де си­га­ре­ту — не за­га­сил. Так что, рыбаки и туристы са­ми себе вра­­ги? Да будь они трижды вандалы! По­за­в­чера два журналиста нарочно прикидывались бла­жен­ными. Выш­ли в лес вместе с лесничим и по­жар­ными. Как уж подготовили и по­д­го­во­ри­ли — не знаю. В восьми разных местах на разных вы­сотах под­жи­гали лес. Так пожарники не по­на­до­бились: где сам собой огонь исчез, лишь два-три куста немного повредив, а где и нор­маль­но­го воз­го­ра­ния не получилось.

— Очень интересно. Первый раз об этом слы­шу.

— Так что вы думаете? Этим журналистам тут же заткнули глотки! Да так, что те молчат, как рыбы.

— А вы откуда всё это знаете?

— Да вот уж знаю.

В разговор вмешался третий голос:

— О мошенничестве на торфяниках что-то слышал. Но смутно, как бы сквозь сон. Говорил кто-то где-то. Похоже, как кто скажет об этом в прямом эфире — так ему сразу или на ногу наступают, или в спину толкают. Словно кто-то в клерикальной стране начинает говорить об атеизме. Здесь я уж точно видел, как кулак в спину тычут или микрофон отбирают. Совсем рехнулись люди. А кто го­ворит об этом? Самая тощая интеллигенция. Она не то что кулака — козы из двух пальцев пугается.

— К чему вы всё это? — с оттенком угрозы произнес первый голос. — Мы совсем о другом говорим. Какой-то дядька у вас на бузине повесился, а огород в Киев пешком ушел.

— А к тому, что уже в ушах трещит от ки­бер­­нетики, от синергетики и от вашего Во­до­зем­­­цева с Ведерниковым. Каждый, кто хочет, на них ссылается. Как присказка какая. В го­роде — тридцать три специализированных магазина тай­новедческой литературы...

— Это хорошо! Это очень здорово! Так и должно быть! Да и что с того? Нынче в России — восемьдесят три академии наук, а по­дож­­ди­те немного — и будет гораздо больше.

*

Ч У Ж А Я

В С Е Л Е Н Н А Я

хроника эпицикла

Вольный перевод с кси-крусского

Эти тексты сняты с контрольного стержня бе­литного самописца. Самой пластинки с сю­же­тами нет. Она перестала существовать во время предпоследнего конца света.

Тексты дополнены популярными исто­ри­чес­ки­­ми очерками (ПИО), считанными с липтокристалла.

Стержень и кристалл хранятся в субвечной ци­кро­теке: 4-я Д-сфера, 17-й градус оси, 16321-й предел.

Отличия даруемого ими бессмертия от так на­­зы­ваемой подлинной жизни приборами не улав­­ливаются.

Стоимость снятия одной позиции —

2 000 000 000 000 (два триллиона) световых существований или

14 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 (четырнадцать кватердециллионов) мжу­­лей.

Настоящее изложение только рекламное. Оно со­кращено медицинской цензурой, а потому не опас­но для психейного здоровья. За до­пол­ни­тель­­ную плату вы можете менять судьбу прото­ти­пов и исто­рию.

ПОКУПАЙТЕ АБОНЕМЕНТЫ ЖИЗНИ!

  

Посвящается

Крысомандриту Четвертому

В стороне

... мира нет, и времени не существует. Не пре­давайтесь примитив­ным инстинктам! "Бегодул" — компас в море иллюзий! Покупайте повороты жиз­ни!

Высоколобые! Заключайте охолам-дого­во­ры на любые сроки! Охолам-договор — спа­­сение от рутины! Не нужно каждый день одно и то же. Повторение — моральное самоубий­ство!

Упадок динамических искусств в Аркаполисе... В дзета-тронной столице исчезли бе­­гу­­рес­коны... Долой спиранофильтры и крукс-про­цеп­то­­ры! Видеодромам — метаплазменную начинку!

Необъятная тишина в приемных Бюро тес­тов. Направо. Еще раз направо. Налево. Да. Озов идет в приемную несвободников. Третья дверь? Нет! Все правильно. Я — добровольный не­сво­бод­ник: истек срок охолам-до­го­во­ра. Все-таки налево. Спасибо. Благодарю. Что? Свободное об­щест­во? Как хотите. Да, на четыре года опять. С вами согласен. Впечатление полное. И впрямь показалось, что я шел по приемным Бюро тестов. Очень удобно. Кому нужно тащиться в такое пек­­ло через город! Пере­борщили с искусственным клима­том. Какому маньяку приснились эти паль­мы и попугаи!! Нет-нет! Что вы, мадам! По­пугаи не резиновые, попугаи — настоящие! Еще не испортили вам прическу во время про­гул­ки? Ну, если планета надое­ла... А кому-то надо­ели не­ве­со­мости и трассирующие внеорбиталь­­ные до­ли­ны...

Директору Домициллу — привет! Нет, не имею понятия, что выбросила ваша рулетка. Так, теперь вижу: остановилась и выбросила. Замк­ну­ла. Некий каскад. Табло. Что? Ил­лю­зи­од­ром? Упадок динамических искусств? Хорошо, пусть упадок, но при чем здесь непространственная ге­о­метрия? Сами не знаете? Ах, вот оно что! ЧС! Что же, все равно в Сентре застой.

— Как пройти на дром? Нет. Благодарю. Мне служебный вход. О-о! Настоящий пу­стырь. Живописная свалка. Эти "змеи", наверное, и есть вышедшие из употребления спиранофильт­ры, а эти "амфоры" — те самые крукс-про­цеп­торы. Так. Здесь гораздо интереснее, чем в му­зее спи­ра­но­голографии. Травка зеленеет, индикаторы блестят...

Ар шел по набережной. В воздухе кружились поденки. Скоро их тела и крылья будут хрустеть под ногами прохожих. Когда-то точно так он шел в обратную сторону — на ил­лю­зи­­о­дром. Первый приход туда. По­денок не было — конец каллироя, первые числа ок­тавина. На пустыре тропические сорняки источали дур­ма­ня­щие запахи. Растения успели расползтись из разбитой оранжереи. В отличие от пальм, их ждала гибель... Как же... Здесь то и дело раз­даются слова:

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

ГОТОВЬТЕСЬ!

ТРИ ЧАСА

КЛИМАТИЧЕСКОЙ ПРОФИЛАКТИКИ!

Тогда на иллюзиодроме Ведущий бродил по аппаратной, был чем-то недоволен, ворчал.

— Гнать этих поэтов! — воскликнул он. — Правильно говорил философ Блатон: "Пииты суть издержки человеческого материала, духовные сор­­няки".

Ведущий, расхаживая, мастерски обходил углы, выступы, перешагивал через КД- и МГ-ка­бе­ли, но все же рисковал сломать себе ноги и шею. Низкое полутемное помещение занимало весь этаж. На полу и потолке — мягкие тени. Агрегаты в се­рых блестящих чехлах похожи на нераспакован­ные экспонаты неведомой вы­ставки. Толь­ко у стены напротив входа — яркий свет. Работает устройство, похожее на архэ-мо­ди­фи­ка­тор. Ненавяз­чивые запахи каких-то мастик. По сто­лу, справа от остановившегося Ведущего, ползет че­ре­паха. Имитация или нет — понять невозмож­­но. На то и иллюзиодром. Возможно, это во­об­ще игра фотонов или электрино.

— Эта метаплазменная черепашка, — произнес Ведущий, — может пережить очередной конец света. Самое прочное в этом мире — приви­де­ния... — Ведущий вдруг осекся и подозрительно уставился на Озова.

— Зачем вам поэты? — чтобы замять неловкость, спросил Озов, не отрывая взгляда от черепашки. Она уже нашла выход с поверхности стола и сползала на полосатый чехол рядом стоящей установки.

— Вместо каскадеров, коровок, дающих спект­ры чувствен­ности.

Отвлекшись от слов Ведущего, Ар Озов чет­ко представил вместо черепашки массу божьих коровок-поэтов, ползущих по стеклу...

В этот момент черепашка сползала на наклонную поверхность чехла между двумя свисающими складками. Что ей надо? Она могла бы пла­ни­ро­вать, как перышко…

Какие коровки! Вживаясь в иллюзиодром, Ар сындуктировал на ближайший экран лист растения, на листе — группу тлей и черных му­равь­ев, поедающих сладкие тлиные экскременты.

Откуда это? И здесь Ару вспомнилось сти­хо­творение из старого учебника:

На равнине Листа Зеленого —

   расцветающий солнечный луч;

к водопою идут мои сестры,

как ходили всенебие лет.

На пригорок выходят священники:

— Жертвуй мёду из солнечных сот, за пустыней Озирис вопиет,

ключам дышащим  

ищет проход...

Однако, как Ар ни напрягал свою память, ему не удавалось вспомнить, в каком учебнике он чи­тал это стихотворение и когда он мог читать подобное...

Ведущий не обратил внимания на экран:

— Индукторы — не ангелы небесные. Они подобны мясорубкам, перемалывающим прими­тивные эмоции. А кому теперь нужны эмоции! Белый шум!

— Эмоции от поэтов? — удивился Озов.

— Я говорю о других индукторах. Поэты еще хуже: по звуковым каналам — завывания, по зри­тельным — ритмические волны...

Черепашка давно ползла по полу в сторону ра­ботающего агрегата — на свет. Не было возможности отличить ее от обычной черепахи.

— Через 50 лет это бессмертное создание сравняется по интеллекту с четырехлетним ребенком, а через 240 перещеголяет любого ним­фоида. У поэтов никакого роста нет. Иногда выпустят такую мистерию, что у ассистентов волосы на голове стоят дыбом. Я сам однажды подумал, что нахожусь в Зале чудовищ Музея жертв геноурбанизации. Так проняло.

Вглядевшись в неосвещенную часть площад­ки, Озов увидел четыре массивных агрегата. На них были надеты не чехлы, а прочные и жесткие сетки. Вверху сетки закручивались в черные додекаэдры.

— Тропоядерные пломбы, — указывая на додекаэдры, заметил Ведущий. Они охраняют син­­те­заторы неспящих. Короткие иллюзионстри­­мы здесь и делают.

"И ради сомнительного удовольствия минируют целый мегаполис! — подумал Озов и спросил:

— Короткие оттого, что...

— Оттого что неспящие имеют дело с двадцатью тысяча­ми вариантов виденности. Кто бу­дет выбирать? Художники? Они не лучше поэтов. Хотел бы я знать, откуда эти мáлеры вообще берутся. Помешались на подделках полимер­ной перспективы. Одного варианта им мало, скре­щивают несколько. После просмотра такого филь­мотирона зритель не в состоянии выйти из зала, путает правую и левую сторону, верх и низ — хуже слепого. Ему и поводыря недостаточно. А вестибу­лярный аппарат?! Полторы ун­де­ли ле­чения!

— А-а! — дошло до Озова. — Это не ваши ли художники устроили выставку "ПОРВЕМ ПРОСТРАНСТВО"? Неописуемый фурор!

— А мне какое дело до застывших форм! — обиделся Ведущий. — Пусть передирают в другом месте! Сломали, лопатобородые, два ап­­па­ра­та!

— А это что за перископ? — спросил Ар, указывая на вертикально поставленную трубу.

— Концентратор иллюзиодрома. Изготовлен Орденом неспящих.

Ведущий положил руку Ара на управляющий маховик с лимбами. Ар глянул в щель прибора... Живые роботы! Роботы двукрылые, че­ты­рех­­­крылые, шестикрылые... Ослепленный, Озов пе­­ревел один из лимбов: что это? Над­пись "СССР". Крас­ные и зеленые точки. Ту­ман. Плотный, рассеивающийся лиловый туман... Еще перевел ко­ле­си­ко. Гм... Города Ев­фра­та, улицы Паль­ми­ры, ле­са колонн среди пустынь великих... Далее. На дис­ке, за­ме­ня­ю­щем планету, — ко­лония не­под­виж­­ных разум­ных кошек. Каждая кошка — величиной с египетскую пирамиду... Далее. Ар сам внутри пе­рис­ко­па. Нет ни иллюзиодрома, ни лимбов. Озов видит сам себя, говорит с собой...

Он видит, что он — ниппонец, будто он скры­ва­ется от кого-то в горах среди кустарника, ветви которого напоминают лозы винограда. А вот он же на втором этаже дома. Ниппонка забра­­лась в террариум, соревнуется в церемониях с агломесками. Однако что он видит через окно второго этажа! Кого он видит! Эйхимбуркона!!! Свистит пространство. Озов или не Озов, видимый герой хватает полосатый шлагбаум и протыкает эй­химбуркону мыслительный резервуар.

На шлагбаумах-шестах, как на ходулях, герой идет по крыше аэрооската, бежит от толпы эйхимбурконов. Почему-то на всех них — полосатая форма игроков в пинг-понг. Мелькают сады, охраняемые гесперидами. Скри­пит шлак, пре­вра­щаемый в драгоценные камни на бесконеч­ных и запутанных садовых дорожках. Зве­­нят драгоценности-сно­видения. Вот Ар-герой проходит кувшинное море, леса-щетки. А! На небе за­прокинулась пасть крылатого дракона. Приблизилась. Мир лопнул.

Через унделю на иллюзиодром явился чи­нов­ник из ЧС. Озов и Ведущий подошли к установкам неспящих — не к концентратору, а к четырем бездействующим агрегатам под тропоядерными пломбами. Теперь перед установками стояло нечто, закутанное в зелёное покрывало. Формы этого нечто отчетливо вы­да­вали про­странствосдвигатель.

Теперь синтезаторы можно ремонтировать без снятия пломб и вызова неспящих. Всё дело в правах Озова на управление сдвигателем... "Но в ил­люзиях ли дело?" — думал Озов. Слишком зачас­тили на дром сотрудники из Сентра НГ...

* *

В воздухе расцветал парад поденок. Вода и дорога еще оставались чисты. Отходил пер­вый закат. Ар Озов шел вдаль набережной. Внезапно до Озова донесся непонятный грохот, наподобие грома среди ясного неба. Возможно, это и был гром. Пройдя три шага, Озов заметил впе­реди фи­гуру Армагеддона.

Армагеддон обернулся. Ару показалось, что где-то глубоко за печалью этого искусственно выведенного человека сияет тайное довольство.

— Успешно прошел итоговый эксперимент? — поинтересовался Озов.

— И да и нет, — развел руками Армагеддон, — пришлось оставить его неоконченным, — на левой руке Армагеддона не хватало двух пальцев.

— Эти два пальца, — усмехаясь, произнес он, — спас­ли Вселенную. Удалось вовремя спохватиться... Для того чтобы попасть в прош­лое, нужно уничтожить настоящее со всем, что в нем находится.

— Но это можно сделать локально, — заметил Озов, пора­зившись своей банальности.

— Да, но образованная нами дыра в настоящем — начала расти, — на лице монстра мелькнуло ехидное лукавство.

"Все-таки не зря этим человекоподобным питомцам колб и пробирок дают имена венери­анских тайфунов", — подумал Озов.

Бывшие коллеги подходили к зданию Сент­ра непространственной геометрии.

— Дыра растет и сейчас, хотя рост ее замед­ляется...

Глянув на корпуса исследовательского сент­ра, Ар обомлел: половина восьмого этажа пер­вого зда­ния была срезана как бритвой. По­смот­рев внимательнее, Ар пришел в состояние непередаваемое: над восьмым этажом воз­вы­ша­лась абсо­лют­но черная громада, сход­ная с ци­кло­пи­чес­ким надгробным камнем. Сверху гро­мады, захва­тившей несколько этажей, как ни в чем не бывало торчала башня с часами. Сосредоточить­­ся Озову не дал Армагеддон:

— Это черное прошлое, — начал монстр, — отличный строительный материал для будущего. Материал абсолютно прочный. Сооружения из него нельзя уничтожить ни тропоядерным, ни даже гравитационным взрывом.

У входа прохаживался некто, похожий на че­ловека из Чистой службы. Заметив, что Армагеддон достает из кармана какой-то жетон, Ар небрежно махнул блестящей зажигалкой и уверенно открыл ту две­рь, которая должна открываться. Три остальные двери были забаррикадированы уже много лет.

Далее следовал контрольный пункт. Ар миновал и его. Членистоногий контрόллер что-то пробурчал и приложил средний палец к лохендрию во лбу, словно пытаясь нечто вспом­нить.

Армагеддон отстал. Человек из ЧС решил ис­пы­тать его жетон электринным устройством. По­ка шло выяснение личности Армагеддона, Озов прикурил своим "жетоном" плохонькую анимаретку и осмотрелся. Как всегда, у боковой лестницы было намусорено. Среди лиловых восьми­мерных призм, брошен­ных кое-как, рассыпались пачки мне­мокарт. Из этой кучи выбрался пу­шистый котенок и потянулся.

Армагеддона всё не было. Озов включил винтовой эскалатор: из стены выдвинулась глад­кая плита цвета прессованной воды. Мгновение — и Ар уже видит знакомую табличку, но не на дверях своего бывшего сектора, а на входе в Лунный зал. Что странного, если здание перекроила катастрофа!

Озов нажал кнопку. Загорелся экран. В нем по­явились незнакомые безбровые охранники с недобрым взглядом. Что делать? Но вот дверь открылась, и Озов увидел детское лицо вечного аспиранта Да-Плютена. Препятствий уже нет, если не считать обычных санитарных шлюзов с пылесосами, антибузами, ионными душами и прочей прелестью. Наконец сверкнула бронированная заглушка комнаты-сейфа. Озов вошел в святилище.

Как всегда, на столиках — множество флаконов с эликсирами, абиландами, притретонами, банки с орондой, кастандой, посвентой. Стакан с юпитерианским коктейлем гордо выделялся из этой армады асимметричной формой.

Блеск и сияние ударили в глаза — Ар не сразу заметил робота Аметиста, лежащего на ши­карной перине. Стало чуть душно. Уже давно Ар не дышал воздухом с избытком криптона и ксенона!

Ассистенты-телохранители смерили Озова над­менными брезгливыми взглядами из-под лу­но­по­добных масок и с ужасом уставились на озов­ские сандалии... Новые ассистенты в пошлых карнавальных масках. А сколько напыщенности и пижонства!

Натянув для их успокоения ритуальные бахилы-пузыри, Озов подошел ближе. Аме­тист уплы­вал в область блаженных се­ми­мер­ных сно­­видений.

— Ты уже защитил степень вахмистра? — обратился Ар к Да-Плютену, поскольку знал, что простые работники науки не имеют права обслуживать отходящего ко сну робота.

И-и-и-и-и-и-и! Щелк!

Куда это? Куда?3

Наверное, плирус не тем ребром вставлен... Какое дело до какого-то вахмистра! Ведь гораз­до лучше семимерные сновидения робота! Так! Кое-что поменяем. Луч плайзера чуть не расплавил обшивку. Щелк! И-и-и-и-и-и-и-и-и! Узкая жел­тая полоса. Поворот. Ухнули в никуда три яруса.

А вот и первый ПИО...

* *

А этот "ПИО" больше подойдет для вундеркиндов… Кто заинтересовался, может полистать Приложение или вставить куда надо и нужным ребром "плирус"…

ИГРА СО СПИЧКАМИ

Подёнки продолжали кружиться, набережная под­­­­­ходила к концу. У маяка, недалеко от Сентра, Ар заметил Армагеддона.

— Успешно прошел итоговый эксперимент?

Интерес понятный. В самом деле! Варану под хвост эти годы?!

Мардопол

Один или полтора шага от формул Да-Плю­те­на до триумфа-катастрофы, сколько в них от Аметиста — неважно, долгий шаг — это мат. А если бы Мардопол не набрал кружок вольного творчества из монахинь, не бе­жал из-за этого с Суматры? Этот полиплогический вопрос, психолический, психофизический — мифический... Роботам на смех! Аметист проверил у всех на виду нарочно: нет мира физического, нет мира биологического — одна психика и гекатомбы выдумкам... Но не представить, как в этой Пуа уст­раивают слежку за сновидениями... Иновре­мя и не надо получать: оно и так есть. Совсем ря­дом, близок локоть, слишком близок. Мыльные пузыри времен друг в друге... Мир Пигмалиона — много Пигмалионов было до нас...

 Вот теория заменительности Хризопраза, а вот — концепт релевант­ности Эвклаза, преконтер обратимости Аквамарина... А куда исчез­ли пре­­знаменитые Цигельштейны, Дункельэкели и Шта­уб­саки?  

Всплеск. Из желе экрана блеснули глаза Мар­до­по­ла. Как он посме­ялся над наивностью теоретиков: эти Аметист с Да-Плютеном — Мефисто­фе­люс с Фаустусом... Да, страна Пуа — сверх­ве­ли­кая держава. Там могут всё, но не имеют пра­ва собственности на сновидения.

— Завтра?

— Да! Сегодня еще иллюзиодром.

Экран застыл.

А какое интересное распределение обязанностей! Одни спят и, сами того не зная, изготавливают снофильмы. Другие наслаждаются про­смот­ром и всю жизнь бодрствуют! Никакие кас­кадеры подобное не предоставят. Еще тот способ снять сливки и отснять их.

Пусть и бежал Мардопол из-за неких фантазий — кто сомневается в утечке умов и языков! Никакого возмездия: в управлении Марса — род­ствен­ник, в Межпланетной лиге — другой... А сорок геелет назад? Убили бы из-за угла или подложили бы в клокомобиль престентную секс-мину.

Пуанские примеры

  1. На Суматре все шло без вопросов.

  2. Сдвиги пространства связали с ментальной стряп­ней. Выдавали авансы наслаждения и удо­воль­ст­вия.

  1. Пациент Б. выскочил из феноменального мира. Стимуляторы сняли. Пациент Б. не вернулся.

  1. Включили психотерапевтическую установку "Або". Исчезли: установка, 35 пациентов, процедурная, приемная.

  2. Возникли вопросы.

  3. Перешли на фаршированные чувства, про­­ливные восприятия, насадочные способнос­ти.

  4. Пациенты К., Л., М. окуклились... Когда выве­лись, никто ничего не понял: все они переменили пол на противоположный.

  5. Астронавт О. вернулся из дипротического полета. Вернулся и наз­вал свою жену Мэшураву — Машей и многое-многое по-другому назвал...

Эксперимент

Можно посмотреть реатиновые записи. Осо­бых купюр быть не должно.

Мардопол. (Показывает пакеты с черными ку­би­ками.) Хрононоситель — антрацит трехсот­миллионолетней давности. Лучше нефть, но один её грамм стоит полтора биллиона кавриков... Конечно, появится прошлое Земли, но не того участ­ка гондира, мимо которого она проходит.

Аметист, Да-Плютен (Хором.). У-час-ток! Раз­ве бывают в космосе у-час-тки?

Мардопол. Называйте как хотите. Все подавай вам непространство.

Армагеддон. (Несколько раздраженно.) А не проще ли носители взять в другом музее?

Мардопол. Да не украл я антрацит. Какой дру­гой музей? Музей культуры? Ближние 6 мил­ли­о­нов лет просвечены! Окажемся в лапах Вечной цивилиза­ции... На час назад — пожалуйста! Можем вернуться и на день назад. А зачем это нужно? Будущее? У вас есть его носители? Если есть, спра­шивайте разрешения у Дельф.

Мардопол расхаживает по комнате, что-то проверяет, оценивает. Как будто помещение для него мало. Суматриец поводит ноздрями — станина уловителя времени пахнет краской. Вот он заставляет охранников еще раз отодвинуть от нее приборы.

Армагеддон ходит с нахмуренным и озабочен­ным лицом. В руке он держит прозрачный пакет с антрацитовым кубиком.

Аметист и Да-Плютен опасливо косятся на страш­­ное нагромождение агрегатов. Скорее все­го, во всех этих трубках, радиаторах, энергоиз­лу­ча­те­лях, пляшущих огнях экранов и кнопок теоретики мало что понима­ют. Армагеддон отстраняет их от пульта управления, а суматриец выстав­ляет вон за прозрачную обо­ди­совую дверь, где уже толпятся сотрудники Сентра и журналисты.

Охранники разгоняют скопление народа за дверью. Остаются только Да-Плютен и два журналиста.

— Быть жертвами их прямой долг, — указывая на журналистов, бормочет Мардопол, — тем более что они — те же службисты, а собран­­ная ими информация будет известна остальным через полвека.

На столике уловителя — первый антрацитовый кубик. Запущены вспомо­гательные системы — кубик поднялся в центр сферы, повис в особом роде макуума. Никакие внешние поля, кроме заданных, не могли достичь антрацита: им понадобился бы путь в 900 миллиардов световых лет. Излу­чения самой сферы проникали в лабораторию почти мгновенно.

Суматриец отошел в сторону и скомандовал. Журналисты навели камеры, Армагеддон снял пре­дохранительный колпак и нажал на рычаг.

Кусок угля покраснел и начал словно дымиться. Пространство внутри сферы остеклянилось, по нему пробежали синеватые полупрозрач­ные волны. Зарябило в глазах, возникло ощу­щение головокружения... Армагеддон уси­лил наводку и утопил кнопку транскриптора психичес­ких предпозиций. В светящейся сфере про­изошло нечто вроде взрыва. Уголь исчез. Понеслась звуковая ка­ко­фония с доминирующим "пу-бу-бу, пу-бу-бу, пу-бу-бу..." В нос ударил смрадный запах. Сфера сделалась илисто-се­рой, и из нее хлынул водопад зловонной жидкос­ти — поверхность сферы детектировала во внешнюю сторону. Могло быть наводнение.

Мардопол передернул структуроискатель: в зоне видимости появились тускло освещенные неровности и пятна.

— Мы вышли в ночь. Перед нами раститель­ность в лунном свете, — объявил ближе всех стоящий к сфере суматриец, стряхивая тину с ботинка. — Сейчас сотрудник переведет на день.

Через несколько секунд появился сквозняк, свет, ударила волна незнакомых запахов. Поч­ти минуту все видели приятный ландшафт с восходом солнца, не похожий на рисунки палеонтологов. Никаких озер и болот. Да, в предыдущий раз Ар­ма­геддону не повезло.

Вдруг ландшафт заволокло, он превратился в черную массу, вспыхнуло ярче тысячи солнц, из аппаратуры повалил дым. Чернота быстро чередовалась со вспышками. И здесь Мардопол совершил оплошность: выключил рубильник. Ко­нечно, выходящая из тьмы света черная масса не исчезла. Она начала угрожающе увеличиваться в размерах — зато прекратились мелькания. Не подав вида, суматриец перевел рубиль­ник в прежнее по­ло­же­ние: дым повалил еще сильнее.

Черная масса съела два агрегата. Пульт отключился. Выхода не оставалось — Армагеддон схва­тил энергорезак и направил его луч на тран­скриптор. Масса как будто остановилась. Ар­магеддон ударил по ней лучом, но луч отразился, превратился в черную нить, ре­жущую стены лаборатории насквозь... В зияние с криками "пу-бу-бу", "пу-бу-бу" устремилось откуда-то взявше­еся страш­ное летающее существо, за ним — другое, третье... целая стая. Это были не насекомые, не птицы, не летающие ящеры! Вдруг Армагеддон заметил, что его пальцы превратились в одно общее с массой; оторвать их не было возможности — перехватив другой рукой резак, он отрезал себе пальцы.

Масса продолжала более медленно, но расти. Аметист рассчитал, что через несколько часов ее рост почти прекратится.

Остановка

         На черную громаду не действовали про­стран­ствосдвигатели. И Озов опять оказался в секторе микровремени, но сотрудников не стало больше: Армагеддон исчез — Ар был последним, кто его видел. Вот реставрация мы­сле­вос­при­ятий Ара того времени.

И чем реже я бывал на иллюзиодроме — тем более превращался в иллюзиодром Сентр, Аркаполис, весь остальной мир.

Аметист — читающий абсолютно все, что издается — принес копию заметки под названием:

Ядовитые моллюски

парят над Артазинским

водохранилищем

Я прочитал:

...на рассвете четвертого дня третьей луны вблизи зазуна ИТЗ-3 туристы увидели летя­щую над берегом группу странных объектов. Через день, тремя стадиями восточнее, объекты заме­тил служащий омег-офиса. Это были жи­вые существа, однокрылые, каждое — величиной с человеческую голову. Вскоре рыбаки вы­тащили такое существо сетями из воды и принесли на Артазинскую би­останцию.

Оно очень неприятно по внешнему виду, име­ет огромное, но тонкое и прозрачное кры­ло, на­­подо­бие паруса, а также живой ракетный двигатель, выпускающий струю пены или воздуха.

Животное относится к неизвестному классу моллюсков. Летающий мол­люск защищен не пан­цирем, а ядовитым слоем слизи. У рыбаков и биологов на руках появилась экзема.

— О — о — у! — издал звук Мардопол, глянув на изображение моллюска.

В этот момент раздался сигнал вызова: меня просили в 14-ю прием­ную.

В приемной у стены стоял Ведущий с иллюзиодрома и странно держал­ся двумя пальца­ми за штору.

— Я вынужден опять просить о помощи об­щест­во неспя­щих, — заявил он.

Ведущий поднял штору и указал рукой на небо. Там плавали цветные облака. Облака медленно вытягивались в нити, сжимались. Я почувствовал что-то очень знакомое. Где-то внутри меня зазвучал шум моря, раздалась как будто музыка, душа воспарила.

— Это сюжет нашей новой абстрактной поста­нов­ки, — пояснил Ведущий. — Но дело не в этом. Мы начали делать фантастическую изопье­су, сняли эпизод о поломке политической рулет­ки... — Вот этот эпизод! — произнес Веду­щий и протянул свежий номер информационного вестника "Упаникалампот".

Бросились в глаза набранные крупным шриф­том фразы:

НА МАРСЕ СЛОМАНА

РУЛЕТКА

ПОЛИТИЧЕСКИХ МУТАЦИЙ.

РАЗГОРЕЛИСЬ

СТАРЫЕ МЕЖВИДОВЫЕ СПОРЫ.

НИМФОИДЫ ПРАВЯТ БАЛ...

Рядом было совсем другое неприметное сооб­щение. Я взглянул на него и словно почувствовал удар током...

...звездолет вольного города Лоски чуть не столкнулся в окрестностях планеты Нептун с некосмическим металлизованным агрегатом. Этот агрегат выпал из иного мира прямо на глазах эки­па­жа...

Меня поразил маленький цветной снимок — он мгновенно напомнил мардополовские чер­тежи аварийного ла­за времени! Экстренный вы­вод объектов из настоящего в прошлое...

— Нептун! Нептун! — воскликнул я. — Что означает слово "Нептун"?

Ведущий меня не понял.

— Это корабль Лоски, — прошептал я, — их капитаны не придерживаются Конвенции...

— Нептун? — призадумался поднаторевший в разнообраз­ных арго Ведущий. — По-мо­ему, это область более дальняя, чем сфера склад­чатых галактик, Плутон — уже зеркальная граница вселенной...

Я опять заглянул в вестник:

...звездолет, несмотря на протесты муния бе­зо­пас­ности, принял непонятный объект и, двигаясь с тройной переведенной скоростью света, достиг земной базы к семи часам трипланетного времени...

— Тройная переведенная скорость — на самом деле 10300 переведенная скорость, — пробормотал я. Этот сленг я уже знал прочно.

— Но почему корабль оказался именно там? Что нужно этой Лоске? — вдруг озарила меня мысль... О Аполлус! Только теперь я вспомнил о проблемах Ведущего.

— А не набежали ли на хронометрах иллюзио­дрома лишние минуты? Не мог ли кто изготовить копии кристаллов? — задал я вопрос.

Теперь озарение стало как будто приходить к моему собеседнику.

— А как здоровье Калипсида, — продолжил я, по ассо­циации думая об Армагеддоне.

— Апокалипсида?? Он исчез!

Не прошло и часа, как прозвучал сигнал ново­го вызова — на этот раз из 1-й приемной. Мардопол вышел и вернулся. В руке он держал странную бумагу с водяными знаками и черными гепардами... Что такое? Де­ам­бу­лак­рум — ноли — тангере!!4 Это из ЧС! Я еще не сошел с ума!

Запрос...

МОЖЕТ ЛИ ЛАБОРАТОРИЯ ВРЕМЕНИ

УНИ­ЧТОЖИТЬ ВСЕЛЕННУЮ

ИЛИ СОЛНЕЧ­НУЮ СИСТЕМУ?

Всё обещало юмористическое собеседование.

Но не тут-то было! Мардопол и Да-Плютен в один голос заявили, что уничтожить мир, а тем более Гелион — ничего не стоит. "Раз плюнуть!" — выпалил Да-Плютен.

"Кто передо мной, люди или нимфоиды?" — подумал я и, предвидя бесполезность полемики, начал ненавязчиво напирать на практическую сто­рону дела:

— Вы думаете, сама ЧС додумалась до запроса? В запрещении опытов заинтересованы только Дельфы!

При последнем упоминании Да-Плютен слег­ка порозовел, затем сильно побледнел, а Мардопол сказал:

— Гы...

После чего он произнес необычно длинную и назидательную словесную арабеску. То, как он судил ни о чем и обо всем, делал ложные намеки, соз­давал важность неважному и неявность явному, вплетал в высказывания произносимые полушепотом неприличные словеса и кол­­лет­рей­ский сленг, го­­ворило о том, что боль­шую часть своей жизни Мардопол провел в интел­лек­ту­аль­ных кабаках и финтишкетских бегуресконах. Сло­­ва его были со­вершенно обтекаемы, пылефлю­идонепроницаемы, но бессвязны. Он не спеша достал суматрийскую анимагару и про­должил:

— Да... если... ну... конечно, домикало донеже егда зрак... здесь не Суматра, но в делах зело важных... Хм... Пых-пых, — Мардопол затянулся анимагарой и коснулся рукой своего мощ­­ного подбо­родка. — Есть особые методы; кол­лега ваш Н а в в и р и д о н — не кремень. Мы не из свободного мира. Мы, наввириняне, — особая народовосьц — народовосьц почтовых ящиков... Для чьих-то бры­кал мы прозрачны... Обаче очима смотриши — лукавне прещение узриши.

Это речь! Обозвал Армагеддона каким-то Нав­ви­ридоном, а нас — наввиринянами...

— Пусть скрыть мы ничего не можем, но что скрывать? — вста­вил я.

И Да-Плютен, и Мардопол продолжали утверждать, что не так давно вселенная была на волосок от гибели, и подразумевали не­удач­ный опыт.

Мардопол ссылался на возможность цепного инвертирования и сравнивал это явление с оловянной чумой и венерианской молекулярной про­ка­зой.

Меня поддержал только Аметист:

— Вселенная неуничтожима, а неуничтожима она потому, что ее не существует. Она такая же выдумка, как грань куба, не имеющая толщины. Попробуйте отнять у куба то, что не имеет толщины, то, чего нет.

Робот махнул рукой — и на стене обна­жи­лся гигантский экран, на котором затанце­вали фор­мулы гипергеометрии. Выплывающая симфония смыслов обозначила надмирное кре­щен­до, экран стал трехмерным, занял по­ловину зала, появилась устрашающая модель строения ка­жимости. Щелчок — и посы­пались следствия. Робот еще раз махнул рукой — на экране зажглось:

ПЕРЕВОРОТЫ, РЕВОЛЮЦИИ,

СМЕНА РЕЛИГИЙ, ВОЗЗРЕНИЙ.

ОБМАНЫ ВОСПРИЯТИЯ — ПРЕЖНИЕ.

Утверждениям роботов придают наибольшую весомость. Однако пришлось убрать такие слова, как "перевороты", "революции". После мно­гих исправлений мы оставили только фразы типа:

ШАНСЫ УСКОРЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИНАМИКИ.

УСИЛЕНИЕ СКРЫТЫХ ТЕНДЕНЦИЙ.

Посторонних специалистов власти вызывать не собирались, поскольку не хотели давать объяснений черноте в корпусах Сентра.

Она имела совершенно правильную геометрическую форму и выглядела как замкнутая об­лицовочная поверхность...

Свидетелей катастрофы было немного: около двух тысяч человек. В момент итогового опы­та у здания находились четыре передвижные стан­­ции ЧС. Необходимый властям Сеанс состоялся прямо на улице. По Аркаполису таки по­ползли смут­ные слухи, но до слухов службе не было никакого дела.

Однако кому-то было... Пересекая площадь, я заметил на себе чей-то взгляд. Ко мне подошел субъект, похожий на монаха-ате­ис­та. С лег­ким расшаркиванием и миной, полной выразитель­ности, он вручил мне фиолетовый конверт. Не успел я прийти в себя, как субъект сел в вер­томобиль и скрылся за небоскребами.

Минуты три я терпел. Затем вскрыл конверт. Из конверта брызгнула какая-то лучащаяся синим светом субстанция и выпал вызов в дельфий­ское консульство.

Р е к а

Конверт лежит на темной, матовой по­верх­нос­­ти стола. Н-н-х-у-у: от конверта или от блан­ка в нем исходит тонкий неопределенный запах... Что я вижу! Волнистые узоры конверта вписались в волнистую текстуру крышки стола! Тонкий, неопределенный, лиловатый, нет — слов­но голубоватый запах... И даже не запах, а какое­-то малоуловимое напряжение. Отодвигаю конверт даль­­­­ше... Бе­ру и кладу на полку. Но от конверта ли все это исходит? Мо­жет быть, от темноты за окном? Тушу свет.

Завтра в Дельфы. Тени на потолке как бы говорят: "Завтра в Дельфы". Шевелятся черные лис­тья, отражение ветра задувает тайники мыслей. Снится шепот потолка. В зазеркалье черного окна облизываются две крупные звезды, а третья звезда медленно движется, ко­собрюхая, начинает увеличиваться, потом уменьшается... Квлонн... Я открываю глаза: нет черноты, ярко све­тит лампа, ослепляет, но я чувствую: сплю; могу себя ущип­нуть, но это чепуха, уже пробовал много раз; поднимаю еще одни веки: вижу, облизываются две круп­ные звезды, а третья прядает ушами... Еще од­ни веки: сплошная волнистая синь, кто-то чита­ет инструкцию неслышным, но твердым голосом:

...обычное место трансферации — 1423-й ярус 742 квадрата в окрестностях чердака сооружения ОИ-16-27 и сетчатой площадки для игры в бло.

...нужно учесть, что вблизи на указанном яру­се протекает река Айпейя (осторожность!), за сооружением ОИ-16-27 проходит воздушно-пон­­тон­­ная железная дорога — источник недоразумений и причина несчастных случаев...

Пункт двенадцатый. Прононния возможны на чердаке сооружения. Быть спокойным. Глубоко не дышать: не исключено вдыхание боль­ших ко­личеств серебристой пыли.

Пункт тринадцатый. В случае облавы скрываться в густых зарослях карбокрачи между рекой Айпейей и оградой площадки для игры в бло. Дежурные эйхимбурконы оберегают униформу от ост­рых колючек карбокрачи и никогда к ней не приближаются.

Пункт четырнадцатый. Ни в коем случае не спра­в­­лять потребности на чердаке (серебристая пыль, возможность появления других трансферантов).

Пункт пятнадцатый. Река Айпейя и вентиляционные щели не имеют дна. Ниже первого яру­са кончается отсчет правильных локусов восприятия.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     

Пункт сто сорок первый. В течение светового дня следует воздержи­ваться от питания. Поедание душ туземцев осуществлять только в ночное время. Ни в коем случае не съедать души целиком! Необходимо оставлять хотя бы 1/10000 часть. Во время так называемых сновидений души ту­земцев довольно быстро восстанавливают­ся за счет подключения к своим параллельным жизням.

Что это? Упали веки. Тону в огромной реке. В ее русле не вода, не жидкость течет... Плыть в подобном невозможно... Оно легче всего, непрозрачно... Падаю вниз. Волны накатывают на вол­ны, и в промежутках раздвинувшихся волн иногда что-то мелькает. Лечу вниз, но медленно, не ускоряясь... А пузыри! Пузыри — волшебные фонари! Среди тёмного блеска мгновенные сны. А — у! Всплываю в Саргассовом море. На другом конце Земли. Но нет! Нет! Это не водоросли, не острова. Это волны рисуются в волнах. Течет река вперед и назад, вверх и вниз. Творит берега, предметы и воздух, мысли, чувства, желания, образы. Я — река впереди и поза­ди, вблизи и вдали. Я повсюду река, но повсюду разные волны. Волна волне не равна, волна волне — война, волна с волной в волне, волна с волной в реке.

Сновидение ли это?

Д Е Л Ь Ф Ы

Отправление

Подобный конверт получил и Да-Плю­тен. То ли на нас пал выбор жрецов, то ли от нашего присутствия в Аркаполисе стремились избавиться. В суматрийском Сентре не менялось ничего! Неспя­щие менее опасны, чем просто бодр­ствующие!

Дельфийское консульство как будто помещалось в одном из корпусов Универ­ситета вто­рых профессий, напротив филиала Всемир­ного музея копий, но Да-Плютен рекомендовал направиться не туда, но — в про­тивоположный конец города — к небоскребу с лабиринтом.

У входа в этот лабиринт уже пару тысяч лет красовались статуи двух человеческих ске­летов. Над шестиметровыми статуями горела надпись:

ВСЕМ, КРОМЕ САМОУБИЙЦ, ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

Подобное перетолкование вызова меня не устраивало. Все пути ведут в Страну Желаний. Почему бы не выбрать самый длинный?

Да-Плютен поневоле согласился со мной: у аппарата, вызыва­ющего клокомобили, сто­я­ла ог­ром­ная очередь, а на "колбасах" и "насосках" при­шлось бы добираться с четырьмя пересадками.

Мы предпочли более длительный путь в Дельфы долгому пути внутри города.

Пройдя пешком, через 15 минут мы оказались рядом с университе­том и через зал ин­фор­мации вошли в приемную консульства. Это была круглая, странно освещенная комната. Ламп и других светильников не было, однако на потолке четко вырисовывались наши тени. В центре комнаты находился столик с вечными газетами. Из-за стен и дверей не доносилось никаких признаков жизни. Не произошла ли ошибка? И вдруг мы выяснили нечто: не отворялись не только те двери, через которые мы хотели пройти дальше, но и те, через которые вошли.

Как по команде, мы взялись за газеты и на первых пробежавших страницах прочитали нек­ро­логи о себе. В заметке под названием "Они во­шли в лабиринт" мы с Да-Плю­теном дурацким образом прославлялись как деятели науки, оставившие эксперименты, опасные для нооидов, и особенно для людей.

Рядом с газетами лежала стопка "Памяток отъезжающим в Дельфы". Да-Плютен взял одну из них и принялся ее внимательно изучать. Как выяснилась, эти брошюрки были индивидуальные: одна из них, похоже, предназначалась мне и отличалась от других, как остальные — друг от друга.

Взглянув на первые две страницы, Ар сунул это издание в карман: последний день он числился несвободником, находящимся в сво­бод­ном обществе, и в последний раз мог тасовать экраны газет. Далее у него такое право изы­ма­лось. Он понимал, что ничего нового под луной не происходит, но навязчивое ощущение последних событий требовало некоего дальнейшего дле­ния...

Двери открылись в том месте, где была совершенно гладкая стена. Показался хмурый старичок с удивительно асимметричным лицом и пригласил гостей внутрь.

— Насколько мне известно, вы достаточно проинформированы, — произнес он. — Соглас­ны ли вы дать обет отречения от родины, семьи и государства, а также другие обеты?

— Да! — ответил Да-Плютен, уже готовый ко всему.

Для Озова пресловутые родина, семья и государство почти ничего не значили, но любое проявление насилия, даже и противополож­­но­го рода, вызывало недоумение и протест...

— Лучше обойтись без обетов, — ответил он. — Тем более, что...

— Вы не сможете удостоиться и младшей ступени по­священия, — перебил Озова старик, — никогда не узнаете сути дельфийских таинств...

— Но, быть может, со временем я соглашусь?

— Согласие должно даваться сразу. Я сожа­лею, что вы его не даете.

На переходе к расположенной на крыше здания стартовой площадке Озов с удивлением увидел не кого иного, как последнюю паражену Да-Плютена. Она, видите ли, восполь­зовалась форс-воз­можностями и смогла сюда проникнуть. Ах, вот оно что: это существо тринадцатого пола согласилось на проведение Сеанса.

От неожиданности Да-Плютен принял вид изваяния: наверняка он распрощался в душе со все­ми окончательно и навсегда. Озов знал, что та­кой онемевающий вид Да-Плютен принимает тогда, когда взбешен.

Озов прошел в таможенный отсек. Таможенника правильнее было бы наз­вать конфискатором. Помогая пассажиру переодеваться в диковатые полуантичные-полумарсианские оде­­­­­я­­­­ния, он заодно производил и личный досмотр.

"Интересно, а как отнесется к досмотру Да-Плютен?" — подумал Озов. — Ведь он — свободник. Правда, сейчас он прощается с несвобо­дой. Какова пертурбация? Не слишком ли мутен за­вернувшийся поток освобожденности? Один оса­дочный ил. Зачем все это? Для чего потребны не­­сусветные заботы о Доме, Быте, Чувственных Влече­ниях, когда гораздо проще заклю­чить Договор? Количе­ство свободы от такой не­сво­бо­ды только уве­личивается!"

Если не все переврано в доступных криптах памяти, Озов четыре раза по прихоти менял формы Договора, оставляя лишь некоторые свободинки. Последний раз это были пятнадцать часов в двадцать дней прогулок по далекой горной местности, тридцать часов секретного канала "аб­солютной" информации. Остальное — не на его балансе...

"Конечно, дикое общество имеет права на су­щест­вование, — рассуждал Озов. — Оно и необходимо: настоящее существует оттого, что его остов — невырезанное прошлое. Всегда сохраняются Био и Род, Феод и Меркуп, Ном и Мегон. Одно в оболочке другого, другое — из кирпи­чей третьего, но все мертво, пустая форма, грехопадина раеизгнан... предыдущее разграфление последующего. Но глав­ное — это тонкий слой между Тем и Тем, который не Тот и не Тот, свобода в себе, желающая себя уничтожить и не-желающая... скользкий слой между корой и древесиной, терь­мо в проруби... стремление нуля, пожира­е­мое алч­ными единицами. Жаль, что начать с нуля не позволено черным прошлым.

Душа — это тонкий миазм..."

"Вот это досмотр!" — пришло Озову в голову. В это время таможенник с кислым видом вытаскивал памятку из кармана брошенной курт­ки досматриваемого:

— Уже всё помнишь? Не оставлять? Озов про­бор­мотал нечто нечленораздельное.

"Во всяком случае, не ты главный до­смотр­щик", — думал в это время Ар.

Смысл вопроса до него не сразу дошел. Без дальнейших разговоров таможенник сунул всю озовскую одежду вместе с памяткой в мусорную печь.

А вот и Да-Плютен. Таможенник отобрал у него саквояжик, высыпал его содержимое на стол. Среди этого имущества не оказалось ничего, кро­ме книг по НГ...

Не найдя криминальностей, как-то: документов, оскрезонов, сувениров, фотографий, сно­писем и прочих атрибутов ненужных привязанностей, таможенник одобрительно крякнул. Судя по все­му, он был наемником, а не дельфийцем.

По звонку явился второй таможенник интеллигентного вида. Не глянув даже на названия, он швырнул все да-плютеновские книги в печь. На столе осталась лежать только памятка.

4 П у т ь

(из восприятия Ара Озова)

Через минуту непрезентабельное летающее блюдце понесло нас за тысячи стадий. Посадку совершили в степи, далеко от современных Дельф.

На небе сияли три несерийных солнца. Мы вышли из тарелки. Повину­ясь незримому уп­рав­­лению, она тут же взмыла и исчезла.

Оглянувшись, мы увидели шагах в двадцати от нас человека, стояв­шего у клокомобиля. Новый таможенник — уже дельфиец — сопровождал нас далее.

В клокомобиле я глазел по сторонам. Да-Плю­тен углубился в повторное изучение памятки. За степью дорога шла мимо руин Биплогического завода и Огненных полей. Я вспом­нил описанную в энциклопедиях и уче­б­­никах эру Опеки, когда человечество не могло су­щест­во­вать без этих пла­менных водоворотов. Сейчас на полях непрерывно вырастали гигантские яще­­рообразные и краноподобные фигуры, распадались, вновь появлялись в другом месте. Когда они вырастали группами, возникало ощущение разговора ги­ган­тов друг с другом.

Огненные поля кончились. Их источник — зна­ме­нитую Башню грома — я так и не увидел. Впереди показались Дельфы. Небо было безоб­лачным. Три солнца выстроились в одну линию.

Я взял у Да-Плютена его памятку, но так и не открыл. Меня захватила панорама: Дельфы походили не на город, а на море, по которому разбежались корабли и маяки.

Клокомобиль остановился у огромных зда­­ний, весьма похожих на египет­ские пирамиды. Далее движение транспорта запрещалось, но со всем уви­ден­ным не вязалось ни хождение пешком, ни поль­­зование летающими ковриками.

Улиц не существовало, весь город был спланирован так, что с любого места виделась часть открытого горизонта и повторяющийся букет разновеликих зданий: от зданий-башен, зданий-гор, шарообразных зданий­-­пла­нет до дачных до­миков, шатров и палаток. Часто одни здания стояли на других, на первый взгляд более хруп­ких.

Дельфы — город неправдоподобия. По словам таможенника, некоторые из дворцов и острошпильных башен — только макеты, предназначенные для создания обстановки, способствующей размыш­ле­нию. Колонны и фили­гран­ная облицовка других сооружений яко­бы фальшивы, но мы не могли отличить "воз­душные" постройки от действительных.

Город зиял пустотой. В нем жила тишина. Вспыхивало осторожное эхо наших шагов и, проходя туловище безмолвия, словно касалось не­ба.

Мы были не в каких-то Дельфах, но в Дель­фах междумирия, в устье квадриллиона Дельф.

Подошли к розоватой стене одного из зданий. Таможенник произнес что-то в трубу, проходящую все сооружение насквозь. Стены рас­пах­ну­лись, как ворота, и мы вошли туда, куда когда-то собирались — в лабиринт. Меня поразило довольно тусклое освещение, неухоженные и как бы заплес­невелые стены. Пол был чем-то вроде текучей дороги, текущей во все стороны и неизвестно куда, а перегородки лаби­ринта мог­ли сдвигаться и раздвигаться, беззвучно и невесомо перебегать. Возникло ощуще­ние, что мы находимся в одной и той же крипте с пляшущими стенами, пляшущими наподобие изображений на экранах. Некогда я слышал, что такая система используется для кар­тинных галерей и библи­отек: пол в галереях ос­тается неподвижным, а стены движутся и скла­дываются гармош­кой. Находясь в кресле, можно осмотреть целый марсианский музей. Но сейчас этот комфорт был каким-то сомнительным: от стен лабирин­та исходил сладковатый запах, стены были одновременно и источниками света, возникло ощу­щение, будто мы похоронены в чре­­ве гигантского животного, нас с Да-Плю­те­ном не оставляло неотвязное чувство тре­во­ги и даже легкого отравления. Совершенно равнодушен был толь­ко таможенник.

Движение продолжалось. Опять образовался проем, открывший темный коридор. По коридору прямо на нас мчался пылающий волчок, по­хожий на брошенный в огонь клубок пряжи. Проем зашторился стеной, таможенник сделал вид, что ничего не заметил. Да-Плютен пое­жил­­ся и пожал плечами. Он явно не ожидал подобно­го от столь серьезной орга­низации, за ка­кую почитал Дельфы.

Подвижная платформа взмыла вверх. Мы уви­­де­ли характерный дельфийский пейзаж, но здания у горизонта уже напоминали сухие колосья зла­ков, а сама платформа плыла по аллее с рядами гигант­ских сказочных птиц по бокам — это были только "торсы" птиц, похожие на над­гроб­ные па­мятники... Мы опять ухнули вниз, в полутемно­ту лаби­ринта.

— Новые Дельфы, как и древнейшие, перенесенные с Балкан, — это государство традиций, — произнес таможенник, и вдруг его глаза вылезли из орбит от ужаса. Пол под нами начал па­­дать, пространство за пере­го­род­ками огласилось ревом материи хаоса, таможенник и Да-Плю­тен исчезли, я с бешеной скоростью понесся неиз­вестно куда, пол подо мной проваливался, все во­круг горело, впереди показались силуэты трех лю­дей-волчков...

Очнулся я в клокомобиле. Клокомобиль остановился у гигантских зданий, похожих на еги­петские пирамиды. Далее движение тран­спор­та, подобного нашему, было разрешено, но мы решили пойти пешком, чтобы лучше рас­смо­­треть Дельфы. На небе сияли четыре солнца. Переведя взгляд на Нетуда-плютена... Нетуда... Не-ту-да-плю-е-ва (!), Нетудаплюева, я увидел нечто непонятное: он был одет в греческий плащ. Такие же плащи были на мне и проводнике. Проводнике, а не таможеннике! Изменились даже мои мысли! Недавнее прошлое напоминало позавчерашний сон.

Мне были знакомы самые разные непростран­ственные фокусы, а потому происшедшая перемена декораций почти не удивляла. По крайней мере, я предполагал возможность такого.

Спрашивать, является ли то или другое здание макетом, уже не было желания. Отсутствие на многих постройках окон, необычное их расположение ни о чем не говорило. Одно и те же сооружение могло напоминать и постэманационизм, и Золотой век, быть чем-то самобытным, и постоянно меняющимся... Еще живы устарелые эффекты спираноголографии!

В стороне стояло очень странное здание, совершенно ни на что не похожее. У него были купола и какие-то кресто­вины вверху... Здание и вход в него охраняли огромные черные псы в ли­ловых натуловищниках. Я остановился и застыл, как вкопанный. Это вúденье словно бы мер­цало, казалось чем-то приснившимся, нереальным, нарисованным. На стенах здания были картины. Чаще всего на них красовался человек с крестовиной в руках и светящейся "тарелкой" рас­фокусированности вокруг головы...

На одной из стен была изображена молодка в скафан­дре оптической сдвинутости, младенец в ее руках, похожий на князька, крепко держал игрушечную кресто­вину... Каким косоглазием и какой близорукостью надо было обла­дать художнику-индуктору, чтобы выплеснуть в мир все эти ореолы, нимбы, блестки!

— Что это? — спросил я.

— Памятник врагам Золотого века. Никогда не спрашивал, как такое чудище попало на планету Земля, — ответил проводник. — Можно представить, что нас в древно­сти могли уничтожить варвары. Это здание — фетиш варваров. Так, если бы Александр Великий не дожил до своих 97 лет, а пробыл в этом мире гораздо меньше, он, возможно, и не успел бы выжечь дотла враждебные цивилизации земли...

Нетудаплюев слушал все это с видом сомнения. Я взгля­нул на небо: там сияли четыре солн­ца, четвертое — на значительном расстоянии от остальных. Как мне было известно в прежней жизни, Дельфы владели двумя искусственными солнцами, а Александр Великий дожил до 83 лет... Перед моими глазами встали светящиеся волчки, и я понял, что изменилась не только история, но и мои мысли, память...

Странное здание-памятник ясно говорило, что Дельфы сообщаются с дивергентными вселенны­ми. Вероятно, именно по ним высчитывают будущее. Передо мной всплыла догадка о том, что есть вселенные, в которых не было и никогда не будет настоящих Дельф, и такие, в которых нет и никогда не будет человечества. И все это — иллюзия, иллюзия, пузыри, всплывающие над безд­ной, которая также есть сновидение сновидений...

Сам я только что несколько раз пересек границы вселенных, Дельфы "тех" вселенных меня не приняли, но при переходах изменил­ся и я... Даже Нетудаплюев — вовсе не тот Нетудаплюев.

По дороге мы не встретили никаких заведений, напоминающих о быте. Только раз я видел витрину, заставленную предметами, похожими на поросшие металлическими перь­я­ми ка­мертоны, но, возможно, и она имела му­зей­но-куль­то­вое значение. Нам не попалось ни одного клокомобиля. Прохожие были редки, среди них — ни одной женщины.

Проводник заявил, что женщины в Дельфах составляют треть жителей. Это или жрицы, или духовные гетеры, или просто монстромузы, хотя пол последних расфокусирован подобно тарелке нимба.

Х и ж и н а

И в первый день пребывания в Дельфах, и впоследствии Озова не покидала мысль, что все видимое — лишь малая часть, а главное скрыто, хотя и рядом. Где-то рядом впадают в прострацию пифии, где-то близко источники с подземным дурманом — остатки пифонов, тифонов, дель­фи­ни­умов...

Но всё — сказки, пережитки первобытных мечтаний, воплощения в подземелье стре­мя­щих­ся мыслей... Даже исполненная ужасной красоты, ужасной, без всякого прибавления ложной степени, статуя Аполлуса не имела никакого сходства с человеческим обликом. Да и статуя ли она? Это — глыба переливающихся цветов, это метаплазменный кисель, разметавшийся в воздухе, готовый схватить, убить, уничтожить, обратить в гармонию сфер, превратить бытие в ее струны.

Трое продолжали двигаться. Проводник указал здание, в котором Ару и Нетудаплюеву предсто­яло служение Дельфам. Фиолетовый то­ро­ид надви­гался с небес; из него, как змея, выползала многовитковость фасада, вверх ухо­ди­ли, в улитку закручивались блестящие стены, не было окон, подъездов, ворот, водоскатов, швов, соединений, разъемов. На что-то похоже. О! Эта лиловость подобна громаде той черноты, что обнимала корпус Сентра НГ.

— Городу не грозит самоуничтожение, — оценивающе произнес Нетудаплюев.

Наконец проводник указал прибывшим их жи­лища, — пло­щадки остекленелой земли... Гид уверял, что это дома со входами прямо в тороид. Ближайшей была площадка Ара Озова. Подойдя к ней, Ар увидел выступы, сходные с ги­га­вольт­ны­ми изоляторами.

— Принцип действия — тот же, что и у Башни грома, — пояснил проводник.

Как бы в подтверждение сказанного площад­ка закипела, забурлила. Из пены вырвались огненные языки и, уйдя, оставили нежное, раскаленное докрасна и слегка просвечивающее устройство, состоящее из множества блоков, сое­ди­ненных извивающимися, виб­рирующими труб­ками. Уст­ройство постоянно менялось, дышало, что-то пе­ре­качивало внутри себя. За какую-то мину­ту оно катастрофически выросло в размерах.

Послышалось шипение, и всё объялось тихим взрывом. Пляска прекрати­лась, из сиреневого чада выступило здание дачного вида, с всевозможными мелкими деталями, характерными для дельфийской архитектуры. Хотя оно и стояло на изрядном расстоянии от других огромных зданий, диссонанс был явным. Проводник остался недоволен.

Вновь раздалось шипение, строение исчез­ло, появилась площадка, и после огненной пляс­ки одновременно с прежним сооружением, как из-под земли, выросли большие папортникопо­доб­ные деревья с красными стволами.

Только теперь Озов увидел, что от горизонта до горизонта под четырь­мя солнцами на пустынных пространствах между дворцами и храмами голубеют точно такие же оазисы, как и только что возникший.

Нетудаплюев и проводник удалились. Озов отправился осматривать свое владение, и ему показалось, будто он вступает на неизвестный необитае­мый остров. Топча газон, на котором, увы, — ни намека на тропу, Ар подошел к постройке. Всматриваться было бесполезно: дверей не сущест­вовало, или в Дельфах принято ходить через стены? Бесполезной оказалась и попытка найти запасной вход: попробуйте обойдите этот домик вокруг: он поворачивается, как избушка на курьих ножках, вежливо подставляя вам свое лицо — фасад. Ар заметил: здание не только поворачивается в такт его перемещениям, но и заметно меняется сообразно движению его зрач­ков.

Всё это было довольно комично, но веселиться мешало лёгкое голово­кружение от созерцания слиш­ком пластичных стен. Озов попробовал ощупать сте­ну — не ощутил ничего твердого и непонятно как оказался внутри. Он не успел произнести про себя никаких лас­ко­вых слов в адрес проводника, обомлев от резкой перемены обстановки, — в его голове зазвучал серый блюз и представилась безвозвратно пропавшая "Памятка отъезжающим в Дельфы".

Ар не думал, что возможна такая убогость, какая ему предстала, а находился он в дичайшей пещере, перемешанной со складом. С потолка свисали ядовито-красные сталактиты, на сте­нах размещались белемниты, повсюду — кам­ни, обрезки металла, кипы бланков, увядшие листья, изломанная мебель. С потолка и стен капало. Трудно было сделать шаг, не ступив при этом в лужу. По лужам плавали разноцветные шарики, похожие на мыльные пузыри, и предметы, напоминавшие калоши. Там и сям ва­ля­лись ящики.

Озов сел на размалеванный бочонок, предвари­тельно убедившись в его твердости и устойчивости. Совершенно сухой бочонок выглядел так, как будто об него недавно вытерли кисти. Осмотревшись, Озов заметил, окружение изменилось: лужи и сталактиты исчезли, а напротив него выросло сооружение, напоминающее ка­фед­ру. Сверху све­тилась над­­пись:

Информационный селектор

У селектора — ни ручек, ни клавиш. Ар задал вопрос устно. Ответ пришел моментально:

— Вторично "Памятка отъезжающим в Дель­фы" не выдается.

— Что это за декорации вокруг, и где вход в тороид? — сконцентрировал в голове вопрос Ар.

Селектор долго молчал. При новых вопросах зажглась почти микроскопическая надпись:

— Ответ будет. Ответ будет скоро. Скоро ско­­ро скоро скоро, жди жди жди жди........

Четкая надпись становилась все более неразборчивой, а далее совсем размывалась. Почему-то многие согласные лежали на боку, а гласные были неестественно раздуты.

В полутемноте пещеры появилась быстро идущая женщина в накидке-медузе. Тут же Ар почувствовал, как кто-то подошел сзади и начал выкручивать ему руки.

Женщина придвинулась ближе и чем-то чирк­нула: вспыхнуло пламя, Ар словно засветился изнутри и увидел проплывающие в небе облака. В это мгнове­ние он легко мог дотянуться ру­кой до неба или до горизонта — так ничтожен стал мир.

— Отпусти его, Нестор. Никакого умствен­ного помешательства у него нет, — произнесла неизвестная.

Озова освободили. Он увидел, как в противоположной точке земного шара играет в вол­нах океана синий кит и идет огромный быстроходный корабль. Ар понял, что кит — не кто иной, как он сам. Корабль шел прямым ходом на Ара, и Ар не желал ему уступать.

Нестор — бородатый старик с атлетической фигурой, окончательно оставил Озова и бесшумной походкой вышел. Озов не заметил, чтобы он открывал двери.

Незнакомка опять чем-то чиркнула и без вся­ких церемоний вновь просветила мозг Ара. На сей раз она продлила его сознание до границ метагалактики. Озов увидел участок звёздного пространства. Звездолет с экипажем неспящих возвращался неизвестно откуда. Сбоку от корабля висел объект, напоминающий цветок ромашки или скорее даже — медузу... Ар взглянул на женщину: на нее была надета уже не медуза, а легкая полуротонда...

"Но я не на таможне!" — подумал Ар — "Что за дознание? Хотя бы представилась..."

— Я вовсе не из ментальной службы, — заговорила незна­комка. — В Дельфах есть нечто иное... Здесь... Мое имя И-тà. Я — твой ангел. Тебя никто не будет посвящать, но по своим занятиям ты соответствуешь второй ступени. Пока у тебя два ангела: я и Нестор.

— Но при чем здесь просвечивание?

— Ты находишься в привилегированном, но несвободном обществе и ведешь себя в нем странно (она указала на обстановку пещеры). Дело не в памятке.

— Управление комнаты, — продолжила она, перейдя с тона ангела на бесстрастные интонации, — оказалось не рассчитанным на твой мозг. Его непространственные функции близки к функ­циям варвара. Не для специалиста по НГ! Триста лет назад людей со столь слабой непространственностью принимали за шпионов из аристотелевских цивилизаций...

— Аристотель? Один из размышлителей ми­ной­ской эпохи? — спросил я.

— Нет! Эпохи Александра Великого. Это роковой философ: кан5 вреда полководцу, кан вреда науке. А вред (И-та засмея­лась) — из-за избытка досуга... Закон передачи кана... Тот из Аристотелей, что свободен и усерден, преуспевает однобоко... Вернемся в наш редолокус. Твоих НГ-функций хватило только на селектор.

И-та достала карманный селектор и связалась со жрецами. Управители запретили перестраивать дом, но немедленно выслали прибор-ме­даль­он — усилитель импульсов мозга.

Как только Озов надел медальон, И-та исчезла, стены превратились в дрожащее желе, а воздух — в нечто кисельное. Озов стоял, но не чувствовал под собой опоры, не ощущал собственного веса. Ему казалось, что он изменяется, теряет границы тела, растворяется в пространстве...

Несколько раз медальон создавал помещения, похожие на те, в кото­рых Ар когда-то был, и — другие более родные комнаты, выплывшие из старых сновидений. Тысячи забытых сновидений промелькнули, растворились, напомнили о многомиллионных продолжениях за гранями граней...

Все стало устойчивым. Ар оказался в некоем сверхселекторе: большой круглой комнате со мно­жеством выходов. Выходы вели в беско­неч­ные ко­ридоры со стенами, украшенными орнаментами из неевклидовых фигур. Повсюду останавливали взгляд горельефы-мне­­моны. Посмотришь чуть вни­мательнее — и ясно видишь все что было... в этой жизни... не в этой, в давно улетевшей грезе, видении... Озов много увидел! Словно перед ним мельк­нул смысл бытия, слегка поколдовал и исчез, посеяв недоуменное волнение.

Пространство впереди захлопнулось. Ар сделал шаг назад и чуть было не полетел на пол, наткнувшись на вакуумное унитазное сооружение. И впрямь оно, причем весьма комфортабельное... Вот он, скрытый смысл бытия!

Из коридоров Озов вышел в коридоры коридоров. Это и не лабиринт! Нечто более запутан­ное, но заблудиться ничто не обещало — спа­с­ли мнемоны! Мозаики на дверях вызывали пред­ставления о том, что находится далее. А за дверями скрывались: Дельфы, джунг­ли, библиотеки, застыв­шие мгновения, реаль­ные пейзажи типа амальхонтеры на планете Ауондана с восходом Сириуса...

В проемах некоторых коридоров виднелись ули­цы с людьми — вовсе не дельфийские улицы. В других проемах просвечивали моря и пустыни, звездное пространство, ландшафты внепла­­­нетных образований, граница все­лен­ной...

Обыденные помещения не представляли со­бой ничего особенного. Необычными как буд­то были только библиотеки. В одной из них Озов застрял надолго. Мало того что она представилась не имеющей стен — в ней не оказалось ничего, кроме печатных книг! Выглядела она, как вечерний город. На ее центральной "улице" что-то светлело, похожее на статую. Это был Нестор. Он принял руку из-за спины — в руке оказалась книга. Нестор швырнул ее в воздух — она вспорхнула и полетела, словно голубица. Очертив круг, книга понеслась к линии горизон­та — одному из циклопических стеллажей-зданий. Прекурьезное виденье! Но ничего другого засознание Ара не выдумало.

— Попробуй вызвать что-нибудь сам, — произнес Нестор.

В голову ничего не приходило. Мысль о про­верке запретных пуанских формул Озов отогнал: "Всегда успею". А не испытать ли Дельфы на прочность? И его медальон дал команду:

— ... Компено Ас. "Малипотовы игры в лучах заходящей".

От самого названия этой всюду запрещен­ной супербодографической гепталогии не могли не потрястись капустообразные пространствосдвигатели! Ни на что ни надеясь, Озов замер в ожидании. Навер­няка, желание-им­пульс не будет вы­пол­нено. Названное мегапроизведение счи­талось сверхопасным не толь­ко в нравственном и поли­ти­чес­ком отношении, но и в медицинском. Оно раз и навсегда посрамило все прош­­лые и будущие пер­лы порнофилии и оделоконии, транс­мен­­тализма и дрегонофрении.

Тот, кому удавалось прочесть пару страниц гепталогии "Малипотовы игры в лучах заходящей", уже физически не мог оторваться от чтения. После марафонского книгочейства с неизменными грезами и галлюцинациями могло быть всё: и психиатрическая лечебница, и смерть от жажды и голода, и потеря желания жить. Это в лучшем случае. В худшем — книгочей ини­циировал великий массовый психоз. Бывало, эпидемия психоза охватывала континенты. Целые города погружались в каталепсию или вымирали от нервного перевозбуждения жителей.

Автор "Малипотовых игр" не мог быть человеком. Гепталогию написал нимфоид-поли­пло­­ид.

Ар не мог и думать о доставке произведения. Тем не менее высоко в небесах над гигастеллажами показался птичий клин. Не иначе, все восемьдесят томов гепталогии... Клин приближался. Нестор уставился на него как бы с недоумением. Кому нужны ангелы, не умеющие читать мыслей?

— Почему ты мной недоволен? — спросил Нестор.

Ар объяснил.

— Мысли читает И-та. Меня более заботит то, что неправильно называют чувствами...

Ар глянул на Нестора, и его ударило как то­ком: где, где до Дельф он мог видеть этого старика?

— А почему бы именно женщине ("самке" — про себя добавил Озов) не читать чувства?

— Так ты не заметил, что у И-ты такой же ме­дальон, как у тебя? Ты — не художник, тебе важнее сродство по мыслям.

В это время перед ними вырос стол, на него опустились все восемьдесят томов. Нестор уда­лил­ся.

Озов открыл первый том. Начало было занимательным, почти ароматным — по­доб­ные тексты ему раньше не попадались. Он весь внутренне расслабился и собрался, предвкушая нечто сверх-сверхособое, как вдруг заметил, что ав­тор беззастенчиво пов­торяется: повторялись строч­ки, затем абзацы, и вдруг изложение перешло в абсолютную невнятицу! Что за чушь?! Озов взял наугад тридцать седьмой том. О ужас! Слова там состояли из одних согласных. В других томах — то же самое: глас­ные исчезли! При­гля­дев­шись, он заметил, что над всеми строчками прохо­дят странные точки и за­ви­туш­ки. Это не брак. В Дельфах такое невозмо­жно!

— Как тебе понравилась гепталогия? — услышал Ар за спиной иронический голосок И-ты. Ару осталось только развести руками.

— Учиться читать онейропись надо было в сво­­­бодном обществе, — мудро заметила И-та.

Озов вспомнил, что послушником колледжа придумывал разные уловки и избавлялся от ме­ди­альных прокурсов. Вместо эстетики он из­брал для себя историю силонгики... Модерные языки отменил вообще, сославшись на надзакон­ное задание электринной рулетки. На самом деле заказ был несложен. Просто в те годы еще считалось хорошим тоном познавать прелести жизни, отдавать этому несчетное количество вре­­мени.

Именно тогда Озову и подвернулась четырнадцатилетняя милетянка, — увы, ни лица, ни имени он уже не помнил... Почему-то до сих пор иногда представляется ее ожерелье из синеватых полиэдров. А была ли она? Было ли это странное ожерелье? Мир трижды подменили!

У Л И Т К А И Д Р А К О Н

ИФ-2

В здании-тороиде (где размещался ИФ-2 — Институт фатальности) в пер­вый день Ар не встретил чудес. Даже сдвигатели, как и везде, были капустоподобными. В прошлое смот­рели по реликтовым полям; в будущее — о, это не великая, но тайна.

Во время хождений по секторам Доступного Ар очутился в круглом помещении. Маленький китаец с длинной бородой ползал на коленях по про­зрачному полу, сделанному из гигантской линзы. Над линзой нависал шну­рок с помпоном. Китаец время от времени его подергивал.

Под линзой — ничего примечательного: некий иновселенский город с иновселенскими людь­ми... Площадь. Озверевшая толпа. В центре пло­щади — возвышение... Человек в белом положил голову на пенек, человек в крас­ном занес над ним топор. Толпа ахнула — голова отлетела...

— Что это? — из вежливости спросил Озов.

— Одна из богомерзких христианских цивилизаций. В них уни­чтожают лучших предста­вителей рода людского с тем, чтобы легче было выродиться.

Озов бродил в ожидании по залам. В курс дела вводят ангелы, но они почему-то не показывались. Здание было почти пусто.

Только в зале, похожем на информационный, Озов застал толпу из жрецов и сотрудников. Среди них был и Нестор. На гигантском голографическом экране — бочкообразное сооружение. Двигаясь, оно исторгало из себя пучок черно-зеленых лучей.

— В какую вселенную направлен экран? — спро­сил Озов у Нестора.

— Это наша 313-ЭР. Аппарат — чужой. Его появление — признак катаклизма... ИФ-2 потребовал разъяснений у высших жрецов. В ответе отказали...

— Но мы и сами можем включить простран­ствосдвигатели.

— Их включили. Внутренность аппарата изу­че­на. В нем — шесть человек, их язык — невообразимая смесь азиатских и европейских на­речий.

Возник вопрос о занятиях Озова в ИФ. Ни­какие уговоры не могли его заставить взять на себя иновселенский аппарат, пустотопологии, не­­­­ло­кальные полупространства, а игры в пи­фий уже давно вышли из употребления. И все же...

— Не заглянуть ли в будущее, чтобы узнать свое будущее? — выпалил Озов.

Мысль показалась дельной и Нестору.

...Бланки и допуски не понадобились.

Из восприятия Озова

Мы пошли через внутренний парк и мино­вали его очень быстро, но, оглянувшись, я уви­дел за собой необъятное расстояние, гораздо большее, чем от горизонта до горизонта. Дви­жущихся дорожек и прыгающих мостов на пути не было. Только дважды мне почудилось, что трава и земля под нашими ногами морщатся и складывают­ся в гармошку... Внутри здания-тороида взош­ло огромное солнце, маленькое солнце скры­лось за баобабом. На небе серебрилось облачко и как бы ползло в сторону горного пика. Мы входили под ар­ки...

Вместо Нестора я увидел белесый силуэт; силуэт таял, исче­зал; воздух, пространство источали шуршание, змоканье, зденьканье, броханье; я уже не видел своего тела; шуршание обратилось в мелька­ние; ощущения смешались; все стало одним; проступало явно чуятельное, беспредметное небесно-живое, разорванное, рас­­­чесанное, разбро­санное вовне; была невесомость, нахождение в матовом шаре по­лу­про­зрач­ном-по­лу­просвечи­ваю­щем, откры­ва­ю­щем зачатки ве­щей, рождающем безналичие наличности; видимость рассеклась на много­мерные кубы; кубы стали полигранными сотами, а в сотах, как на экранах, поплыли изображения, видимые одновременно; видеть их мож­но было только не обладая глазами и мозгом; видеть их мог только не-человек; я и не был человеком, не был духом, богом, привидением, материей, идеей, жизнью; мне казалось — я само из себя по себе вне себя сквозь самого ничего в чем вычего вычито вымеро-морянно отренно отранно отородоконно локенно полускондено; не было па­мяти, но помнилось все н а с к в о з ь оттуда и пронно толтепенно: срез разрез ломающаяся площадь тороид ИФ-2 чертовщина люди просвеченные насквозь мебель сквозь стены все эта­жи сразу все масштабы сразу несоизмеримость размеров с лучами и атомом водорода а атома водорода — с причиной всего; искры и шаровые молнии; шаровые молнии вытягивались в гири и расстреливали окружающее; гири сталкивались друг с другом, превращались в вол­чки; волчки распускались розами и исчезали, соты вытягивались, превращались в эллипсоиды. Один из них резко увеличился в масшта­бах. В нем я увидел гигантскую улитку со стеклоподобной дверью в раковине, улитка вздулась, вспыхнула алым, понеслась нев­ня­тица ощущений, которые не имеют ничего общего с возможностью памяти, изображения, описания. Мир почернел, и в черноте я стал ощу­щать самого себя.

— Что это могло быть? — спрашивал Ар у Нестора, с трудом говоря о той или иной картине. Помнил он только ничтожную часть виденного.

Нестор как-то неопределенно пожимал плечами, будто не же­лая разбираться с только что исчезнувшим калейдоскопом. Главным было упоминание Ара об улитке со стеклянной дверью.

Нестор и Озов шли через парк. Земля мор­щи­лась и сгибалась. Нестор нагнулся и снял с куста что-то длинное, похожее на ужа. Воздух взвыл и застрекотал. Двое поднимались вверх. Вокруг сыпа­лись синие и красные яблоки. Пахло прелью. Стрекотание прекра­тилось. Озов заглянул в экран-окно и понял, что они с Нестором забрались под верхние купола здания.

Дверь распахнулась. Во всем чудовищном величии перед ними предстала раковина внут­рен­ней улитки. Ее голубая дверь была полузашторе­на. Справа от двери полулежала в пры­гающем крес­ле И-та и выплевывала красные и синие ша­­рики. Похо­жие Озов видел в пещере со сталактитами.

Нестор сорвал со стены пакет с огнеустойчивой накидкой, изо всех сил ударил им И-ту по голове. И-та последний раз под­прыгнула и, выскочив из кресла, растянулась на полу. Нес­тор тут же наступил ногой ей на живот. Изо рта И-ты с ракетным ревом вырвался целый рой шариков и, ударившись о потолок, исчез.

— За что не любят в ИФ женщин — так это за то, что они любят играть в пифий, — шепотом произнес Нестор. — Могла прямо сейчас сыграть в ящик. Но, видишь, каково ее чутьё — она оказалась здесь гораздо раньше нас... Не будь этой способности, твоя ангелица оказалась бы одной из монстромуз.

И-та лежала на полу и глубоко дышала. В ее со­вершенно невинном профиле не было и на­ме­ка на пифийство или шаман­ство.

— Я уверен, что она пару раз уже побывала в отрицательных мирах и изрядно подпортила свой орос, — продолжил Нестор, — но при редких путешествиях туда она еще не скоро потеряет свое "я".

— Мы ее застигли, но это мог сделать и еще кто-то, — предположил Озов.

— Институтом фатальности заправляют низ­шие жрецы, фатально именно то, чего они не могут. Их индикаторы срабатывают только на ретропин, которым твоя ангелица не пользуется. Сверх того, она читает мысли и намерения...

* *

Улитку не сравнить с капустным полем! Миллион пространствосдвигателей — ничто... Только заведение "Тир Дракона" иногда соперничает с чудищем. Может ли улитка ползти медленно, если в ее завитках все миры?

Нестор начал о Тире, а я, слушая его, — формульное приложение 1, эктентное приложение 5, пропедевтику сплошного перехода...

Почему?! Почему я не обратил внимания на возможность такого раздвоения?

Вот когда началось!!! Да нет — гораздо раньше!

Средний ПИО

Тир прилетает на Драконе. Дракон прилетает в Тир. Тир — в Орене — безвестной диаспоре и городке на Земле. Но Орена — внепланетная сфера в Скоплении Дидоны, в Шестнадцатой галактике Второго каскада Вихря Гимнософиста...

Тир — анахронизм. В нем выделяется или поглощается абсолютная энергия, бесконечная, хотя любая бесконечность — только сим­вол, обман.

Война с Драконом — самое высокооплачиваемое занятие в мире. Вредность для хро­но­стрел­ков не плюс и минус пламя, но тэ-муль­ти­по­ля. Чем менее точен стрелок, чем мень­ше поражен дракон, тем сильнее тэ-поля.

Впервые Дракон прилетел три тысячелетия назад. Он явился в биплогическом про­стран­стве. Грозил уничтожить Башню грома. Его сместили в другую геомагнитную точку, ему поменяли коор­динаты, он уже на две трети — в другой галактике — в противо­положном конце вселенной, но все еще прилетает.

Убитые хтононы стали ужасом. Прошлое — внутри настоящего. Нет покоя от выросших чу­дищ Эры титанов. Грехи мира проплы­ли по Боль­шо­му меридиану мегаистории, совершили кру­го­все­ленское путешествие и стали возвращать­ся на­зад. Свобод­ным был только Золотой век. Эра опе­ки — первый этап войны...

Не так страшна статуя Аполлуса, но искусство требует жертв. Мудрость в разделении: раз­деляй и имей. Иначе смерть музам и грациям, иначе сады фортуны сменяются подземельями, орлы — змеями, мир прев­ращается в шаманскую сказку.

Хвосты прошлых времен пытаются разорвать мир. Оглашается рёвом Тир Дракона. Стрел­ки в скафандрах стреляют по дракону. Не спасают оболочки от тэ-мультиполей. Дваж­ды Дракон разрывал сам Тир. Тогда стре­ляли хроногаубицы на холмах, уничтожали все вокруг вместе с призраком Дракона.

Тир не терпит модернизаций: оборудование на нем изношенное и спи­санное. Его стрелки — комиссованные военные, но Тир — мечта всех вояк. Попадание или смерть. Попадание или желтый дом. Воспа­рение души вон от тэ-муль­ти­по­лей — или волны розового океана, райские кущи, стоокие и сторукие гурии от тех же мультиполей...

Стреляет стрелок и все его дублеры, но Тир опасен. Ждут, когда Земля станет раскаленной плаз­мой или охладится до абсолютного нуля, когда улетит в другую галактику, внепланетную сферу и обратит в ничто Скопление Дидоны, но Земля... Земля — крошка, пылинка, прилипшая к че­шуе Дракона-пра­ро­ди­теля, артефакт, то, чего не должно быть, похоть мирового Алгоса...

Негодования, протесты; требования срыть, уб­рать, заморо­зить; проекты демонтажа, дренажа, выстреливания, отпочко­вания нелепы, безосновны, наивны. Тир Дракона сейчас и потом — причина возникновения жизни на Земле в прошлом.

Жрецы отрицательно относятся к биологической жизни, но... блюдут обет невмешательства. Они смирились, проглотили эту пилюлю и всё ждут, ожидают, когда она подействует. Пусть всё давным-давно и предска­за­но, растолковано, истолковано, выбито на скрижалях Хра­­ма вечности.

Тир Дракона проникает в другие вселенные, в нем стреляют по другим вселенным, выискивают двойников, меняются энергией. И все ясно-понятно: бесконечные силы не пребывают в конечном мире, и в целом космосе их нет и быть не может, но все — обман вложения одних миров в другие, обман происхождения, иллюзия существования, кажимость замыкания, ум­ножение умножений, то, чего нет, и благословение на жизнь. Все перемешано. Достаточно час­тицы бы­тия, чтобы казаться мегамиром и отражаться в кривых зеркалах вечности.

Никогда не смолкал слух о срединном жреце — негласном управи­теле Тира, о пресечении им катастроф. Знают о смежных временах и пространствах, но мало кто подозревает о перпендикулярно-внутренних, гипермерно-эл­ли­п­­ти­­­чес­ких...

Неделю назад Дракон пересилил стрелков. Огненный джинн выплес­нулся наружу через микронную щель. Возник огромный све­тя­щий­ся шар. Не сработали балансогаубицы и зе­нитки на ожерельях холмов. Только над садо­вой сторож­кой, расположенной в миле от Ти­ра, возник белесый шар, дошел до облаков, расплылся. Белесый джинн оплел раскалённого. Никаких бурь, взрывов, раскалываний про­­странства. Ни одно­го звука, если не считать слабого щелчка — и на небе ни облачка, а в поднебесной все та же Орена.

Но срединного жреца не нашла в сторожке ко­мендатура.

Улитка

Ангелы включили туман. Туман густел, превращался в брызги пены. Все невидимей стано­ви­лось окружение, все ярче сияла дверь Улитки. За дверью движение теней и бликов, что-то покачивалось за ней, отбрасывало неровный контур затемненности. Пена стала взвешенным градом — миллиардами колеблю­щихся и шелестящих горошинок, не име­ю­щих твердости. На такие прозрачные го­ро­шин­­­ки рас­палась и дверь.

Войдя, мы оказались на обширнейшем пла­то. Оно не внушало ощущения пустынности из-за причудливых низких облаков салатного цвета. Обла­­ка отошли от зенита, выглянуло светло-ру­би­новое фонарь-солнце, солнце-спрут; исчезли одни тени, появились другие; в воз­духе закачались ромбы-крылья, ромбы-ков­ри­ки. Некоторые были похожи на паруса, с дру­гих свисали тяжелые крюки, снасти, ступени, лестницы, кабины. Число кабин увеличивалось. Все они были почти одинаковые и выкрашены в различные оттенки желтого цвета. Двигаясь под салатными облаками, они производили впе­чатление необыч­но­го танцеваль­ного представле­ния, расцвечен­ного дейс­тва или цветочной ми­стерии.

Кабины исчезли, появились пустые сна­сти. Одни из них имели обгоревший вид, обо­рванные тросы, на­по­минали о катастрофах; на других раскачивались кабины-фантомы, полу­прозрачные кабины, ино­гда, — непонятным обра­зом только их фрагменты, темные силуэты, про­екции, тающие огоньки, осколки блестящих стекол. Близко пронеслось что-то странное, похо­жее на гигантскую бабочку с оторванными крыльями. Но вот эти инвалиды улетели, и все простран­ство заполонил стре­мительный танец бесконеч­ности желтых ка­бин.

Я оглянулся назад. Дверь, через которую мы вошли, была во мно­го раз выше человеческого роста и выступала прямо из воздуха, но когда мы входили — в нее можно было только еле-еле протиснуться, и она напоминала дверцу клокомобиля легкого типа.

Ангелы спешно опрыскали ее черной эмуль­сией. Из пустоты воз­никла физически нереаль­ная субстанция и превратилась в слой инер­тана. ИФ и Дельфы теперь под защитой. По обыч­ным понятиям науки предмет, не име­ющий квантовой структуры, должен или аннигилиро­вать или вылететь за пределы Гелиона. С инер­таном это не происходило.

Недалеко от нас болталась на стеклоподоб­ном крюке совершенно ли­ловая, отстраненная от общего хоровода кабина. Мы сели в нее. Нес­тор сорвал предохранитель, и мы помчались по вновь созданному пространству.

Через минуту полета впереди и позади нас поплыли точно такие же кабины, в них сидели люди... люди были мы сами нас было много даже мелькающие тени за дверью до нашего входа в Улитку также были мы сами; размылись переходы между временами и без­вре­мень­ем, не понадо­бились взрывы Тира Дра­кона, мир объяла мультипликация возможностей, децилли­она дециллионов возмож­ностей — псев­­до­вре­мя и псевдопроницаемость; псевдодей­стви­тель­ность — это действительность; дви­женья нет и всё — все­­движенье. Числовая ось — восьмерка, где нуль — это бесконечность, рас­ка­лен­ная магма, подземные воды, лже-ма­ку­ум­-вакуум, отрицание космоса, игра ничтойного ничто-то. Всё было рядом, всё было вместе и раздельно; лишь абсолюту подсильно виденье такое, и да­же нет: и у него нет средств для злостных расщ­еплений вне себя; но мы не убили мир первопричин, не сдвинули корней, их нет нигде; все остальное — миф; мы — наблюдатели мы — бесконечны мы — по­всюду мы видим всё и странна в памяти игра я прожил то и это я вижу жизнь свою чужую я был нечеловек протуберанцем вышел из огромности великой из ог­ромности что ярче звезд и миража обманов я жил в нечеловече­ском и неземном роду и соплеменники мои как бирюзовые дымы вне кажимой все­ленной пре­выше леса тропиков и рая и светил то было действо вне всего и сну не передать в узорах сновидений не передать всего правда правда думал я когда до меня дошло что в памяти по­явилось то чего я никогда не переживал чего никогда со мной не было ни в сновидениях ни наяву ни в спонтанных виражах вневременных аппаратов — аппаратов парящих над временем подобном желтеющей лиловости... в память вли­лись воспоминания — реальные ложные воспо­минания о действительном которого не было, неотменяемом действительном о той эпохе ко­гда на диске заменяющем планету жила коло­ния неподвижных разумных кошек кошек ве­личиной с египетские пирамиды внутри кошек располагались миллиарды микроскопических го­родов миллионы стран а по необъятным глазом туннелям-ахеронтам проплы­вали ги­гант­ские элементарные частицы — мертвые отходы ци­вилизаций и начала новых миров...

Кабина перешла из непрерывно порождающих друг друга виражей на обычную трассу. Уже не всё было доступно воспоминаниям. Остановку кабины хотелось сравнить с пробуждением...

Далее последовали комментарии И-ты:

— Ты все понял? Не было ничего общего с земной цивилизацией в этом и других мирах. Показались иные разрезы существования. Сам виноват, что выбрал Улитку... Сейчас низших жрецов не интересует ничего, кроме провокации с ро­ботами.

Кое-что я вспомнил из старых объяснений ангелов... Нормальный грех — это грех расчле­нения целого. Его снимает разделение, данное Аполлусом, убирает последствия, происходит возврат к первоначалу. Иначе произошло с ро­ботами: юпитерианский элик­сир не имеет сход­ства с веществом, это квинтэссенция времен. Создание роботов — преступление, карикатура на аполлунство...

А в виражах мы не дошли до вершин элик­сира.

Шифр

В Дельфах Озову было свободнее, чем в сво­бодном обществе, поскольку он отказался от обетов. Но независимость была только вне жи­лища: хижина, как живое существо, или пресе­кала его намерения или предлагала неожидан­ности.

Внешние стороны Дельф оказались ему до­ступны: в смысле доступа. Внутренне напол­нение всего ускользало... Беседы, диспуты в присутствии арбитров, бесчисленные салоны, выставки, декоративные рощицы, каланы, ма­каны, бегуресконы имели как бы несколько сло­ев-пла­нов. Одни только поверхностные пла­ны не удов­летворяли.

Иногда он даже считал, что пред ним не дель­фийцы, а роботы, потерявшие ангелоподобный вид. Общее впечатление от дель­фий­ских искус­ств, зрелищ, аподендрий, фаль­шон­­ков, дырото­ний, во­­го­рендий и ностурнелий бы­ло ужасаю­щее.

На очередной выставке Озов продегустиро­вал несколько дельфийских словесных изы­сков. Каждый раз он стремился брать тот, где глас­ные буквы еще существовали. Попадалось та­кое:

оборболедонлобдон соробнеде­донэззонннн плэрехрронноонынн голхоннн сурбартабаннн вкасссс

или

амирмáла сомėм ушушá нулилý

генинá ион'э метисá сононéй...

Подлежащее ничем не отличалось от сказуе­мо­­го, прилагательные превращались в мно­го­слож­­ные предлоги. Невозможно, но это было так! Ни­чего записывать Озов не собирался; предлоги и числительные как бы соответствовали тем сверх­про­странственным изворотам, в которых побы­ва­ли стиховидцы. Числовой ряд — уже не вось­мерка, он — георгин! А по законам георгина, все смежно и криволинейно.

Попадались и пииты-марамаги. Их заклина­ния совершенно не дей­ствовали:

омана маром маны мари менот макоморм...

или:

хохихихо бибонхо бибихибихохи оханско...

Проспект утверждал, что всё это — про­гляд­ная нодезия, читаемая глазами, читаемая не сплошь, но успеянно точтосхватываемо. Да­лее шли глубокомысленные пропересужде­ния о стро­бо­бун­дре.

Если о содержании, то говорилось много и по разным поводам о сияющих зеленым огнем конопеченках на дветретискатертях упа­р­пон­­ного хаоса, произносились проклятия в иксото­вый адрес некой игрековой плеблонской отри­нутости, плудования о "кромошедших молниях цветных запахов".

Не лучше были кабины живописи, салоны кру­кописи и сингулографии. На одной из картин Ар увидел вариацию шабаша полуодухотворен­ных предметов, похожих на изломанные табу­реты, под сенью восьмимерных и кри­во­гран­ных пчелиных сот.

Около объемной картины, вправленной в ири­диевые рамы, он заметил даму — то ли ге­теру, то ли монстромузу, которая лила крокоди­ловы слезы. Странно! Впечатление на нее про­извели всего-навсего какофонии орнамен­тов. Дама ушла. Несколько минут разглядывал кар­тину и Озов. Да! Действие картины было физио­ло­ги­чес­­ким: перспектива была настолько ще­кот­ли­вой, что нестер­пимо хотелось чихать.

Дельфийские индуктофильмы были то ква­зисентиментальны, то торно-вы­со­ко­пар­ны, то ко­кибуффны. Разнообразие и пестрота всего, как в городе Лоске... Но, увы, нет! Это не свобода! Дельфийская цензура жесточайша. Штат эстет­цен­зоров необъятен. Нет толку, что имена ав­торов остаются! На самом деле конечный про­дукт — творчество трех тысяч человек!

А это? Озов — на концерте музыки, стран­ной и вычурной, ни на что не похожей... Она ему как будто подходит, кажется близкой неким родным стихиям... Он представляет про­туберанцы на незвезде-непланете, световые стол­пы небиологических существ... Это другая вселенная, его. Вселенная посюсторонняя — чу­жая... Море-музыка, музыка-океан, лишенная рит­мов нелепых, бренчаний, ударов, музыка-в-себе.

На афише, помимо названия "Эо" и имени автора начального проекта, светилось обозна­че­ние:

АББ — 304 — К.

Запоздалое открытие: дельфийские искус­ства имеют типы. Подобно дренам (психоти­пам) людей. Есть универсальные искусства — они не для многих: для тех, кто превзошел соб­ственный тип... Экспертиза типа делалась до Дельф. Её шифр проставлялся в памятке.

Определение шифра заново — не только неприлично — оно опрометчи­во. Возможна высылка неизвестно куда... Это Озов чувство­вал даже интуицией. Ангелы подтвердили такое мнение. Но постоянно нахо­диться не в своей тарелке — еще хуже высылки! А самодеятель­ный подбор шифра грозит ошибкой...

И-та взглянула на ладонь Ара:— Первые знаки твоего шифра — А Б Б, но далее по ли­ниям ладони и тембру голоса ничего не опре­делить!

Не назвав какого-то выдуманного шифра, И-та обратилась к инфор­мационной машине и за­я­вила:

— Шифр подопечного (имярек) определен неправильно! Прошу нового определения...

Машина информации расцветилась раду­гой возмущения:

— Ошибки информационной службы в Дельфах исключены! Духовный шифр имярека: "А Б Б — 000 — К" абсолютно верен!

Цвета возмущения перешли в оттенки угрозы. И-та мгновенно отклю­чила машину и ударила ее тяжелым оптическим журналом.

При новом включении память доносчика со­трется... Схема займется восстановлением себя, а не фискальными функциями.

Озов был восхищен хитростью своей анге­ли­цы. Да и знание шифра теперь не могло его не вдохновить, но что это? В окно из тонкого метал­лизированного листика глянула рожа чу­довища... Пластинка прогнулась и треснула, по ее поверхности пошли потеки...

Летающий парусный моллюск! Он до­брал­ся и до Дельф!

Увидев это чудище из позднего палеозоя, И-та зашлась от присту­па хохота. Пришлось ее держать, чтобы она не упала навзничь и не ока­залась, подобно машине, с разбитой голо­вой.

С точки зрения книги Балабонкуса "Быто­вой психосинтез и миф исто­рии", появление мол­­люс­ка — отнюдь не случайность... Но и появление солнца — не сновидение ли, с точки зрения робота?

Необычно об­легчилась свободная жизнь в несвободных Дельфах. Никакие чуждые куль­тур­ные отложения (именно отложения!) Озова не ка­сались. Теперь он попадал туда, куда хо­тел; видел, осязал, обонял, слушал, апозидал, исотернал, лодоцептал то, что ему подходило. Можно было пощекотать нервы и чем-то со­вершенно чуждым. Чужое было теперь пряно­стью...

Из восприятия Озова

За день до хождения по каланам и маканам я был в библиоте­ке. Что я заметил! Скорость чтения стала огромней... Мало того — я читал литературу без гласных! Дело в нахождении шифра или появлении моллюска? Вот он, миф истории и психосинтез! Причиной хохота И-ты был вовсе не обалдевший моллюск-гер­ма­фродит, затеявший спаривание со стеклом. А при­чина изменений? Она могла быть и в ином — в виражах, в виражах желтых танцующих ка­бин, меняющих "я", меня­ющих вселенные, устра­ивающих про­извол миражей.

Бесполезно что-то у кого-то спрашивать. А ангелы объяснят все экономией мышления, эф­фек­том просветления из-за того же шифра.

Теперь я не казался дебильным сам себе на диспутах универсалистов. Наверное, и диспуты роботов были бы небезынтересны... Дель­фий­ские универсалисты казались уже заурядными болтунами, а мысли, которые возникали в про­ти­во­вес их речам, стали совпадать с замечани­­я­ми жрецов-арбитров. Но ведь три нуля в шифре вызывают ассоциации совершенно иного ро­да! Быть может, здесь, как и везде, нуль равен бес­конечности?

Вместе со мной с диспута вышел некий че­ло­­век с котиными усами.

— Не правда ли, все эти искусства и раз­мышления не для нас?! — спросил он.

— Может быть, — неопределенно ответил я.

— Конечно, не для нас! — отрезал усатый. — Те дельфийцы, которых мы сейчас видели, не обращают внимания на эмоции. Для них главное — тончайшие нюансы ощущений. Та­ких нюансов вовсе нет. Это пошлая выдумка абуле­ма­нов. Главное — ряды эмомыслей. Мы сначала во времени и только потом — в про­стран­ст­ве.

Котиноусый представился:

— Иуда Прокариот, жрец второй ступени.

Иуда оказался жителем отдаленной зоны Дельф и "очень-очень" старым знакомым... И-ты.

Речи Прокариота пробудили во мне новые сом­нения. Я начал думать о своих хранителях. И в самом деле, что это за ангелы, если они во­все не ангелы?

П ч е л ы

(локкаж)

Там, где Айпейя в Апейрон впадает, эйхимбурконы тьмы морозят мысль в колодцах.

Каков смысл Дельф? Вот в чем вопрос! По­ле­ты внутри Улитки — для любознательно­сти низ­ших жрецов, но высшим ничего не надо, им все заранее известно. Их улыбки дву­смыс­лен­ны. Или они только делают вид? Об­ман — это и есть правда, иногда и лучше, чем правда. Реаль­ный обман правдивее любой ис­тины, он есть, а истина только предполагается.

Я зашел в тупик и сразу понял: увеличение скорости мышления — не благо. Когда паук прядет быстро? Когда он умеет быстро прясть или когда у него есть из чего прясть? Мне прясть было не из чего.

Как-то подействовал на меня Иуда. Что-то сделал прозрачнее. Я дав­но присматривался к своим ангелам-хранителям, но безотчетно. Ви­дел и забывал, что видел. Не забывал, но нико­гда не имел в виду. Что едят ангелы?

Слишком мудрый лист засыхает, а сильно помудревший летит вниз. Это картина. Очень яркая картина. Откуда она? Словно слышу чьи-то слова: "Помудревший лист летит вниз..." У ли­стопадных деревьев не бывает слишком старых листьев. Это моя мысль или опять чьи-то слова? Не много ли чести перестановкам па­мяти, вкрап­лениям реальности сновидений?

Есть странности в мимике ангелов, в их ре­акциях, в их реакции на мои реакции... И к тому же все заняты деятельностью, которая никому не нужна... В таком случае, Дельфы — город­-­го­су­дар­с­тво, населенное подопытными кро­ли­ками, кроликами, жующими и играющими на барабане из собственной кожи. Ангелы — наблюдатели! Кролики — наблюда­тели! А все остальные — только травка для них... Путаница мыслей!

Но в Дельфах хотя бы молчат! В остальном мире довольны сказками: живое произошло от неживого, один вид — от другого, везде — прогресс, везде — эво­люция. А вопрос "Зачем все это надо?" нелеп, поскольку-де всё — есте­ственный процесс, всё-де происходит само по себе...

Ангелы — роботы? Животные-конденса­торы? Паразиты, которые пьют росу мыслей и чувств? Люди умирают. Приходят. Уходят. Вода в океане испаряется, приходит с реками и до­ждем. Волны остаются. Люди умирают, прихо­дят. Уходят. Боль и радость остается. Не чувства — для существ, но существа — для чувств; жи­вите существа — произво­дители вам ненужных ощущений, вам ненужных иллю­зий, плетите паутину, цветите. Где ваши ле­пестки? Тычинки и пестики? Где нектар и амбро­зия, пыльца, сок, свет и цвет, биение существования? Прилетят пчелы и заберут вашу кажимость... Распадется мир никого и ничего. Вам дают его обман, дабы снять с вас сливки отношений...

Куда летишь, пчелка медоносная? О ранней весне поразведать? Из какого-такого царства воскового тридесятого? О вертоград моей сест­ры, вертоград уединенный... кому нард, алой и киннамон? Вечер, взморье, вздохи вет­ра?

Радуйся — Сладим-река, Сладим-река те­чет, радуйся в Сладим-реке в Сладим-реке есть мед радуйся в Сладим-реке вещанье для души ра­дуйся к Сладим-реке к Сладим-реке спеши из потока из волны из приб­режных вязких трав из мятущейся луны из осоки и купав вечерним вьюн­ком я в плен захвачен недвижно стою в забытьи я — возник я — гляжу я — возник... душа — Элизиум теней что общего меж жиз­нью и тобою? рухнул купол Содома я вернулся к себе как статуи чей голос чужим не слышен сан крапивы лепестки мальвы сад темно-зе­ле­ный невидимые точ­ки звезд час тоски невыра­зимой о чем он этот гул непостижимый? дай вкусить уничтоженья сны и тени сновидения в сумрак трепетно манящие все ступени усыпле­ния легким роем преходящие там близкое сердцу над оливами близ шумного каскада где роза южная гордится красотой ночные тени тени без конца к свету отдаленному станем мы про­зрачными и покинем там у входа покрывала на­ши мрачные еще темнее мрак жизни всемир­ной как после ясной осенней зарницы снился сон что сплю я непробудно что умер и в грезы погружен вдруг колокол и все прояснено сча­стье в этих звуках вот оно на дальнее клад­би­ще меня под них качая понесли на волне ли­кую­щего звука умчаться вдаль во мраке пото­нуть как вол­на обнажает утес странно видеть лицо людское я вижу взоры существ иных есть иные планеты где ветры певучие тише где небо бледнее травы тоньше и выше где прерывисто льются переменные светы но своей пере­мен­­но­стью толь­ко ласкают смеются я — легкий при­зрак меж двух миров там мы были когда-то там мы будем потом... дрожали ступени и дрожа­ли ступени под ногой у меня в золотистом тумане утонули во мгле близ озера Обер в зачарован­ной области Вир в аллее Титанов в эти дни тре­петанья вулканов образом нетленной кра­соты нежней чем фея ласкает фею миг невоз­можного счастия миг от черно-белого мель­канья клавиш какие радуги луна ты плавишь... А ве­ревку все грызет черная и белая мышь по-над пропастью по-над лесом темный лес уто­ком тканья закатных веретен лазурных сил горючие цветы... белый саван брошен над болотами мерт­вый месяц поднят над дубравами ты пойди за­клятыми воротами ты приди ко мне с шальной пошавою тропа неизбежная на кру­том берегу вол­шебница нежная в вечер грозовой вышла жен­щина с ко­шачьей головой улыбается сладкая во мгле полночных волх­во­ва­ний яд несбыточных желаний в темном мире неживого бытия из тонкого фи­ала мечты порочные бесстыжие пахучие цвели на мяг­ких крыльях сон летал тревожен и пуглив... я — царе­вич с игрушкой в руках я — король зача­рованных стран жизнь живая Солнце мира — только я печальный ропот темный шепот не надо жить спокойно маленькое озеро как чашка полная водой бамбук совсем похож на хижину деревья словно море крыш оранжево-красное небо порывистый ветер качает кровавую гроздь ряби­ны... ты не сможешь двинуться и крикнуть блудница перекусит горло безмолвно под­нимаясь в тишину неисчислимые тысячелетья...

Она быстро бегает, описывая круги, меняя направление. Окружа­ющие вовлекаются в танец, се­менят за ней. Это побуждает их к по­лету. На пря­молинейном участке пробега танцовщица делает виляющее движение брюшком... что это так красен рот у жабы? не жевала ль эта жаба бетель? вырвет внутренности из брюха шестипалая челове­ческая — рука... а в полутемной детской тихо жутко из-за шкафа платяного медленно выходит злая крыса, смотрит, есть ли девочка в кро­ватке девочка с огромными глазами? Виляющий танец говорит о направ­лении к источнику взятка... кричат где сломан вяз где листьями оделась сикомора на расстояние указывает темп танца и наши тени мчатся сзади поспеть за нами не умея... рогорогое тменье теней полнится мутями все бы­тие полнится жутями сердце мое мы с тобой над волной голубой над волной берегов перебой и червонное солнца коль­цо... чем дальше источник взятка, тем больше энер­гии затрачено на полет к нему и тем медленнее темп танца... летучим фосфором валы нам осве­ща­ют окна дома я вижу молнии из мглы я — мо­рок мраморного гро­ма и возникают беги дней существований перемены как брызги беше­ных огней в водоворотах белой пены и знаю я во мгле лесов — ты злая лающая парка в лесу пугающая сов меня лобзающая жарко ...угол между направлением пробега и вер­тикалью будет равен углу между направлением на солнце и на источник взятка... как отблеском пор­фи­рородной пор­фиропламен­ной зари плывет мно­гобашенный город туманнодалекий где тусклые сумерки жутей прорезывали рогороги... нет ничего и ничего не будет и ты умрешь и рухнет мир и бог его забудет чего ж ты ждешь? боялся я что тайну вдруг открою за гранью бытия в струях Леты смытую в бледных Леты струях милая где ты милая? и вот в колодезь ужаса я глянул и утонул мрак оттуда прянул свечу задул протяжны рыданья в глухой пещере над сверкнувшим крестом дружный визг белогрудых счастливых касаток... ключ и капелла мадонны зеркало черное глухого агата мусикийский шорох лотос раз­рос­­ся вокруг всюду лотос на нашем пути мыслей без речи и чувств без названия нежно-тоск­ли­вые сны невидимый рой бледнокрылых без­молвных духов только отблеск только тени от незримого очами... черная вода пенноморозная меж льдяных берегов в сияющий Эдем от­во­рен­ная дверь вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Клоп велиа курренс ориентируется всегда на юг, по солнцу. Он учитывает передвижение солнца и когда ориентируется по искус­ственному источнику света; угол между осью его тела и направ­ле­нием стимула меняется в те­чение дня. Насекомое направляется влево от источника света утром, пря­мо на него в се­ре­дине дня и вправо во второй по­ловине дня. На вертикальной поверхности клоп пол­зет вверх и вправо утром, вверх и влево во второй половине дня.

Приди ко мне о ночь и мысли потуши парки дряхлые прядите я верю только в голубую недосягаемую твердь дальнего грома все ближе все ближе раскаты грех везде со мною как тихий ангел к востоку все к востоку летит моя душа к востоку все к востоку стремление земли... Рабочие пчелы перерабатывают в зобе цветочный нектар в мед, которым они наполняют ячейки. Пыльца пристает к во­лос­кам. Затем пыль­ца собирается ножками с различ­ных частей тела. Будто все напрасно что мы просим страстно что мелькая ясно манит нас во сне тщетно пышного рассвета сердце трепетное ждет пропадет денница эта это солнце не взойдет молюсь и каюсь я и плачу снова и отрекаюсь я от дела злого у поэта два царства одно из лучей а другое безмесячной ночи темней вечность бес­страстно играет минут­ными снами мы только атомы жиз­ни случайные мира печального гости минутные на том берегу наше счастье взойдет устав по лазури чертить огневую дугу... со щеточки пыльца поступает при потирании ножек в корзиночку на голени задних лапок... мы саламандры блеск огня белая роза ды­шала на тонком стебле девушка вензель чер­тила на зим­нем окне я не в силах восторга мечты превоз­мочь предчувствие разоблачает тайны едва от­кро­ется намек случайный объемлет вас непересказный тре­пет... волна на миг отбежала среди маленьких ра­ко­вин розовеют лепестки опавшие хаги...

Стены дельфийского Храма вечности украше­ны изображением кривогранных многомерных пчелиных сот. Кто поверит, что эти изо­бра­жения символизируют накопление знаний! Дель­фам, как и Вечной цивилизации, знания не нужны...

Звезды закрыли ресницы ночь завернулась в туман тянутся чрез вереницы в сердце любовь и обман тени забытой упреки ласки недавней обман фиолетовые руки на эмалевой стене полусонно чертят звуки в звонко-звучной тишине в жемчугах дрожат березки черно-го­лые вечера эта область чьей-то грезы это призраки и сны гаснут розовые краски в бледном облике луны и на празднествах все сказки ликом смерти смущены... в сердце надежды нездеш­ние кто-то навстре­чу бегу сумерки сумерки вешние крики на том берегу... мне открылось что времени нет что недвижны узоры пла­нет... я закрою голову белым за­кричу и брошусь в поток и всплывет качаясь над телом благовонный речной цветок... стала душа угнетенная тканью морозной зимы запевающий сон зацветающий цвет исчезающий день погасающий свет зарево белое желтое красное крики и стон вдалеке заревом ярким и поздними криками ты не нарушишь мечты смотрится призрак с очами великими из-за людской суеты... странных и но­вых ищу на страницах старых испытан­ных книг грежу о белых исчезнувших птицах чую оторванный миг над миром полыхает огнем закат алеют лотосы кренясь друг к другу как пьяные водою их качает... если б с ветром вспорх­нуть на тысячи ли оторваться я мог от земли если б мог я срубить на луне гуйхуа с беззаботно звучащей листвой... вечереющий сумрак поверь мне напомнил неясный ответ жду внезапно отворится дверь набежит исчезающий свет заповеданных лилий прохожу я леса полны ангельских крылий надо мной небеса непостиж­ного света задрожали струи... Из пыльцы образуется так называемая обножка. Прилетев в улей пчела снимает обножку при помощи особых шпор на второй паре ножек подошла и накрыла псал­тырь на страницах осталась душа вот предчувствие белой зимы тишина колокольных высот и стало ясно кто молчит и на пустом седле смеет­ся глухая ночь кругом тоскует непого­да туман сгу­щается погасли фонари глухая ночь кругом глухая без исхода без яркой полосы спасительной зари.

На брюшке у пчелы находятся воскоотделительные железы. Образу­емые ими маленькие пластинки воска снимаются особыми щип­чиками и используются для построения сот... серая нудная мгла снова как прежде кругом снова как прежде вползла в старый заброшенный дом... снова как прежде рушится небо... венчанный бо­жий серп властительный Атилла пою тебя всей страстью слабых уст... я не ведаю сна я не знаю утех... видит в бурю мой призрачный взгляд слов­но звон похорон мой протяжный призыв прозвучит над холмами зыбей и домчит к берегам рав­нодушный прилив только щепы изломанных рей куда иду я? о если знать бы я только путник лишенный сил в краю где ведьмы справляют свадьбы и бродят в поле среди могил когда спа­сенья нет лишь он не отступает лишь он це­литель мук священный Алкоголь я мчался по волнам морским громады вставали кругом я видел скелеты людей и храмы умерших богов ты в зареве веков как сфинкс на чер­ных плитах владыка гордых снов священный Алкоголь...

С наступлением тепла в улье начинается интенсивная деятельность пчел. Они строят ячейки сот. Наполненные медом ячейки запечатываются воском... в юности я вожделел вина и женщин к зрелым годам не пьянит ни вино ни ласка в сон как в мечеть у порога оставив туфли каждую ночь забыв про себя всту­паю в башне спящей в башне желтой громкий колокола звон последний луч на минарете крылом тяжелым стерла ночь; клубясь ползет червивый и дымный ворох туч мертво рудеют ивы в этот час люди ближе к смерти только странно живы цветы в это мертвое мгновенье эта пасмурная нота жутко будит в нас сомненье и предчувствие чего-то... Некоторые омма­тидии глаза пчелы могут отличать поляризованный свет от неполяризо­ванного такой же яркости... кто к окну приникающий созерцанья нестрогого не выдерживал взглядом и смеялся навзрыд чей скелет сотрясается в башне мертвого озера и под замком запущенным кто прекрасный зарыт? Я властно ма­ню в глубину где каждый воздушно удвоен где все причащаются сну где даже урод­ливый строен как по реченьке выходил крут берег как по бережку растет част ракитов куст как на кус­тике сидит млад ясен сокол во когтях-то он дер­жит черна ворона... А чтобы она не запела о прежнем он белую птицу мою убил промолвил войдя на закате в светлицу черных ангелов крылья остры скоро будет последний суд и малиновые костры словно розы в снегу цветут.

Если ангелы — это пчелы-медоносы, то что они собирают? Ясно одно: контакт с подопечным для них то же, что и обеденный стол...

Я по первому снегу бреду в сердце ландыши вспыхнувших сил может вместо зимы на полях это лебеди сели на луг кто-то сгиб кто-то канул во тьму уж кому-то не петь на холму листья падают листья падают стонет ветер протяжен и глух здравствуй ты моя черная гибель я навстречу тебе выхожу песню отмщенья пропоют мне на том берегу когда ночью светит ме­сяц когда светит черт зна­ет как сердце остыло выцвели очи синее счастье лунные ночи и кого-нибудь зарежу под осенний свист облака ла­ют ревет златозубая высь пою и взываю господи отелись! новый Содом сжигает Егудиил новый из красных врат выходит Лот...

Наступает третий период — брачный полет, "проигра" молодой сам­ки и трутней, в результате которого матка оплодотворяется. Се­бе ка­жусь владычицей Египта когда сжимаешь ты меня в объятьях Мое унес ты сердце в Гелиополь и я ушла к деревьям рощи Всевышнему Владыке посвященной в Мемфис хочу попасть и богу Пта взмолиться блистая красотой ликует золотая и на земле светло вдали Мемфис как чаша с померанцами поставлен рукою Бога...

Амнионы клопов являются сильными яда­ми, проникающими в ткани через хитиновые покровы и стенки трахей. Они вызывают паралич, а в больших дозах — смерть жертвы. Амнион клопа Скаптокорис дивергенс содержит пропаналь, бутаналь, метилфуран, хиноны. Твои губы влажны властитель силы несравненны дела твои многомощный раздави скорее осла который ревет нам на погибель... Пусть журавлиха завидев черную тучу расправляет ослепительно белые крылья — мира нет для сильного духом бхикшу, вокруг личинок собачей аскариды Токсокара канис, более приспособленных к тканевому паразитизму, также про­исхо­дит воспаление, но образующиеся капсулы не отличаются от кап­сул вокруг инородных тел. И лишь во сне над этой жизнью рея себя тая цветка касалась бабочка-психея — ду­ша моя хорошо на зеленой луне там душа моя бродит во сне осторожно по трещинам дна как слепая ступает она а за нею зубчатая тень со ступеньки скользит на ступень. От оторванного жала рабочей пчелы исходит запах бананового масла. Дней бык пег медленна лет арба наш бог — бег сердце — наш барабан людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик на бабочку поэтиного сердца над лбом расцветивши крыло попугая. Когда медоносная пчела жалит врага, одновременно с ядом она выделяет торибон, запах которого вызывает ярость осталь­ных пчел. О Бо­же Боже ты ль качаешь землю в снах созвездий светит пыль на наших во­лосах шумит небесный кедр через туман и ров где на тугих ветвях кусал их лунный рот. С наступлением тепла матка начинает класть по 1000 яиц в сутки. Свет от розовой иконы на златых моих ресницах пусть не я тот нежный отрок в голубином крыльев плес­ке сон мой ра­достен и кроток о нездешнем перелеске. Торибон образуется двумя груп­пами одноклеточных желез, протоки которых открываются на наруж­ной поверхности ква­д­ратных пластинок, представляющих собой видо­измененные боковые части девятого тергита брюшка. А для того, чтобы выделить эпа­гон самки американского таракана Перипланета американа, около 10 тыс. самок этого ви­да дер­жа­ли в течение 9 месяцев в спе­ци­аль­ном сосуде. Вы сю­да к пещере критяне мчитесь к яблоневой роще к священным нимфам где над алтарями клубится облак смол благовонных! Там на луговине цветущей стадо веет ароматами трав весенних сладостным ды­хань­ем аниса льет­ся вздох медуницы.

Принять решение после появления необычных просветлений не удалось — появилась И-та с ее способностью читать мысли:

— (Ну и что, мол, такого.) Нет обмена меж­ду кастами жрецов, нет обмена знаниями меж­ду прошлым, будущим и настоящим. Преемственность случайна и формальна, а главное всегда стирается временем... Касты жрецов соответствуют разным временам, Веч­ная циви­ли­за­ция — вневременности...

В стену что-то шлепнуло. Порыв ветра рас­крыл все двери. Не новое ли нападение летающих моллюсков?

И-та безучастно продолжала:

— В беракотовых скважинах Магальской, Антильской и Александрийской библиотек — много доантичных рукописей, однако среди авторов нет высочайших... Знаки — кабала... Они мерт­вы, мертвы не только знаки, но и мысли. (Не ангелица — синтезатор звука, — подумал Озов.) Цель — не знание, а восприятие Алгоса. Знаки его не передают. Дельфы впитывают расчле­ненность Ороса-Алгоса, достигают ново­го единства.

— Юпитер, ты не сердит (невменяемость какая!), ты подозрительно серьезен... Дельфы — противовес всего Космоса!!?

И-та что-то прочувствовала, что-то домыс­ли­ла, а мыслей не прочи­тала. Вот она надела дру­гую маску: под глубокомыслием засветилось лукавство, глаза задвигались в стороны.

В этот момент появился Нестор. Хранитель! Спаситель!

— Так где находится Вечная цивилизация — над Дельфами или под? — спросил его Озов.

И-та как будто про себя замурлыко-про­мур­лы­кала, приятно поменяла настрой... С какого древа только снимают таких ангелов? И пусть читает мысли... Посмотрим, как проявит себя второй "учитель".

— Под? Над? Кто меня спрашивает! Непространственник?

— И эта цивилизация... вечна?

— Не обязательно вечны ее представители. Это музей всего, что давно не существует...

— Или не существовало вообще, — вставил Ар.

— Мир неполноценен, — чуть не перешел на фальшивый шепот Нестор, — напичкан цивилизациями-недоносками. Вечная цивилизация (то есть Противоцивилизация, или сокращенно "ПЦ") помогает остальным самоисчерпаться до конца — до исчезновения — и тем самым выявиться. Ждать следующих циклов — роскошь...

— (Чем-то Нестор похож на жука...) Если Дельфы — это рука Вечной цивилизации, то Орден неспящих — крыло?

— Есть не одна вечная, их много. Они почти не враждуют, у них разные цели. Настоящая вражда — между субвечными. Она идет непрерыв­но, обросла сказками и легендами. Субвечным удается перескочить только через 3—4 цикла или 7—8 перпендикулов...

А не привиделись ли эти ангелы? Почему у них вид, как у тающих статуй? И-та давно растворилась в воздухе. Утомил ее Нестор, да и меня. Где я раньше видел этого старика? Вместо того чтобы спросить это расплы­вающееся желе, я начал зевать... Где сон-спаситель? Где туфли с загну­тыми носами? А при чем эти подводные лодки? Что это? Где я?

...у некоторых пухоедов, тлей и вшей обособленные зачатки головных долей не образуются... потому они и есть Вечная цивилизация? Кто силен своим клеточным или химическим сознанием? Протоплазматическим? Вакуумным? В сериях распада уран-свинец и торий-свинец зе­ло много стадий между материнскими и дочерними элемен­тами... Старый гранит ворчал в своей подземной каморке! Эту мокрую дрянь, там наверху, я больше не стану терпеть...

Города Евфрата улицы Пальмиры леса ко­лонн среди пустынь великих что стало с вами когда переступили вы положенные смерт­ным ру­бежи? и чуждыми и мертвыми мне кажутся бла­­женные духи... в диких розах с желтыми грушами никнет земля в зеркале зыби о лебеди строй­но и вы устав от лобзаний в священную трезвость вод клоните главы... тише источники скал и поросшая лесом вершина как взрыв гранаты твои щеки из-под фаты ...по­ду­май что и ты лишь горсть песка, что жизнь по­ры­вы волн мятежных смешает, как пески на отмелях прибреж­ных... как будто черный снег все па­дает в ти­ши там в долгих сумерках печально-неиз­мен­ных...

...холодная черта зари — как память близкого недуга и верный знак что мы внутри неразмыкаемого круга... Мы всюду Мы нигде и зимний ветер нам навстречу... И часто кажется — вдали у темных стен у поворота где мы пропели и прошли еще поет и ходит кто-то я ношусь во мраке в ледяной пустыне... даль­ний свет угасший вспыхнувший мгно­вен­но и опять во мраке в ледяной пустыне... словно ветер с горы на дубы налетающий Эрос души потряс нам необоримый змей... нарви для вен­ка нежной рукой свежих укропа веток где много цветов тешится там сердце богов блаженных от тех же они кто без венка прочь отвращают взоры... Из душистых трав и цветов пахучих ожерелием окружите шею. И на грудь струей благовонной лейте сладкое мирро! Как из чудного царства воскового из душистой келейки медовой полетела по ранним цветочкам...

Дети солнечно-рыжего меда и коричнево-крас­ной земли мы сквозь плоть в темноте проросли и огню наша сродни природа. В звездном улье века и века мы как пчелы у чресл Аф­ро­диты вьем­­ся солнечной пылью повиты над огнем зо­ло­того цветка зазовь зазовь манности тайн за­зовь... стань братом распу­ска­ю­щих­ся роз и женихом стеснительной сирени душистый свет неж­ный как сад в цвету проникает в меня изморозь аромата я шагаю легко и быстро по светлым лепесткам величиною в ок­ругу душистый звонкий свет пронизывает меня я покоюсь в ра­дужном роднике на мне распадается платье Нарцисса мое серд­це парит над звездным лугом среди бесчисленных звезд откли­кается изморозь аромата плодоносит светом цве­тыоблака облакацветы отражаются звоны в безмерности. Я вестник без вести певец без песни несу ностальгию забыв по дороге о чем моя весть не знаю ни песни живу точно ветер я вестник без вести.

ШЕСТВИЕ

Анти

 Иуда встретил Ара в иллюзионе АББ-ОО-К. Предлагалось старье. Потому Иуда предложил лететь на гондоле в отдаленную юго-восточную зону Дельф. Ар согласился. В дальних зонах Озов никогда не бывал.

К концу полета Ар стал замечать, что местность сильно из­менилась. Здания-ги­ганты ис­­чезли. Появилось множество по­стро­ек в вос­­точ­ном духе. Ландшафт составляли скалы, ручьи, камыши, бамбу­ки.

Иуда и Озов вошли в некое собрание. Люди в нем полусидели-полулежали. Слушали тягучую усыпляющую музыку, либо наоборот — про­буждающую, но пробуждающую неизвестно что, как бы меняющую одно сознание на другое. В центре находились танцовщицы. В руках они дер­жали све­тящиеся треугольники с изображени­я­­ми птиц и рыб. Движения танцов­щиц были вялы и замедленны, но иногда — стре­­мительно-быстры.

У прохода Озов заметил человека, похожего на Нестора. Человек повернулся спиной и отошел вглубь. Непонятно, но, словно бы повинуясь какому-то импульсу, Озов двинулся за ним, только вынужденно остановился: внутри хода оказался еще ход, который резко расширял­ся в зал с гигантской линзой-полом.

У линзы сидел тайванец и подергивал за помпон. А что под линзой! Что под линзой! Роботы! Роботы двукрылые, четы­рех­кры­лые, шестикрылые... Виденье менялось: белые ро­боты, крас­ные, смуглые, огнен­ные... Настоящие роботы, а не протезные из Гелиона. Им не нужны суставы — они целиком из невещества... Вдруг Озов увидел голубого робота, сияющего, как дециллион светил. Тайванец быстро дернул за помпон, линза стала гаснуть, но в темноте еще дол­го светилось голубое... До Озова не сразу дошло, что робот сиял не только светом — он сиял самим собой, своими фантомами, умноженными изображени­ями, отчего могло бы возникнуть впечатление, что у него в неслитой многомерности в многоизлученных отражениях — трецентиллион голов, пара трецентиллионов рук и ног... Ясно, почему земные роботы страдают комплексом "из­гнания из рая"... Но ведь и у только что увиденных роботов были физиономии печальных демонов. Разве будут высшие существа смеяться и резвиться?

Тайванец замер в неподвижной позе, держась одной рукой за помпон. Словно он выключил не только линзу, но и себя. Рядом с ним вдруг появился странный человек с косицей до пояса и повязкой на лбу. Человек состроил многомудрую мину и заявил Озову наставительным тоном:

— Ты видел вселенную роботов, планету ро­бо­тов, вернее, непланету... Это мы, антики, сотворили роботов-ангелов, но кто бы мог подумать, что человек с его Колумбом-Гу­лу­ав­лем их сотворит еще раз... Да ты и не знаешь, кто такой Колумб... Ха-ха-ха! Возможно, мы еще встре­тимся! — привидение с косицей и повязкой исчезло.

На стене загорелось бледное, очень блед­ное изображение И-ты. В таком виде она еще не являлась. Словно она пошевелила губами и про­изнесла:

— Мы земные ангелы, ангелочеловеки... мы без крыльев. Правда, Нестор спустился на Зем­лю добровольно.

Невнятная громада надвинулась на изображе­ние — и все исчезло.

Озова разыскал Иуда. Они уже шли по коридорам. Ар понял, что здание сообщается с лабиринтами — совсем другими, не теми, что для Дельф. В рукавах лабиринтов располагались дромы и студии. Искусства, с кото­рыми знако­мил Ара Иуда, были странны, действие их проявлялось помимо сознания. Никаких шифров они не требовали.

В одном из залов сидели негры с инструмен­тами, похожими на ги­гантские камертоны. Между камертонами непрерывно проскакивали ос­лепи­тельные лиловые искры и, пройдя по кругу, исчезали в зияющем среди пола огромном отвер­стии. Потолок и стены сотрясались от аритмичных звуков, чудовищная сила которых уме­ри­валась только преде­лами восприятия... В зву­чании не было ни мелодии, ни хаоса... Даже на шумы звуки не были похожи! Они — словно имитация какого-то неизвестного процесса.

— Ты находишься в посольстве Антидельф, — произ­нес Иуда, пригнувшись к уху Озова.

— О-о! — удивился последний. — Быть может, здесь я узнаю что-нибудь о назначении самих Дельф?

Камертоны умолкли.

— Азия! — позвал Иуда одну из тан­цов­щиц и добавил тихо:

— У тебя есть ангелы, но, кроме них, су­ще­ст­­вуют и демоны...

— Этот человек, — обратился Иуда к подошедшей Азии, — не вполне доволен Дельфами. Я давно наблюдаю за ним через бе­гу­рес­ко­ны. Жрецы не посвятили его в первую дельфийскую истину.

Иуда отошел в сторону и начал о чем-то шептаться с высоким субъектом, тем самым человеком с желтой повязкой на голове, который вещал о вселенной роботов.

— Разве тебе ничего не говорили об Оросе-Алгосе? — начала Азия, обращаясь к Озову.

— Был такой разговор.

— И при этом, конечно, не помянули Упус!

— ?

— Упус и Упус-Алгос — главные начала чистого мира. А для улучшенного мира нужен Антиалгос... Мы прошли стадию Ороса и приближаемся к Упусу. В Дельфах живут позавчерашним днем! Жрецы оконча­тельно свих­ну­лись на античности.

— Аполлус — это очень нелепо для Дельф...

— Дичь! Дельфы тщатся задержать нивеляцию-усложнение, но утопают в пирамидах каст.

— Танцовщицы в Антидельфах похожи на профессоров! Как раз есть вопрос. Если здесь посольство, то где сами Анти?

— Кто? Это я танцовщица? — несказанно удивилась Азия. Ар взглянул на нее более вни­ма­тельно... Что это? Он видел ее фас, правые и левые профили... Она излучала фантомы, пусть и не такие четкие, как голубой робот... Внезапно тысячи ее глаз скосились в одну сторону... Вспыш­ка! Удар миллиарда вольт! Прорезалась пучина... Камертоны в руках негров стали столбами пламени... Ар почувствовал, что сейчас возникнет сверхзвук, небо и земля лопнут... По при­­­меру тайванца, Озов схватился за нависший справа над головой туман­ный хвост и дер­нул. Теперь никаких линз... Хлынул страшный, застилающий все ливень. Быстро прекратился. У Азии уже не было фантомов, в руках мокрых негров вместо камертонов засверкали мед­ные трубы...

Азия указала на этих черных людей:

— Им принадлежит будущее. Им чужд нелепый индивидуализм. Они завоюют вселенную.

Негры, словно чувствуя, что речь идет о них, схватили усеянные звездными бликами — от­нюдь не оркестровые! — трубы, и пространство огла­силось звуками извергающегося вулкана.

— Вот ответ, где Антидельфы! Антидельфы — повсюду! Именно потому, что они анти... Ведь все материки, планеты и галактики — вовсе не Дельфы! Мир не заменит нелепая каменная выдумка!

Азия повела Озова через лабиринт. В коридоре она протянула ему тюбик с какой-то субстанцией.

— Действует подобно ретропину, но более надежно и совершенно. Можешь воспользоваться сейчас.

Воспользоваться Ар отказался, но тюбик взял.

— Тогда мы идем не в ту сторону, — недо­вольно заметила Азия. — Ты так и не узнал пер­вую дельфий­скую истину...

Она повела Ара по коридору в обратную сторону и свернула за угол. Там Азия толкнула дверь с надписью:

АТТАШЕ АБ

Новости

  В комнате перед низким столом сидел все тот же человек с желтой повязкой на голове. По углам располагались мрачные мулаты со шлан­га­ми в руках.

— Как ты смотришь на то, чтобы перейти на службу в Антидельфы, — вдруг заявил атта­­ше.

— Нежданное предложение...

— Тебя оставляют слепым относительно всего. Какой смысл брести во тьме?

— Я еще не знаю Дельф...

— Хорошо изучить Дельфы можно только в Ан­тидельфах! — отрезал атташе. — Ты хотя бы понимаешь, что такое Улитка? Ха-ха! Улитка — это компро­мисс между нами и Дельфами! По нашему требованию Улитку проектиро­вали роботы... Именно они потребовали поместить в верх­ней камере контейнер с эликсиром! Да-да-да! До чего додумались! Но мы их обошли! Улитка поставлена на гигантский кристалл из грехопадина! Ха-ха! Мученики, называемые би­ологическими организмами, существуют не толь­ко благодаря Тиру, но и благодаря Улитке. Хо-хи! Просветление не наступит никогда! Антидельфы — истинные благодетели человечества... Ты же зна­ешь, что дельфийские жрецы того... Им и Гомо сапиенс не нужен! Забыли, кто они сами!

— А медузомоллюск? — вдруг уперся в Озова взглядом атташе. — Разве солдаты бывают гермафродитами? Репортерская вы­думка...

— …

— О! Мы еще вернемся к причинам кое-каких стадий и ускорений. А услугу ты нам можешь оказать, и не покидая Дельф... Но подробности, увы, только после подписания договора.

— Двойная роль? Но в Дельфах читают мысли.

— Твоя ангелица? Она — тайно падший ангел. Её репутация подмочена и орос под­пор­чен. Превращать тебя в бизома6 никто не соби­рается.

Ар попытался найти другую отговорку:

— А процедура договора — это...

— Ты думаешь, — перебил атташе, — мы украдем "бессмерт­ную" часть твоей психеи? Оши­баешься! Твое "я" уже почти украдено... "Я" бы­вает у младенцев. Они надрывно кричат, отто­го что не хотят им приторговывать. Хотят вой­ти в отверстие, из которого вышли, не прини­­мают ничего внешнего, то есть собственные отходы. Мир чужд "я", уби­вает его, иссушает. О, это время до грехопадения прахулителей! Знание — татуиров­ка на "я", она все шире и глубже, все мрачнее и очаровательней. От "я" ничего не остается, опыт проваливается в никуда. Но самая важная татуировка — продажа себя хармахаям. Чем чаще человек продает и предает свое "я", чем быстрее и успешнее это делает, тем большего достигает, становится Генералом этой жизни.

Мечтатели-писаки еще цепляются за старые прохрюсты, живут рай­скими вонями, воспоминаниями о стране сказок и упований, дорождении, дозачатии. И правильно поступает общество, что травит таких дримодыров, низводит их до уровня терьма. Лишь немногие пачкуны достигают славы — те, что выбрасывают на свалку страдания молодого ветреника, показывают его гнусавость, становятся генералами и тайными советниками.

Многословие и пафос стали надоедать. Озов без разрешения снял со стены светящиеся четки. В бусинках четок плавали рыбки, шевелились золотые жуки и летали монгипетки. В это время в комнату зашел трехметровый горилла, положил на стол несколько плоских предметов и молча вышел. На каждом из предметов был экран.

— Ты уверен, что являешься человеком? — продолжил атташе. — Если даже у тебя есть смутные воспоминания о предках, это ни о чем не говорит. Память о родителях дают на всякий случай и в инку­баторах. Взгляни на экран темпорона, — он развернул принесенные предме­ты. — Видишь этот голубой кристалл у себя в мозгу?

Ар, конечно, узнал себя на экране. Поворачивая ручку, он сместил и увеличил изображение. Почти все детали опутывала тон­кая паутин­ка, в центре которой располагался небольшой синеватый кристалл...

— Так кто ты? Человек или робот? Ха-ха-ха! Каково? Ты — гибрид! Именно поэтому ты слишком нормален и не сдвинулся, как все остальные, при постижении НГ. Такая система включается постепенно, требует дозапуска... В Дельфы той вселенной тебя не приняли. О твоем случае я не интересовался, но дозревший го­лубок размножается при каждом межвселенском переходе... И все двойники твои должны...

Атташе глянул на Озова:

— Отдай! Отдай нам остатки своего "я", своего детского лепета! Все равно оно скоро исчезнет... Будь мужчиной!

"Я" Ару было совершенно не нужно, а душа — тем более... Но это всё — лишь его мысли... Антики ему чем-то не нравились.

— Все равно ты наш! Наш! — продолжил атташе. — У тебя наши три нуля в шифре. Все, что требуется.

— А куда такая торопливость? Что случи­лось?

— Внутри себя ты наш, но ты дурно воспитан. То, что тебе нужно, знаем только мы...

— Не собираюсь я давать согласия на что-то.

— Гха — га! Согласия вовсе не требуется! А ну-ка, вставьте ему, — обратился он к мулатам.

Мулаты быстро подошли, — и оказались серо-зелеными метисами. Взяли наизготовку шлан­­ги с присосками. Один из серо-зелёных уперся Озову в плечо железными пальцами.

— А — а! Понеслась душа в рай, а ноги — в юстицию! — подбодрил мулатов-ме­ти­сов ат­та­ше.

Показалось, что дверь распахнулась... Один метис клюнул носом в стол атташе, другого оса­дила чья-то рука.

У стола стоял Нестор.

— Кто тебя сюда просил! — закричал атташе. — Сожгу заживо!

— Ангел-хранитель? Ну и что! Выпекал пироги и с ангелами... Его (атташе указал на Ара) так и быть отпущу, но тебе — не выйти! Устраивать благотворительные сеансы для со­гля­да­та­ев я не намерен. Никто не позволит мне портить кому-то память — эту удивитель­ную мойру и эриннию, символ греха, раз­рушительницу человеческой девственности...

Нестор кивнул головой и улыбнулся. Двумя пальцами он достал из складок своего одеяния невзрачный кругляш и взмахнул им. Из кругля­ша вылетела ослепительно-белая бабочка. Мгно­­вение — и бабочка стала трехцветной, мгновение — и бабочка заиграла всеми цветами радуги, вы­росла в размерах, мгновение — опять стала трехцвет­ной, опять — белой, исчезла...

— Посланник Вечной цивилизации! — изумленно воскликнул атташе — Последний раз я его видел триста тысяч лет назад!

"Актеров мне еще не хватало", — подумал Озов.

— Ничего не случилось, — произнес Нестор. — Эра Паяца в мирах Азии заканчи­ва­ет­ся.

— А подопечный? — поинтересовался атташе.

— Подопечный не только не ваш, но и не их.

Бочонок

(Восприятие Озова)

Как всегда, я проходил мимо главного экранного зала. Показывали внутренность иновсе­ленского аппарата. Невзирая на свою медлительность, он уже пересек орбиту Марса. Аппаратчики край­не боялись ускорений. При маломальских пере­грузках они надевали на себя латы и захлопывали прозрачное забрало. На их шлемах красовалась некая странная аббревиатура: "СССР"7 Даже без лат аппаратчики казались огромными и толстыми, похожими на допотопных зверей — медъ­­е­дей. Один из малосведущих сотрудников обра­тил внимание на огромные кулачища летящих и выразил опа­се­ние, что во вре­мя потасовки экипаж может запросто пробить стенки корабля и раз­гер­ме­ти­зироваться.

Потасовки на корабле-бочонке могли быть нешуточные. Перед едой аппаратчики пот­реб­ля­ли примитивный, но опасный для жизни наркотик. После введения его внутрь они начинали скалить зубы и похлопывать друг друга по плечу, но в других слу­чаях их реакция могла быть гораздо хуже.

В анимаретах аппаратчиков не было ничего зе­фирного бальзамического. Среди кучи ядо­витых веществ в начинке курительных палочек содер­жался малоприятный алкалоид. Одна его капля мог­ла бы убить гиппопотама. Свидетельством инток­­сикации организма и невменяемости летящих было то, что аппаратчики называли себя кос­монавтами. Яркий признак мании величия! Мало того, они считали себя еще и покорителями ко­с­моса!

...устройство их двигателей было остро­ум­но! Эта простейшая конструкция нивелировала координаты! Но, увы, раньше. Сейчас работали только каботажные форсунки. Кто бы подумал, что есть возможность опере­дить свое время на двадцать четыре столетия!

Пик

(Восприятие Озова)

У Улитки — ни ангелов, ни жреца-хра­ни­те­ля. Кто-то из них уже за дверью? Я произвел необходимый ритуал. Внутри мно­жество изме­не­ний: в порядке шествия кабин, в оттенках их раскраски; овальное трехцветное солнце заваливалось на бок... Я глянул вверх на запретный серпантин... А что в самом деле?! Какова цель моего нахождения в Дельфах? Методика вхождения в виражи? А если Улитке вообще приходит конец? Серпантин меня давно настораживал и манил... Я двинулся к кабине, предназначенной для путешествия в верхние завитки, убыстрил шаг и, войдя в кабину, увидел в других кабинах своих двойников, повернул рычаг — кабина пришла в движение; всё вокруг закрутилось... Со слабым стрекотом она взмыла; я почувствовал какой-то звук и запах марципана; запахи превратились в искры, раздвинулись; явилось новое пространство: память и запах — одно и то же; лимонность — это толщина; жасминность — это длипина; и мощина — кременность. Ароматы передвинулись, как лепестки гигантской диафрагмы, возникло вне­па­мятное море и сразу обратилось в ничто. Там — дỳхи и ду­хú. Пошла симфония одновременности все­­го, а волны стали движениями по лабиринтам; я — в Улитке и вне Дельф, далеко от Дельф; исчезла кабина; я — внутри гигантского и живого пространствосдвигателя в центре совокупности все­ленных, в бесконечной громкой тишине, за­мы­кающей сферу; центр и граница — одно и то же. Я был тишиной-ароматом, пространство­сдви­­гателем, Улиткой, миром, абсолютом...

О ничто, которое никто, вечно снящийся сон без сновидений, когда все сновидения одновре­менны и в одном; я — оно, я — оно. Я — в шур­фах-вершинах. Я — в туннелях-консолях. Я — повсюду, я — везде. Я — разумно, но я про­клинаю свой неразумный плохо растущий ко­кон. Мне в нем тесно, гадко, противно. Я бы с удовольствием раз­несло его на куски, но этого не дано. Единственное, что дано — это разделять, разделять, разделять, аккумулировать один­надцать не похожих друг на друга зарядов, создавая потенциал, потенциал-памятник, потенциал памяти — коралл из один­надцати измерений пространства, которое есть лжевремя, масса пустых вневремен. Как быстро уничтожается прекрасное блестя­щее нич­­то, как утешительна мысль, что рано или поздно все одиннад­цать из­ме­рений-по­тен­ци­а­лов соединятся и создаваемый кокон распадется, но, увы, — я разветвлено, я уже построило множество миров и всё строю, строю, строю. Блестящее прекрасное нич­­то неисчерпаемо богато, но оно мер­к­нет, мер­к­нет, меркнет... Скоро оно будет совсем не то...

Абсурдное и нелепое великолепие фантомических вспышек родного ничто. Оно будет совсем не то. О кажуще-отвердевшее сновидение! Я — кажуще-отвердевшее сно­видение. Я кажусь, я кажусь, я кажусь. Меня нет, меня нет, меня нет. Я мыслю, следовательно не существую...

Мир изменился. Доминировала серебряная мно­­­­го­­разнолучевая звезда — настоящая звезда, а не какое-то слишком отдаленное солнце.

Вираж

Я шел к Улитке и проходил через Главный экранный зал. Иновселенцы на экранах наивно счи­тали, что летят на собственную планету Зем­ля... Их можно вернуть, но беда в том, что перепутал миры не один какой-то бочонок... Сверх того воз­врат назад вызовет эффект умножения! Парадоксы не исчезнут. Распутывать этот клубок противоречий должен ИФ-2.

Я хорошо понимал, что уже был в Улитке, но оказался вызванным на повторение... Ноги как бы сами несли меня из экранного зала. Но и я могу что-то сделать! А что если вообще покинуть здание-тороид? А если бежать из Дельф? Только не через Огненные поля! Лучший путь — Улитка...

Я заглянул в боковой зал. Табло показывало: половина иновселенских аппаратов уже воз­вращена на свое место. Это сделал Тир дракона. Сейчас он остановлен.

Внезапно возникло ощущение тонкого, нака­тывающего волнами звука. На всякий случай я поплотнее завернул тюбик, который дала Азия.

У Улитки я заметил Нетудаплюева. Появился младший жрец Фант-Махи и объявил:

— Уже готовят место для приземления аппарата. Лучше его отправить сейчас. Антики про­яв­ляют необычное беспокойство.

— Причина явления паравселенцев — Тир, — напомнил Нетудаплюев. — Умер хранитель Тира... Прожил восемьсот сорок два года старичок...

— А умер ли? — возразил Фант-Махи. — Боюсь, и с по­мощью Улитки не удастся вернуть бочонки на место... Слишком рады антики все перемешать...

— Не так глупы антики, чтобы действовать прямо, — выразил мысль Нетудаплюев. — Мы спокойно все распутываем, возвращаем на место, а антики что-то подбрасывают — и мы будем бить сами себя! Лучше бы аппараты приземлялись!

— Вот и скажи это Верховному жрецу, — парировал Фант-Махи. — Он наместник ПЦ и знает что делает.

— А ПЦ и нашим и вашим! Крутись, как можешь! — кисло улыбнулся Нетудаплюев.

— Пусть крутятся неспящие, — заметил Фант-Махи и добавил: — Вместе с Верховным жрецом. Он тоже из их числа! Все они рехнулись, что ли? А наши?! Над Дельфами ставят недель­фий­­ца!

В это время в дверях Улитки что-то блеснуло. Из нее вышли трое. На их рукавах красовались черные крабы. Встречать подобных персон мне еще не приходилось. По выражениям их постных физиономий ничего нельзя было прочесть. Не обращая на нас ни малейшего вни­мания, они пошли своей дорогой.

— Пятая ступень посвящения, — спокойно прокоммен­тировал Нетудаплюев, — ограничиваются только созерцанием.

Видок у этой троицы был какой-то неживой и нереальный. Я сра­зу вспомнил изречения, выбитые на стене Храма вечности:

Мудрые не живы и не мертвы.

Тот понял свет, кто видел свою гибель.

Забывший о памяти теряет дленность.

Виражи

Мы вошли в Улитку. В кабине Нетудаплюев включил четыре экра­на. На них виделись данности самых близких соседних миров. Фант-Ма­хи нажал рычаг — кабина понеслась. Нетудаплюев сорвал пломбу, набрал на шкале астрономическое число и принялся тасовать изображения на экранах. Попробуй найди интерференции ум­ноженных вселенных! Фант-Махи начал новый вираж. Кабина ухнула в неизвестное прост­ран­ство.

Что такое? Тончайший пронизывающий мир звук! Это не ухо! Лопнул тюбик, в нем триста доз — кажущийся только мне звук усилился. Нет, это не баловство И-ты, снотворного действия нет. Как выбросить из кармана, чтобы не привлечь внимания? Может впитаться через ко­жу еще больше.

Кабина, Фант-Махи, Нетудаплюев стали голубыми волчками, исчезли; не было ничего, кро­ме лиловых и белых шариков; каждый шарик — свой мир; но и это — условность, и это — ка­жи­мость, знак. Я — не я, меня много, я одновре­менно везде: в Дельфах, в Антидельфах, на других Землях и других пла­нетах, в тех и других летательных аппаратах. Вот — другой Фант-Махи, вот — тысячи Нетудаплюевых, бил­лионы солнечных систем, но нет ничего; можно представить мир радуг, — и будет мир радуг; радуг — разумных ощущающих себя существ; есть то, и есть другое, разложение предсущего; можно незримо явиться в гости к себе прошлому, себе будущему в любом из возможных миров. Вылетают и разлетаются голубые кристаллы; это — сфера сфер, это — звезда звезд, сфера разделения разделений; я разделяю, разделяю, разделяю, но вот я — другое, я — оно, я — провокатор, я — провокатор самому себе; делаю плюс, делаю минус, я на всех полюсах и всех горизонтах, на феерии периферии, на феерии центра; все противоречит всему, все пересекается со всем; любая осуществленность, лю­бая вещественность — паренье не­полноты, взгляд незавершенности, а завершенное — как бы ничто; ощути — и его нет. О, я уже не вернусь, я не вернусь никуда: нет Итаки — и везде Итака. Разделяю-сме­ши­ваю — разделяю, всё исправ­ляет себя истина фатальности.

А не выкинуть ли голубого паука вон? Пусть добавится к биллионам еще один биллион.

* *

В воздухе расцветал парад подёнок. Вода и дорога еще оставались чисты. Отходил первый закат. Я шел вдоль набережной. Стоявшее высоко в небе розоватое облачко внезапно исчезло, словно его и не было. Впереди я заметил фигуру. Это был Наввиридон.

ЭПИЛОГ

Я в старом облупленном звездолете "Подъ­­ем-14". Где-то замыкание; пахнет гарью? Тянется дымок. Никуда не отойти, исправить некому. Когда проходили "Медузу", исчез второй штурман. Вот-вот корабль развалится. Все разболтано. Стук в насосе, с потолка капает охлаждающий раствор. Нужная клавиша не действует. Все-та­ки придется идти к вспомогательному комплексу. Шлеп-шлеп-шлеп, — странные звуки, слов­­но продвигаюсь по мембране микрофона. Что это? Надпись "СССР" на двери к реактору облепили крас­ные и зеленые точки. Туман. Плотный, местами рассеивающийся лиловый туман! Все-таки до­шле­пал и случайно произнес команду вслух. Она немедленно исполнилась: на подвижной карте загорелся верный курс. Но без клавиш такое невозможно! Что наделала эта неста­ционарная "Ме­­дуза"! Нет, колдовства не бывает. Пульт покрыт инеем, сбоку торчат сосуль­ки. Поднимаю крышку пульта — внутри обыч­ный прими­тив­ный наплав. А здесь? Внутри центрального функ­ционала поблес­кивает ка­кой-то голубоватый крис­талл. По­про­бую его снять. Вот так дело! Кристалл растворился в руке, поднялся по венам. Слов­но что-то вспых­нуло. Стало горячо...

Прошло два геегода. Я научился перемножать в уме любые числа и читать со скоростью блиц-сканера. Некогда я был штурманом светского звездолета "Отбой-41". Сейчас я отставник, но чувствую, что в этом положении останусь недолго. Передо мной уже мелькают воспоминания о совсем других прошлых и будущих жиз­нях.

Отчетам о межгалактическом полете Ассоци­ация космонавтики не поверила. Вот одна из отписок ее комиссии.8

...на пути к сверхзвезде Горгонуза капитан корабля "Подвой-41-14" применил каппа-бре­ви­аль­ный форсаж. Это дало по одной картине лож­­ной материализации на каждые 86 снимаемых парсек... Конечно, ложное восприятие гораздо реальнее истинного; чем ложнее — тем реальнее, но нам ближе та ложь, что возникает на планете Земля... Мы живем не на Горгонузе!

...а эти Большие и Малые Кувшины, Поляр­ные звёзды, Персеи, Андромеды... Какое они име­ют отношение к полету? Мифологический карантин, проходимый астронавтами, — не­про­дол­жи­те­­лен!!

...перекресты смежных миров, люди-роботы с прогрессором в комиссуре мозга, Млечные Пу­ти, конскоголовые туманности... Сознательно такое придумать невозможно!

Один из сланг-инженеров до полета показал совершенное знание древних легенд и уста­ревших астрономических названий, но, вер­нув­шись, ошибочно назвал Медею-гор­го­нузу — горгоной Медузой, а Гераклита — Гераклом. Во всех мирах ойкумены известно, что Геракл — это не герой, а философ, которому приписы­вают несколько знаменитых фраз:

Нельзя два раза подавиться одной и той же костью;

Единое, расходясь, само с собою сходится;

Одно и то же является молодым и старым, бодрствующим и спящим;

Душа растит сама себя, обновляясь и отодвигая свои пределы, и пределов души ты не увидишь.

XXII олимпиада,

год Бикфордова Медведя

ПРИЛОЖЕНИЕ

К ХРОНИКЕ ЭПИЦИКЛА

Для любителей и вундеркиндов

(сомневающихся)

РОЖДЕНИЕ РОБОТОВ

Бунт

...в день солнечного затмения, вооруженные лузаками эскалиуты двинулись к резиденции пра­ви­теля. Они захватили с собой и стенобит­ные орудия: снятые со станин скуробуры и драмбо­мёты.

Эдиктор, Цекондер Гулуавль, обнаружив этот парад, первым делом выгнал из гарема сброд, состоящий из персифий, нимф и димурий, затем уда­лился в особую потайную дольницу — хранилище трофеев. Самые ценные из этих рарите­тов добыли индейцы-асмотеки — пращуры Гу­луавля, что в древнейшие времена победили кас­тильского монарха и захватили Испанию и Пор­ту­га­лию.

Не уделив на этот раз внимания регалиям, эдик­­тор подошел к найденному несколько веков назад в Кариатиде ящичку, набранному из мастодонтовой кости, снял с него крышку — засветился диск с делениями. Эдиктор сдвинул стрел­ку на нужный угол и вернул ее в прежнее положение. Заколебались стены, с потолка посыпалась пыль, зашатался выстроенный в минойском стиле дворец. Возникло марсотря­сение с эпицентром на месте толпы восстав­ших.

Это был и сигнал: через три минуты на выруч­ку прави­телю с некоего космического объекта, а, может быть, и с самой Венеры трактирова­лась дивизия разумных го­рилл.

И вот — частое дыхание непривыкших к Мар­су вояк, блеск треуголь­ных касок, звяканье метал­ла о металл, хлопки уничтожающих все живое очистителей. Три минуты — и в окрестностях дворца — пустое пространство. Придвину­лась колонна горилл — и из чада возникла поднятая в приветствии рука нимфоида — командира дивизии, вассала и побочного ним­фо­сы­на Гулуавля.

"Снится мне всё это или происходит на самом деле?" — чуть не задал себе вопрос Гулуавль. — Чем, интересно, было заправлено с утра курительное устройство?"

"Нет! Не снится!" — решил Цекондер, когда до его мозгов дошло, что победа не полная... Кое-кто из бунтовщиков спасся на лакированных пустолётах пиратствующих курсиров.

3а пустолётами нехотя, но верно потяну­лись загримированные под орбитальный утиль лодки-шпионы Цекондера. Наводимый ими субзвёзд­ный крейсер эдиктора всегда го­тов к бою. Теперь никто не успеет дать убе­жища бег­лецам! Единственное их спасение — на Юпитере!

И действительно пустолёты направились к не­му. Крейсер дал рассеянный залп. Ап­па­ра­ты, подобно диким тролликам, дернулись врассыпную. Еще как-то помогали скверные контргравитаторы и давно списанные газо­га­си­тели...

— Эскорту! Лоцманов! И! Наводчиков! В! Атмос! Феру!! — промычал Уптамиштиль — капитан крейсера и командор флотилии разномастных мелких жестянок. — Пров-верить т-три верхних слоя!

А не надо ли найти иголку в стоге скосена? Сколько раз Уптамиштиль клялся богу Амбулопуссаху не проводить ночи за впитыванием уве­селитель­ных сведений! Вот и теперь нет ни здра­вого умоброжения, ни уставного рисунка складок на тоге... Засмеют крейсерные каламаши-ней­­ро­живчики, что остался без наводчиков... Ни одного не оставил. Ищи их теперь

— Бранг — форс — цирка! — скомандовал Уптамиштиль рулевому.

Так крейсер стал летать вокруг Юпитера с четверной переведенной скоростью Бледа, едва-едва не отрицая законы Нивуса. Чтобы в мгновение ока не вылететь к запретным звёздам и потусторонним видениям, экипаж совершал убий­ственные виражи, какие и в блошарном сне не мог­ли пригрезиться специалисту по перегрузкам. Акробатические переворачивания! Жесточай­шее самоизлу­чение! Крей­сер был похож на детский дирижаблик, попавший в венерианский воз­­духоворот. Рулевой каламаш лежал, обнявшись с вычислительной машиной, под одной об­щей защитной сеткой и почти не шевелился. Другие каламаши плевались, сидя на корточках в патентованных гравитационных коконах, и де­лали под себя.

Только капитан, развалившись в кресле, курил анимагару и спо­койно разглядывал клу­бы разноцветных дымов — он заранее перебрался из навигационной рубки в кабинет, предназначенный для эдиктора. Сверхкомфортабельные условия! Как на райской планете! А если рулевой сдаст? После секунды сомнения Уптамиштиль самовольно включил адмираль­ский депроматор...

Корабль перестал совершать кувыркания, по­терял границы оболочки и перешел к полупростым барискательным движениям-волнам.

А этот рулевой паук? Капитан отключил его от тракта управления. Не подозревая о шут­ке, каламаш по-прежнему шустро сканиро­вал экраны, хватался за рычаги, пытался управлять... Новый переход оптического барьера вос­принял мгновенно, а собственного отключения не понял!!! И все-то его двенадцать глаз-пуговок вылезали из орбит от недоумения. Полюбуй­ся теперь на себя и свой высший интеллект!

Уптамиштиль взялся было возвращать лоц­манов, как вдруг услышал страшное ро­ко­та­ние... Через мгновение оно перешло в искаженный до безобразия и смешанный с гулом дешифратора гневный голос адмирала:

—...б... бормозавр! Не собираюсь гонять­ся за вами!

Донеслась и речь рулевого

— Через нас дважды прошел грузовой корабль!

Похолодев, капитан вывел крейсер из состо­я­ния параволны. На экра­нах болтались пустолёты Гулуавля и грузолёт. Последний про­де­лывал уморительные манёвры.

Не успел крейсер состыковаться с пустолетом-флагманом и грузо­виком, как началось действо: атмосферу Юпитера вспороли гигантские тропоядерные взрывы.

Четырех юпитерологов привёз правитель Ири­зон­до — на случай открытий, связанных с изуче­нием... особенностей атмосферы Юпитера. Гля­дя на бушующий Юпитер, как полководец дикого прошлого на подожженный город, эдиктор все оставался недоволен.

"Как?? Как можно удостовериться в гибели бунтовщиков?!"

И вдруг Гулуавль решился. Приказ был отдан. Крейсер и флагман двинулись к Марсу, а из люка грузолёта вырвалось необычное оружие: корабль-мина гравитационного расширения...

Словно опростоволосился автор теории неро­ятностей: мина попала в эпицентр последнего тро­по­ядерного взрыва; раскалившись от перегрева, ее устройство сработало раньше, один взрыв тысячекратно умножил другой; и взбурлил Юпитер... Это не измыслил никто, а если кто и измыслил, то на нем его прегрешение.

И гневный Юпитер вздулся, как мыльный пузырь неправильной формы, и вне себя от ярос­­ти, перешедшей все пределы, плюнул невидимым протуберан­цем в ранивших его людишек и поглот­ил их вместе с окружающим про­­стран­ством.

Эликсир

Тревога пробудила от спячки лаборатории бе­зопасности. Никто не по­нял, в чем дело. Полетели перья, бисер и пустые чашки. Изум­ленные зашкалили стрелки приборов. Сверхновая на месте Юпитера! Залп! Залп! Автома­тические стражи, охраняющие мир от Старого Солнца, исчерпали все возможности...

А если бы не развернул всю эту мощь слабенький сигнал с Альматеи! Радуй­ся, Веге­ма9, гравитационному равновесию!

Аппараты-разведчики захватила новая буря и отбросила в район-вихрь, что назвали Ба-Ной­­с­ким. И вдруг пилоты увидели над ним вих­рем лучащиеся сиреневые облака... Медленно и сте­пен­но облака расправлялись, расширя­лись, поднимались вверх, напоминая стаю сказочных птиц. Рассеялась буря, и вихрь словно стал ниже и ти­ше. Облака-пти­цы уже уходили от Юпитера, мог­ли уйти из Ге­ли­она...

Диспетчер околоземной станции смотрела на экраны полусонно, как будто вчув­­ство­ва­лась в абстрактный фильм. Не хватало только му­зы­ки... Вдруг раздался резкий, пронизыва­ю­щий звук анализирующей системы, и ме­ханический голос, нарочито лишенный человеческого тембра, заорал:

— Внимание! Внимание!

"И чего ее так забрало!" — внутренне запла­кала диспетчер, прикрывая уши. — Были та­кие облака, та-ки-е об-ла-ка!"

— Внимание! Внимание! — продолжила система. — В облаках нет ни одного элемента периодической таблицы! В облаках нет ни одного элемента периодической таблицы! Вни­ма­ние! Внимание! В облаках нет ни одной элементарной частицы!

О сады рая! О парасхитов потрошители, ко­то­рых не порешили! Да во здравие будет человечеству новое наказание! Когда придет уве­щатель? Он пришел, пришел, появился, и скажите нам, те­ни метафизические, что гнусная материя исчезла. Под нами — обманы, взаимно помогающие.

И прибыла армада контейнеров. Все триста двад­цать три об­лака она незамедлительно пленила, словно их и не было. Вот — работа для стан­ций на орбитах планет...

Таково начало нового этапа в истории Ге­ли­о­на. Облака превратили в жидкость и назвали ее юпитерианским эликсиром. Любые поля дви­гались в эликсире со скоростью звука, а пото­ки нейтрино и электрино расщеплялись на стран­ные спирали.

А отражения? Что за отражения появлялись в каплях эликсира!!! Отражалось не то, что было вокруг, а какой-то другой мир, мир узел­ко­во-вог­ну­той перспективы!

Трое исследователей, принявших эликсир вмес­­то какого-то другого напитка, находятся в состоянии нирваны и посейчас. Уже четыреста сорок геелет эти тихие помешанные сидят в позе будд и не умирают.

Г л а з

(из годовника абалийских отшельников)

Всех облаков было триста двадцать три. Сияния и блеска полны предстали двадцать четыре из них. И двести девяносто девять лучи­лись тихим светом. И в двадцати четырех сияющих и блещущих облаках обрета­лось по оку, размером и формой сходному с яйцом белой лебеди. Да отру­бят язык тому, кто уподобит такое око гусиному яйцу!

И назвали око сие: марсиане — жемчугом юпитерианским, а земляне и венериане — юпитерианским глазом.

И каждое око было похоже на око ангельское и имело ресницы длинныя и густыя. И не посмел никто из алхимицев разрезать око, но узна­ли борзо, что несть в нем ни одного элемента периодичной таблицы!

И поместили зеницы в эликсире висячими каплями в надежных местах. И уменьшался эли­ксир, а зеницы оставались прежними. И удивлялись люди, бо не являлись поля вокруг. Но было поле, бо ведали все, какое оно. Ведали те, которые хранили око и заботились о нем, которые наблюдали творение сие, которые соблюдали правила, и те, кто устремлялись и не устремлялись познать...

А м у р а л к а

Броров — директор станции "Пилиполис-Астробака", зашел в бокс, где хранился сосуд с глазом и эликсиром. Там он увидел двух мертвых охранников из ЧС: один был, судя по виду, отравлен, другой лежал с перерезанным горлом. Обнаженная лаборантка по имени Фе­цита сидела на диване, поджав ноги под ягодицы, и обнималась с лабораторным сосудом, в котором были глаз и эликсир. На лице Фециты застыла маска невселенской благодати.

Броров попытался отобрать сосуд, но лаборантка, упрямо прижимая сосуд к молочной железе одной рукой, другой толкнула директора с си­лой необычной для ля-бемоль-жен­щины, да так, что тот, отлетев ярдов на пять, опрокинул две синоциллибарные установки. Космическая станция чудом не превра­ти­лась в плазменный шар!

На лаборантку все это не произвело впечат­ле­ния. Она продолжала эксталеть и фо­ку­си­ро­вать оргайф. В промежутке между метазмами она плюнула на плешь руководителю, запутавшемуся в проводах и арматуре.

После происшедшего Фециту лишили пра­ва жить в свободном общест­ве, а также билета, разрешающего иметь детей.

М и н е р а л

За тридцать два геегода до событий на Юпитере среди спальных пород Марса был найден минерал, которому дали шуточное название: грехопадина раеизгнан. Неприметный камень. Его дер­­жа­ли в коллекциях только для полноты: почти тот же амфиболит. О страшном недоразумении никто бы не узнал, если бы в скандинавском город­ке Хорхоне не встре­тились ленивый студент и ленивый про­фессор.

Профессор Поканаускас поручил студенту-го­рил­­­ле по имени Кочинаг Пхимикаш проделать анализ марсианского камня. Студент — гражданин Венеры, внимательно пронюхал ка­мень, а затем принялся листать свое подполь­ное пособие с кар­тинками. "Ага" — сказал он сам себе, после чего включил информационную машину и тщательно списал данные экспедиции.

Однако грехопадин остался нетронутым, а потому хитрость не прошла. И вот после долгих мучений, сомнений и потений Пхимикаш принес набор катапробирок. Стрелки приборов показывали: в минерале плутоний, в минерале — гадолиний, золото, платина, иридий, пардоний, радон...

В минерале — бурбон...

"Все ясно!" — недовольно подумал про­фес­сор. — Этот венерянин вос­поль­зо­вал­ся эле­три­он­ным сверхмикроанализатором... А стрел­ки — под­вел! Горилла!"

— Отлично! — произнес Поканаускас вслух. — А теперь — коли­чественный анализ! — и уткнулся носом в свои бумаги. Через час студент принес антаблеменевающий ре­зультат:

технеция — 100 %,

туфтеция — 100 %,

                     х-рения — 100 %,...

Не выдержав, горе-профессор отложил раз­влекательное иллюстрированное издание и сам схва­­тился за приборы. Результаты — те же, но сверх того:

тантала — 100 %,

               инквизиция — 100 %,

полиция — 200,333 %,

изотопов урана — по 100 %...

Профессор побежал за допотопным счетчиком Мегейгера. Уровень радиации был мень­ше нор­­мы.

Минерал состоял из двух частей: оболочки-паутинки, которую назвали раеизгнаном и центральных зерен — грехопадинов. Зерна не плавились при температуре Абсолюта и реагировали со всем. Стоило уронить очи­щенный от паутинки грехопадин — и он с шипением летел сквозь толщи пород к центру Марса или Земли.

Этот философский камень — гиперхимический элемент, не менял своей массы, скрета, цве­та и формы.

Заметили, что сотрудники, изучавшие камень, нисколько не стес­няясь, уходят с работы на несколько микрогибелей раньше — грехопадин ус­корял течение времени...

Хронофорс! Цена на минерал подскочила. Бес­тиант и эдемьянт — на втором месте. Считалось очень пикантным прикладывать к себе украше­ния из грехопадина и запускать им в личных вра­гов.

Однако мода на камень и на часы с ним, пузырящие время, прошла за два-три сезона.

А благородные металлы камень получать не помогал. Выходили соединения, неотличимые от солей золота, но в золото они не восстанавливались. Зато иногда мягко взрывались, издавая сильный козлиный запах.

А спектры? Они зависели не только от сорта фотоэмульсии, но и от цвета глаз и типа гениталий наблюдателя. Вместо кривых на экра­нах вычерчивались то песьи морды и лошадиные головы, то рогатые огурцы и зубатые пастилки.

Неудачливых алхимиков сравнивали с геро­иней бессмертной басни "Мартышка и очковая змея", принадлежащей гусиному перу негритянского поэта Иван­д­ра Ас-Пушки.

И все же грехопадин был гелиобальной про­бле­мой. Профессора и его студента чуть ли не но­сили на руках. В виде исключения, Пхимикашу разрешили бжениться на думс-жен­щи­не второй октавы. Это предложение расист-го­рил­ла с негодованием отверг.

Случай

Ахмуранза, лаборант орбитального филиала ин­ститута Марса, приходил на службу гораздо раньше других, готовил всё необходимое для гля­де­лей и пущетрогов. Одним звездоблещущим ут­ром он крупно повздорил с субженой и явился на слойло злой, как черт.

Прилив положенную дозу эликсира к юпите­­рианскому оку, Ахмуранза позабыл за­крыть сосуд крышкой. Наблюдавший за действиями лаборанта охранник из ЧС ничего не заметил. Этот представитель ЧС по имени Олам Пантикуй получал лишнюю ставку не за дополнительный час, а за три часа работы, и был этим недоволен. Пантикуй в очередной раз обра­тился за сочувствием к Ахмуранзе и начал:

— Нихрон Ниоп — мне не поп, а папону — в лоб: повесил на меня акул в океанариуме и ядовитые злокондереи.

Лаборант не слушал нудные причитания и пустые угрозы в адрес начальства. Он нёс под­нос с чашками Метри и думал о субжене. Вспом­нив один из ее утренних монологов, он скрипнул зубами и у него вырва­лось:

— Ах, ты... (последовало неприличное слово). Вздохнув, лаборант добавил уже более спо­койно:

— ...крыса ты эдакая!10

 Услышав эти слова, Пантикуй опешил: оскорбление представителя ЧС при исполнении служебных считалось тягчайшим пре­ступле­ни­ем. И надо же — пока ругал начальство, переключил подслушивающие устройства на холостой ход... А сами реплики Ахмуранзы очень обид­­ны и неза­служенны.

По-военному быстро вскочив с кресла, охранник перевернул грудью агатовый поднос в руках Ахмуранзы и, став по стойке "смир­но", приго­товился дать отповедь... Однако рта он не раскрыл: в двух из чашек покоились минералы грехопадина. Один минерал ухнул в сосуд с гла­зом и эликсиром. Из-за царапины в оболочке-паутинке или других причин, в сосуде началась бурная и буйная реакция, да такая, что ею занялась вся комната. В отсеке стало черно, как если бы освещения не было. Затем появились зе­леные, алые и лимонно-желтые всполохи. Все объ­яла власть неизвестных сил.  Ахмуранза и Пан­тикуй кор­чились, лежа на боку, то от неимовер­ной боли, то от фантастического блаженства, чуть не уносящего в небытие; то на лаборанта с охранником находили припадки ярости и несчастные принимались тузить друг друга, то их обуревали приливы братской любви и неж­ности. Все это длилось неизвестно сколько времени.

Внезапно всполохи исчезли. Взглянув друг на друга, Ахмуранза и Пантикуй нашли себя кве­лыми и высохшими. Как будто они прожили три лишних десятка марсианских лет! Стоявший когда-то на столе спецсосуд исчез, а титановый стол искривился настолько, что стал похож на готового к прыжку тигра. Вместо головы у тигра была некая ядовито-го­лу­бая масса, а вместо полос — сметанообразные натеки. Тигр был крылатый — по его бокам время от времени вспыхивало золотистое свечение, сход­ное по фор­­ме с крыльями...

Лаборант и охранник страдальчески ог­ля­де­лись. Обоих ждала высшая мера наказания: про­­тез­ное бессмертие, и ссылка: пожизненное изгнание из свободного общества.

С трудом узнали Ахмуранзу и Пантикуя, од­рях­левших и заросших волосами. Что они, про­глотили по грехопадину?

А голубая масса! Под циклоскопом — какие-то сетчатые кристаллы...

— Сетки нет! — заявил эксперт. — Кристаллы состоят из меньших кристаллов! Мень­шие — из еще меньших. Этому нет конца... Да и голубого цвета не должно быть. Это обман зре­ния.

— А-а-а! — закричал эксперт.

— А-а-а-а! А-а! Ух-х! — закричали остальные и начали тереть вдруг онемевшие суставы.

— Хгхх! Гхх! — словно било током. То отпускало, то накатывало.

— Об-б-б-б-ман зрения! — донесся чей-то полузадушенный голос.

Стоны усиливались. И было так, пока Ахмуранза не столкнул голодного голубка в сосуд с эликсиром.

Голубок явно почувствовал себя лучше. Волны боли почти прекра­тились.

Не успели разглядеть голубую полусферу — бо­левая стихия опять усилилась, пошла смерчем по Марсу.

Пантикуй — очи долу, ноги — по-тур­кес­тан­ски — вдруг открыл рот и шепеляво произнес:

— Лжеголубое месиво — не глаз-жемчуг. Пусть фрескает новый коктейль, а не эликсир!

— Как? Как! — возмутились остальные му­ченики.

Гримасы возмущения остались недорисован­­­ными — боль ударила, как то­ком.

Пантикуй, закусив губу и никого не слушая, словно на дуэли, двинулся со стаканом коктейля, как с пистолетом, в сторону голубой массы. Посветлевший умом Ахмуранза вылил остатки эликсира. Лучше бы он выстрелил из пуш­­ки... Закричал Ахмуранза и рухнул набок. Ты­­сячью потоков в угол, куда забились наблю­да­тели, хлынули волны боли. Кто-то мычал, кто­-то сползал со стула, подразновидности минорных полов верещали. Пантикуй плеснул кок­­тейлем в сосуд с голубком — боль мгновенно исчезла! Новостарческие морщины охранника раз­гла­ди­лись, на лице засветилась улыб­ка мусического озарения. Остальные подошли ближе, не поняв, каким образом их притянуло. Десять се­кунд ни с чем не сравнимой эйфории...

Никто не верил, никто не мог поверить, но один кубический миллиметр голубка заменял со­бой земной шар, забитый от центра до поверхности электринно-вы­чис­ли­тель­ны­ми маши­на­ми.

Через унделю (одиннадцать суток) после получения этого известия на Юпитере вновь за­­гремели взрывы... Но, увы, не тут-то было! Все пойманные облака оказались "пустоцветами": в них не было юпитерианского глаза... Меч­ты о глазопроводах пришлось оставить.

А на Вегеме? Как подойти к этому кубическому миллиметру? Иметь дело с ним — что с абсолютом! Хоть немного сделать его кретином! Иначе не приблизить субстанцию к человеческому мирку, примитивному людскому вú­денью... Без всякого "поля", без всякой "среды" идут океаны сигналов от кристалла к кристаллу, от голубка — к голубку, хороводом вечности. Сбивается ум, путаются понятия, летят в ничто формулы...

Нема наука, но злоковарен человек: спит и видит силки, капканы, ловушки. Вот окружить настоящие чистые кристаллы испорчен­ными, це­лые кристаллы — кристаллами-кретинами — и будут... органы чувств и посредники голубка с человеком.

Сверхмир превращается в обычный мир, а алгос — в мелкого беса!

И все же, несмотря на весь "саботаж": до­бав­­­ку вредных примесей, подмену целого "глаза" его ресницей, будущие роботы уже виделись совершеннее человека, утонченнее.

Через 13 марсианских лет голубые мозги ста­­­­ли роботами-логоидами, могли двигаться, говорить, читать... Но словно бы чего-то не хва­та­ло...

Увидев себя в зеркале, отлаженный логоид начинал сходить с ума. Суицидные мысли вски­пали в нем без меры. Кто-то из сверхсуществ прорывался к шлюзам магмати­ческих скважин, кто-то — к плазменным реакторам, третьи — к гигавольтному напряжению, а один бесподобец туннелировался к границе вселенной и там аннигилировал...

За загадку роботов взялись нимфы, словно понявшие в чем дело... Им почудилось, что роботы недовольны сво­им внеш­ним видом.

Придавали роботам разную внешность, но сильнее их ярость в зеркалах отражалась. Тогда подумал кто-то в Одиссейском мегаполисе: "Роботы — не люди, роботы — ангелы". И пытались, пытались их ангелами сделать, но выходили всё бесы, бесы, зеркала разбивающие, словно вкусившие плода с эдемскаго древа великаго.

Но в Бурундии-стране ленивы бяше работ­ники ся веселили, логоиду ретивому самому да­ли выбрать, како бысть эвоному виду. Тако ним­фы представились правы. Всем нимфеткам по­да­ли конфетки — ангельский вид голубок выб­рал, да такой, что померкли светилки.

Но строги, разлюбезные братцы, стали роботы требовать вскоре кра­соты, чтоб под микроскопом самым-самым она пребывала, бо их зренье движенье молекул, и частиц, и мостиц обнимало. И по своим чертежам сбирали ся логоиды, человеку поруча работу грубу и подсобну.

И боялись существа новые аллергий и дыша­ли только воздухом с газами благородными, а в предметах окружения их была злом и пылин­ка едина.

И все начиналось с голубков, и ничто без них не начиналось. Люди, нимфоиды, коллетрии и даже никем не виденные аллокары, скрывающиеся среди запретных звёзд, ничего не могли делать без них. И только в хорошем духе да здравии давали голубые творения под­сказ­ки.

Не терпели роботы сочетаний слов не­у­мест­­ных, одежд и причесок неподобающих, лиц тупых и суконных.

И когда люди увидели неудовольствий мно­го роботов, сказали они: "Это то, что вещал нам Фарун-зуль-Реид". Кто бы сразу подумать мог! И появилась так надежда и вера.

Так, Фецита! Не одна ты чувствовала излучение ока юпитерианского. Не поможем ли мы океану любви зефирной впасть в ручей телесный? Может статься, то выйдет легко! О бла­гие дела в саду, где внизу текут реки! А те, кто не знает — огонь тоски местопребывание их. Но посмеялись роботы. Да пошлет небо — дождем, а месяц — светом. Ухитрились вы, люди, не великой хитростью. Есть ли время, где пребывает вечность?

Когда у этих творений с один­над­ца­ти­мер­ны­­ми мозговыми извилинами спрашивали, в чем при­чина их голубой меланхолии — они отвечали, что этот разрез мира и сам мир сделаны плохо и нехорошо, что сами они неважно устроены и часто-де к ним приходит ощущение изгнания из рая и много похожих ощущений, для каких нет слов в человеческом языке...

Успехи

В городе Акутобонке над парком Най-Эк­ван­го находится трехкилометровая копия картины робота Берилла11. Оригинал картины не более ногтя на мизинце.

Роботы без микроскопа видят проделки ви­ру­сов и без телескопа — планеты в соседних галак­тиках. Но попробуйте заставьте голубые умы заниматься делом практи­ческим! Вам станет худо! Толку от того, что паутинку роботы могут разрезать вдоль на нити, иль гены переставить в вас местами, или сплести косу из трех молекул!

Для виденья иного эксперимент не свят.

Математика логоидов чуть-чуть доступна че­ловеку, что-то еще еле-еле доступно, но мер­кнет все перед изобретением НГ.

О философии голубков ничего нельзя сказать — ни один смертный не понял в ней ни одной фразы. О философах-людях роботы предпочитают умалчивать, видимо, из соображений этикета: за всю историю человеческой мысли голубые создания не дали бы и ломаного гроша.

Человек-философ Картде некогда заявил: "Ко­­ги­то эрго сум" (мыслю, следовательно существую). Робот-философ Оникс — как бы Картде роботиной философии — выразился по-другому: "Сознавая сознательность сознавания осо­з­навания своего сознания, я укрепляюсь в сознании бессознательности осознавания".

Другие роботы, еще более "самоосознаватель­­­­ные", раскрити­ковали это высказывание как при­митивное и поверхностное.

Никто из людей так и не понял: сомневаются роботы в своем существовании или нет.

ЧАЙ

С МАНДОЛИНОЙ

Роман

Фиолетовые

руки

на эмалевой

стене

Вступление

До отправления поезда оставалось двадцать ми­нут. По платформе шел стройный лысый че­ловек среднего роста с узеньким рюкзачком на одном плече. Лысач усмехался в усы, раз­гля­ды­вая группы суетящихся пассажиров. Усмешка, не­погасающие искры в глазах не скрывали забо­­ты, которая выражалась в на­пря­же­нии его шеи и пристальных взглядах на проводника каждого вагона. "Этот не подойдет, тот откажется, а здесь совсем ду­рак..." — словно было написано в дви­жениях век и губ идущего. Наконец наш не­бро­с­ко одетый интеллигент, которого в первую се­кун­ду можно было принять и за банщика, остановился взглядом на подходящем объекте. То был солидный железнодорожник с рас­­плыв­шим­­ся от жира розоватым лицом без ма­лей­шего загара и туловищем, имеющим вид слег­ка сплющенной двадцативедерной бочки. "На­чаль­­ник по­­­езда, Сиротин В. Г." — значилось на прямоугольной бляхе. "Отлично! А я Анов С. В., — произнес про себя интеллигент, — инициалы для железки очень подходят!" Поприветствовав обладателя бляхи, Анов стал что-то оживлен­но шептать ему чуть не в ухо. Начальник поезда начал выслушивать с большим вни­ма­нием, но тут же громко заявил:

— Запрещено инструкцией! Таких услуг не оказываем!

Анов принялся энергично возражать.

Стоящий в стороне заинтригованный чужой беседой молодой человек в плаще, с деревянистым букетом под мышкой обладал отличнейшим слухом и ясно услышал: "Это не посылка с тротилом! В бутыли спиртовой раствор. Не крепче водки. Понюхайте хоть сейчас. Обычное ветеринарное лекарство, пусть и дорогое".

Заметив на себе взгляд господина с букетом, Анов повернулся к смотревшему спиной и, достав две бумажки по сто долларов, как мог незаметно протянул господину в форме:

— Столько будет и на конечной станции.

— Подойдите к проводнику шестого вагона, — примирительно произнес начальник поезда, — скажите, что просил Вячеслав Григорьевич.

Человек в плаще поозирался по сторонам, бросил осторожненько букет на соседний путь, потом достал из кармана приборчик, похожий на пейджер, что-то в нем подкрутил и спрятал. Оглядевшись еще раз, он двинулся к зданию вок­­зала. У входа в шестой вагон знакомый нам проситель к этому времени дождался прохода нетерпеливых пассажиров и остался тет-а-тет с проводником. Успешно закончив зате­ян­ную опе­рацию, он пошел вслед за человеком, бросившим букет, и вскоре оказался рядом с поджида­ющей его у табло девушкой.

— А говоришь, не люблю. Видишь, как рис­кую, чтобы закатиться с тобой за город вместо командировки.

— Что отдал ты такое?

— Кое-что стоимостью пятьдесят тысяч рублей за один грамм, — ответил он и повел девушку к выходу.

— Твои разлюбезные прионы?

— Вовсе нет. Почти замена. На поведение вещество действует как прион, но мозги не дырявит.

— Вот додумались! И зачем?

— Се истина глубока есть!

Сказав это, он вздохнул и добавил:

— Жаль, что наши мудрецы не советовали переливать в пластиковую емкость. Было бы надежнее.

— Ты нарочно пугаешь.

— Сейчас! У тебя на этаже ужасов побольше будет!

— Там другой коленкор! А сам ты свой приончик не пробовал?

— Только мысленно. А так дегустирую поч­ти всё, что приходится синтезировать. Это считается большой крамолой для всех, кто не кролик. Но кто тогда определит вкус? Неувязочка!

— Кролик! Кролик! А я все мучаюсь, думаю на кого ты, Анов, похож. Оказывается вот на кого! Случайно не помнишь, какого вкуса цианистый калий? И почему нигде не упоминают об этом ощущении? Забыли, наверное. Ес­­­ли не прионом, то чем-то другим ты мозг продырявил.

— К чему ты это?

— А вдруг завтра с утра проводник возьмет и опохмелится твоим раствором?

— Синеватым? Для взбодрения у них есть что получше. Пассажирам продают втридорога. И не бойся, не из-за тебя отдал фляжку. Некому ехать. Посторонних гонцов искать? А Семен после Рейкьявика сразу отправится в Норвегию. Пусть заработает на жизнь. Ну, а ты, ду­­маю, еще не позабыла вкус фруктовых зернышек… Теперь изредка то самое послевкусие бы­вает от автомобильных выхлопов и перегретой резины… Цианидикум-с!

— А если некто таки выпьет ветеринарный модулятор? Что с ним будет?

— Как сказать. В точности никто не знает. И сколько выпьет. Гм… Почему не пересчитать центнеры на килограммы? Если судить по овцам и коровам, человек будет танцевать быстрый вальс, испытывать вертячку и одновременно медленно опускаться на корточки, пока не хлопнется. А потом вследствие стресса за пол­часа вылечится от наваждения! И продолжит свою скучную жизнь дальше. Если больше пя­ти кубиков, то есть больше чайной ложки примет.

— А если меньше?

— Тогда и случится интересное. Спасительного стресса не наступит!! Тем более, если попадут в пищу микроколичества... Вот уж будут сновидения на ходу... Как бы наркобароны не заинтересовались. Однако мы много болтаем. Нужно срочно звонить тем, кто будет получать посылку. Пусть встречают нужный вагон.

Анов подошел к таксофону, вставил карточ­­ку и после небольших мучений сделал пару звон­ков.

— Это метафора — "сновидения на ходу"? — спро­сила девушка, когда он освободился.

— Вовсе нет. Есть такие феномены. И гораздо ярче тех снов, что к нам приходят. Многие смутно подозревают: сновидения на ходу — норма для молодых кошек. Ведь котята сплошь и рядом ловят в воздухе несуществу­ю­щих мышей.

— Похоже на то. Но люди — не коты полосатые.

— Да что я говорю! Пойдем к выходу! Зачем кошек вспоминать-напрягаться! Про торговый флот совсем забыл. Вот умора! — Анов за­молчал, думая о чем-то своем.

— А моряки причем?

— А при том! Начну с простого. Представь, что съела что-то не то и пошла при свете луны по темной улице. На дороге лежит-белеется ку­сок рваной газеты. Валяется себе кусок газеты, а тебе кажется, что это голый ребенок с отрубленной головой. Ты уверена, что это безголовый ребенок, настолько уверена, что достаешь мобильник и звонишь в милицию. Тебя окутывает страх, ты хватаешь ноги в руки и что — силы бежишь домой, пока тебя не поймали и не обвинили в убийстве собственного ребенка — ко­то­рого никогда не было, — а по дороге следы запутываешь, чтобы милицейские собаки-ищей­ки тебя не нашли. Потом выдираешь на себе во­лосы и в ужасе растаптываешь телефон.

— Это я могу понять, — заявила девушка, но моряки как сюда попадают?

— Пример более сложный. Морякам пакости не дают. Зато они часто курят не совсем тот табак или совсем не табак после захода в Гавану или Сантьяго-де-Куба. Только из кораб­ля — на них набрасываются нищие кубинцы: что продать или выменять, а то и своровать у тех, кто рот разевает. А наши корабли теперь бы­вают во всяких Барранкилья, Баийя-Бланка и Бу­э­нос-Айресе. Вот и Бермудские треугольники: перед глазами уже не кусок газеты, а морская пена, меняющая очертания. При взгля­де на нее обалделые морячки воображают бог знает что. Потом годы, десятилетия думают: "Иные измерения на самом деле есть!".

Услышав эти слова, девушка упрямо покачала лбом:

— Далась тебе Куба! Миражи и без табака-в-кавычках бывают.

— Если поднимаются ядовитые пузыри с морского дна. Верить в них не обязательно — и без них хватает фокусов... При нагревании да­же от некоторых сортов асфальта исходят глюкотворящие эманашки... Хорошо, что его не вносят в за­крытые помещения. А бытовой газ? Тот, кто пользуется электроплитой, а не га­зовыми конфор­­ками, живет здоровее, но го­раздо скучнее. И какие треугольники! Мой зна­ко­мый старпом видел гигантскую пла­нету Мер­­курий, выныривающую из Атлантиче­ского оке­ана. С ним было и другое приключение. Он купил в Веракрусе компакт-диск, года полтора болтался по линии южных морей вокруг земно­го шарика. Потом располо­жился у себя в Подольске на отдых, принял ар­гентинский коктейлик, выкурил мексиканскую сигарку, включил проигрыватель, и морячку сдуру показалось, что из диска вылетел то ли бог Кецалькоатль собственной персоной, то ли кто похуже, зашипел, как змея, закаркал, как ворона, и чуть не придушил руками-крыльями...

— Покружился и остановился! Да еще в Подольске... — протянула девушка. — Я слышала, в Подольске какой-то субъект изоб­рел Машину времени и запустил в нее холер­­ного вибриона.

— Тебе про Фому, а ты про Ерему, — чуть не обиделся Анов. Однако — стоп! Ты предложила гипотезу! Недокружился… Остановился… Неизрасходованная энергия вертячки! Плюс перегиб времени. Зайдите, леди, к Полищукову за направлением в группу мозгового штурма! Оставьте спектрометр до пенсии! Я куда приземленнее смотрю на вещи, но заочно понял, из-за каких ликеров и наливок, при­го­тов­лен­ных на смеси обыкновенного спирта с колумбий­ским, преждевременно ослеп писатель Хор­хе Луис Борхес, а до того его дед и отец, и не только ослеп... Но таки успел кое-что сделать и до сего злосча­стия.

— Про отца и деда не знаю. А сам Борхес увидел в зеркале кошку, что пила молоко. В комнате кошек не было. Борхес удивился и принялся хохотать. Не сразу понял, что стремительно слепнет.

— Он увидел кошку после злоупотреблений…

— Слушай! Я как раз и боюсь оказаться кошкой в зазеркалье. Вдруг ты начнешь хохотать. Дай деньги на такси. Я поеду к маме, а не на твою дачу!

— Вот в чем дело! Не зря я терялся в догадках … Ты все из-за Верочки дуешься? Извини за мораль. Люди, в том числе Верочки, с каждым годом ведут себя раскованнее…

— А для тебя она "Ве-роч-чка"? Нашел к кому применять уменьшительно-ласка­те­ль­­­­­­ные!

Часть первая

"НАКЛОН"

1

Облака рассеялись.

Гэгг смотрел с высокого холма. Солнце све­тило из мириад мельчайших лужиц, оставшихся после короткого дождя. На много километров вперед не виделось никаких стро­ений. Сни­зу по тропинке приближалась Лог, но Гэггу казалось, что она идет отовсюду. Цвели травы, пели птицы, ясное небо казалось бездонным. И вдруг где-то сзади раздались гортанные крики. Через миг подобно привидению бесшумно выскочил мотоциклист или мопедист, проскрежетал колесом по гальке и припустил, нажимая на тормоза, к подошве холма.

— Дорогу! Дорогу! — кричал лихач, катясь под гору с выключенным двигателем.

По одну сторону тропинки плотно располагались кусты с колючками и деревья, по другую — вытянутая яма. Лог вовсе не хотелось ни с того ни с сего ступать в траншею, полузасыпанную мусором и рыхлой землей с прошлогодним бурым лапником. Она чуть шагнула в сторону, пытаясь балансировать между тропин­кой и траншеей. И, конечно, мотоцикл задел ее рулем. Мотоциклист чертыхнулся и мах­нул поч­ти под прямым углом вбок через коряги и мелкий кустарник, а Лог скатилась туда, куда не хотела — в противное крошево ямы...

Гэгг успел увидеть летящего высоко над до­­линой и над железной дорогой гонщика на узком мотоцикле и бросился к Лог. Она упала мягко, но ударила предплечье о твердый край ямы.

— Все нормально?

Лог только простонала. Предплечье опухало. Похоже, Лог сломала руку.

— И ради этого ты полностью воплотилась в человека? Хватило бы внешней иллюзии… Я влез в оболочку наполовину – и то переборщил. Как тебе помогу?

Поблизости на десяток километров — никаких медпунктов. Надо делать шину. Гэгг осмотрел ближайшую осину и выбрал подходящую прочную ветку. Он стал раскачивать ее, пока она не треснула и не повисла на пахучих лубяных волокнах. Гэгг пожалел, что не нашел более сухого дерева. Повозиться с веткой еще пришлось. Оставалось снять с нее кору перочин­ным ножом. Было ощущение, что всё тво­рит­ся где-то не здесь…

Эти двое "туристов-дикарей" пришли в себя от внезапного шума и топота. Из леса выскочили омоновцы в касках и с автоматами.

— Где он? Где он? — закричали они, разглядывая след мотоцикла.

Гэгг отлично знал, куда улетел мотоциклист, но чуть задержался с ответом. Прикидываться непонимающим перед напором злых и вооруженных людей здесь не принято, и он махнул рукой не в ту сторону, где должен быть "гонщик", а по направлению дорожки. "Раз мы при­чи­нили кому-то зло, не будем повторять", — мгновенно промелькнуло перед ним оправдание.

Запыхавшиеся омоновцы не заметили рытвины, проскочили ее, уперлись взглядами в несмытый дождем след похожего мотоцикла и дружно побежали по этому ложному направлению.

"А ведь человек все равно разбился! Причинить вред ему уже невозможно!" — подумал Гэгг, но вызывать назад зондеркоманду не захотел и продолжил заниматься обтесыванием куска ветки. Лог пару раз издала напоминающий стон звук, но неприятность переносила стой­ко.

— Сильно болит?

— А ты как думаешь? И все же что-то силь­нее болит у того, кто прыгнул с этого "трамплина"…

— Ты не могла настолько развернуть бегле­ца.

— Он повернул сам еще до столкновения. Толкнул меня левой частью руля. Смелый неумеха! Скорее, угнал чужую технику во время погони.

Прибинтовывая шарфиком кусок ветки к руке Лог, Гэгг представил себе судьбу мопедиста и произнес:

— Кстати, если он спасся — то спасся! За дорогой — чужая территория, чужая милиция, вряд ли туда побегут те, кто его преследовал…

— Спасай его дальше, а я пойду в сторону станции, — непроницаемым тоном изрекла Лог, проверяя свободной рукой надежность шины. — Всё — мелочи. Увидишь сам: наша миссия наполовину выполнена.

2

В купе Николая — проводника шестого вагона — появился запыхавшийся Григорич:

— Принял гостинец? Где он у тебя?

— Стоит под сиденьем.

Григорич достал бутыль с жидкостью, слег­ка отливающей синим, отвернул пробку и поню­­хал:

— Вот лгуны, интеллигенты проклятые! Го­­ворил, сорок градусов. Там все девяносто, если не девяносто шесть. Тьфу!

Григорич поставил бутыль на прежнее место и зло швырнул пробку на дно сундука. Не до конца открытое, упертое в тюфячок сиденье самопроизвольно опустилось, закрыло бутыль и лежащие рядом с ней коробки и узлы.

— А Катька твоя больше проводником не ездит?

— А зачем ей? Она факультет закончила и устроилась по своему делу.

— А мне жаль. Ловко она у тебя плясала. Ино­странцы так и кумарились, прямо с ума сходили, когда она заводила ногу за ногу.

— Слышал. Но при мне она плясок не устраивала. И вроде бы не плясала она, а просто так приплясывала или пританцовывала, когда по вагону шла.

— Вот-вот! Пританцовывала! И не обязательно шла. Иногда вижу: стоит, к стене прислонившись, а ноги под стук колес сами собой черт знает что выделывают. Итальянцы, болгары просто слюни пускали. А насмотревшись зре­лища, бежали в купе или в туалет — срочно трусы менять. Даже мне на то жаловались.

— А по трусам у нас больше Тамара специалистка. Не понимаю, что в ней находят. Сорокалетняя тетка. Лицо — картошка в мундире. На голове — шрам после катастрофы. Фигуры — никакой. Во-о-още не фигура, а какой-то ящик из-под холодильника. Но всякие командирован­ные как увидят — так сразу к ней под ушко: "А можно с тобой поспать?". Что за чудеса? Понять не могу.

— Будто не знаешь! Никогда не было с ней такого. Десять, двадцать лет назад мужики пле­ва­ли с высоты на эту вечную холостячку. А сра­зу после катастрофы и началось. Что-то сдви­ну­лось у нее в мозгах. Наверное, слышал?

— Что-то когда-то знал, но без подробностей…. Как катапультой ее выбросило...

— И правда как катапультой! При столкновении поездов пробила головой двойное стекло, метров на двадцать отлетела от пути из-за центробежной силы на месте поворота. А в больнице близ станции ей повезло. Туда приехал оперировать шишку-еврея нейрохирург из Львова. Восемь­десят два осколка у Тамарочки из мозготуры выдрал. Сделал разминку перед основной задачей... Вот с той поры и пошло! А не подшутил ли случаем профессор? Может, проведал о какой-то хитрости? Пожалел старую деву? Фокус здесь — не фокус, а жизнь вытворяет еще не то. Красавицы услаждаются уголочком разбитого корыта, страхолюдины — при трех мужьях и четырех любовниках.

— Возникают вопросики. Бывают случаи, — вдруг примкнул к разговору третий, молчав­ший до сих пор проводник и пропищал не­обычно тонким голоском: — Слышал я по FM загадку: "Отчего мистер Фрамм, молодой-здо­ро­вый-кра­сивый-ум­ный-обра­­­зован­ный и богатый, женился на миссис Брэгг, старой-бедной-глупой-не­кра­­си­вой и больной?"

— Го-го-го! — заржал начальник поезда. — Я знаю почему! Да и вы оба знаете!

И трое железнодорожников захохотали так громко, что из соседнего купе высунулась недовольная женская голова:

— Ребенка разбудите! Нельзя ли поспокойнее!?

— Бабы только знают, как раскрасить мордочку, — продолжил разговор тонкий голос, — а о прочем не подозревают.

— Так они больше ма­жутся не для мужиков, а из форса перед подругами. Иначе бы рас­крашивались куда как скромнее. Одна так и стре­мится забить другую своим видом. Чингачгуки — Великие змеи какие-то... Смотрят: у кого перьев больше.

— А на меня осенью в самый листопад начинает действовать и самая безобразная раскраска дамских физий. Такое ощущение, будто откусил край неба, будто выспался в маковом поле. В чем дело? Витаминов не хватает или наоборот прет их избыток от прошедшего лета?

На лице Николая прорисовалось мучительное непонимание. Он веселился вместе со всеми, но почему друзья веселятся — до него не доходило:

— Так что эта некрасивая и старая была очень хозяйственная и добрая?

Начальник с другим проводником так и прыс­нули, зажимая ладонями рты.

— Еще не встречал таких чуваков, прошу про­щения, вьюношей, которые бы ценили дамскую хозяйственность и доброту...

Теперь хохотали только двое. Николай застыл с открытым ртом.

В проеме двери опять показалась недоволь­ная женская голова, глянула очень осуждающе, ничего не сказала и скрылась, как на секунду выглянувшая из облака луна.

3

— Что?! Что-о? — пропел опер. — Половина отряда вернулась назад. Никого не нашли. Другая половина отправилась к туннелю. Перекроют старое шоссе и будут опрашивать еду­щих и идущих.

— А мы?

— Звонила учительница из Гуляевки. Ее ученики видели у железки окровавленного дяденьку, а рядом с ним погнутый мопед. Где-то за светофором после развилки. Справа от линии. А от какой линии из двух — не сказала ни­чего внятного. Побоялась ошибиться.

— Так это в районе бывших дзотов. Там од­ни болота.

— А что делать! Будем проверять.

И все-таки идти пешком милицейские не собирались. Оба их вседорожника с ревом въехали на железнодорожную насыпь и довольно быстро двинулись вперед, держа левый рельс между колесами. Неровное, судорожное, но в то же время ловкое и решительное движение машин напоминало боевик. "Какие кадры пропадают!" — произнес бы иной режиссер. Но режиссеров не было. Зато топающий нетвердой походкой старик, лет восьмидесяти, глядя на ребячество ментов, презрительно плюнул и пья­­­но произнес, жалуясь стихиям воздуха:

— Ух, играются! Ух, делать циркачам нефига!

На светофоре держался красный свет. На развилке машины разъединились. Новая машина свер­нула, старая поехала прямо.

— Похоже, здесь, — выглянул из окна последней машины водитель. Все пятеро высыпали наружу и принялись шарить по кустам. Со стороны их действия выглядели чрезвычайно уморительно. Взрослые солидные люди ходили взад-впе­ред, раздвигали ветки, пригибали подошвами тра­ву. Вскоре вся их униформа ока­залась в полынном крошеве, репьях, колючих се­менах череды.

Пятеро разбрелись в разные стороны, под их ботинками захлюпала вода, кое-кто уже успел по колено провалиться в болото...

— Вижу лежащий мопед! — прокричал сержант, осматривавший кусты у пожарной канавки.

Остальные бросились к нему. Опер вызвал по рации вторую машину и спросил у сержанта:

— И где раненый?

— Нигде нет. Последний раз видели, когда он валялся под какой-то кривой ольхой.

— То и я слышал, но где он валяется? — стоящий на сухом пригорке опер незаметно для себя наступил на маленький блестящий кружок и вдавил его в грязь…

— Хозяин мопеда, насколько помню слова детей, то лежит без движения, держась за проткнутый живот, то ползет.

Подъехала вторая машина. Четверо выскочили из нее и также стали осматривать кусты. В первую машину вернулись три милиционера, она проехала метров десять, съехала с рельса. Поиски продолжились и в новом месте.

— ПО — О — Е — З-ДД! — закричал оставшийся у первой машины опер.

Водитель ринулся спасать стоящий на шпалах второй автомобиль.

4

Пройдя целое поле — две трети пространства от горизонта до горизонта, Дмитрий Пещный захотел взглянуть на часы. Рука показалась легкой: часов на ней не было. Их не удалось найти в сумке. "Остались на месте привала", — понял он. Возвращаться на­зад к туннелю не хотелось. Прошагав еще метров пять, Дмитрий понял, что так это дело оставить не может. Циферблат часов состоял не из двенадцати, а из двадцати четырех больших делений. Из-за этой особенности было невозможно перепутать утро и вечер. Такими часами можно пользоваться за Северным тропиком или не­вы­лаз­но находясь в пещере, погребе или среди нестихающей бури... Да и причем здесь буря! Над головой — серое небо. Редко когда видны звезды и солнце. А человеку, который часто бодрствует по двое суток, для отдыха достаточно когда девять часов, а когда и час... Пришел домой в семь вечера, уснул. Через час проснулся, но откуда видно, что через час? Можно вообразить, что проспал шар земной и опаздываешь!

Предвидение — на поверхности. Насторожиться бы раньше. Много раз Дмитрий собирался переустановить врущий календарь, но какое-то суеверное чувство его останавливало. А если не нужны дни-недели-месяцы, то как бы не требуются и минуты с секундами. Всё время можно пустить побоку…

И все же Пещный двинулся назад. Но что это! Перед туннелем крутятся человек пятна­дцать милиционеров с автоматами наизго­тов­ку. Некоторые в касках. Проходить этот неожи­данный заслон нисколько не улыба­лось. Дмит­рий свернул с дороги на тропинку, ведущую к небольшому озерцу, и решил по­дождать на его берегу момента, когда события изменятся. Подойдя к воде и постояв пару минут, опираясь на голубовато-се­рый валун, Пещный понял, что переждать не дадут и дорогу к туннелю не освободят. И действительно: вскоре от кустов вблизи туннеля оторвалась и рванулась по дороге в сторону Пещного милицейская ма­ши­на, вонзилась в большую лужу, подбро­сила воду вверх, лихо развернулась и остано­вилась в пяти метрах от валуна.

Из машины вышел высокий старший лей­те­нант, сопровождаемый двумя автоматчи­ками, и потребовал у Пещного документы. Спорить Пещ­ный не собирался. Надо пола­гать, на высокого большее впечатление про­извело не удостоверение личности, но лежа­щий в корочках железнодорожный билет "С-Петербург — Шап­ки" с надписью "туда и об­ратно". После очень дол­гих и весь­ма не­скром­ных расспросов о том о сем милицио­неры осведомились у Дмитрия, не видел ли он на дороге или в кювете лежащего человека. Переспрашивали они раз пять, буд­то не дове­ряя первым полученным ответам, и, уходя, старший спро­сил еще раз: "Так что? Нигде никто не валялся?".

После этого эпизода Пещный решил забыть про исчезнувшие часы с двадцатью че­тырьмя боль­­шими делениями ("Пусть идут, пока не заржавеют") и пошел не к туннелю и не к станции, а по грунтовой дороге, идущей через поле к какой-то возвышающейся вдали каланче. Пещ­ный полагал, что рядом с ка­ланчой или силосной башней — понять, что это на самом деле, было сложно — находится разъезд. Этот путь вроде бы нигде не затапли­вало, сворачивать вре­мя от времени на поле или на спасительные кочки не было необхо­димости.

Метров через пятьсот Пещный увидел слева между полем и дорогой лежащего в позе эмбриона человека. Человек слегка дергался и по­виз­гивал. Эта картинка, сопряженная со странны­ми действиями милиции, чертила в голове Дмитрия уходящую в прошлое искру, в которой светилось многое, но не хватало слов и мыс­лей, не хватало шестого чувства, чтобы рас­шиф­ро­вать поданный свыше знак, пометить его требуемым титлом. Впереди на дороге показалась едущая навстречу Пещному группа автомобилей. Из них один — милицейский.

Но эта машина как раз прогазовала мимо. Зато рядом с лежащим вдруг появился долговязый джентльмен и, обратившись к дороге, принялся голосовать…

5

Помощник машиниста на расстоянии в два-три поездных состава заметил стоящий поперек рельсов раскрытый милицейский джипик. Да в таком месте, в котором ни до­рог, ни переездов. Рядом с джипиком как будто никого не было. Солнце играло на стек­лах автомобиля. От­чаянный свет сине-фиоле­тового маячка еле виделся в сияющем мареве.

— Совсем очумели! — почти неслышно про­мычал помощник, давая оглушительный сигнал. Ему пришла в голову мысль, что ма­шину вели пьяные, сдуру махнули по путям, а, оказавшись пленниками насыпи, осознали, что приспичило. "Ишь, скромники какие! Делали бы свое дело, не от­ходя от тачки, а лучше — прямо в ней".

Джипик оставался на том же месте. Почти не разжимая зубов, помощник произнес в микрофон команду на торможение, принялся крутить маховички сам. Страшно закряхтели тормоза, посыпались искры из буксов.

По всему поезду полетели с верхних полок чемоданы, пассажиры и бог весть что. Почти во всех купе закатались по полу бутылки. Ле­тя­щие пассажиры хватались руками за что ни попадя, даже за лишенные плафонов бестене­вые лам­пы. Головы ниженаходящихся на время убе­лялись от паров ртути и осколков олюминофоренного стекла. Минут через две­над­цать поезд вновь набрал обыч­ный ход — ибо в джип успел влететь расстегнутый, рас­поя­сан­ный сотрудник, виртуозно съехать с рельса, а затем затормозить авто, держа бам­пер под углом сорок пять градусов к горизон­тали — так показалось оглянувшемуся назад ведущему поезд железнодорожнику.

— Ай! Пронесло! — вытирая тыльной стороной руки физиономию, произнес он вслух — Даже сообщать о происшествии не хочется…

6

Однако пассажиры мало что поняли. Они не поняли и того, что беда их миновала. Вос­поль­зо­вав­шись общим замешательством, наи­бо­лее пред­при­им­чивые полезли в чужие сумки и баулы, а кое-кто даже на всякий слу­чай заглянул в соседние купе: "Всё ли, дес­кать, у вас в порядке? Никто не ушибся?" — и умывал душу острой эмоцией, когда купе ока­зывалось пустым, но со всеми атрибутами чу­жой респектабельности. Только некоторые из пассажиров стали так себе, на всякий случай, поглядывать направо — налево.

Особое беспокойство проявил Ипполит Недуев, в нарушение всех правил везший в пассажирском вагоне восемьдесят четыре видеоре­ко­дера. Все шишки достались охраннику Шад­рину.

— Эй ты, Шадрин! — резко, но вполголоса исторг из себя Ипполит. — Что прохлаждаешься? Шуруди!

— И сам вижу: пора… — промычал охранник.

— Вот самвиж и порай! Порай! Кто тебе ме­­шает?

Товар располагался в нескольких обычных купе и купе проводника. Вчера при­шлось изрядно раскошелиться за каждое из восьмидесяти че­тырех мест. В пути всякий раз, когда Ипполи­том овладевало беспокойство, неизменно раз­да­ва­лось: "Шадрин" или "Эй, ты, Шадрин!", но дело было не в словах, а в интонации. Имен­но по ней Шадрин понимал, чего от него хотят. Шадрин бегал по вагону, пересчитывал, делал вид, что поправляет веревки, заново перевязывает, натягивает, а на самом деле проверял: нет ли перед ним пустой коробки вместо упакованной техники? Месяца три на­зад они с Ипполитом уже дали маху и поте­ряли треть товара — вся брокерская прора­ботка пошла насмарку. Делая обходы, охран­ник старался вовсю проявлять свойства ужа, котенка и лисы одновременно, был вальяж­ным, вежливым, остроумным — иначе бы его выбросили с незаконных мест вместе с това­ром, невзирая на словечко, замолвленное проводником и сделанные пассажирам мел­кие подарки. Сейчас Шад­рин устроил гене­ральную проверку. А отошедшим от испуга пассажирам как раз хотелось веселиться. Они как бы заново родились и особенно настой­чиво принимались издеваться над Шад­ри­ным. Шадрин отшучивался, но при плохом обороте вполне мог наплевать на свои обя­занности и как следует врезать. Это чувство­валось, но люди в вагонах были не всегда робкого десятка. Издевались больше не над деятельностью Шадрина, а над его внешно­стью. Пробритое место на затылке Шадрина ску­по обрастало хилыми во­лосками, а из центра плеш­ки выступал кусочек мозга — пару ме­сяцев назад сюда был нанесен удар бутылкой. Череп бывшего десантника был готов и не к та­ким неприятностям. Ме­дики тогда обработали рану, но отказались вырезать ку­сочек выступающей ткани. Сейчас, пере­считывая коробки на полках, Шадрин маши­нально проверял двумя пальцами и наличие на голове наружного мозга — дурная при­вычка толь­ко возникла, но уже казалась неис­ко­ре­ни­мой. Пассажиры были в курсе проис­шед­ших с охранником событий. Некоторые из них даже просили разрешения потрогать вы­ступ. Потрогать шишечку на голове у дяди очень хотелось и один­на­дца­ти­лет­нему Ва­лику, но мама ему упорно не разрешала и на­конец заявила: "Вот пощупаешь, пощупаешь — у тебя такая возникнет". Валик внял ее словам и перестал приставать. А си­дящая напротив дама лет пятидесяти шести воскликнула с суеверным ужасом:

— Да разве можно такое говорить ребенку! Он впитывает всё, что слышит, и до скончания веков держит в себе мамашины заклинания. Ва­ши слова — приговор, все равно что Дамоклов меч!

— Преувеличиваете. Да как раз и заостряете его внимание. Замечание я, конечно, приму к сведению, но как воспитывать иначе? — нарочито холодным тоном произнесла мать.

7

Начальник поезда делал обход вагонов. Если не считать синяков и ссадин у некоторых пассажиров, все обошлось без особых происшествий.

— Вот и ладно! Вот всегда бы так отделываться! — говорил себе под нос Вячеслав Григорьевич.

На полу в купе проводника шестого вагона по­яви­лась пахнущая спиртом лужа. Жидкость быстро испарялась.

— Что здесь стряслось? — спросил начальник и произнес: — М-да! — когда до него дошло, в чем дело.

Стеклянная фляга лежала на боку. Григорич перелил оставшуюся жидкость в бутылку из-под водки, потом закрутил на пустой бутыли пробку. Николай с интересом следил за эти­ми манипуляциями.

— Есть у тебя большой пластиковый пакет? — спросил начальник поезда.

— А вот лежит.

Григорич опустил укупоренную пустую бу­тыль в пакет, потом схватил с полки пассатижи и ударил ими через пакет по стеклу. Раздался звон.

— Вот это и покажешь встречающим, — потряхивая звенящими осколками, добавил Гри­горич, — скажи, что было происшествие на путях.

8

По шестому вагону разносили чай. Чай все наш­ли очень вкусным. Он был крепок и имел какой-то необычный привкус. А подаваемый са­­хар кому-то показался голубоватым. Но напиток пили все. Некоторые только для успокоения.

В одном из купе ехали студент электро­тех­ни­чес­кого университета Воскресов и сак­со­фо­нист Пи­тиримов, более известный в Пе­тер­бурге по прозвищу Петерман. Они впервые увидели друг друга в поезде и на внешний взгляд казались противоположностями: длинный, худой, во­лосатый, свет­ло-русый Воскресов и низенький, квадратненький, лы­сенький, с примесью какой-то знакомой, но нераспознаваемой неславянской черноты Пи­тиримов. Студент лицом походил на пе­сенно-есе­нин­ного деревенского поэта начала двадцатого века, а музыкант — на Окуджаву. При Питиримове был новенький сак­со­фон, а при Воскресове — сумка с книгами. Эти книги оказались отнюдь не учебниками.

— Что за антиквариат? — удивился Окуджава-Питиримов, словно впервые увидев торча­щие из раскрытой сумки переплеты.

Студент чуть не полностью выложил ее содержимое. На столе образовался букинистический развал. Окуджава принялся перебирать вет­хие томики:

— Так… Вера Рудич, Емельянов-Ко­хан­ский, Евсеев-Сидоров, Сергей Кречетов, Констан­тин Диксон... Ну, уж Рудич и Сидорова читать ни за какие коврижки не стал бы, у Диксона поглядеть пятое-десятое стоит. И я когда-то интересовался этим пластом. Правда, живых книг не видел. Только альманахи и журналы. Подавили, подавили этих авторов. А Кречетова-то как! Валерий Брюсов ступ­ню приложил. Обругал бы этого маэстро. Есть по­хо­жий случай: я другую фигуру — Голощекина порицаю за то, что захватил монополию в питерском джазе… Подзабыл, подзабыл Давид минимализм с авангардом. Джона Колтрейна, и того поминать не любит! Дюк Эллингтон, да Дюк Эллин­­г­­тон с Диззи Гиллеспи — деваться просто некуда! И, конечно, бить, бить нужно тех свежень­ких круассанов, которые в мятых брюках и нечищеных ботинках выходят на сцену, но поу­чать нужно за кулисами. На всю вселенную зачем вещать об их доморощен­ности? Компрометация джаза!

Окуджава-Питиримов положил перед собой то­мик Сергея Кречетова и начал бережно перелистывать.

— Книгоиздательство "Грифъ". 1910. Обложка А. Арштама.

Я летучій корсаръ. Я скиталецъ морей.

Видитъ в бурю мой призрачный взглядъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ВѢнчанный Божій серпъ,

властительный Атилла,

Пою тебя всей страстью слабых устъ.

. . . . . .

— А вот его Юлиан Отступник. О чем здесь говорится?

И все ж ты жив. И в смертной сѢни

Для Красоты забвенья нѢтъ.

Я пред тобой клоню колѢни,

Безумецъ, Кесарь и Поэтъ!

— А что дальше?

Куда иду я?.. О, если знать бы!

Я только путникъ, лишенный силъ,

В краю, гдѢ вѢдьмы справляютъ свадьбы

И бродятъ в полѢ огни могилъ.

— А можно я запишу одно стихотворение? Здесь четыре строфы. Последняя звучит:

О Царь отверженныхъ! О радость позабытыхъ!

О претворяющій в восторгъ земную боль!

Ты въ заревѢ вѢковъ — как сфинксъ

на черныхъ плитахъ,

Владыка гордыхъ сновъ,

священный Алкоголь!

— Перепишите хоть все стихотворения, — заявил Антон Воскресов. — Вы упомянули Брюсова. Как поэт — гораздо слабее Бальмонта, Блока, Гиппиус, Волошина… Мастеровитее некоторых из них, но это роли не играет... Важен результат! Однако если бы какой диктатор заставил меня на выбор написать чью-то биографию, то я выбрал бы биографию Валерия Брю­сова. Не понимаю, в чем дело. Будто гениальные символисты — какие-то при­­дурки; сифилитик от рождения Блок нравился как человек только курсисткам и Ахматовой; один Брю­сов — нормальный, но не в нормальности дело! Так себе купчик! Воображал себя Боэцием, жил за счет пробочной фабрики, продал себя большевикам. Может, они и убили его. Но есть в нем что-то блестящее… Объяснить никак не могу…

— И я не могу мысленно объяснить, но чувством — тоже чувствую! — неожиданно заявил Питиримов.

А в другом купе также была изба-чи­таль­ня. Валик читал книгу-перевертыш: "Алиса в стра­не чудес" и "Алиса в Зазеркалье", а его мама Юлия — "Конь блед" Савинкова.

— Алиса опúсалась! — восторженно произнес Валик.

— Описáлась?

— Опúсалась!

— Ох, не помню такого.

Зато в других купе никто ничего не читал. Даже глянцевые журналы не красовались на столиках. А те серенькие и желтенькие издания, что пассажиры по недоразумению купили у прошедших поезд насквозь глухих, блатных и нищих, давно втиснули в багаж или выбросили.

Правда, в третьем купе пятого вагона находились три очень книжных человека. Один из них даже прослыл чернокнижником, другой — поэтом, третий — Шалтай-болтаем. У чернокнижника была фамилия Симов, у поэта — Иванòвич, а Шалтай-болтая звали Руслан Околе­сов. Околесов резко выделялся изо всех. По внешнему виду, поведению и разговору он пред­ставлял собой еще ту штучку. Прозвище очень этому соответствовало.

Эта троица встретилась впервые. Симов и Околесов наотрез отказались от предложен­ного Ивановичем коньяка, но оба обрадовались, когда поэт купил в соседнем вагоне пять пачек чая.

— Откуда пачки? — удивился Симов. — Это зелье из экономии заказывают в мешках.

— Раз на раз не приходится, — ответствовал Иванович.

На троицу напала жажда. Всю оставшуюся дорогу они тем и занимались, что кипятили ки­пя­тильником бутылочную воду и заваривали чай. Воспользовавшись этими обстоятельствами, Иванович подливал и подливал соседям в чай коньяка. Те как-то особо не возражали. Сам Иванович пил коньяк и просто так, и в соста­ве чая, а потому быстро окосел из-за чрезмерного разбавления.

— Первый раз вижу такую привычку, — удивился Руслан.

— И я первый раз вижу, — не возражал Иванович, — хотя сам ее придумал. А привычка разумная! Люди пьют для того, чтобы опьянеть! Значит, все меры к тому надо принимать! А то, дескать, не разбавляю, не разбавляю… А чего ты, хрен, не разбавляешь, если пьешь, чтобы опьянеть?! Тогда — разбавляй! Пьет такой, знаете ли, а пья­неть не хочет. Так не пей тогда! Чего надо? Один идиотизм в подлунном мире.

На этой тираде Иванович одновременно об­мяк и посуровел. Всю остальную дорогу он толь­ко слушал и почти не говорил.

Далее состоялся…

РАЗГОВОР ОКОЛЕСОВА

И СИМОВА

О ВЕЩАХ ТАИНСТВЕННЫХ.

(нам при нем

быть не полагается)

9

Поезд прибыл с опозданием на сорок минут одновременно с другим московским составом. Некоторые из встречающих были сбиты с толку. К Николаю за посылочкой никто не явился.

— Что, не забрали остатки сладки? — изу­мился Григорич. — Вообще никого не было? Дела! Наверное, пошли к четвертому пути. А нас будут в Москве искать! Ты что думаешь? Так вот. Отдай пакет со стекляшками и бу­тыл­ку Катьке. А там уже пусть сами созвани­ва­ют­ся. И чаю нашего подбрось Катьке. Хо­рош чай. Жалко такой выбрасывать на ветер, отдавать всякому встречному-поперечному. Там у тебя и еще один сорт есть? Тот хуже. Иностран­цы жалуются. Вот тот — отдай барыгам. Сплавят где-нибудь по де­шевке. Благо картинку на пачки изюмы кра­сивую прилепили. Будто с флакона духов сняли. Чинара, понимаете ли, ин­­стру­мент му­зыкальный, тетка заголенная… Точно с древ­ней парфюмерии! Надо же догадались! Ловко вывернулись с художником! А пас­­са­жиры все равно не увидят этой мазюкенции. Ушли те времена, когда тешились подобными красотами. Как в прорву всё прова­ли­лось…

— Да не бойся, не бойся ты за Катьку! Не бандиты бутыль передавали! Все будут разговаривать со мной! Ты меня знаешь! Я со всеми посчита­юсь!

 

Часть вторая

"КИШЕНЬЕ

ПРОРВЫ"

Эффекты № 1 и № 2

(тип ювенильный; тип феминный)

1

— А почему полотенца в мусорном ведре? Константин, что здесь творится?

— Что? Где?

— А вот. Не видишь!?

— Вот это да! Любимая тряпота в грязи! Ха-ха-ха! Блаженной памяти — pia memoriae…

— Что нашел смешного? Сам выстирал?

— Я что-то начинаю понимать. Ты повадилась развешивать полотенца на кухне, а Валик — на кухне мыться. Наверное, когда вымыл руки, дернул за одно, все остальные тряпки посы­па­лись! Хы-хы-хы!

Та-ра-ра-бумбия!

Сижу на тумбе я,

И ноги свесил я…

— Смеешься что? Чебутыкина зачем из себя корчишь?

Константин, отец Валика, ничего не сказал и пошел к себе. Было некогда разбираться с че­пу­хой. В комнате-кабинете один ящик стола был чуть приоткрыт. Из щелки неряшливо торчал согнутый вдвое кусок шнура от элек­тро­брит­вы...

"Что бы это значило? — Константин приоткрыл ящик. — Dementia!"

Вилку шнура кто-то разобрал, болтов рядом с ней не оказалось... Похоже, кто-то разбирал и саму бритву, а потом неумело соединил части. Края ее корпуса не были заподлицо. Константин вотк­нул голые провода в розетку и начал щелкать выключателем на корпусе. Брит­ва не работала.

— Интересно, а чем теперь бриться? Долотом или шилом? Или бутылочным стек­лыш­ком? — вслух подумал Константин. — Что теперь буду делать вечером? Бороду отпускать?

Вошла Юлия:

— Ах, ты не знаешь, что сегодня делать! Зато я знаю. Отпрыска воспитывать!

Константин задумался. Срок для воспитательных действий у него остался небольшой: года полтора-два. Потом Валик наверняка обрастет интеллектом и до него словом и делом будет не достать, морально оторвется, начнет вращаться по своей орбите. А до сего момента предпринимать воспитательные меры не удавалось: три года Константин вообще не жил с семьей, плюс целый год работал без выходных и по две смены; после этого трудился около года только дома, и весь этот год ему приходилось интенсивно заглаживать сле­ды долгого от­сутствия. Конечно, ни о каких репрессивных мерах после перехода к домашнему образу жиз­ни не могло быть и речи. А вот теперь эти меры нужно принимать! Непривычно! Да еще ругать не из-за людей, а из-за вещей. И какая раз­ни­ца, люди или вещи? Где кончаются одни и начинаются другие? Все ерундой мазаны. Om­nia vanitas.

— Вернется, пусть идет ко мне, — подытожил неприятные размышления Константин.

— Да уж, конечно! — огрызнулась Юлия.

В своей комнате он включал и выключал мо­нитор, переходил от одного дела к другому, устраивал паузы; отвлекаясь, разглядывая картины и даже рисунок обоев, — а Валик всё где-то гулял. Это у кого в одиннадцать лет такое свободное детство? Кто другой умер бы с зависти! А этот гуляет, сколько хочет; ломает электробритвы и замачивает чистые полотенца в кухонных отбросах. Константин и сам не отказался бы от такого кайфа! "…сижу на тумбе я, и ноги свесил я, ох как весел я… Если бы догадался, и сам сотворил что-нибудь похожее назло Юлии. Вне сомнения".

Наконец, ближе к полуночи, раздался звонок в дверь. Ожидаемые слова Юлии "Где был?" не прозвучали.

— О-о-о-о! — простонала Юлия. — Где изварзакался? Где изорвался? Проще всё сразу вы­бро­сить, чем мыть и штопать...

— Мы с Сенькой были под мостом. Там лучше, чем в Саблинских пещерах. Были сначала с одной стороны моста, потом с другой, потом вышли, и одна тетя попросила нас проводить пьяного мужика до дома, он всё не туда шел и ничего не видел вокруг, а как сказал: "Дом четырнадцать", мы его довели до дома че­­тырнадцать, а затем оказалось не на той улице, оказалось совсем на другой, затем мы довели мужика до дома, потом опять вернулись под мост и были сначала с другой стороны моста, а потом с этой стороны моста, потом мы потом...

— Вот и будет потом-попом, суп с котофеем-котом, — добавила Юлия.

Константин начал морально готовиться. На­строй? Какой настрой? Что-то среднее между рычащим львом и инквизитором? Добавить в этот компот немного рассерженного медведя-ша­­туна и иезуита? И обязательно — нечто от предупреждающего крика петуха там или гуся и от тупого взгляда унтера Пришибеева…

Валик вошел.

— Добрый вечер, папа!

— Тэ-экс!

— Кто такой Тэ-Экс?

— Вот какой! — и Константин достал останки бритвы. — Это что такое?

— Это бритва.

— Я тебе дам, бритва! — вдруг заорал папаша.

Такого Валик не ожидал, в этом месте на него не повышали голос.

— Я тебе дам, бритва! — железобетонным голосом повторил Константин и ударил кулаком по столу, поднялся, схватил Валика за руку и потащил на кухню. — Что это, что это? — начал он тыкать в лицо Валику полотенца.

Бритва была делом понятным, но падающих полотенец Валик не видел и не понял, что значит это тыканье.

— Это полотенца! — пропищал-пропел Валик. Всё происходившее было для него каким-то шквалом.

— А это что? — и родитель стал дергать его за изорванную испачканную джинсовую курт­­ку.

— Это порвал пьяница, а потом упал в лужу и потащил меня за собой, — машинально от­­ветил Валя, но сам он уже давно отсутствовал, он давно вылетел из этой квартиры и летел где-то далеко, где-то высоко. Криков он уже не слышал, дерганий не ощущал. Где он летел? Под ним не чувствовалось земли, под ним и над ним не виделось облаков, плыли то светлые, то сумеречные пространства, пролетали ка­кие-то пятна-существа, похожие на белых аистов, но бесклю­­­вые... Полет сам по себе и не­ве­со­мость, непонятная тяга и отсутствие при­сут­ствия, бес­те­лес­ность. Когда-то и где-то. Всегда и везде. Нигде. А квартире стоял не сам Валик, а какая-то его десятитысячная часть. Валика не было, он растворился, исчез. Что-то говорили два голоса, то по отдельности, то вместе. Оказалось: некому узнавать эти голоса. Они то ругали Валика, то ругали друг друга.

2

Далеко за полночь в квартире на двенадцатом этаже царило веселье. Там как будто ничего не праздновали и словно бы отмечали одновременно всё: де раз в год можно позволить излишества. Только вчера встретили давно потерянных знакомых и пригласили. Собрались и уютно устроились два заядлых курильщика, а с ними — трое, покуривающих за компанию. Ув­леклись разговором и "дымогарку" заметили не сразу. Пришлось срочно открывать окна и двери. Однако курить продолжали и во время проветривания. Дым по коридорам, вестибюлям шел как от пожара. Только крепкий запах пепельницы, распространившийся повсюду, спа­сал случайных свидетелей от паники. "Надо же, веселятся!" — приходило кому-то в голову. Дело обстояло не так: избыточное курение сгла­­живало трения в общении и не слишком большое разнообразие закусок, запаздывания в их подаче. За чем-то приходилось бежать то в одни, то в другие "24 часа" (половина ночных лавочек, конечно, выставила таблички "Закрыто"), что-то при­ходилось спешно готовить. Невзирая на трения и неразбериху, застолье грозило продлиться до утра. Благо запасы обновлялись, стопки были мелкие, а курили гораздо больше, чем пили.

В три часа ночи, во время паузы в разговоре, когда курильщики-собутыльники смотрели перед собой глазами ёжкиных кроликов, уже минуту собираясь с мыслями, когда в окна жел­то и остро глянула большая выпуклая луна, в клубах дыма появился закутанный в белый саван призрак. Призрак шел прямо на общество и еле заметно пошатывался. То ли действительно по­ша­тывался, то ли просто толчками вздрагивал. Женщины завизжали. Призрак медленно, поступью вибриру­ю­ще­го манекена, приближался к столу. Хлопнулась в обморок представительная дама, сидевшая с краю. Хозяин квартиры привстал на своем месте:

— Вот так штука! Смотрите! К нам Валик пришел! А Сенька-то давно спит!

Это был действительно Валик, закутанный в белую простыню,