Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
Конференция "Управление жизненым циклом. Системная инженерия» (Россия, Москва, ОАО "ВНИИАЭС", 26 марта 2009 г.) проводится с целью изу...полностью>>
'Закон'
Настоящая модель системы оценки качества образования в муниципальном общеобразовательном учреждении «Екатерининская средняя общеобразовательная школа»...полностью>>
'Учебно-методический комплекс'
Учебно-методический комплекс курса составлен с учетом требований Государственного образовательного стандарта высшего профессионального образования 20...полностью>>
'Документ'
В селе Сумароково Сусанинского района находится комплекс зданий Свято-Троицкого женского монастыря, основанного когда-то на средства и стараниями пом...полностью>>

Бердин А. Т. Призрак «Уфимской Атлантиды»: как он создается. Уфа: рио рунц мо рб, 2007. 247 с

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

АКАДЕМИЯ НАУК РЕСПУБЛИКИ БАШКОРТОСТАН

ЦЕНТР ИЗУЧЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНЫХ И ЯЗЫКОВЫХ ОТНОШЕНИЙ

А.Т.БЕРДИН

Призрак «Уфимской Атлантиды»:

как он создается

Авторский историко-критический сборник

Уфа —2007

Бердин А.Т. Призрак «Уфимской Атлантиды»: как он создается. — Уфа: РИО РУНЦ МО РБ, 2007. — 247 с.

Сборник включает в себя развернутые рецензии на брошюры С.А.Орлова «Ликвидация Уфимской губернии: как это было» и «Пирамида Салавата», а также размышления автора, посвященные социально-философскому анализу проблем истории Башкортостана и России, значимых для всех нас: эпохи пугачевщины и гражданской войны 1917-1921 гг., обретения Башкортостаном национально-территориальной автономии и т.д., а также разоблачению стереотипов и концепций, распространенных в современной псевдонаучной публицистике, и позволяет четко определить их содержание, методологию, истинные цели и место в современном общественном сознании.

Рекомендуется научным работникам, преподавателям, аспирантам, студентам, политикам, и всем, интересующимся проблемами социальной философии, политологии, истории Башкортостана и России.

Рецензенты: доктор исторических наук Л.А. Ямаева

(ЦИНиЯО АН РБ)

кандидат философских наук Г.Н. Ишбердина

(ИСЭИ УНЦ РАН)

СОДЕРЖАНИЕ

ПРИЗРАК «УФИМСКОЙ АТЛАНТИДЫ»:

КАК ОН СОЗДАЕТСЯ………………………...……….......................4

От автора……………………………………………………………..…4

1. Методологические замечания………………………...…….……11

2. Переход в неведомое………………...………………………….…14

3. Казаки, мужики и башкиры…………………………..………….44

4. Соглашение с лукавым……………………………….…………..54

5. Страсти по Валидову……………………………………………...69

6. Рождение в муках, или почему Башкирия стала Малой……..79

7. Разорванная Башкирия: пути к возрождению..……...………..88

8. «Новые русские» до Абрамовича……………….…...…………..91

9. Новые чиновники………………….……………………...……107

10. Лирическое отступление…………………………..…………...112

11. Царь Голод…………………………………………………...…..122

12. Расширение в тисках…………………………………………...139

13. Немного футурологии………………………...…...……………156

Заключение, или еще раз о методе………………………………..163

ПИРАМИДА НЕНАВИСТИ……………………………………….167

От автора……………………………………………………………..167

1. Главный вопрос………………………...………………………...168

2. Суть культа…………………………...…………………………..171

3. Строители согласия………………...……………………..……..177

4. Нецензурная история………………...…………………………..183

5. Мобилизация………………………….…………………………..193

6. Война Салавата……………………….…………………………..195

7. Жертвоприношение……………………...………………………208

8. Злоба на Злобина………………...………...……………………..218

9. Нехорошая глава…………………………………………………222

10. В Москву за правдой……………....……………………………228

11. Возвращение Салавата и немного публицистики……...…..231

12. О памяти и памятниках………………………………………..235

13. Матрица-перезагрузка: битва идолов……………………..…237

Заключение…………………………………………………………..239

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ…..…………244

ПРИЗРАК «УФИМСКОЙ АТЛАНТИДЫ»:

КАК ОН СОЗДАЕТСЯ

От автора

Сон разума порождает чудовищ.

Ф.Бэкон, «Новый Органон»

К чудовищам, порожденным сном разума, Френсис Бэкон относил призраки, созданные леностью ума, суеверием, корыстными интересами людей: Призраки Рода, Призраки Пещеры, Призраки Рынка. История добавила к ним много новых, диковинных разновидностей. Долго бродил по несчастной Европе Призрак Коммунизма [К.Маркс]. Его успешно сменили Призрак Глобализма, Призрак Терроризма и прочие джинны из лабораторных бутылок. К этим фантомам в Башкортостане добавился свой провинциальный вариант — Призрак Уфимской губернии, «Уфимская Атлантида», по выражению С.А.Орлова [1, с.4].

Реальную, хорошо известную историкам территорию назвали Атлантидой. Уфимская губерния, административно-территориальная единица, занимавшая центр страны башкир, сердце башкирского народа, получила свое искаженное, как в кривом зеркале, отражение — Уфимскую губернию вне Башкирии [1, с.51], вне башкирской истории. Со страниц брошюр Орлова вырастает странная губерния-призрак, Атлантида, которой не было. И быть не могло, и надеюсь, не будет. Ф.Бэкон, основатель современной научной методологии, считал, что с призраками нужно бороться.

Последуем его совету. Посмотрим, как создается исторический мираж, призванный заслонить собой целый период реальной и богатой истории Башкортостана.

Из вала политизированной критики, захлестнувшего в последнее время информационное поле нашей республики, несколько выделялись, причем в лучшую сторону, материалы Сергея Орлова. Настолько, что в свой предыдущий историко-критический сборник я не включил свое мнение о его работах, хоть и познакомился с одной из них — «Уфимская губерния» [2] по Интернету, на его собственном сайте, и возражения по его позиции у меня — были. Мне казалось, что его исследование — очень спорное, но интересное и искреннее, не вписывается в заказную компанию дискредитации башкирской истории, науки и самого существования Республики Башкортостан. Компании, ничего общего не имеющей с настоящей наукой и серьезной политикой.

Но вижу, что ошибся. Вышла его брошюра «Ликвидация Уфимской губернии: как это было» [1] тиражом 5000 экз. Текстуальных разночтений с интернетовским вариантом — никаких, а вот вывеска… С.Орлов нашел спонсоров (естественно, в суверенном Татарстане, искусственность суверенитета которого, похоже, его совершенно не беспокоит, в отличие от родного, но не оценившего достоинств автора Башкортостана [1, с.70]), и отныне его краеведческие изыскания влились в крикливый хор швецовых и исхаковых. Компании, уровень научной аргументированности которой ниже даже любительского, а уровень корректности (не только политической, но и обычной, принятой в кругу нормальных людей) — вообще выходит за рамки элементарного приличия1.

Понимает ли автор, что тем самым его краеведческое исследование становится инструментом для достижения политических целей, отнюдь не способствующих ни стабильности, ни процветанию, ни дружбе народов Башкирии — вопрос не ко мне.

Право на личную оценку тех или иных событий следует признавать за всеми, если они не искажены от такого пересказа.

В рамках любительского исследования в Сети эффект такого искажения, на мой взгляд, не превосходил пользы от оригинальности, искренности и эрудиции автора. В рамках упомянутой компании — превосходит многократно, этот эффект, напротив, сводит на нет все положительное, что возможно из книги Орлова почерпнуть. Уже написав значительную часть текста, в рамках научного проекта по изучению «фольксхистори», сомневался — стоит ли отдавать его в печать в виде брошюры? Может быть, диалог вне рамок «войны памфлетов» еще возможен? Но оправдались самые пессимистические прогнозы. Последней каплей стал выпуск очередного опуса Орлова «Пирамида Салавата» [3].

Таким образом, в представленных размышлениях заключено рецензирование сразу двух работ С.А.Орлова (к следующему изданию планируется приложить оценку близкой по тематике брошюры А.А.Дильмухаметова [4]). Предмет моего исследования значительно шире рамок рецензии, но и от рецензирования никуда не денешься, поскольку опусы Орлова отнюдь не безвредны. Как в любой рецензии, структура книги зависит от структуры анализируемых работ, отдельные ее разделы приблизительно соответствуют таковым в текстах названного автора, что выделено названиями, стилизованными под заголовки глав его текстов. За исключением отдельных вставных глав, вычленяющих определенные стороны методологии С.А.Орлова либо проблемы, самим Орловым неучтенные, но необходимые для понимания темы.

Я решил последовать совету самого автора «Ликвидации Уфимской губернии…». Который считает сам себя «в некотором роде свидетелем» описываемых им событий (в период которых г-на С.Орлова не существовало даже в проекте), и приглашает читателя «судить», «насколько объективен» он в качестве такого свидетеля [1, с.4]. Подчеркиваю: данная работа не преследует собой обличительных целей. Менее всего я хотел бы, как в «Мастере и Маргарите», «призвать ударить, и крепко ударить по пилатчине», то есть по орловщине, швецовщине и т.п. Моя цель — иная.

Она состоит в том, чтобы, пользуясь книжкой Орлова в качестве неудачного примера, поразмыслить вместе с читателями над столь сложной и трагической эпохой, как период Гражданской войны и рождения башкирской автономии. Эпохой, эхо которой сказывается и сегодня (а может быть, сегодня — как никогда за последние 70 лет). Эпохой, трагедия которой объединяет народы Башкортостана и всей России. Без осмысления ее проблем нам всем сложно двигаться дальше. По крайне мере, по моему личному мнению. И от нас зависит — осмыслить ее спокойно, с чувством меры и уважения к памяти предков, понять их тяжелый героический опыт, и тем самым — закрыть эту проблему. Чтобы не повторять ошибки предков, не утерять их творческое наследие, и в тоже время найти пути решения проблем, которые сами они решить не успели. Или оставить ее открытой, как гноящуюся рану, без присмотра, чтобы питалась ее бесшумно сочащейся кровью воронье, отравляющее сварливым карканьем жизнь живущих и еще не рожденных.

Теперь, что касается моей личной позиции. Я ничего не должен ни власти, ни оппозиции. В крайнем национализме упрекнуть меня не сможет никто, знакомый со мной лично либо читавший мои публикации. Что могут с чистой совестью подтвердить все мои русские, татарские и башкирские друзья — инженеры и офицеры, крестьяне и ученые, бизнесмены и служители Веры. Когда башкирские власти позволяли так называемым «националистам» «выпустить пар» — я молчал, и не участвовал в этой наивной игре. И не слишком беспокоился, поскольку крайних форм она не принимала, уступая по резкости даже «ненасильственному национализму» наших татарстанских соседей [5]. Но когда из-за слабости власти создается положение, опасное для стабильности национальных отношений в республике, когда пытаются дискредитировать саму историю моего народа — я молчать не желаю, хоть у меня, как у всех нормальных людей, немало куда более серьезных и интересных проблем, чем перебранка с очередными шоуменами от политики.

Иное дело, что в узкоспециальных областях к серьезному рассмотрению (в былые времена) допускались выводы только профессионалов в данной области. Например, в истории — историков. Но сейчас у нас историей занимаются все, кому ни лень. Все историки. Врач Мулдашев, экс-биржевик Швецов, «единственный башкир-специалист по валюте» [4] Айрат Дильмухаметов, «основатель науки башкордологии» Салават Галлямов, отставной милиционер Орлов, биолог Путенихин, «уфолог» Ажажа и математик Носов с Фоменко, — все объясняют народу, какой была в действительности наша история. Все, кроме самих историков. И народу это нравится. Правильно, зачем учиться, когда каждый чувствует себя знатоком и первооткрывателем, прочитав пару диких брошюр? Тем более, если эти опусы льстят его ущемленному нелегкой нынешней жизнью личному самолюбию, которое он принимает за ущемленное национальное. Писания группы Швецова — Орлова опасны хотя бы потому, что выдаются за выражение мнений какой то части русского и татарского населения, и тем самым создают ложное представление о тенденциях подлости в подходах к национальному вопросу, свойственной в действительности не этому населению, а только самим авторам означенных опусов.

Судите сами: там, где трайбализм и русофобия процветают, где русскоязычное население действительно подвергается дискриминации и опасности насилия — такие политики молчат. Там где, в силу более высокого уровня культуры коренного населения и его давней близости с русскими, подобные инциденты не наблюдаются — принимаются визжать о ненужности национальных образований или отторжении у них каких-либо территорий. Уверен, топнет их настоящий хозяин ножкой — и хор вновь свернется, как компания С.Веремеенко в финале президентских выборов в РБ.

Как такое поведение называть? Мое мнение — подлостью. Когда слабы — молчим в тряпочку, когда сильны — наглеем (хотя в данном случае, существует ли эта «сила» — еще большой вопрос). Может быть, потому, что в первом случае защищать интересы «земляков» — хлопотно и чревато, а во втором — легко и прибыльно, особенно, если их никто и не нарушает. Легкость, казалось бы, абсолютно нелогичной пропаганды такой «защиты» объясняется просто — людям всегда всего мало. Человека нетрудно убедить в том, что ему «недодают», «недоплачивают» — прав, денег, любви, славы.

При этом мало кто задумывается над анализом реальных альтернативных вариантов. Т.е. станет ли на самом деле лучше, если ситуация изменится, причем по реально возможному, а не желаемому сценарию? В особенности, если на самом деле человек живет относительно комфортно, и ему просто трудно представить, что его ждет, если он, нарушив хрупкое равновесие стабильности, потянется за большим. Именно эта особенность человеческой психики была полностью использована при агитационном обосновании распада СССР. Республикам объясняли, что их обворовывает «империя зла». (Это выражение голливудского актера Р.Рейгана, предшественника нынешнего мастера комедии на ритуальном посту главы одной сверхдержавы, почему-то очень популярно в татарстанской публицистике [5, с.26], с которой столь дружен Н.Швецов). России, напротив, внушали, что на ней, бедняжке, балластом висят остальные республики. Армянам Карабаха — что они жить не могут без транслятора, принимающего армянское радио, азербайджанцам — что армяне претендуют на их территорию. Рабочим — что они получают меньше американских рабочих, а колхозникам — что меньше голландских фермеров. Весь трюк в том, что формально подобные сопоставления иногда правильны, но в действительности — не когерентны (несопоставимы по критериям), и ведут к совершенно ложным выводам. Последствия, как говорится, на лице.

Сколько теперь получают наши рабочие и крестьяне, мы знаем. Как процветает ныне Карабах, все Закавказье и Средняя Азия — спросите у торговцев на рынке или у шабашников. А уж потуги воссоединения с одной только маленькой Беларусью полоскаются в прессе двадцатый год. Правильно, ломать — не строить.

Тем более все сказанное относится к столь нежному цветку, как межнациональное согласие. Оскорблять национальные чувства «коренных», зная, что за это не получишь битой по голове — для этого не нужно ни ума, ни храбрости. А вот если ума достаточно, чтобы понять, что при худшем раскладе из-за твоих писаний когда-нибудь может получить по голове кто-то другой, и не дай Бог, в массовом порядке — для этого нужна именно подлость.

Поясню, в данном случае я не считаю, что, скажем, башкир оскорбляет история Уфимской губернии, пусть и в специфическом изложении С.Орлова. Тем более что в нормальном, научном режиме, она изучается на всех исторических факультетах Башкортостана, по ее проблематике выходят статьи, монографии и популярные издания (см. историографию в книгах: Синенко С.Г. Город на Белой реке. — Уфа: ГРИ «Башкортостан», 2002; Азнабаев Б.А. Уфимское дворянство в конце XVI – первой трети XVIII вв. Землевладение, состав, служба. — Уфа, 1999.), ей посвящены регулярные рубрики в местных СМИ: в журнале «Уфа», в газете «Уфимские ведомости».

Но попытка реального территориального или правового ущемления их национально-территориальной автономии — оскорбила бы тяжело и безусловно. А с публикацией своего труда в Казани, в политически совершенно определенном формате, С.Орлов вписался именно в этот процесс. Добровольно, под ответственность Н.Швецова [1, с.71]. О чем я искренне сожалею, уж поверьте, г-н Орлов. Некоторые ученые, написавшие, по простоте душевной, предисловие [6, с.4] к опусу за Вас «ответственного», скоро об этом пожалели, поняв, в какой компании оказались. Когда это поймете Вы, не знаю, но надежда умирает последней. С самим-то Швецовым и так все ясно. Его мотивы откровенны, как мычание. Это страстный призыв: «Дай порулить»! Любой ценой. Если дадим, то, как всегда, за ценой не постоим — но не он, а мы, простые граждане.

Не заставляйте целый народ жалеть, что он не пошел по чеченскому или крымско-татарскому пути развития — пути замкнутого, потенциально враждебного России этнического анклава или диаспоры, всегда готовых к яростной конфронтации, к занятию маргинальных и криминальных ниш в экономике, и крайних позиций в политике. А ведь воинственности и самомнения башкирскому народу для подобных тенденций исторически вполне хватало — Вы сами это признаете [1, с.32, 34]. (Вот характерный пассаж: «Заклятый «башкироед» т.Эльцин (руководитель Уфимской губернии — С.О.) в своем докладе ЦК так и говорит, что в Башкирской советской республике господствует шовинистическая военщина. Но и с совершенно объективной точки зрения военное происхождение Башкирской республики не может подлежать сомнению [выделено С.А.Орловым. — А.Б.]. Большинство ответственных деятелей РСФСР ценили и ценят ее прежде всего как поставщика хороших «вояк» в рядах Красной Армии. Лучше всего в республике сейчас поставлено военное дело…») [1, с.59]. Они могли и далее жить по такому, военизированному стереотипу поведения. Но история (и наши предки) рассудила иначе. Не заставляйте башкир пожалеть о таком выборе — это не несет блага ни моему, ни Вашему народу. И создает странное представление, что Россия уважает только грубую силу, только тех, кто готов нанести ей наибольший ущерб. А тех, кто желает жить в ней в мире и братстве — презрительно игнорирует. Отнять уже данные права намного болезненней и конфликтней, чем не давать их вообще [А.М.Буровский]. Тем более, если эти права (автономия) были не просто «даны», но добыты в сложных, часто кровавых и противоречивых коллизиях российско-башкирских отношений, нашей общей истории.

1.Методологические замечания

Применяй умеючи метод этот!

В.Маяковский

Несколько слов о методологии и источниковой базе брошюры С.А.Орлова. Утверждая, что «с помощью ножниц и клея нам смонтировали новую историю» [1, с.68], в действительности автор основывает свое исследование на официальном сборнике документов «Национально-государственное устройство Башкортостана / Авт.-сост. Б.Х.Юлдашбаев» [7; 8; 9] (61 ссылка из 161). Сборника, вышедшего в «националистическом», по мнению Швецова, издательстве «Китап», под эгидой опять же «националистического руководства» [6, с.23] УНЦ РАН и АН РБ.

Остальные ссылки — так же из трудов, вполне официально изданных в Уфе: работ З.Аминева, В.Войнова, Р.Давлетшина, Р.Г.Кузеева, М.М.Кульшарипова, М.И.Роднова, Х.Сайранова, Ш.Типеева, Б.Х.Юлдашбаева, А.Б.Юнусовой, воспоминаний А.-З.А.Валиди и М.Муртазина и др. Т.е. никаких «независимых источников», если не считать таковыми советские газеты 1919-22 гг. издания, вполне доступные для интересующихся, автор не использовал, и никаких неизвестных в Башкирии тайн не открыл. Его новизна — в интерпретации. Что же, последуем методу автора.

Советские газеты 1919 года, конечно, можно считать историческим источником. Но весьма специфическим. Историки применяют для анализа СМИ различных эпох самые изощренные методики, включая контент-анализ, позволяющий намеренно дистанцироваться от их содержательного смысла [10, с.239]. Потому что содержание газет отражает реальность, мягко говоря, весьма относительно. «Независимый историк» [3, с.65], как гордо именует себя С.А.Орлов, оказался «независим» и от методологии, поэтому ссылается на пассажи большевистских газет местного значения, как на описание реальной действительности. Ссылается на агитки, зачастую отражавшие линию даже не Реввоенсовета РСФСР, а прихоть местных губкомиссаров, дорвавшихся до власти в разваленных войной губерниях. Удивительно, что при этом сам Орлов помнит совет М.Булгакова, рекомендовавшего не читать советских газет вообще [3]. Помнит, но ему не следует. Как газеты отражают действительность, читатели могут убедиться самостоятельно, купив какую-нибудь «Комсомолку». Так, вслед за «КП Челябинск» Орлов считает, что «Салават боевой това­рищ Емельки Пугачева, разбойник и борец за освобождение башкирско­го народа со временем трансформировался в национального героя и го­сударственный символ. Сейчас могучий всадник в шапке с лисьим хво­стом красуется на гербе Башкортостана, его имя носит треть насе­ленных пунктов и каждая вторая улица республики» [3, с.17].

Прихожу к выводу: в Уфе всего две улицы, а в Башкирии — три города. По-моему, уважаемый журналист ошибся, городов и улиц у нас немножечко больше. Журналист (и Орлов) не унимается: «Говорят, в Башкортостане есть целый институт, который занимается исследованием жизни национального героя». Институт истории, языка и литературы — наш «Арзамас-16»!» [3, с.17-18]. Представляю: сидит в ИИЯЛ зав. отделом этнологии Ринат Мухамедович Юсупов, работает, все полки черепами заставлены, и все черепа — материал для изучения Салавата. И археолог профессор В.А.Иванов исключительно Салаватом занят, вот и публикация соответствующая: «Основные этапы взаимодействия народов Урало-Поволжья с древности до середины XVI столетия» (последнее, с чем я ознакомлен). От скуки увлеченно играет в «Тетрис» специалист по хтоническим культам Урала В.Г.Котов — в эпосе «Урал-батыр» о Салавате решительно ничего не обнаружено. А также историки А.Б.Юнусова и М.И.Роднов, и археологи А.Х.Пшеничнюк и В.В.Овсянников, и этнолог А.Ф.Илимбетова, и сама директор Института Ф.Г.Хисамитдинова. И весь прочий, весьма внушительный штат. Сюрреализм, конечно, но по логике Орлова примерно так все и получается. В общем, чтобы такое написать, а еще, хуже — цитировать, нужно не иметь представления ни об ИИЯЛ, ни об институтах вообще. Либо иметь, но с читателем познаниями не делиться — пусть жизнь представляет проще, меньше голова болеть будет.

Сокрушенные причитания г-на Орлова об отсутствии интереса историков к Уфимской губернии 1919-22 гг. не кажутся искренними. Во-первых, этим периодом в истории Башкортостана занимался и занимается целый ряд профессиональных историков [7-9; 11; 12].

Просто никому из них не пришло в голову абсурдно отделять историю «уфимско-губернскую» от башкирской. Именно в силу их профессионализма. Подобное «разделение» — действительно «ноу-хау» автора, но боюсь, невостребованное наукой. Доказательство данного тезиса — в тексте книги. Во-вторых, этими эмоциональными всхлипами автор заменил раздел, который существует в работе любого историка, и называется «актуальность темы». В нем исследователь обязан обосновать, чем тема интересна современнику, и главное, доказать, что изучена она недостаточно.

Орлов эту, серьезную и необходимую стадию работы заменил истеричными обвинениями: не изучают тему, проклятые этнократы, монтируют нам историю [1, с.68]! Если излагать актуальность темы таким, эпатажным языком, то любой студент покажется новатором. Или почти любой. Потому что любая тема изучена недостаточно, и наивного читателя нетрудно убедить — мешают враги!

Сужу об этом по любому исследованию, пришедшему на память. Вот передо мной блестящая докторская диссертация Булата Ахмеровича Азнабаева «Интеграция Башкортостана в составе России». (Читатель может судить о ней по его монографии [12]). Интересных, новых интерпретаций в ней — множество.

Представляю, каким бестселлером ее можно сделать, если изложить лубочным стилем Орлова! Но ведь никто так не делает. И правильно. Потому что люди заняты реальной работой, а С.А.Орлов — саморекламой своих, по сути, весьма скромных краеведческих изысканий под политическим соусом. Рекламой, по размаху просто неприличной, а по культурно-политической направленности — не во всем порядочной. По крайней мере, по моему, личному мнению.

2. Переход в неведомое

Не на равных играют с волками

Егеря, но не дрогнет рука!

Оградив нам свободу флажками,

Бьют уверенно, наверняка.

В.Высоцкий, «Охота на волков»

Хронологические рамки нашей работы ограничены таковыми же в книге С.А.Орлова. Орлов начал с момента перехода Башкирского войска на сторону Красной Армии, благоразумно выпустив за пределы своего труда и Всебашкирский учредительный курултай обеих созывов, и противоречия Мусульманских съездов, и избрание представителями всего башкирского населения Кесе Курултая (Предпарламента Башкурдистана), и работу Башкирского Шуро (Правительства), и даже провозглашение самой Республики Башкурдистан. Я не ставлю целью освещать эти вопросы, анализируемые в работе целого ряда историков [11; 13; 14; 15]. Отметим лишь, что представить историю башкирской автономии (несовместимой с рамками обычной губернии, каковой была губерния Уфимская) без указанных явлений невозможно. Но, в отличие от самого Орлова [1, с.6], будем, как принято, рецензировать то, что в его книге есть, а не то, что в ней нет. Поэтому скромно последуем за автором «Ликвидации Уфимской губернии…».

Алогичность комментария С.А.Орлова иногда занимательна. «Национальная газета сообщала: «Что касается вопроса о Башкортостане, то государственное совещание отложи­ло его рассмотрение, посчитав, что Учредительное собрание, будучи созвано, решит вопрос в целом — о самоуправлении всех подобных областей. Но ви­димо, основы этого самоуправления должны закладываться и укрепляться уже сегодня» [выделено мной. — А.Б.].

Заметьте, вопрос не отклонялся, а всего лишь откладывался. Не время было рвать на части тонкое одеяло. Под резолюцией итогового документа стоит подпись представителя Башкирского правительства, но это ничего не значило! Ибо это же правитель­ство на территории самопровозглашенной автономии (предгорье и горы Урала) начало создавать свои органы власти наряду с дей­ствующими российскими» [1, с.6]. Чему возмущается автор, не совсем понятно. Ведь национальная газета в процитированном отрывке ясно предупреждает, что будет строить свою властную вертикаль на местах. Признавая при этом Уфимское государственное совещание, именно чтобы не «рвать на части тонкое одеяло». Признавая постольку, поскольку Совещание готово уважать волю башкирского народа и мириться с подобной практикой, которая в период Смуты являлась единственно понятной и возможной для башкир, для защиты их имущества и аулов в настоящем, и прав — в будущем. Включая право на самоопределение. Потому что никакой такой «общегосударственной власти» в России на тот момент не существовало! И «вертикали власти», подчиненной многочисленным «учредилкам» и «директориям» — так же.

Этих директорий развелось по стране, как кроликов (к шести из них, упомянутых С.Орловым, он забыл добавить еще Восточно-Сибирское, или Пекинское правительство князя Г.Е.Львова, бывшего председателя настоящего Всероссийского Временного правительства), и непонятно, чем одни из них были лучше других. Валидову, например, по его юношеским симпатиям к теоретику сибирского автономизма Н.М.Ядринцеву [16, с.51], сначала больше по душе пришлось Сибирское правительство, пригревшее на своей груди и на свою голову адмирала Колчака, но заявлявшее, что для него «Сибирь на первом месте, а Россия — на втором» [17, с.252-260]. Но более реальной была признана ориентация на Самарскую директорию (Комуч), не без уговоров штаба Народной Армии Комуча [17, с.275], одобрившего создание единого Башкирского корпуса, а позже — на Всероссийское Уфимское совещание временных правительств, о котором упомянул С.Орлов [1, с.7].

Башкирское правительство участвовало в работе последнего и поэтому было лояльно к нему [17, с.159], хоть и авторитет его среди башкир был весьма низок. Да и среди всех россиян — невысок, судя по воспоминаниям М.М.Пришвина, И.А.Ильина, И.А.Бунина. Почему низок — поговорим чуть позже. Но ниспроверг это правительство не Валидов, а именно Колчак.

И не просто ниспроверг, но и отправил очередное демократическое «Всероссийское временное правительство» «в республику Иртыш», с пересадкой в Омске. Проще говоря, на расстрел. Галимьян Таганов (Таган), командир башкирского полка, оставшийся со своим полком в Белой армии до самого ее конца, называет непосредственных виновников ареста с препровождением в Сибирь, и в конечном счете, казни членов Уфимской директории, избранной на том самом Уфимском совещании временных правительств России, в неверности которому С.Орлов обвиняет… башкир. Вот их имена: генерал Круглевский, арестовавший Комитет Учредительного собрания, генерал Молчанов, дивизия которого спровоцировала антиколчаковское восстание в Сибири своим террором и грабежами («шомполовали» целые уезды), генерал-майор Тонких, сторонник «упразднения казачьих формирований вообще» [18, с.161], генералы Пучков и Вержбицкий [18, с.168]. Правда, через несколько месяцев самому Колчаку, преданному «белочехами», покинутому всеми союзниками и проклятому населением Сибири, пришлось отправиться в означенную «республику». Справедливость требует заметить: на казни адмирал повел себя достойно.

Валидов «в республику Иртыш» не захотел и не пошел. Кто его за это может упрекнуть? Тем самым он спас — не только свою жизнь, но и саму идею национально-территориальной автономии — для башкир и всех народов России, потому что он стал главным реальным лоббистом этой идеи в новой, Советской России. На запасы которой мы все до сих пор живем. И свой поразительный научный вклад — для мировой тюркологии [19, с.5].

Белых губил сам лозунг — к Учредительному собранию! Тот самый, который подтвердило Уфимское Всероссийское совещание и разогнавший «учредиловцев» Колчак. Непонятно только, почему этот лозунг столь понравился С.Орлову [1, с.7]. Валидов этому лозунгу следовал, но только до тех пор, пока он не мешал создавать реальную власть на местах. А для белых этот лозунг — программный! Они-то что собирались создавать? Т.е. «белые» предлагали ликвидировать лишь одну из враждующих сил, пусть самую одиозную — большевиков. А дальше — опять вернуться к бессильному, непонятно кем и как избираемому и созываемому в измученной стране Учредительному собранию, уже доказавшему свою беспомощность перед «революционной» стихией. Которое уже легко разгоняли, сначала большевики, потом (в лице уфимских «учредиловцев») — Колчак. Ведь политическая ориентация «белых» была крайне разнородна, с междоусобицами вплоть до расстрелов [19]. Не было никаких конкретных предложений, никаких гарантий, что и после ликвидации большевиков «Учредилка» о чем-нибудь договорится, и все не начнется сначала. А любая гражданская война ведется за интересы ее участников. Кому хочется воевать за силу, непонятно чьи интересы отражающую? Сколько пищи для домыслов, сдобренных большевистской пропагандой, о том, чьи же это будут в действительности интересы! Уж не Антанты ли, «выполняющей свой союзнический долг», о чем взволнованно поведал С.Орлов [1, с.26]? Да чьи угодно, только не крестьянства и не «национальных меньшинств».

Воевать за силу, которая «откладывает до созыва Всероссийского Учредительного…» все вопросы? Включая важнейший из них — национальный, т.е. просто не хочет их решать. Но национальные части, в нашем случае — башкирские, воевали именно за устраивающее их решение этого вопроса, здесь и сейчас!

Диктатура Колчака на этом вопросе также обожглась, не умея решать вопрос поэтапно. Еще никого всерьез не победив, белые упорно игнорировали любую автономию, не говоря уже о независимости даже тех территорий, которые сами все равно контролировать не могли. Включая не только Башкирию. «На ходатайстве бурят о самоуправлении министр [колчаковского правительства — А.Б.] В.Пепеляев наложил резолюцию: "Выпороть бы вас". Союзники М.-Г.Курбангалиева — Семенов и Унгерн, оказались практичней — и с помощью этих бурят и башкир (вместе со своими русскими и казачьими отрядами, конечно) воевали с красными еще 3 года после расстрела Колчака, завоевали с ними Монголию, где «Черный барон» Роман Федорович Унгерн фон Штернберг продержался до 1922 года, в качестве независимого «вана» этой страны [21].

Реальным выходом для страны действительно была только диктатура — что белая, что красная, и сила большевиков была именно в том, что они откровенно и недвусмысленно претворяли в жизнь этот понятный массам проект. Детали проекта — уже второй вопрос, не менее важный. А у «белых», после провала корниловщины (в чем главная вина — не большевиков, а ничтожного «демократа» А.Ф.Керенского) такая постановка вопроса отсутствовала. Точнее, у них вообще отсутствовала единая позиция и единая постановка любых вопросов. Диктатура Колчака явилась не просто запоздалой и неожиданной для всех прочих лидеров Белого движения — она была политически бездарной, что, как в любой диктатуре, зависит и от личности диктатора.

Валидов не был полководцем. И не согласен с теми, кто, по инерции советской технологии мифотворчества, пытаются представить, что полководцем он все же немножко был. Но вот адмирал Колчак. Возможно, что он хорошо разбирался в минном деле, хотя ни одной победы под его руководством русский флот не одержал. Его хвалят: консультировал американцев по минному делу. И, добавим, консультировался о чем-то с президентом США Вудро Вильсоном [22, с.52]. Но как управление миноносцами поможет ему в организации наступления-отступления сухопутных армий?

Роль Верховного правителя России и Главнокомандующего была для Колчака ролью политической. Так же, как роль политического лидера Башкурдистана — для А.-З.А.Валидова.

Поэтому оценивать деятельность обоих следует только по политическим и организационным, а не военно-тактическим критериям. Не Колчак создал Народную армию, выгнавшую большевиков из Приуралья. Он вообще включился в эту войну весьма поздно. И ненадолго, и с плачевными для страны и себя лично результатами.

«Вот «адмирал А.В.Колчак, поставленный англичанами и США Верховным правителем России. Ни в коем случае не можем мы его считать носителем идеи "национально осмысленной государственности". О русском народе он писал буквально как крайний русофоб времен перестройки: "обезумевший дикий (и лишенный подобия) неспособный выйти из психологии рабов народ". И при власти Колчака в Сибири творили над этим народом такие безобразия, что его собственные генералы слали ему по прямому проводу проклятья. Он ходил на консультации к Плеханову, после Октября патетически пытался вступить рядовым в британскую армию, имел при себе комиссаром международного авантюриста, брата Я.М.Свердлова и приемного сына Горького капитана французского Иностранного легиона масона Зиновия Пешкова. Он сам признавал: "Я оказался в положении, близком к кондотьеру" - кондотьеру, воюющему против своей страны». [23]. Так оценил Колчака не декан истфака БашГУ профессор М.М.Кульшарипов, не «башкирский националист» и не сторонник «рахимовского режима», а Сергей Георгиевич Кара Мурза, один из самых оригинальных и мощных мыслителей и политологов современной России.

После кончины академика А.С.Панарина, А.А.Зиновьева и В.В.Кожинова трудно даже поставить кого-либо рядом с ним, по крайней мере, в патриотически мыслящем лагере. Но вернемся к тексту. Орлов считает, что «Многочисленные взоры устремились на по­пулярного адмирала Колчака: мужество и достоинство этого че­ловека сомнений не вызывали» [1, с.8]. Личная доблесть адмирала бесспорна, но вот насчет «многочисленных взоров»… Если бы, если бы.

«А. В. Колчак занимал до Февраля более высокий пост, чем Деникин и Корнилов: с июня 1916 года он был командующим Черноморским флотом. Но, как ут­верждает В. И. Старцев [настоящий, академический историк Гражданской войны. — А.Б.], «командующие флотами... Непенин и Колчак были назначены на свои должности благодаря ряду интриг, причем исходной точкой по­служила их репутация — либералов и оппозиционеров» [22, с.46].

«Последний военный министр Временного прави­тельства генерал А. И. Верховский (человек, конечно, весьма «посвященный», хотя и, насколько известно, не принадлежавший к масонству) писал в своих мему­арах: «Колчак еще со времени японской войны был в постоянном столкновении с царским правительством и, наоборот, в тесном общении с представителями буржуазии в Государственной думе». И когда в июне 1916 года Колчак стал командующим Черноморским флотом, «это назначение молодого адмирала потрясло всех: он был выдвинут в нарушение всяких прав стар­шинства, в обход целого ряда лично известных царю адмиралов и несмотря на то, что его близость с дум­скими кругами была известна императору... Выдвиже­ние Колчака было первой крупной победой этих (дум­ских. — В.К.) кругов» [22, с.47].

Орлов восхищается: «В 1917-м, с требованием сдать оружие, командующего Чер­номорским флотом России обступила скорая на расправу поло­сатая братва, но адмирал швырнул наградной кортик в море. Че­рез месяц клинок поднимут и вручат его владельцу с надписью: «Рыцарю чести адмиралу Колчаку от Союза офицеров армии и флота».» [1, с.8]. Почему-то другие морские офицеры, если «полосатая братва» их «обступала», погибали сразу. А иногда и не сразу, медленно и мучительно. Их рвали на части лебедками, забивали кувалдами, окунали в кипяток [24]. Адмирал Колчак отделался картинным выбрасыванием своего золотого кортика в море. Вы можете представить себе пьяных, озверевших матросов, душевно потрясенных столь опереточным жестом? Я не могу. А разгадка проще. Братва братве рознь.

Свидетельствует А.М. Буровский: «Сейчас придется сказать несколько слов на тему, говорить на которую, вообще-то, совершенно невозможно: тема эта еще больше захватана мистиками и психопатами, чем поиски Атлантиды [это не про Орлова, это совпадение! — А.Б.] и ловля снежного человека.

Действительно, существовало ли пресловутое «жидовское масонство»? То есть существовать-то оно существовало, но воп­рос: решало ли оно хоть что-нибудь или нет?

Один довольно загадочный случай: когда балтийские матро­сы уже вломились в дом одного петербургского востоковеда, их взору предстал коридор, расписанный каббалистическими зна­ками, — причуда хозяина квартиры.

А-аа! — глубокомысленно произнесли матросы и немедленно ретировались.

Случай подлинный. Вопрос — что знали матросы о том, кого можно, а кого нельзя трогать? А они ведь явно «что-то знали»» [25, с.248].

Ему вторит В.В.Кожинов, опираясь на воспоминания министра А.И.Верховского: «А в Феврале и «партия эсеров мобилизовала сотни своих членов — матросов, частич­но старых подпольщиков, на поддержку адмирала…энергичные агитаторы сновали по кораблям, превознося и военные таланты адмирала, и его преданность революции» [22, с.47]. Т.е. персон, действительно влиятельных в каких-либо закулисных, не обязательно «жидо-масонских» (евреев в колчаковском окружении почти не было, зато западники-масоны наблюдались в избытке), кругах было «нельзя трогать» — у них существовали свои каналы влияния и на матросов. Вот только назвать такие круги патриотическими, судя по их связям, крайне сложно. Так что опасность от такой братвы Колчаку не грозила. Он для них — свой. Пока не вырвался от бушующих матросиков подальше, на свободу.

Орлов цитирует прочувствованное письмо Колчака Деникину [1, с.8], но ничего не говорит о реакции последнего, хотя берет этот фрагмент именно из его воспоминаний. Вспоминает сам генерал А.И.Деникин: «...подчинение мое адм. Колчаку в конце мая 1919 года, укреплявшее позицию всероссийского мас­штаба, занятую Верховным правителем, встречено было правыми кругами несочувственно» [26, с.104]. Обратите внимание, это «подчинение» произошло «в конце мая», почти через два месяца после перехода «валидовцев» в «красным», в период которого Колчак отнюдь не являлся лидером даже среди узкого круга самих «белых» генералов-заговорщиков.

Каким же авторитетом, какой легитимностью мог обладать «правитель омский» для башкир Валидова? Очевидно, никаким и никакой. Сам А.И.Деникин, воевавший с красными с самого зарождения их как силы, подчинился Колчаку, таинственно нарисовавшемуся из далекой Америки, исключительно под давлением «союзников», губивших тем самым Белое дело.

Не подчиниться им он не мог, даже если бы, каким то чудом, пересмотрел идеологию, уже погубившую Российскую империю: «Верность союзником до гроба». Союзники и воевали всю мировую войну — «до последнего русского солдата». Не мог, потому что в руках большевиков — все оружейные центры страны, большинство гигантских военных запасов империи, и оружие белым могли поставить только союзники. Без них все добровольческие и казачьи части быстро оказались бы в том самом тяжком положении, что и части Валидова в феврале 1919 года. Так, в марте 1919 года британский генерал Бриггс передал Деникину следующие инструкции: «Правительство его величества смотрит с большим неу­довольствием на назначение генерала Ляхова губернатором Дагестана… Если же генерал Деникин будет действовать в направле­нии, неприемлемом для Великобритании, то это принудило бы правительство его величества отказать ему в своей под­держке и остановить отправку ныне посылаемых запасов» [20, с.91]. Это — Деникину, самому «великодержавному» из генералов! И Краснову такое посылали [20]. И Юденичу [20]. Что уж говорить о Колчаке!

Согласен с г-ном Орловым в том, что А.В.Колчак не похож на Карабаса-Барабаса. Потому что Карабас был хозяином кукольного театра, а Колчак, вне зависимости от его личных качеств — всего лишь членом кукольной труппы.

«Александр Васильевич Колчак был, вне всякого со­мнения, прямым ставленником Запада и именно поэ­тому оказался Верховным правителем. В отрезке жизни Колчака с июня 1917-го, когда он уехал за гра­ницу, и до его прибытия в Омск в ноябре 1918 года много невыясненного, но и документально подтверж­даемые факты достаточно выразительны. «17(30) ию­ня, — сообщал адмирал самому близкому ему человеку А.В. Тимиревой, — я имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном... я ухожу в ближайшем будущем в Нью-Йорк. Итак, я оказался в положении, близком к кон­дотьеру. ...В на­чале августа, только что произведенный Временным правительством в адмиралы («полные»), Колчак тайно прибыл в Лондон, где встречался с морским мини­стром Великобритании и обсуждал с ним вопрос о «спасении» России. Затем он опять-таки тайно отпра­вился в США, где совещался не только с военным и морским министрами (что было естественно для адми­рала), но и с министром иностранных дел, а также — что наводит на размышления — с самим тогдашним президентом США Вудро Вильсоном»... Адмирал решил пока не возвращаться в Россию и поступил... «на службу его величества ко­роля Великобритании»... В марте 1918-го он получил телеграмму начальника британской военной разведки, предписывавшую ему «секретное присутствие в Маньч­журии» — то есть на китайско-российской границе. Направляясь (по дороге в Харбин) в Пекин, Колчак в апреле 1918 года записал в дневнике, что должен там «получить инструкции и информацию от союзных по­слов. Моя миссия является секретной, и хотя догады­ваюсь о ее задачах и целях, но пока не буду говорить о ней» (цит. изд. с. 29). В конце концов в ноябре 1918 года Колчак для исполнения этой «миссии» был про­возглашен в Омске Верховным правителем России. … При Колчаке постоянно находились британский генерал Нокс и французский генерал Жанен со своим главным советником — капитаном Зиновием Пешко­вым (младшим братом Я. М. Свердлова), принадле­жавшим, между прочим, к французскому масонству. Эти представители Запада со всем вниманием опекали адмирала и его армию. Генерал А. П. Будберг — на­чальник снабжения, затем военный министр у Колча­ка — записал в своем дневнике 11 мая 1919 года, что генерал Нокс «упрямо стоит на том, чтобы самому рас­пределять приходящие к нему запасы английского снабжения, и делает при этом много ошибок, дает не тому, кому это в данное время надо» [22, с.52-53].

Приведенные выше профессором В.И.Старцевым, В.В.Кожиновым, С.Г.Кара Мурзой оценки и факты находятся в прямом соответствии с многочисленными источниками, и не могут быть опровергнуты никем.

Упрямое нежелание считаться ни с чьими желаниями, кроме пожеланий «союзников» из далеких Нью-Йорка и Версаля, ни с реальной действительностью, вообще ни с чем, кроме мечтаний о «единой и неделимой», но уже распавшейся империи — вот трагедия белого командования! Впрочем, здесь я не точен. «Союзникам» «единая и неделимая» была категорически не нужна. Ллойд-Джордж и Клемансо уже поделили Россию на сферы влияния. И поддерживали «самостийность» всех ее окраин, до которых могли дотянуться (Прибалтика, Закавказье, Бессарабия, Польша и т.д.). А белые генералы и их «Верховный» адмирал «союзников» слушались. Политика союзников была двуличной, но прагматичной [А.И.Деникин]. А самих белых — шизофренической (в смысле раздвоения сознания). Отпугивая своих потенциальных и настоящих союзников — националистов лозунгом «единой и неделимой», не за империю воевали белые, по крайней мере, их генералитет, а за непонятную «демократическую республику», приказавшую долго жить еще в октябре 1917 года. Историк тех событий М.В.Назаров говорит определенно: «При всем уважении к героизму белых воинов следует признать, что политика их правительств была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь — что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль» [22, с.50].

И почему башкиры должны были этой утопией проникнуться и рубиться за нее? Чем все «директории», тем более — Колчак, легитимней в их глазах, чем избранное ими самими Башкирское Шуро, и собственные вожди, их земляки и сородичи, сформировавшие и возглавившие их отряды? А в гражданской войне важна именно такая легитимность, мнение Клемансо и Ллойд-Джорджа коневодов Урала и плотогонов Агидели как-то мало интересовало. Башкирское правительство/Башревком — исполнительная власть, одобренная властью законодательной — Всебашкирским Курултаем, делегатов которого башкиры сами избирали в 1917 году. О такой легитимности последних говорит сам факт молниеносной мобилизации в Башкирское войско в 1918 году, причем именно на «националистических» принципах Валидова.

Орлов полагает, что власть «сторонников национальной автономии» была «слабой, призрачной» [1, с.11]. Но как без власти, в обстановке всеобщей анархии они собрали 9-ю Башкирскую «большую дивизию» [1, с.11]? А сторонники Колчака были против национальных формирований вообще, включая дивизионный уровень [1, с.10-11].

Именно набор добровольцев по такому, национальному, принципу, сделал башкирские части столь боеспособными. И «ударную башкирскую дивизию князя Голицына», наводившую ужас на красных, о которой упомянул Орлов [1, с.26], и полки А.-З.Валиди, перешедшие к «красным» и лупившие «кадетов» Деникина и Юденича, и 3-й башкирский полк Галимьяна Тагана, оставшийся у Колчака — прозванный красными «божьим наказанием», как и все формирования белого Военно-национального управления башкир под руководством М.-Г.Курбангалиева, и бригаду Мусы Муртазина, воевавшую то с красными, то с белыми, то со всеми одновременно [27]. Потому что воинов объединяла понятная им идея, общий язык и интересы, национальная гордость и воинские традиции. А при всеобщей мобилизации [1, с.7] в условиях Смуты разношерстый состав мало что объединяло, кроме возможности мародерства и палочной дисциплины ненавистных «белоручек»-офицеров, которых, оказывается, можно легко убивать при первой смене обстановки (в этом опыт к 1918 году солдаты накопили огромный и страшный). Опыт националистов был совершенно иным, своим офицерам они подчинялись [1, с.19].

Этот опыт вспомнил и Сталин, одобривший в Великую Отечественную войну формирование 112-й Башкирской кавалерийской дивизии генерал-майора М.М.Шаймуратова (планировали две такие дивизии, но не хватило кадров — все мужское население Башкирии уже ушло под мобилизацию и несло чудовищные потери) [БКЭ, с.153]. Необходимость национального принципа формирования башкирских частей понимали и русские цари: с XVI века и вплоть до 1865 (частично — до 1887) гг. башкиры служили исключительно в собственных формированиях. До введения всеобщей воинской повинности, в обычные солдаты их посылали только в качестве наказания, заменявшего, по свидетельству генерала П.М.Голицына, смертную казнь [28, с.471].

Башкирские национальные части самоорганизовались согласно фарману (приказу) №1 Башкирского правительства (не сразу, конечно, самостоятельная мобилизация мирного населения — процесс непростой) под лозунгом изгнания красных банд из Башкортостана (что и было сделано) и защиты вотчинного права на землю в будущей Башкирской республике [17, с.39, 113-115]. Права, которое не защитили ни царское, ни Временное правительство, и явно не собирались обеспечивать «белые» — идейные наследники П.А.Столыпина. Потому что вотчинное право — право общинное, оно противоречит формуле либерализма. А молодой «демократической России» нужны были земли для модернизации «по западному пути»! Так что резоны для построения своей собственной автономии у простых башкир были.

Думаете, в силу своей «темноты» [1, с.19], они не знали простых социологических истин? А им и не нужно было знать, достаточно было видеть нескончаемый поток переселенцев в Башкирию последние 40 лет. Защищать землю означало для них — защищать ее от мародеров любой армии в настоящем, но в будущем — именно от посягательств переселенцев и арендаторов. Земельный вопрос — это реально. Он разделил население Башкирии так же резко, как на землях казаков.

Противостояние башкиры — пришлые (отчасти, включая и «старых пришлых»: тептяр и татар) было аналогично противоборству казаки — иногородние. В обоих случаях угли тлели давно: почитайте М.Шолохова и А.Валиди. Корни этой ситуации — вновь в истории. После разложения и ликвидации Башкирского Войска в 1865 году башкиры оказались в парадоксальном и нелегком положении. Впрочем, земельный вопрос слишком важен, и заслуживает отдельной главы [см. гл.3, 8].

Орлов пространно и злорадно описывает тяжелое положение башкирских частей, переходивших по приказу Валидова на сторону Красной Армии. Да, триумфальным такой переход не назовешь. Настоящий переход в неизвестность. Но выделим ряд моментов. Сначала те, которые выделил сам Орлов, а позже самостоятельно его дополним. Вопрос следующий. Отчего башкирские дивизии оказались в столь тяжком положении? Как ни пытается Орлов принизить их значение по сравнению с «полнокровными» красными частями (особенно со Смоленским полком, который, к слову, менее через месяц после описанных событий весь остался лежать у «башкирской столицы» — Темясово) [1, с.25], звучит неубедительно.

Можете не верить Валидову, когда он сообщал Сталину (в то время — наркому по делам национальностей), что в момент перехода, до разоружения, шесть его башкирских полков могли бы прихлопнуть очутившихся в их расположении «смоленцев», как муху [27, с.187]. Но факты, изложенные в этом докладе, почти текстуально повторяются в «Обращении Реввоенсовета Южной группы Восточного фронта» к своим частям, подписанной Валерианом Куйбышевым (его именем назовут Самару) и Новицким [27, с.70-72]. Публиковавшемся позже в «Известиях Баш. Обл. комитета РКП(б)» (№1, 2 апреля 1922 года) и в работе М.Л.Муртазина, изданной Научно-уставным отделом Штаба РККА в 1927 году [27, с.2, 72]. Привести это пространное обращение я не могу, даю лишь ссылку, труд Муртазина ныне переиздан и легкодоступен. Да и сам Орлов, если не считать большевистской газеты, опирается именно на это обращение Валидова к Сталину и его приказ своим войскам [1, с.17, 21]. Несколько странно их комментируя. Эти тексты в РБ никогда никем не скрывались. Доклад Валидова привел М.М.Кульшарипов [13, с.128-139] в 1992 году, а его же приказ своим частям по поводу наступления «противника» на Кананикольск — Муса Муртазин в упомянутой книге (переиздана в 2007 г.) [27, с.181].

Сил у Смоленского полка хватило для издевательств над обманом обращенными в пленных бойцами одного батальона 1-го башкирского полка. Для грабежа и террора башкирского населения. Едва увидев такое, два других батальона того же башкирского полка (голодные, без патронов), легко ушли опять к белым.

Ни разоружить, ни удержать их «героический Смоленский полк» не смог [1, с.22]. Про то, как поступил с этим полком башкирский полк Муртазина — чуть позже. Действительно, «Смоленский полк был настоящим, полнокровным, со своей артиллерией» [1, с.16]. Но в ходе боев с башкирами до их перехода на сторону РККА, «встречая упорное и жестокое сопротивление врага» [1, с.22], «полнокровность» красных частей сильно поубавилась.

Пришлось пополнять их местным населением — естественно, небашкирским, башкиры — противник. Известно, что в Красную Армию добровольно шел самый криминальный, маргинальный слой народа, в основном — из недавних беженцев и переселенцев. У этих к башкирам — особые претензии. Отсюда — их террор по отношению к коренному населению, издевательства над беззащитными. О последствиях они не думали — маргиналы не умеют думать. Реввоенсовет и большевистское руководство думать пытались — отсюда и упомянутое обращение.

Грабежи развращают любую армию! Неудивительно, что со своим настоящим противникам мародеры не справились. Стоило объявиться казакам, как разбалованные «контрибуциями» с башкирских женщин, стариков и детей, «смоленцы» побежали.

Рядом находился 1-й Башкирский кавалерийский полк, на счастье «смоленцев», презрительно проигнорировавший приказ их командиров о разоружении, а потому прочно державший оборону, на этот раз — против белых. Это произошло 18 марта 1919 года, в бою у деревни Абзалилово. «Отступление батальонов [Смоленского полка. — А.Б.] было настолько быстрым, что о нем коман­диру 1 -го Башкавполка сообщено не было. Последний в это время, выслав один эскадрон на Таксирово — Давлетшино и 2-й на Шкулово — Тяпаково, своим ядром— 2 эскадронами с 1 орудием и пулеметом — занимал Равилево. Бывший при батальонах Смоленского полка делегат связи от Баш­кавполка, присутствовавший при их разгроме, сумел вырваться и доло­жил комполку о происшедшем. Последний, взвесив обстановку, решил, что отступать полку нельзя, так как это отступление усилит недоверие к полку со стороны красных. Поэтому он решился атаковать белых хотя бы ценой жесточайших потерь, и, оставив один эскадрон для обеспечения фланга атакующего полка со стороны Таксирово—Давлетшино и Шкуло­во, 3 эскадронами с 1 орудием и взводом, сформированным из обозни­ков, пехоты и пулеметной командой (из 6 пулеметов), организует атаку» [27, с.82]. Атака завершилась, как обычно, успешно, и описана Муртазиным детально и вдумчиво.

Сообразив по яростному удару, что перед ними отнюдь не «смоленцы», казаки предпочли ретироваться. Но и это не все. «Разгромив противника, комполка устанавливает за противником наблюдение и с главными силами возвращается опять на свой боевой участок д. Равилево (см. схему № 3), где решил полку дать дневной отдых. А за это время противник, сосредоточив несколько полков 25 марта утром вторично произвел неожиданный налет на Смоленский полк (в д. Абзалилово) и разгромил его. Полк, рассыпавшись, бежал в разных направлениях, и не­сколько его рот попало в район Башкавполка. К командиру Башполка приехал врид командира Смоленского полка (Нейман) и просил помочь ему прежде всего привести смоленцев в порядок, так как он сам бессилен был справиться с их деморализованным состоянием, не имея даже незна­чительного ядра, на которое он смог бы опереться.

Учтя всю важность создавшегося положения и просьбу командира смо­ленцев, командир Башкавполка решает восстановить порядок в расстро­енных частях Смоленского полка, хотя бы для этого потребовались самые решительные меры.

Выслав один эскадрон во главе со своим помощником (тов. Ямбулато-вым), комполка приказал ему задержать бегство смоленцев. Тот перере­зывает им путь и задерживает их в районе Урсуково—Искужино, где и приказывает им обороняться против казаков, но смоленцы ропщут и во­евать не желают. К ним тогда приехал командир Башкавполка и приказал драться с казаками, угрожая в противном случае расстрелять всех, начи­ная с командного состава и кончая красноармейцами. Эта угроза оказала на смоленцев соответствующее влияние, и они, хотя и с неохотой, пози­ции для обороны заняли. [Представляю: потрясая маузером, носится на коне среди толпы красноармейцев взбешенный Муртазин, лупцуя разбегающихся «героев» нагайкой, к своему турэ подтягивается конный башкирский эскадрон Ямбулатова. На пригорке многозначительно вырастают башкирские тачанки. Хлопья пены с разгоряченных боем коней, тяжелые, как это часто бывает у башкир, обветренные лица с самым разнообразным цветом и разрезом глаз. Свирепые кавалеристы нехорошо поглядывают на «смоленцев», поигрывая шашками — и, думаю, едва сдерживаются (им есть, что припомнить!), чтобы не порубить на месте людей, обратившихся в стадо. Но еще не время! — А.Б.] Опьяненные успехом легкой победы над Смоленским полком, казаки оказали Башполку упорное сопротивление, в результате чего завя­зался длительный и жестокий бой. Неся потери, башкиры, измученные и почти одинокие, делают последний нажим, которого противник не вы­держивает и обращается в бегство. Оставляя много убитых, раненых и пленных, противник отходит к Абзалилову» [27, с.84].

Все источники, включая процитированные самим Орловым воспоминания белых генералов, подтверждают — боевые качества башкирских частей были выше среднего [1, с.19, 26, 59]. Причину их неудач в период «перехода» видно даже из тенденциозного описания самого Орлова, только автор всячески ее замазывает, зачем-то обеляя Белую Гвардию. Насильников и мародеров Красной армии обелить не решился даже Орлов, на то она и Красная; он просто не привел подробности насилий над обманутым башкирским населением. Не будем приводить их и мы, взглянем на суть явления. Причины следующие. 1. Непризнание Колчаком национально-территориальной автономии Башкурдистана и расформирование Башкирского корпуса как цельной боевой единицы.

2. Общее поражение Белой армии в целом (потеря Башкирии) и двух башкирских дивизий в частности. Поражение, обусловленное преимущественно политикой Колчака, а не стратегией и тактикой, о чем мы уже упоминали и упомянем. Исправить эту ситуацию сравнительно немногочисленные башкирские части не могли.

3. Провал антиколчаковского заговора Валидова, после которого его лично и его сторонников колчаковцы «могли запросто повесить» [1, с.9, 26]. К этой причине мы еще вернемся чуть ниже.

4. Прекращение снабжения башкирских дивизий главным штабом «белых». До всякого перехода. Не прекращение — результат перехода, а переход, во многом — результат прекращения. В результате башкирские полки остались без боеприпасов и провизии в самый решающий для них момент. Не считаю, что большевики морально были лучше колчаковцев, но они действительно «оказались куда хитрее» [1, с.9]. Соответственно, белые генералы — глупее. А на войне ошибки политиков оплачены кровью солдат. А на войне гражданской — судьбой великой страны.

Вглядимся пристальней. Первую причину обсудим отдельно, это — вопрос мировоззренческий, Орлов ничего плохого в нем не видит. По второму пункту. Да, переходили на сторону того, кто оказывался сильнее в Гражданской войне, поскольку только с более перспективным союзником реально было договориться об автономии. Только что в этом ужасного, если принципиальной целью башкир была именно возможно более широкая автономия, а не поддержка «красной» или «белой» утопии? Почему утопична была «Белая» идея, мы уже говорили выше, а о том, какой утопией являлся проект «Красных», исписано море чернил, от Милюкова до Буровского, поэтому не будем повторяться.

По поводу заговора Валидова возникает резонный вопрос: почему Корнилову, Колчаку, Краснову, Ленину, Дутову можно вести свою игру, а Валидову — нельзя? Кстати, насчет «игры». Именно в ее терминах описывает ситуацию С.Орлов: «Представьте себе: рубитесь вы в шахматы, ситуация в пользу противника, наступает решающий момент, когда еще можно вы­править игру, а у вас одна из фигур начинает закладывать основы самоуправления. В прифронтовой полосе...» [1, с.7]. Потому то и проиграло Белое движение, что его вожди видели в людях и в целых народах не более, чем «шахматные фигуры», которые они могут легко переставлять. И сами являлись такими фигурами для британских «просвещенных мореплавателей». Вот и доигрались.

Теперь по четвертой причине. По совету С.А.Орлова, рассмотрим события зимы 1918-1919 гг. внимательнее.

Вот телеграмма Валидова командарму генералу Дутову, начштаба армии полковнику Вагину и помощнику Башкирского войскового управления полковнику Бикмееву в Оренбург (Караван-Сарай) от 25 декабря 1918 г: «В связи со сложившимися обстоятельствами на фронте все отряды стягиваются в одно направление. Ни денег, ни патронов, ни чаю нет. Люди готовы действовать без теплой одежды. Отсутствие патронов и денег не дает возможности их использовать. Обещанные Вами патроны и чай все еще не получены. Для получения необходимого сегодня послали полковника Бикмеева. Прошу выдать ему миллион рублей аванса в счет со­держания 2 090 добровольцев за ноябрь и декабрь, они не получали и за октябрь. Прошу пуд чаю, 1 000 патронов «Гра», 1 000 трехлинейной, ми­нимум три пулемета с лентами. …Сегодня передают, что бой идет на станции Чишмы. Всякое замедление подобно смерти, сюда же вызван первый конный полк Карамышева, который никуда не зачислен и ничего ниоткуда не получает. Четыреста молодых отборных башкир име­ют лишь сто семьдесят винтовок разной системы и без патронов. Сегодня через Ермолаевку казаки провезли в Исаево-Дедово винтовки в ящи­ках [здесь и далее выделено мной. — А.Б.]. Не сделаете ли распоряжения о выдаче этих винтовок конному полку и отрядам? Начальник Башкирского войскового управления Валидов.» [17, с.348-349].

Следующая его телеграмма тем же лицам от 31 декабря 1918 г.: «Солдат в конном добровольческом полку в октябре было 1 803 челове­ка, в ноябре 1 890 человек, в декабре несколько увеличилось, и точное число не известно. За октябрь следует 338 603 руб. 40 коп., за ноябрь — 376 773 руб. 40 коп., за декабрь 376 773 руб. 40 коп., всего 1 092 150 руб. 20 коп., за округлением 1 100000 рублей... Тамьян-Катайский, Табынский, Юрматынский, Кипчакский отряды действуют в Стерлитамакском районе под руководством ротмистра Карамышева вместе с конным полком Карамышева, Джетировский, Усерганский отряды двигаются сюда же. Окринт2 Агапов телеграфирует наштадиву о присылке форменных требо­вательных ведомостей, …а между тем некоторые отряды: Табынский, Тамьян-Катайский, отряды самые многочисленные, до 600 че­ловек, от нас в данное время совершенно отрезаны. Люди голодают на подножном корму. Умоляю прислать срочно деньги, патроны с полковни­ком Бикмеевым, которые прошу, если можно, на грузовом автомобиле. Стерлитамак занят красными [в] воскресенье [в] 2 часа дня. [В] неко­торых местах связь между отрядами потеряна. Пришлите медикаменты, есть раненые, нечем лечить.

Начальник Войскового управления Валидов.» [17, с.353].

Из другой телеграммы: «отряды стянуты к Стерлитамаку, но у них нет оружия и патронов, почему настоятельнейшим образом прошу прислать немедленно 20 япон­ских винтовок из первого полка, обещанных полковником Вагиным, и пат­ронов, как можно больше, пулеметы, чтобы восстановить положение [и] прогнать красных.

Начальник Войскового управления Валидов» [17, с.352].

Не поверим Валидову? Но его подтверждают донесения подчиненных и соседей по фронту. Например, телеграмма подпоручика Абдрашитова в Дмитриевку, начштабу Башкирской дивизии о состоянии дел в районе Стерлитамака (31 декабря 1918 г., 16 ч. 30 мин.): «Красные окружают ближайшие [к] Стерлитамаку, Зиргану и Мелеузу деревни. [У] сопротивляющихся сил нет. [интересно, правда? — у башкир, недавно лихо разгонявших красные банды, «сил нет». Почему? Объяснение далее в тексте телеграммы. — А. Б.] Наш кавалерийский полк и отря­ды находятся в районе Стерлитамака, но они не только не в состоянии драться и даже ходить, они голодают, нет денег ни копейки, а про сопро­тивление врагу нечего и говорить, у них [нет] почти ни одного патрона. Валидов несколько раз телеграфировал Вам о высылке денег и патро­нов и японских винтовок, обещанных Вагиным, но до сих пор вы медлите, совершая этим чуть ли не преступление в деле обороны. Если у вас есть интересы к сохранению территории возрождающейся России, то вооружите готовые боевые кадры солдат и немедленно пришлите винтовки, патроны. Валидов выехал на фронт» [17, с.353]. И воспоминания Галимьяна Тагана — о том же [18]. И Мусы Муртазина [27]. И других.

Хорошо коннице Мусы Муртазина: нет патронов — пусть рубятся на шашках, как их древние башкирские предки девятого века. Против пулеметов. А пехоте Валидова что делать? Они усердно и успешно воевали с большевиками, но вот боеприпасы кончились. Еще в августе 1918 года командующий башкирскими частями Верхнеуральского фронта Терегулов телеграфировал Валидову, что его бойцам приходится зачастую биться с большевиками… прикладами [17, с.302]. Как дубинами в каменном веке. Постоянную нехватку винтовок отмечал и Таганов [17, с.314].

Не смотря на это, разбить его 3-й Башкирский полк красные так и не смогли. Ни разу. Разве что если считать поражением крах всей Белой армии, в которой он сражался до самого ее конца.

Наоборот, это его джигиты постоянно противника лупили. Иногда с презрением к нему — нагайками. За что были прозваны красноармейцами «божьим наказанием» [29]. Но в тот страшный февраль 1919-го без еды и патронов им приходилось тяжко.

Кстати, к красным полк Тагана так и не вышел, увидев, как они соблюдают условия перехода. Но сам Таган сохранил с Валиди самые теплые отношения до конца жизни. Вопреки тому, что пишет об отношении белых башкир к Валидову Орлов [1, с.22]. Так же, как и с Муххамед-Габдулхаем Курбангалиевым, действительно кровным врагом Валидова. Потому что Таган был солдатом, а не политиком. Политические и религиозные распри, навсегда разделившие двух башкирских лидеров, его мало интересовали. Он служил своему народу как воин, командир башкирского полка до конца войны, а в эмиграции — как этнограф. Но вернемся к теме.

Итак, по совету С.А.Орлова, следим за его текстом и датами «более пристально» [1, с.33]. И выясняется, что оружие, боеприпасы, деньги и силы на тот момент у «белых» были. Только башкирским союзникам их намеренно не выделяли. В то время как люди Валиди и Терегулова бьются прикладами, как в эпоху неолита, «О концентрации крупных сил против­ника красная разведка исправно доносила с конца февраля. Как писал впоследствии советский комдив Эйхе, к 25-му февраля на уфимском направлении стояла готовая к прыжку белогвардейская ударная армия. Но отразить прыжок как-то не сложилось, то ли времени не хватило, то ли еще чего. С 4 по 13 марта белые отвоевали значительную территорию с городами Бирск и Уфа» [1, с.25]. А мы дополним. «Запад снабжал его [Колчака – А.Б.] много щедрее, чем Деникина; ему были доставлены около миллиона винтовок, несколь­ко тысяч пулеметов, сотни орудий и автомобилей, де­сятки самолетов, около полумиллиона комплектов об­мундирования и т. п. (разумеется, «прагматический» Запад доставил все это под залог в виде трети золотого запаса России...)» [22, с.53].

Несколько слов об этом «обеспечении». «Всего в распоряжении Колчака оказалось, по разным дан­ным, ценностей на 651 (по другим сведениям - 645) млн. золотых I рублей ($ 332 915 653). [Добавим, «оказалось» по милости восставших чехословаков, захвативших золотой запас империи в Казани, которая считалась в России глубоким тылом; и по милости поддержавших белочехов повстанцев Урало-Поволжья, казаков и башкир. — А.Б.]. Физически это были 30 653 пуда (490 тонн 448 кг) золота в монете и слитках и 2000 пудов лигатурного золота и серебра различной пробы. После падения правительства Колчака большая часть золота на сумму 409 620 000 золотых рублей вновь попала в руки к большевикам. Остальное, за ис­ключением захваченного в октябре 1919 г. атаманом Г.М. Семе­новым золота на 43,5 млн. зол. руб. и похищенных в январе 1920 г. 13 ящиков, содержавших золото на 780 тыс. руб., было продано заграницу или депонировано в заграничных банках в качестве обеспечения займов. Продано было 3232 пуда золота на общую сумму $ 35 186 145, депонировано — 6002 пудов на сумму $ 65 342 940. В обеспечение японского кредита на 30000000 иен было депонировано золота на сумму $ 16 330 291, под заем у син­диката англо-американских банков (Киддер, Пибоди и К. и Бэринг Бразерс) на $ 46 835 277 и на $ 2 177 372 под покупку в США винтовок и пулеметов. Заметим, что два золотых рубля в то время были эквивалентны одному доллару, а иена обменива­лась на рубль один к одному.

Накануне падения колчаковского режима министр финансов Российского правительства П.А. Бурышкин распорядился пере­вести казенные суммы, находившиеся заграницей, на личные счета российских финансовых агентов в Японии, США и Великобрита­нии К.К.Миллера, С.A.Угета и К.Е.Замена соответственно» [30, с.141-142].

Итак, и деньги из захваченного «белочехами» золотого запаса исчезнувшей Российской империи, и оружие от щедрых союзников, под залог этого запаса, у Колчака имелись. Более того, хорошо снабженные колчаковцы приготовились к наступлению на Уфу и Бирск, в то время как башкирские соединения, которые на тот момент еще числятся в Белой армии и даже доукомплектованы белыми русскими офицерами, брошены без еды и оружия, отвлекая на себя превосходящие силы красных. Так что судьба этих офицеров, расстрелянных красными — на совести не только большевиков и Валидова, но и Колчака.

Выражаясь разговорным языком, колчаковцы просто «кинули» на произвол судьбы своих непокорных союзников — башкир, рассчитывая, что «красные» решат «башкирский вопрос» и «проблему Валидова» за них. Что-то подбрасывали только тем башкирским частям, которые по своему оперативному положению предполагалось использовать в готовящемся наступлении — соединениям М.-Г.Курбангалиева, укомплектованным поголовно из зауральских, аргаяшских башкир, преданных ему лично, и находившихся в зоне контроля Колчака. Да и отношения с Колчаком имам Муххамед-Габдельхай не успел испортить, тем более, что с Валидовым они давно стали личными врагами, а в среде белых у него оказались более перспективные союзники — атаманы Семенов и Унгерн, чем у Валидова (атаман Каргин и подполковник Махин).

К битве «красной» и «белой» идеологий их противостояние имело весьма отдаленное отношение. Так, Муххамед-Габдельхай искренне ненавидел безбожников-большевиков, но для расправы с Валидовым в 1918 году его мюрид Мингаж не гнушался помощью «красных». Правда, сторонники Валидова нанесли «превентивный удар» и убили самого Мингажа [16, с.240-241]. Чему Валидов искренне радовался, даже спустя десятки лет, замечая, что не дал разразиться междоусобному побоищу между самими башкирами вне всякой связи с войной «красных» и «белых» [16, с.241]. Какова эпоха — таковы и поводы для радости. Разбор этой кровавой распри завел бы нас слишком далеко от темы, именно потому, что ее причины — не социального, не национального, а религиозного порядка, малопонятные за пределами башкирского общества [21].

Так что за Колчаком «хозяин Аргаяша» пошел отнюдь не из любви к нему, а из ненависти к безбожникам-большевикам и неприятия «выскочки» Валидова, но не движения за башкирскую автономию в целом. Те башкиры, что до конца остались с «белыми», под командой М.-Г.Курбангалиева и Г.Тагана, также были за автономию, только не в столь бескомпромиссной форме, и не под руководством Валидова. В частях Г.М.Семенова М.-Г.Курбангалиев исполнял должность «председателя Военно-национального управления башкир восточной окраины», т.е. примерно ту же, что и Валидов в Белой Армии до февраля 1919 года, и в Красной армии — с этого февраля до своего ухода к басмачам [31, с.22].

Кстати, отец Муххамед-Габдельхая — духовный лидер башкир Зауралья, шейх Габидулла, пытался примирить этих башкирских вождей [16, с.241], а родной брат, Харун Курбангалиев, служил у Валидова до перехода валидовцев к красным, и отзывы о нем у обычно тенденциозного Валиди — самые хвалебные [16, с.258, 268].

Вот как относился к Колчаку союзник Курбангалиева, атаман Г.М.Семенов. «Итак, надо было доставить золото во Владивосток. Вокруг было полно бандитов, красные партизаны, атаман Семенов. Во­енный министр, с которым говорил Никольский о том, как со­провождать "золотой поезд" во Владивосток, заявил, что он сильной охраны ему не даст вообще, а снарядит с ним взвод анг­лийских солдат. На них напасть не решатся. Тогда прошел пер­вый золотой эшелон. Потом было еще два. Один эшелон Семе­нов захватил. 43,5 миллиона золотых рублей он перехватил в Чи­те, и они были потрачены по его распоряжению» [30, с.157]. Т.е. бывший подчиненный Верховного не просил у него денег для своих частей, как Валидов, а просто «увел» из его казны целый эшелон с золотом. К красным он перейти никак не мог, поскольку запятнал себя по отношению к ним такими зверствами, которые ужаснули всех даже в ту, кровавую эпоху. Так что Валидов, по сранению с «императором всея тайги» — сущий добряк. А вот пример, насколько уважал Колчака и его наследников по власти, Каппеля и прочих Ивановых-Риновых сам М.-Г.Г.Курбангалиев.

«Обращение

Председателя Военно-национального Управления башкир Р.В.О. командному составу армии

После радушного присоединения к рево­люции, разочаровавшись ею после октябрь­ского переворота, башкирский народ при­нял ряд решительных мер как по укрепле­нию национальных прав башкирского наро­да, так и по ограждению Башкирии от ин­тернационального нашествия большевиков. Скрытый в душе национальный дух в Баш­кирской республике укреплен кровью и ко­стями борцов за свободу.

Когда нас спрашивали, зачем мы так го­лодно и холодно пришли сюда за 5000 верст, мы отвечали, что за обеспечение тер­риториальных прав башкирского народа на государственных началах [здесь и далее в книге, кроме особо оговоренных случаев, выделено мной. — А.Б.] при буржуазно-капиталистическом строе, имеющим быть восстановленным по свержении насильной большевистской власти. Мы были последо­вателями нашей идеи до сих пор. Будучи тронуты Грамотою Главноко­мандующего и приказом его о нашем само­управлении, мы ждали проведения его в жизнь, а именно, проведения его в частях. Надежда наша не оправдывается, близко тот момент, когда мы, башкиры, убедимся в ложности Вашего обещания. Поступающие ко мне сведения принуж­дают меня обратиться к Вам с нижеследую­щими вопросами:

  1. Намерены ли Вы свести башкир в корпусах и дивизиях в подтверждение того, что Вы не противник национального объединения и доверяете воинам-башкирам.

  2. Если да, то намерены ли Вы сделать это, не дожидаясь занятия Вами Башкир­ской республики.

  3. Известно ли Вам об издевательствах командного состава над башкирами, вплоть до расстрелов без суда и следствия и какие меры принимаются Вами против этого.

В зависимости от этого я ставлю суще­ствование Военно-национального Управле­ния башкир Р.В.О. и в случае продолжения Ваших старых взглядов и отношений не за­медлю прекратить всякую связь с Вами и объявить башкирам о тяжелых последстви­ях нашего перехода [выделено М.-Г.Г.Курбангалиевым. — А.Б.].

Председатель Управления М.Г. Курбангалеев. [18, с.165-166].

Оставшись верен Белому Делу, М.-Г.Курбангалиев вскоре оказался почти в том же положении, что и Валидов в феврале 1919 года. Орлов считает, что Курбангалиев был против национального принципа формирования башкирских частей [1, с.8]. Но когда ссора с валидовцами стала неактуальна, Курбангалиев и Таганов немедленно вернулись именно к этому принципу. Карьеристы и шовинисты из белого штаба, вроде генерал-майора Круглевского, всячески препятствовали формированию башкирских частей по национальному признаку, принципу, против которого якобы выступал Курбангалиев. Даже, несмотря на согласие своего, иногда более дальновидного начальства (атаман Семенов, генерал Кислицын, генерал Сыробоярский, комдив Унгерн фон Штернберг).

Курбангалиев принимал свои меры. Например: «Вследствии упорного продолжения угне­тения башкир генер. Круглевским, было предложено объявить его врагом башкир­ского народа, результатом чего явилось соглашение с ним после перего­воров с представителем Военно-националь­ного Управления» [18, с.162]. Время было суровое, беззаконное, и результаты такого «объявления» могли оказаться несовместимы с жизнью лично для «врага башкирского народа», да и для существования без того агонизирующих белых частей. И Круглевский, ярый противник выделения нац. частей, написал Курбангалиеву слезное заявление:

«29/1Х-1920 г. Председателю Военно-национального Управления башкир.

Будучи сторонником объединения баш­кир [!? — А.Б.], мною был сформирован в Уральском полку Башкирский эскадрон, который существует по сие время, носит свое имя и имеет свой флаг. В Егерском полку мною производится подготовительная работа по формированию Мусульманской роты. Во всех частях диви­зии организованы школы грамоты для офицеров и солдат башкир и культурно-просветительские кружки; вообще всегда иду навстречу начинаниям башкир. № 260/Л

Начдив 1-ой Сводной генер.-майор Круглевский» [18, с.162].

Но заявлением не ограничился, и, едва уехав из Даурии, подальше от башкир, поспешил пожаловаться на Курбангалиева начальству и его врагам в Ставке, коих «Великий имам Дальнего Востока» успел нажить себе предостаточно. (Г.Таган называет их поименно: генералы Пучков, Молчанов, Тонких, Круглевский, Вержбицкий). По совместительству те же лица оказались и соперниками самого атамана Семенова (они были сторонниками генерала Каппеля), но анализ этой темы завел бы нас слишком далеко.

Собравшийся генералитет потребовал от Курбангалиева объяснений, но дело пришлось замять, т.к. дальнейшие конфликты привели бы, по мнению старшего по званию, генерала Сыробоярского, «к окончательному разрыву между башкирскими частями с комсоставом [командным составом — А.Б.], это означало бы подлить масла в огонь и явилось вызовом к растерзанию командного состава со стороны солдатской массы. Мы вызвали Вас не с целью привлечения к ответственности, а только с целью искать компромисса между Вами и нашим командным составом, просим Вас по возможности не затруднять и без того запутанное положение и войти в непосредственные переговоры с командирами корпусов». Добрый Курбангалиев обещал войти в положение. Как выразился бы С.А.Орлов: «не рвать тонкое одеяло» [1, с.6], которое сами белые рвали уже третий год.

Председатель последнего, Приамурского (и единственного, пусть эфемерного, но действительно монархического) белого правительства, генерал Дитерихс, признал, когда было уже абсолютно и бесповоротно поздно: «"Отсутствие объединяющей идеи ар­мии, которой, как было указано выше, яв­ляется Царь-Помазанник Божий, вера и зе­мля, создала у современных воинских час­тей тяготение к отдельным лицам-вождям. Отсюда воинские группировки: колча­ковцы, деникинцы, каппелевцы, семенов­цы..." …разъединение армии не является фактом сего дня, ни даже след­ствием революции 1917 года, но, что оно явилось результатом того идеологического поворота, который произошел в строитель­стве Русского государства в 1905 году, и это разъединение достигает своего апогея в 1917 году, когда революционное движение окончательно разошлось с психологией и стремлениями русского народа"» [18, с.168].

Повторяю, сам Г.М.Семенов, Главнокомандующий и походный атаман всех казачьих войск России Восточной Окраины, создание башкирских войск в своей армии поддержал. Чутье никогда не подводило этого великолепного авантюриста, что позволило ему переиграть всех своих противников в среде белых и продержаться дольше всех (арестован в Китае и доставлен в СССР только в 1945 году, вместе с М.-Г.Курбангалиевым; расстрелян).

Орлов вынужден признать общеизвестный факт: «Еще до начала наступления красных, к советским властям Уфы явился Муллаян Халиков, заявивший, что Башкирское пра­вительство готово к переговорам, и перечислил условия, среди которых: признание суверенитета (письменный договор) и амни­стия за борьбу против большевиков» [1, с.13]. Переход был задуман Валидовым до того, как его соединения попали в столь тяжелое положение. В том числе потому, что такое положение в условиях саботажа «белыми» Башкирского войска было предсказуемо. Но главное, потому, что Колчак не соглашался на автономию. А большевики — согласились. Конечно, «тогда Халиков зондиро­вал почву; его визит, как было занесено уфимцами в протокол, являлся «лишь выяснением отношения советской России к национальному вопросу»» [1, с.14]. Если бы не саботаж Белого командования по снабжению башкирских войск, переход мог бы и не состоятся, либо состояться на более приемлемых для башкир условиях. А если бы не приказ о расформировании башкирских частей и не упрямое непринятие национально-территориальной автономии, не возникло бы самого вопроса о переходе. Но история не знает сослагательного наклонения.

Н.Стариков, на которого дутовская контрразведка возлагала ответственность за сбор сведений по Башкортостану, очень высоко ценил башкирские части. И сообщал: «я видел башкирский отряд в 300 человек, разговаривал с одним из них, на вопрос: «для чего такой отряд?» — «Для охраны территории своей». — «От кого бы то ни было». [17, с.336]. — 337.

Т.е. благодаря премудрой политике Дутова, сделавшего ставку на Колчака, с вышколенным Башкирским войском стало происходить то же самое, что со всеми войсками в эту войну: как только, возмущенные жестокостью противной стороны, они начинали побеждать, уже новая — но еще слабая, а потому злая и близорукая власть начинала показывать свои зубы, солдаты растекались по своим домам. С оружием. Защищать свои земли от мародеров и самим прятать награбленное.

Поручик Набоков о 2-й Башкирской дивизии: «В 6 стрелковом полку сильное брожение солдат. Согласно последнего донесения полка, конная команда разведчиков в составе 70 человек самовольно ушла с фронта и ушла в Табынское кантонство для защиты своих аулов» [8, с.512; 1, с.12]. До попыток роспуска Башкирского войска Колчаком такого не было.

Из анализа переписки Башкирского правительства видно, что башкир этот процесс охватывал медленнее всех — эхо подъема их мобилизации ощущалось даже в декабре 1918-го [17, с.349, 352]. Но новобранцев нечем было вооружать, их распускали. Но белые все более открыто отвергали автономию, и дезертирство — с оружием в руках, все шире затрагивало и башкир. Именно поэтому «башкирские полки» превращались «в полки только по названию» [1, с.16]. Их офицеры, и башкиры, и татары, и русские, этим возмущались [1, с.12, 16]. Но белое начальство, судя по всему, устраивал именно такой исход. Им лучше было остаться без союзника, чем с союзником, представляющим будущее страны несколько иначе, чем они сами. Потому и проиграли.

Задача Валидова состояла именно в сохранении боеспособного организационного костяка башкирского войска, на котором, как он убедился в период мобилизации, в Башкортостане всегда нетрудно будет нарастить пушечное мясо — воинственное пополнение. Только вооруженная сила, пусть регионального значения, могла служить аргументом в политической борьбе.

Для ее сохранения он был готов на многое. Сложная интрига с делением одной большой дивизии на «две маленькие» была предпринята именно с целью мягко отстранить от реальной власти в башкирских частях белых офицеров перед задуманной им решающей комбинацией. Которую они, конечно, никогда бы не допустили, оставайся башкирские полки и батальоны в их реальном подчинении. Судя по отчаянным телеграммам ничего не понимающих офицеров, интрига прошла блестяще [1, с.12].

В военно-организационном плане корпус она, конечно, ослабила, что Валидов, человек невоенный, понимал слабо. Зато он хорошо понимал, что в данный момент важнее политическая составляющая комбинации — полное сосредоточение власти над войском в своих руках — той самой власти, которую, когда она была ограниченной, белые лишали его совсем; и переход к самостоятельным действиям — либо к перевороту в стане белых, либо к переходу в Красную Армию, если большевики признают автономию. Иначе башкиры останутся и без корпуса, и без автономии. Возможно, навсегда. Именно чтобы не допустить этой ситуации, Валидов пошел на такой риск. На переход к красным.

Забавна ссылка Орлова на Деникина, считавшего на далеком от наших краев Юге России, что башкирские националисты не обладали политической государственностью [1, с.6]. Ею на тот момент никто в России не обладал, поскольку империя распалась, а на ее территории возникло множество правительств и групп, дерущихся за куски правопреемственности старой власти.

Басмачи, в рядах которых Валидов позже успел отличиться, государством также не обладали, но держались против Красной Армии намного дольше, чем, скажем, грузинские меньшевики, которые партией и, более того, государствообразующей для Грузии силой, безусловно, были. Доставив немало хлопот Деникину.

Валидов никогда не был большевиком, ни убеждению, ни по партийной принадлежности. Это признают все его друзья и враги, политики и биографы: Галимьян Таган и Муса Муртазин, Мустафа Чокаев и Иосиф Сталин, Тунджер Байкара и Салават Исхаков. Не признавали его своим белые [1, с.10], не признавали «тюрко-татаристы» [32], не признавали «туркестанцы» [33, с.104]. «Валидов — не туркестанец, ни по рождению, ни по душе. …Он, конечно, башкирин» [33, с.100]. Это соответствовало его главному политическому лозунгу: «Мы — не красные, мы — не белые, мы — башкиры!». Но назвался комиссаром. Потому что только на такой должности, как и на всех предшествующих, он мог продолжать добиваться своей главной цели — автономии башкирского народа.

В гражданской войне, как это ни странно, выигрывают именно комиссары. Потому что в ней важно не столько боевое искусство — оно примерно одинаково у ее участников, поскольку все они — части некогда единой страны и армии, сколько способность политически направить и привлечь на свою сторону политически нейтральное, инертное большинство населения. Которому, как правило, противны беснующиеся радикалы с обеих сторон, но приходится мучительно выбирать из двух зол меньшее. В таких условиях политработники и организаторы неоценимы.

Именно поэтому создатель Красной Армии, не имеющий никакого военного образования и навыков, Лев Давидович Троцкий-Бронштейн переиграл опытных генералов Корнилова, Алексеева, Деникина, Каледина, Юденича. Валидов был оценен Лениным и Троцким не как полководец, которым он действительно не был, а именно как организатор, создатель Башкирского войска. А Колчаком, соответственно — недооценен. Как человек, имеющий многочисленных сторонников в Башкортостане, полностью неподконтрольном пока ни красным, ни белым. Способный со своей командой поднять воинственных башкир, направить их в ту или иную сторону. Доказавший это на деле, уже имевший не только свою команду, но целый Башкирский корпус, пусть «находящийся на стадии оформления». Но активно и агрессивно воевавший, не дожидаясь окончания этой стадии. Таких людей желательно иметь на своей стороне, а не на стороне противника. А это возможно только путем договора с ним и с его политической организацией — башкирскими националистами.

В обычной войне, цели которой разделяются всем народом, комиссары скорее вредны — потому то их упразднили в Великую Отечественную. И победа была невозможна без изгнания, «перековки» либо ликвидации людей с психологией «перманентных революционеров», и главного «вечного комиссара» — Л.Д.Троцкого. А в Гражданской победила та сторона, в которой организаторы, комиссары типа Троцкого и Валидова были. Это ничего не говорит о целях Валидова и Троцкого — они были совершенно разными, общими были только выдающиеся способности к политической работе и организации войск. Востребованные на Гражданской войне. С.А.Орлов сам невольно иллюстрирует мои тезисы данной главы: «Требовались стойкие башкирские солдаты» [1, с.29]. Против Юденича и Деникина. И категорически не требовались «стойкие башкирские солдаты» в качестве врагов. Вот и все. Самое лучшее обоснование необходимости Башкирской автономии в период гражданской войны; которые умные люди должны учесть и во время мира.

3. Казаки, мужики и башкиры

«Ты, холоп, не казак! Ты и барину своему холоп, и царю холоп.

А казак и царю своей волей служит!»

Полковник Овчинников; С.П. Злобин, «Салават Юлаев»

Федералистскими, точнее, автономистскими тенденциями отличались не одни башкиры. В военном плане самой мощной автономной силой в России времен Гражданской войны были казаки. Именно казачья элита выдвигала проекты «Союза Юго-Восточных народов», к которому поначалу присоединился и Дутов, «Конфедерации казачьих войск и вольных народов гор и степей» и т.п. Отношения казаков с настоящими белыми, «кадетами», были очень сложными [20; 34]. Атаман самого сильного, Донского войска П.И.Краснов, например, слал приветственные письма германскому кайзеру Вильгельму, называл себя его другом и заключил с ним союз [34, с.19]. «Добровольцам» «находящимся в войне с немцами», но делавшим вид, что никаких немцев на Дону и Украине в упор не видят, все сие очень не нравилось [34, с.22-23]. С другой стороны, без казачества «державное» Белое движение было беспомощно [34, с.32]. А донцы, сначала, были беспомощны без немцев.

На территории Башкортостана противоречивость казачьего вопроса привела к союзу, а позже — к столкновению оренбургских казаков с башкирами. Но казаки казакам рознь. Были нюансы, которые полезно знать.

Поэтому упоминания Орлова о казаках целесообразно выделить в отдельный раздел. Орлов желчно замечает: «казаки атамана Дутова, совершив дерзкий налет на красный Оренбург, помогли бежать лидеру ав­тономистов из тюрьмы. Пришла пора благодарить» [1, с.4]. Что же произошло в действительности? 4 апреля 1918 года в результате лихого набега на Оренбург казаки Дутова и башкиры Амира Карамышева освободили узников губернской ЧК, включая Валидова [13, с.44]. Но освобождение Ахмет-Заки в качестве цели набега никогда самим Дутовым не отмечалось. По крайней мере, никто из казаков во время налета о нем и не вспомнил. Покинув узилище, Валидов прежде всего связался с Амиром Карамышевым, своим другом детства, а вовсе не с Дутовым [7, с.97]. Так что за свое освобождение Валидову было кого благодарить и помимо Дутова. И отблагодарил он Дутова немедленно — активной вербовкой тысяч воинственных союзников — башкир.

Каждый башкир, убитый в боях с красными, заменил собою казака. Каждый башкирский штык, каждая шашка — реальная помощь и казачьему, и Белому делу. А работали башкиры с клинком и винтовкой не хуже самих казаков. Вот пример более позднего времени, когда союзники уже находились на грани разрыва. Дутовская администрация возлагала ответственность за контрразведку по Башкортостану на Н.Старикова. Его наблюдения на ноябрь 1918 года: «Мое впечатление от казаков, которых я видел на улицах города, маршировавших взводами и ротами, таково, что они не радуют глаз военного человека, …такая же расхлябанность, к какой мы уже привыкли за последнее время, когда видим наши русские части. Совершенно другое впечатление от башкирских частей [пропускаю длинные комплименты. — А.Б.]. Видел башкирскую кавалерию, которой можно было любоваться…Орск был взят почти исключительно башкирами (казаки чай пили в это время, как говорят башкиры), а между тем честь взятия Орска Дутовым приписана прежде всего «доблестным» казакам» [17, с.336]. Далее об угрозах башкир Дутову, кутежах Дутова и т.д.

Закончилось все проваленным заговором Валидова-Каргина-Махина-Чокаева и боем башкир-«валидовцев» с казаками-«дутовцами» в Оренбурге с применением артиллерии, бронепоездов и пулеметов (сам Дутов отделался легким ранением). Уже после перехода на сторону большевиков, скромный Валидов попросил у «красного» командования для своего Башкирского корпуса всего по 10 патронов на человека. Знали башкиры цену патронам, зря их не тратили. Поэтому им и этого хватало: каждый патрон — аккуратное отверстие в белогвардейском или краснармейском черепе — уж кому как повезет, в зависимости от того, на чьей стороне в данный момент дерутся башкиры. Кстати, что это за «белобашкирский отряд» Карамышева? Дело в том, что объявленная Башкирским Шуро мобилизация шла и без Валидова. Партизанские отряды башкир росли как грибы. Механизм был запущен, и в дело вступили старинные традиции боевой самоорганизации башкирского народа. (У казаков — аналогично). Так, 23 марта 1918 года Валидова посетил в камере товарищ Цвиллинг, весьма видный большевик. Он требовал прекратить мобилизацию (!) и формирование башкирских частей. На что Валидов резонно отвечал, что это невозможно сделать, тем более — находясь в тюрьме [13, с.44].

После освобождения Валидова одной из таких частей — дружиной Карамышева, и возрождения Башкирского правительства, кантональные отряды дисциплинированно стягивались в регулярные полки. Никакой анархии — матери порядка! Анархии башкиры насмотрелись у большевиков и на чужие грабли наступать не хотели, поэтому переходили к порядку напрямую, сразу устанавливая в своих рядах жесточайшую дисциплину [1, с.19]. В людях был избыток, не хватало оружия!

Именно по этой причине мобилизации в «баш.части» весьма неполиткорректно не подлежали татары, мишари, даже тептяри. (Вопреки мнению С.А.Орлова) [1, с.7]. Желающих повоевать среди самих башкир оказалось столько, что Валидов позволил себе роскошь думать о благонадежности и «национальной чистоте» рядов. Драгоценного оружия на своих-то не хватало.

С офицерами — обратная ситуация. Офицеров из башкир было непропорционально мало (Башкирского Войска в царской армии не было уже почти полвека, и строить военную карьеру простым башкирам мешал языковой барьер [16, с.26] ), поэтому в командном составе служили и русские, присланные белой Народной армией Комуча, и татары, и поляки.

Странно обвинять Валидова в неблагодарности к атаману Дутову, как это делает Орлов [1, с.9] — во время Гражданской войны события менялись, как в калейдоскопе, вчерашние не только друзья, но даже братья становились врагами и снова друзьями по нескольку раз (если физически переживали подобные перемены).

Это хорошо понимал и сам А.И.Дутов, лично нисколько не возмущенный поведением Валидова [С.М.Исхаков, Мустафа Чокаев], и пытавшийся возобновить с ним союзнические отношения [генерал Акулинин, А.Валидов]. Неизвестно, насколько искренне; в частности, сам Валидов небезосновательно считал такую реакцию Дутова попыткой обмануть, использовать и при удобном случае заманить самого Валидова в ловушку, для ареста.

Недавнее похищение колчаковцами членов уфимского Всероссийского коалиционного правительства давало достаточную пищу его подозрениям. Поэтому на последний телефонный призыв Дутова встретиться Валидов отвечал отборным матом [16, с.276].

Муртазин поступил позже еще эффектней. Во время вторичного перехода его Башкирской бригады на сторону красных, уже после нападения Муртазина на белого генерала Эллерс-Усова, другой генерал, командир корпуса Бакич, по телефону потребовал личной встречи с башкирским комбригом для подтверждения преданности последнего. Но Мутазин решил, что разговор не телефонный. «Башкомбриг ответил, что явится завтра. И действительно, на следующее утро, 18 августа, он приехал в штаб со своей бригадой, разгромив части корпуса» [27, с.91].

Постоянно меняли союзников очень многие: Нестор Махно, атаман и диктатор Дона П.Н.Краснов, союзники Валидова атаман Уральского казачьего Войска Каргин (согласно плану А.Валидова и М.Чокаева, он должен был занять место Дутова в случае удачного переворота) и подполковник Махин. Кстати о последнем. «Федор Евдокимович Махинподполковник, в 1917 году началь­ник штаба 3-й стрелковой дивизии и одновременно председатель бюро партии эсеров этой дивизии» [35, с.113] появился в Уфе «со всеми надлежащими ман­датами» в качестве специального представителя командующего Восточным фронтом М.А.Муравьева, одного из самых кровавых красных командиров. Например, при отступлении из Одессы это он отдал приказ «снести с лица земли огнем артиллерии всю буржуазную часть города» (И.Якир). В Уфе слухи о назначении Муравьева вызвали панику мирного населения [35, с.111]. С 18 июня 1918 года согласно Муравьева Махин стал «военным руководителем Уфимского полевого штаба, возложив на него управление Уфимским губернским военным комиссариатом, формирование пехотной дивизии и командование военными действиями против чехо-словаков на Миасском и Кинельском направлениях» [35, с.111-112]. Но уже 27 июня Махин не просто перешел на сторону белых, но сдал им все планы по обороне большевиками Уфы, которые сам же во многом и разрабатывал.

Историки расходятся, пошел он на этот шаг из идейных или конъюнктурных соображений. Но Махин «без сомнения во многом способствовал тому, что кровопролитие и разрушение Уфы в случае боев в городе было предотвращено. В июле-сентябре Махин команду­ет группой войск Народной армии, освободившей от большевиков с помощью поволжских партизанских отрядов (6 тысяч крестьян) юго-западную часть Самарской и север Саратовской губерний. …И.Г.Акулинин, один из сподвижников атамана Дутова, в своих воспоминаниях ут­верждал, что на следующий день после раскрытия заговора "полков­ник Махин получил от ... генерала Дутова командировку в Омск, откуда выехал за границу" 4. Но это не так. [На заметку историку С.М.Исхакову по поводу правдивости генерала Акулинина. — А.Б.]. Вместо Омска Махин направляется в Уфу, где присоединяется к группе эсеров, разрабаты­вавших план действий по свержению белых на Урале. Специально для ареста Махина Колчак направляет в Уфу отряд казаков. В сере­дине декабря Махин был схвачен и отвезен в Омск, но по рассмотре­нию его дела освобожден. После отказа Махина служить "белому делу", за что казачьи сибирские офицеры пытались его убить, прави­тельство Колчака (видимо, после обращения представителей Ан­танты) отправило его во Владивосток. Там Махин был убит при невыясненных обстоятельствах» [35, с.115]. «Судьбы, судьбы, кто вас выдумывает?» — справедливо удивлялся В.С.Пикуль.

Не Валидов «испортил отношения с оренбургскими казаками», в чем обвиняет его Орлов со слов его личного неприятеля, дутовского генерала Ханжина и начштаба последнего, генерала Щепихина [1, с.10]. Их испортило слепое упрямство генералов вроде Ханжина, Акулинина, Круглевского, Иванова-Ринова, считавших «вредным и нежелательным формирование башкирских частей и, особенно кантональных дружин, на которые могут опираться авантюристы типа Валидова» [1, с.11]. «Особенно кантональных дружин» — т.е. отрядов самообороны, единственно близких и понятных башкирскому народу, самостоятельно изгнавших большевиков из родных аулов, как и казаки — из станиц.

Позиция генерала Ханжина, «родом из оренбургских казаков» [1, с.10], естественна. Отношения башкир с оренбургскими казаками испортил еще земельный вопрос, задолго до рождения Валидова. Как москвичей — квартирный, по выражению М.Булгакова. Оренбургское войско, в отличие от Донского, Кубанского и Яицкого (Уральского) — войско, искусственно созданное «сверху».

Распоряжением правительства из иррегулярной части гарнизонов крепостей Оренбургской линии, Уфы, Нагайбака, Исецкого казачьего войска (Исецкие казаки, кстати, оренбургских невзлюбили) и 40 тысяч приписанных к нему государственных крестьян [36]. Т.е. войско, не просто использованное, а созданное с полицейскими целями. С мятежными аборигенами дружеских отношений Оренбургское войско поддерживать не могло по определению, хоть в его составе было много этнических башкир, татар, казахов, оторванных от своих этносов [7, с.382; М.М.Маннапов]. Во-первых, потому, что немалая часть обширных земли Оренбургского Войска была отобрана при его образовании правительством у «коренных», и местные споры по этому поводу не прекращались до Смуты [М.М.Маннапов].

Во-вторых, менталитет оренбургских казаков сильно отличался от традиционного казачьего. Прежде всего, отсутствием тяги к автономности, которых у них, в отличие от донцов и уральцев, отроду не наблюдалось. Подобным был принцип формирования и ряда других, «ненастоящих» казачьих войск.

Настоящие, самоорганизованные казачьи войска, не считая ликвидированных Екатериной Великой запорожского и волжского, — это донское, уральское (яицкое) (но не оренбургское!), терское (гребенское), отчасти кубанское и астраханское (калмыки).

Их отношения с «коренными» можно определить как боевое соперничество равных, вольных людей. К крестьянам их отношение было много хуже: «Он уважает врага-горца, но презирает чужого для него и угнетателя солдата. Собственно, русский мужик для казака есть какое-то чуждое, дикое и презренное существо» [Л.Н.Толстой, «Казаки»]; «Ишь ты, поганка! К мужикам вздумал приравнять! …Казаки от казаков ведутся!» [М.А.Шолохов, «Тихий Дон»]. Психологию и язык своих тюркских соседей настоящие казаки понимали хорошо. «Молодой казак щеголяет знанием татарского языка, и разгулявшись, даже с своим братом говорит по-татарски» [Л.Н.Толстой, «Казаки»]. Неудивительно, что в башкирско-советской войне 1921 года во главе одного отряда башкирских повстанцев стоял уральский казачий офицер Выдрин [27, с.173]. Остальные казачьи войска сформировались по иному, искусственному, полицейскому (точнее, милицейскому) принципу.

Именно поэтому, например, «ген.-майор Тонких, забайкальский казак по происхождению и бывший начальник штаба Южной амии генерала Белова (во время Колчака)… был не только противником национального формирования, но даже сторонником упразднения казачьих формирований вообще, как сеющих рознь в войсках» [18, с.161]. И Иванов-Ринов, из семиреченских казаков, и атаман уссурийских казаков Савицкий придерживались подобных настроений. Потому то атаман Дутов с приходом Колчака так легко отказался от идей федерации и автономии, чем приобрел себе в лице своего бывшего союзника Валидова непримиримого врага.

Напротив, атаманы Кубанского войска, атаман Всевеликого Войска Донского П.И.Краснов твердо придерживались именно идей федерации, либо, как минимум — казачьей автономии в составе России [34, с.6]. Так же, как и Вешенские повстанцы на Дону, о которых упоминает Орлов [1, с.26], забывая об их политической платформе: «За Советы без жидов и коммунистов!». За автономию сражались и башкиры, что у Валидова, что у Курбангалиева.

В глазах башкир «оренбуржцы» — скорее не казаки, а именно «слой русского простонародья» [1, с.58], сделанный казаками. Настоящие казаки для них — такой же народ, как казахи или они сами. А «простонародье» — пришлые, менее знакомые и понятные, менее уважаемые и занимающие не свои, — пусть бы отвоеванные, но собственные, — а их, башкир, исконные земли, жульнически «приватизированные» для «оренбужцев». В николаевские времена для доукомплектования Башкирского войска офицерами привлекали именно оренбургских казаков — людей, незнакомых с вольными обычаями степняков, горцев или казаков настоящих, и даже враждебных им. Людей часто «мужицкого» происхождения, на которых башкиры ранее привыкли глядеть с высоты коня, неожиданно получивших преимущества и даже власть над самими башкирами. Вдобавок — конкурентов башкир в земельном вопросе. Новые «отцы-командиры» в ударном порядке вводили русификацию (которой, в отличие от татар, башкиры ранее никогда не испытывали), мелочный регламент и муштру, нормальную для них самих, но нетерпимую и бессмысленную для башкир [37].

В Отечественной войне 1812 года башкиры как-то без всего этого обходились, но выставили против Наполеона больше полков, чем все остальные инородцы и казаки, вместе взятые, если не считать Всевеликого Войска Донского. (Разброс оценок историков: от 22 до 30 полков) [38, с.151]. И воевали. Весьма успешно [39].

Последствия засилья «Филаток» (так называли башкиры оренбургских горе-командиров) были печальны для отношения башкир к самому институту Башкирского Войска, к которому сначала они относились с великой гордостью. А коллективная историческая память у башкир очень (для русских — ненормально) длинна. Например, последствия башкиро-казахских войн XVIII века документально фиксировались и в 1789 году [40, с.106], и даже в XIX веке [41, с.18], а эпизодически, в стереотипах, сказываются до сих пор.

С казаками — не сказываются, потому что в годы Советской власти казачество, к прискорбию, ликвидировано как класс (точнее, как сословие), причем роль «иногородних» в страшном «расказачивании» была аналогична роли пришлых «новых русских» в терроре против башкир. Современные казаки вызывают ассоциации со своими действительными или мнимыми предками не более чем члены «дворянских собраний», количество которых в современной России вышло за рамки здравого смысла. Но никого не обижает. Поскольку это явление носит безобидный, а иногда полезный — патриотичный любительско-этнографический характер.

Казачья автономия была неприемлема не только для большевиков (память о подавлении казаками революции 1905 года), но и для Советов вообще. Причем в любой форме. Поскольку носила не национальный, а сословно-классовый характер. П.Н.Краснов это понимал, поэтому и пытался, в отличие от Деникина, превратить «войну классов» в «войну народов», настаивая, что казаки — не столько сословие, сколько отдельный народ, этнос [34, с.26]. (В действительности «настоящие казаки» — скорее субэтнос, но тогда таких терминов не знали). Но не принял ее и белый генералитет, так же, как и автономию Башкирии. (Комуч, Семенов — исключение).

Башкирская автономия — напротив, была жизнеспособна, поскольку классового, а к тому времени — даже сословного характера не носила, она была именно национальной, поэтому в Советской системе — допустимой, хоть и на ритуальном, как выяснилось позже, уровне. Элемент сословности — вотчинное право на землю, еще до революции был настолько ущемлен, что даже Валидов его сохранение и восстановление проектировал в новых, социалистических терминах — через автономную национализацию земли и крупной частной собственности.

Лозунг национализации совпал с большевистским по форме, но, конечно, не по содержанию. Но и форма очень важна для диалога в эпоху непримиримой гражданской войны, чем откровенно пользовался Валидов.

Конечно, если бы Войско Башкирское сохранялось до Смуты, сценарий получился бы совершенно имным. Скорее всего, Белое движение получило бы не менее строптивого, но более могучего и преданного союзника, наподобие Войска Донского. Но виртуальная история — игра небезопасная для понимания истории реальной, поэтому вернемся к последней.

Взгляд на казачьи проблемы понадобился мне потому, что на их примере легко проиллюстрировать простой тезис: Гражданская война не была примитивным столкновением «белых» и «красных», как представлено в стереотипном изложении Орлова.

Это — сложная и крайне жестокая борьба самых разных сил, соединявшихся в союзы и сталкивавшихся в битве в самых разных, постоянно менявшихся сочетаниях. Гражданская война потому то и гражданская, что идет между гражданами: общество расколото, и священны для каждого только интересы своей группы: партии, клана, банды, армии, народа.

Поэтому странно упрекать какую либо из этих сил (например, казаков либо башкирских националистов) за «неверность» другой. Подобные обвинения могли предъявлять друг другу современники, участники событий. Но не мы, их далекие потомки, не знающие даже толком, как все обстояло тогда в действительности.

Вопрос должен заключаться в ином: к чему вели эти силы, и к чему привело их реально сложившееся взаимодействие? Кроме того, известная в России история казачества позволяет провести ряд аналогий, полезных для понимания ситуации в Башкортостане того же времени. Не только проблемы автономии, но и главного для населения — земельного вопроса.

4. Соглашение с лукавым

Разве ты не бился за клан Хаттанов — и разве они не стяжали славную победу? — Я бился за собственную руку, — сказал безучастно Смит. И это выражение с той поры вошло у шотландцев в поговорку3.

В.Скотт, «Пертская красавица»

«Красные» оказались сильнее «белых», во-первых, в военном отношении — но не настолько, чтобы совсем игнорировать башкирские части, в чем их руководство убедилось по событиям 1918 года, когда башкиры быстро и жестоко выкинули красные банды из своих аулов, а казаки — из станиц.

Это поняло большевистское руководство и не поняло солдафонское командование Смоленского полка, упоенное своим преимуществом в феврале 1919 года над голодным и безоружным на тот момент башкирским отрядом. Отчего означенный полк и полег целиком у «столицы Башкурдистана» — Темясово через месяц после описываемых событий [1, с.25].

Самое активное участие в его разгроме принял башкирский полк Мусы Муртазина, вновь ушедший к белым при виде разоружения, которому подвергли «смоленцы» башкир, добровольно перешедших на их сторону по приказу Валидова [27, с.86]. И никакого разоружения простодушно не ожидавших. (Подобная реакция была весьма типична для Гражданской войны: вспомните, например, описание в «Тихом Дону» жестокого разоружения донскими казаками Сердобского полка, добровольно перешедшего к Вешенским повстанцам — М.Шолохов сделал его в строгом соответствии с историческими источниками).

Так что за издевательства, которые столь смачно описывает Орлов, красная солдатня хоть и недостаточно, но поплатилась. Несколько слов о том, как это произошло. Вернемся немного назад.

Орлов восхищен: «11 февраля. Командир красного Смоленского полка, встре­тив переговорщиков, ознакомился с бумагами, из которых следо­вало, что башкирские войска прекратят боевые действия лишь (важная деталь!) «по установлении данного договора»''. Бес­препятственно пропустив делегацию, он с пролетарской прямо­той пригвоздил пославшего их: «.. .я получил боевой приказ вперед [двигаться], и во что бы то ни стало должен разбить наголову Вашу ар­мию, что я должен выполнить» » [1, с.15]. Более того, командиры Пензенской дивизии (это и был «вышестоящий» для Смоленского полка штаб, о котором Орлов рассказывает, как он требовал «зверей [башкир. — А.Б.] не признавать») заявили, что даже если есть приказ Уфы и Центра о почетном переходе башкирских войск, они его все равно выполнять не будут [1, с.15]. Не будут! Непонятно, чему радуется Орлов, позиционирующий себя как «белый» — сторонник порядка. Десять лет службы в структурах МВД не научили его, что приказы не обсуждаются? Тем более — на войне.

При Сталине за такое поведение командиров расстреливали на месте. Потому и победили во Второй Мировой. При царе — могли и не расстрелять, но из армии выгоняли с великим позором. «Армянский дашнак» комкор Гай, по уставам любой регулярной армии заслуживал именно такой участи. Командир Смоленского полка — тем более. Но тогда пронесло, расплатиться красным командирам пришлось позже. Кому от башкирской или белой пули, кому в период борьбы окрепшей центральной власти с «красной партизанщиной» (проще — с бандитизмом), кому во время «чисток» РККА в 1930-х гг. Рядовым солдатам повезло меньше, ждать им пришлось недолго.

Разбить-то им «приказали» башкирскую армию [1, с.15], а сил хватило разоружить один батальон, и тот обманом. Конечно, разоружили больше, но это уже в масштабах всей Первой и Пятой Армии, а не возгордившегося непонятно чем Смоленского полка.

1-й башкирский кавалерийский полк так и не позволил себя разоружить, не смотря на все угрозы, два батальона 1-го башкирского полка и часть 4-го ушли к белым сразу, полк Г.Тагана — «божье наказание» — вообще не вышел, а воины Курбангалиевых и не думали выходить. Художества Интернационального и Смоленского полков напоминали зверства красных в 1918. Включая групповые изнасилования, башкирской учительницы З.Ждановой, например (маргиналы не любят образованных), массовые расстрелы, планомерные «контрибуции» с аулов, в которых охотно участвовали переселенцы. Они документально подтверждены в обращениях к частям Красной армии их вышестоящих штабов [27, с.85-86].

Орлов о них скромно умалчивает, я также смаковать эти эпизоды не буду, для меня важнее понять суть событий. Желающие найдут подробное описание садизма «смоленцев» в воспоминаниях А.-З. А.Валидова, М.Л.Муртазина, книгах М.М.Кульшарипова [16, с.293; 27, с.188-191; 13, с.60-61]. Хотя в другой своей книжке [3] г-н Орлов именно коллекционированием подобных случаев и занят.

По интересному принципу: грабят башкиры — это злодеяние, грабят и истязают башкир — это эксцесс, недостойный упоминания.

(Забегая вперед, отметим, что башкирские отряды, скажем, того же Муртазина, Худайбердина или Курбангалиева, мягкосердечием или забывчивостью не страдали, и мстили за обиды жестоко. Да и представьте себе ситуацию: входит, скажем, бригада Муртазина в переселенческую деревню, и видит в стойлах коней, клейменных их тамгами, в избах — вещи из их собственных разоренных аулов: какова, по-Вашему, должна быть их реакция?).

Еще 1 марта Муртазин встретился с Валидовым [27, с.77]. Настроение у обоих было подавленное. Видимо, у них просто не укладывалось в голове, что большевики столь странно отнесутся к союзу, выгода которого для красных очевидна. И что в рядах Красной Армии царит такой же беспредел, как в 1918-ом, когда правая рука не хочет знать, что делает левая. Муса Лутович скупо поведал нам, о чем они говорили. Но явно не все.

Поведать все он был не в состоянии, иначе его расстреляли бы не в 1937 году, а гораздо раньше, возможно, сразу после подобных откровений. А ему еще поучиться и поработать хотелось.

Известно лишь, что, придя к консенсусу, башкирские командиры расстались. И далее начинаются приключения Муртазина, достойные крутого голливудского боевика.

Конечно, принять Советскую власть Муртазину было много легче, чем Валидову, тем более — Таганову, Курбангалиевым, Карамышевым. Он — не из семьи муллы, и не из рода потомственных башкирских офицеров, он — офицер из бедняков (как и будущие башкирские генералы нового, советского поколения: М.М.Шаймуратов, Т.Т.Кусимов). Естественно, его политические взгляды были значительно левее. Но главным для него был тот же вопрос, что и для всех упомянутых: как новая власть отнесется к праву башкир на самоопределение, к башкирской автономии. Отношение ко всему остальному зависело от этого вопроса.

Повторять свой позорный опыт 1918 года Реввоенсовет не желал. Думаю, что сначала, опираясь на победные реляции Первой Армии, Москва надеялась, что башкирский вопрос действительно можно быстро решить силой, примитивно обманув «валидовцев».

Но, получив более реалистичную информацию, Центр слал телеграмму за телеграммой — прекратить бесчинства! Потому что они уничтожали всю хитрую комбинацию большевиков с переходом башкирских частей.

Под шквалом критики казаков и эсеров за провокацию перехода Башкирского корпуса Колчак и Дутов слали примирительные послания к «многострадальному башнароду» [27, с.80].

До Гая наконец дошло, что все может закончиться плачевно для его дивизии. Вместо союзника получил врага, потенциал еще неразоруженных башкир говорил сам за себя, наступление армии захлебнулось — солдаты увлеклись грабежом башкирского населения, а разведка докладывает о концентрации сил белых.

«Начдиву 24 Стрелковой, начдиву Пензенской, Башкирский Ревком.

Оренбург 12/III. Штарм 1,14 ч. 45 мин. Центром признана автономия Башкирии. Башкирские войска пере­шли на нашу сторону, и некоторые полки уже воюют против белогвардей­цев рядом с нами; между тем согласно документальных данных доказано, что низший командный состав, а также и комбриги, недоброжелательно относятся к башкирскому войску и нации. Документально доказано так­же, что Интернациональный полк, а также и другие полки самовольно реквизируют, конфискуют имущество башкирских войск и деревень, на­кладывают на жителей контрибуцию от 3 до 30 тысяч рублей. Сознавая всю ответственность перед центром за такие явно недоброжелательные явления, приказываю:

  1. Широко объявить всем красноармейцам о признании Советской властью автономии башкир — Башкурдистана.

  2. Башкирское войско есть нераздельная часть Красной армии и долж­но совместно с красноармейцами воевать против врагов Советской власти.

  3. Удовлетворить войска Башкурдистана всеми видами довольствия и жалованьем за февраль и март на общих основаниях.

  4. Все башкирские полки передаются в состав Пензенской дивизии временно.

  5. Все башкирские полки подчиняются нашему командованию и ис­полняют только приказы, исходящие от нашего командования.

  6. Под личной ответственностью всех командиров и политкомов не­медленно прекратить недоброжелательное отношение к башкирскому населению и войску.

  7. Приказываю в кратчайший срок расследовать: кем, когда и по чьим распоряжениям производилось хищение имущества в башкирских дерев­нях, Башкирского правительства и войскового; по расследовании мате­риал представить в армейский трибунал о всех виновных.

  8. Все имеющиеся в штарме (штаб армии — А.Б.) документы о контрибуциях и хищениях передаются армейскому трибуналу для привлечения к ответственности виновных. Настоящий приказ прочитать во всех ротах, эскадронах и бата­реях, об отданных распоряжениях немедленно донести. № 0855.

Командарм Гай, Член Ревкомитета» [27, с.78].

Смоленский полк на приказы, как обычно, не реагировал. Теперь уже на приказы «вышестоящих штабов», как они сами чуть раньше грозили не реагировать на распоряжения Центра. Зато дисциплинированно откликнулся Башкирский 1-й кавалерийский полк М.Л.Муртазина. Действительно, «Смоленский полк был настоящим, полнокровным, со своей артиллерией» [1, с.16]. Но недолго. По зрелом размышлении Муса Лутович решил, что артиллерия мародерам не нужна. Вот как описал события сам Муртазин: «смоленцы не подчиняются приказу. Башкирские бойцы не могли рассматривать смоленцев как красноармейцев, дерущихся за интересы трудящихся: поступки смоленцев в глазах Башкавполка и населения при­равнивали их к простым бандитам.

Башкавполк предложил смоленцам сдать оружие... На предложение Башкавполка разоружиться, последний ответил огнем... Башкавполк в ночь с 7 на 8 апреля с боем разоружил Смоленский полк. Артиллерия в полном составе перешла к Башполку. Разоружив смоленцев, комполка занял фронт против казаков и послал делегатов в штабриг 20 дивизии с донесением, что попытка смоленцев доказать переход Башполка к белым не соответствует, действительности. Полк разогнал только бандитов-смоленцев, но сам продолжает служить Советам, держит фронт против каза­ков и ждет дальнейших оперативных приказов» [27, с.86]. «Ждал дальнейших приказов» Муртазин, конечно, недолго: ясно, что штабу Пензенской дивизии не понравится столь ретивая расправа с ее полком. Остатки разоруженных смоленцев достались под сабли белоказакам.

Орлов прав, что братские могилы порубленных «муртазинцами» «смоленцев», заросшие бурьяном, можно найти до сих пор. Но никто не ищет, никто не вспомнил их добром. Мародерство — смерть любой армии! Включая смерть после смерти.

Но в издевательствах над башкирами участие принимал не один Смоленский полк, но и Интернациональный, и вся Пензенская дивизия. С ними Муртазин счеты еще не свел. Отобрав у Смоленского полка всю артиллерию и боеприпасы, он ушел со своим полком к белым. Ушел вновь на договорных условиях, теперь с белыми. Наученные горьким опытом, отныне башкиры требовали твердых условий перехода и заранее проверяли их, насколько это вообще возможно: сохранение полка как башкирской по составу единой боевой единицы с собственным командным составом; безусловная амнистия за прошлый переход к красным; никаких проверок и разоружений [27, с.87]. На этот раз белые, также наученные горьким опытом, условия выполнили [27, с.87]. Но ненадолго (см. пример с М.-Г.Г.Курбангалиевым).

И Муртазин воевал на свой страх и риск, сзывая под свои знамена тучи башкирских конников племен Усерген, Кыпчак и Бурзян, и превращая их в регулярную кавалерию [27, с.89]. (Воины Айли и Табын служили в основном у своего имама — М.-Г.Курбангалиева). Под тем же самым лозунгом, что и Валидов, и Курбангалиев, и Таган: «Мы создали свои собственные силы и будем бороться за наше национальное самоопределение» [27, с.88].

Тем временем «государство» Колчака начало распадаться, дисциплина в РККА, в том числе на территории Башкирии, крепла, безобразия временно утихли. Советская власть учла свои ошибки. Автономия провозглашена, Башкирский корпус в составе РККА под руководством Валидова формировался (плановая численность 40 тысяч сабель и штыков) [27, с.115]. И когда Муртазин вернулся вторично, на соединение с частями Валидова, но уже не с полком, а с бригадой, прием был совсем иной, чем в феврале-марте 1919 года.

Первым делом и Валидов, и Муртазин потребовали, чтобы Башкирскую бригаду встречали не русские, а башкирские красные полки, и, само собой — никаких арестов и разоружений!

Условия выполнили, как могли. Приветствовать бригаду будет сам М.В.Фрунзе, с великим почетом. Командарм Первой армии Зиновьев издаст грозный приказ по армии с требованием предупредительного обращения с башкирскими бойцами: «О разоружении не может быть речи», назовет персонально ответственных за исполнение: «отвечает в первую очередь политкомдив и начдив 24» [27, с.92].

Бригада примет участие в боевых действиях, как на территории автономии, так и всего исторического Башкортостана: на Восточном и Уральском фронтах, в Казахстане и Сибири. Позже ее перебросят против поляков. Из песни слова не выкинешь — участвовала в подавлении ряда антисоветских восстаний. В 1920 г. Муртазин назначен наркомом по военным делам БАССР. Это его (и Валидова, конечно: мобилизационным планированием, согласно почтительному признанию Муртазина, занимался именно Валидов, о коем даже в 1927, даже в печати Муртазин отзывался с уважением, если смотреть на смысл его текста, а не на ритуальные формулы) заслуга в том, что согласно нелицеприятной оценке Б.Эльцина и Т.Сидельникова [1, с.39], «в Башкирии господствует шовинистическая военщина. …Лучше всего в республике сейчас поставлено военное дело». А кого бы еще большевики стали слушать? Интеллигенцию? О болтливой интеллигенции Ленин уже высказал все, что думает: не мозг она нации, а …отнюдь не мозг (пишу без редактора, но выражаться, как Ульянов-Ленин или Айрат Дильмухаметов, не позволяет самоцензура). Т.е. понимали большевики башкирский язык только при поддержке пулеметного.

В том то и уникальность Башкирии, что это была единственная автономия, чье зарождение опиралось на договор с РСФСР, подкрепленный пусть ограниченной, но силой. С которой необходимо считаться, даже если считаешь необходимым ее в конце концов подавить. А еще лучше — обратить себе на пользу. Это обстоятельство отметил даже сталинский историк БАССР Р.Раимов, конечно, в терминах своего времени [42].

Теперь сравним степень достоверности источников, примененных при изложении этих событий С.А.Орловым и автором данных строк. Газета — источник весьма своеобразный, о чем уже говорилось во введении. Но Орлов ей доверяет безоговорочно [1, с.22]. Что же, это его право, но не обязанность читателя. Я так же мог бы обратиться к газете. Газета «Коммунар» от 22 марта 1919 года писала о Башкирском корпусе Валидова следующее: «Войско ваше доблестно держится против Дутова и Колчака. Башкирского народа насчитывается до 2 млн., он даст для защиты завоеваний революции в России и распространения ее по миру — стотысячную дисциплинированную, преданную идее и своим вождям, армию» [«Коммунар» № 47, 22 марта 1919 года].

Кто написал неумную заметку о героизме Смоленского полка, приведенную Орловым, мне неизвестно. А вот автор второй статьи определенную известность получил. Это — некий И.В.Сталин, в те годы — Нарком по делам национальностей Совнаркома РСФСР. Но, по совету Михаила Булгакова, оставим в покое советские газеты.

Большее доверие вызывает изложение событий М.Л.Муртазиным. По следующим причинам. Муртазин Муса Лутович (1891 - 1937) — не просто активный участник описанных событий. Он опубликовал цитируемую работу в 1927 году, его труд — серьезный реферат слушателя Военной Академии РККА им. М.В.Фрунзе, где он обучался с 1923 года; с солидным (102 наименования, не считая архивных источников), грамотно подобранным библиографическим аппаратом, включая очень редкие издания [27, с.202-205]. Все изложенные им факты подтверждены аккуратными ссылками на Архив Красной Армии и журнал боевых действий Баш.кав.полка и Отдельной Башкирской кавалерийской бригады, которыми он командовал в Гражданскую. Там, где архивных подтверждений не было, Муса Лутович от интерпретации событий честно отказывался [27, с.116].

Уличить его в случае искажения фактов было бы не сложно, вместе с ним учились участники описанных событий с другой, «красной» стороны фронта. Стесняться никто бы не стал: максимальная должность Муртазина на отгремевшей войне — командующий отдельной конной группы из 2 бригад (Башкирская и 25-ая кавалерийские бригады) и 4 полков, звание — комбриг, но вместе с ним учились и бывшие командармы. Описание позорного поведения и бессилия Смоленского полка РККА никем приветствоваться не могло, тем более — идеологами. Между прочим, оно действительно привлекло внимание редакции Научно-уставного отдела Штаба, которая «сочла необходимым» указать на «допущенную чрезмерную резкость в выражениях» автора [27, с.70].

Но пропустила в печать эту «горькую правду» потому, что это — правда. Неопровержимая и известная многим слушателям Академии и без Муртазина. И актуальная для них, как урок на будущее. А это будущее тогда (на дворе — 1927 год, Сталин еще не обуздал «перманентных революционеров») планировали примерно так:

Но мы еще дойдем до Ганга

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла Родина моя!

(П.Коган)

Так что учиться на ошибках по национальному вопросу красным командирам было необходимо. Как и учиться современной войне.

Кстати, учились действительно старательно, изображать из них тупых рубак — это давно разоблаченная хрущевско-яковлевская выдумка. В этом заведении учились Рокоссовский и Жуков, Ватутин и Баграмян, преподавали Игнатьев, Шапошников и Триандафиллов.

В военном деле я не специалист, но историческая часть книги Муртазина вполне научна и серьезна для уровня того времени. Вообще интересно: казалось бы, башкирские деятели Гражданской — самоучки, лихие партизаны. Но Галимьян Таган в эмиграции стал серьезным этнографом, замученный красными Шайхзада Бабич был восходящей звездой башкирской поэзии, Муххамед-Габдельхай Курбангалиев писал книги об урало-алтайской этногенетической общности, Кулаев был филологом, известен педагогической деятельностью род Карамышевых, авторитет Валиди или Габделькадыра Инана — уже мирового научного уровня. Ничего подобного о современных им деятелях «уфимско-губернского» формата неизвестно. И это естественно, поскольку первые — элита целого народа, а вторые состояли отнюдь не из интеллигенции старой Уфы. Но для нас еще интереснее следующее: С.А.Орлов воспоминания М.Л.Муртазина также читал [1, с.17], но ни словом из прочитанного, при изложении приключений Смоленского полка, с читателем не поделился, ограничившись бравурными сводками «Известий ВЦИК», найденных им опять же не в архивах, а в официальном сборнике «Национально-территориальное устройство Башкортостана» [1, с.22]. Можно ли после этого доверять ему при изложении менее известных событий — судите сами.

Именно после обратного перехода Муртазина Ленин, Троцкий и Сталин вновь форсировали переговоры с Валидовым, уже находившимся под их контролем, но главное, обещавшим собственный контроль над башкирскими частями и населением. А присутствовал ли сам Валидов на подписании договора 20 марта 1919 года [1, с.24] — право, вопрос не самый важный. Точнее, важный только для самолюбия самого Валидова, но не для Башкортостана в целом. И никто в башкирской историографии факт отсутствия подписи Валидова не отрицал [13, с.65], тем более, что никакого принципиального значения эта деталь не имела. Потому, что инициатором договора оставался Валидов, и с положениями этого документа на тот момент он был согласен [16, с.65-68].

Да и почти все, кто поставил тогда подписи с башкирской стороны, были ему подконтрольны, они — его соратники [14;16].

Далее, большевики оказались сильнее белых тем, что учитывало уроки прошлого, и стремилось одновременно к гибкости в политике и централизации в армии. А в Белой армии получалось наоборот. В ней разгильдяйство и мародерство достигли масштабов, сравнимых с таковыми у «красных» в 1917-18 годах. Об этом писали сами белые: А.И.Деникин, А.Горн, А.Будберг, примеров столько, что подтверждать данный тезис цитатами необязательно, среди историков он общеизвестен [20]. Казалось, чем больше побед, тем хуже для «кадетов» (причем не только на Восточном фронте, но и на Южном — у Деникина [34, с.388-390], и на Северо-Западном — у Юденича [20]), вот что удивительно! Не было у Белого движения однозначной политики и руководства, уважаемого всеми его силами (о Колчаке мы уже говорили). Отсюда — и все заговоры, и переходы целых частей к «красным», дезертирство и бесконечные восстания в тылу у Колчака — по признанию начштаба колчаковцев, генерала, А.П.Будберга, именно партизаны, а вовсе не регулярная Красная Армия, разнесли его призрачное «государство» [43, с.163, 372].

Башкиры Валидова начали одними из первых (заметим, в союзе с эсерами из казаков), за ними потянулись и великороссы-сибиряки, и буряты [22, с.56, 127; 23]. Впрочем, об этом несколько позже.

Во-вторых, сила большевиков была в умении договариваться. Не прилагать бумажные «демократические» схемы к живой действительности, а, наоборот, использовать любое обстоятельство, любых союзников, способных сыграть в их пользу. Это оппортунизм? Конечно. Это обман? Как правило. Но поэтому союзников они находили, а их противники — теряли. И проигрывали. Но главное — это умение решать свои задачи поэтапно. Именно в этом, действительно, Сталин позже проявил себя как «самый верный ленинец», особенно когда перестрелял, как бешеных собак, почти всю «ленинскую гвардию», прилежно использовав методы своего учителя. Т.е. Ленин вовсе не отказывался от прыжка в свою коммунистическую утопию, но сначала поэтапно создавал условия для такого прыжка.

Валидов также пытался решать задачи поэтапно: сначала Малая Башкирия, потом Большая, через эксперименты, проекты, интриги, войну, договоры, и работу, работу, работу. Пантюркистские прогнозы — это на светлое будущее. Как коммунизм для Ленина, как процветающая (за счет чего, интересно?) Россия — для белых.

Большевики обманули башкир, пошедших за Валидовым? Только причем здесь Валидов — ведь они и его обманули в первую очередь? Да и сложно было Валидову представить, что, договорившись, пусть предварительно, с политическим руководством в Уфе (заметим, именно Уфа в его представлении — естественный политический центр Башкирии), получив санкцию Москвы, нужно было отдельно договариваться с военным руководством какой-то Первой Армии, которое, оказывается, не собирается выполнять распоряжения своего прямого начальства, если они им не нравятся [1, с.17, 22]. У башкир такого хаоса не было, они привыкли подчиняться своим вождям. Об этом осведомлен и Орлов: «Казачий генерал Акулинин: «Башкиры показывали себя хорошими солдатами, сохранившими не смотря на революцию старую дисциплину и уважение к старшим и к на­чальникам»» [1, с.19].

Потому то и попали в такое тяжелое положение во время перехода, обнадеженные Валидовым, Валидов для них — главное начальство, ему они верили. Свидетельство генерала Акулинина весьма показательно. (Орлов взял его из вполне официально изданного сборника «Башкирский край», статьи из которого я использую в данной книге постоянно). Оно показывает, что именно башкирские соединения были элементом порядка в отнюдь не ими созданном хаосе. Остальное население края таким элементом однозначно не было. Об этом свидетельствует не только Валидов.

Хаос — типичное и естественное поведение населения по всей России во время Смуты, на что указал белый офицер А.Горн [20, с.]. Оно то принимало, то не принимало, то красных, то белых, не имея никакой собственной политической платформы, даже самой общей, вроде автономии. А как строить власть без платформы? На чем? Отсюда дикая жестокость «молекулярной войны», «войны всех против всех» [22, с.125-131]. Свобода для них означала лишь свободу хаоса, включая свободу национального эгоизма (отсюда — столкновения с башкирами).

Башкирские автономисты не позволяли принять участия в «молекулярной» войне своему народу, рассыпаться ему на «атомы».

Более или менее получалось, по крайней мере, курултай и предпарламент созывался и работал, а в армию шли сразу по 5 возрастов [7]. А уже вокруг этого каркаса предлагали нечто реальное в море кровавого хаоса, и соответствующее интересам башкир в будущем — автономию. Но защита от хаоса соответствовала и интересам всех, кто хаоса не желал. Таких оказалось немного. Белые это описали [20].

Белые также не признавали местное население самоорганизующей силой, субъектами диалога, что русское, что нерусское. Носителями порядка во всей России считали исключительно самих себя. Совершенно не обладая для этого ни достаточной силой, ни легитимностью, ни даже единой платформой.

Непредрешенчество — это и есть консервация хаоса. Утопия полного восстановления того, что было — тем более. Но это и есть отказ от диалога, следовательно — от устройства порядка. По большому счету, их также можно причислить к элементам хаоса.

Никаким развалом России действия автономистов не грозили — наоборот. (Это понял Сталин, предложив автономизацию бывшей империи в противовес проекту СССР — матрицы «земшарного Союза» Ленина — Троцкого, а реставрация чисто унитарных форм была невозможна в принципе). Не грозили, невзирая даже на собственную фразеологию некоторых из них — на грани времен любят крайние лозунги. Потому что развал был чреват бедами для всех, и это быстро поняла бы любая вменяемая власть. Это знал и Валидов, и Чокаев, и Максудов. Но чтобы стать вменяемой, она должна стать властью.

Власть Валидова распространялась на территорию мобилизации башкирских частей. Уже немало. Сама ориентация националистов не на идеологические красно-белые химеры, а на договоры, подкрепленные собственными формированиями, на соглашения с теми, кто их признает — это ориентация на диалог. И на тех, кто окажется способен к диаологу. Следовательно — на путь к порядку. На региональном уровне они были единственной силой, самостоятельно стремящейся к порядку. Следовательно, единственной, способной представить не только национальные, но шире — осознанные региональные интересы.

Большевики не выполнили того, что пообещали Валидову? Истинная правда. Но «белые» наотрез отказывались даже пообещать («учредиловцы»)! Либо преследовали националистов и «самостийников» вплоть до смертной казни (Деникин, Колчак) [20].

Вслед за Орловым отправимся на Северо-западный фронт, «посмотрим, как там» [1, с.29-30]. И увидим еще одну иллюстрацию к вышесказанному. Вот Юденич идет на Петроград.

Орлов взволнованно цитирует Куприна, отмечает, что «добровольцы уже видели без биноклей темную позолоту Исаакиевского собора» [1, с.29]. Т.е. силы сторон на пределе, дело решает каждый полк, даже взвод. Но в результате удивительной политики «белых» против них вдруг вырастают железные батальоны латышского ландвера и 11,5 тысяч свежих, воинственных башкир.

«Дрались здорово», — характеризует башкир цитируемый Орловым Д.Соломин, участник этих боев со стороны Юденича — «Некоторые из их пулеметчиков стреляли до тех пор, пока мы не подбегали к самому пулемету. В гору поднимаются одиночные пленные. Некоторые из них расстегивают гимнастерки и показывают кресты, давая понять, что они не башкиры» [1, с.30].

В результате договора большевиков с Валидовым башкиры Красной Армии дрались не за Совдепию, а за свою автономию. «Дрались здорово». Мустафа Чокаев, в эмиграции — непримиримый противник Валидова, в 1918 г. — его соратник по заговору против Дутова, буквально считал, что «Валидов… со своими башкирскими частями спас Петербург от Юденича» [33, с.65]. А если бы этих частей в Петрограде не было? Ведь Питер — сердце «диктатуры пролетариата», крестьяне и «нацмены» бунтуют против любой центральной власти, опоры на местах у большевиков нет! Вот Вам и точка бифуркации. Но и этого мало. Даже в такой, критической для судеб Родины ситуации, Юденич упрямо не желает признавать право на самоопределение Финляндии, Эстонии, Латвии. Право, фактически уже осуществленное! Про латышей мы говорили выше. Для уточнения: всего их было в России 18 тысяч штыков [22]; впрочем, это не так уж мало — чехословаков было 30 тысяч, башкирских воинов — примерно столько же на всех фронтах; но все они имели качественное преимущество перед огромной российской армией, превратившейся в вооруженную толпу: целенаправленность и дисциплину. Маннергейм, бывший офицер русского Генштаба, монархист по убеждениям и главнокомандующий вооруженными силами Финляндии, уже готов был двинуть на Питер целую армию дисциплинированных стрелков страны Суоми. Ничуть не худших служак, лыжников и снайперов, чем знаменитая белая «Башкирская лыжная дикая дивизия» [1, с.26]. Условие одно — признать независимость Финляндии.

Но Колчак не захотел признать право на самоопределение башкир, а Юденич — финнов. В результате — первые защитили Петроград, а вторые не стали его брать. Что белым генералам мешало? Честь? Но неужели у Маннергейма ее было меньше? Или глупость? Или следование мертвым догмам, чужой, неумной и недоброй воле? Ответ вожди Белой Гвардии унесли с собой в могилу, и да будет мир их праху. Вечная слава героям! Но важен результат — отступление и интернирование армии Юденича. Для ее разоружения у прибалтов сил хватило, и десятки тысяч «добровольцев» ждала страшная судьба в концлагерях Прибалтики, а власть Ленина и Троцкого над Питером и Россией была спасена. Согласимся с эстонским историком, который «сокрушался в 1937 г., что белые, «не считаясь с действительностью, не только не использовали смертоносного оружия против большевиков — местного национализма, но сами наткнулись на него и истекли кровью» [23].

Может быть, башкиры и были «темными» [1, с. 19], с точки зрения оренбургского генерала («светлыми», очевидно, были те, кто разделяли его политическую платформу), но свои интересы они видели и защищали хорошо. Да и чужие не плохо, когда брались их защищать — и Орлов это вынужден признать [1, с. 19, 26, 29].

Большевики позже обрушили кровавую лавину злобы на «валидовцев», и на всех башкир вовсе не за то, что те служили сначала белым, потом красным — как раз это было повсеместным явлением. Например, «красные латышские стрелки только в России были красные. В самой Латвии они обычно становились белыми, потому что относились к латышскому ландверу (народному ополчению). …Красных в Латвии остановил тот самый Балтийский ландвер. …стоит вспомнить и красно-белых казаков Северного Кавказа, которые лихо меняли цвета, но неизменно резали кавказцев» [44, с.248]. Таковым же было поведение эстонской дивизии — в Пскове она немедленно превратилась в белую [20].

«Вина» башкир — именно в стремлении «свое мнение иметь», в способности к самостоятельным действиям и мышлению.

Да, башкиры были малочисленны, и мало что могли сделать самостоятельно. Но, хотя бы попытались. Большевики (и интеллигентные татарские националисты) помогли стать им еще малочисленнее, почти в два раза [45]. Сбылись планы казанского губернатора А.П.Волынского, предлагавшего всеми способами уменьшить количество башкир в два-три раза — без этой меры, по его мнению, империя не могла спать спокойно [46, с.41]. Но история и XVIII, и XX вв. показала, что без взаимоприемлемого удовлетворения национальных требований башкир страна не могла спокойно существовать вообще. В ХХ веке таким требованием была автономия. И ее добились. В возможной для своего времени форме.

5. Страсти по Валидову

Рвусь из сил и из всех сухожилий,

Но сегодня — не так, как вчера!

Обложили меня! Обложили!

Но остались не с чем егеря!

В.Высоцкий, «Охота на волков»

Мне не нравится, когда, скажем, из А.-З.Валиди творят кумира, идола. Но как быть, например, с идеализацией (точнее, «идолизацией») современными либералами П.А.Столыпина? Который, в частности, заявил на требования многочисленных нацменьшинств России о развитии собственной культуры: «Сначала пропитайтесь как следует русским цементом, господа!» — т.е., ассимилируйтесь! К чему такой подход привел Россию, мы знаем — к Великой Смуте и крушению империи. Что к такому результату привела не столько непродуманная политика в национальном вопросе, сколько вся его аграрная политика в целом, существует обширная и убедительная аргументация [Кара Мурза С.Г. Столыпин — отец русской революции. — М., 1997; Кожинов В.В. Правда «Черной сотни». — М., 2006].

Идеализировать Валидова, конечно, не следует. Но и обливать его грязью, смаковать проявленную им жестокость и вообще искать пятна в личной жизни в целях современной политики — занятие неблаговидное. Кстати по поводу жестокости, С.М.Исхаков, наиболее известный из современных критиков А.-З.Валидова, но профессиональный историк, справедливо заметил: «Легенды о личной жестокости Валидова никак не подтверждаются исторической наукой», и сокрушался, что «появилась «Валидовщина-2», имеющая ярко выраженную политическую, шовинистическую направленность» [14, с.9]. И памяти, и памятников в Башкортостане Валидов — достоин, просто следует знать меру во всем. Но не вижу я, в чем эта мера нарушена, нет ему циклопических капищ работы Церетели.

Исторические личности следует оценивать, прежде всего, не по мелочному разбору их личных качеств на основе воспоминаний их врагов, как это делают С.М.Исхаков и С.А.Орлов — кто из покойников был хвастлив, фанатичен, злопамятен и т.п. При таком подходе у нас памятники вообще некому будет ставить, а все существующие придется снести. Включая не только бездарную статую Г.К.Жукова или чудовищного Петра I в Москве, но и памятники Александру Невскому, Александру Суворову, Ермаку, декабристам. (Что и предлагает Н.Швецов в отношении нашего национального героя — Салавата Юлаева).

Посмотрите, например, биографии всех русских государей — на всех можно, при определенном подборе источников, найти пятна. Или при тенденциозной интерпретации даже общеизвестных фактов. Начиная с «изверга и братоубийцы» (определение А.А.Бушкова) Святого князя Владимира (Ясное Солнышко), которого изобразили светочем добродетели в помпезном мультипликационном боевике, «рекомендованном к просмотру Патриархатом РПЦ». Меня, например, позабавило искреннее письмо некоего Джан-Мирзы Азизова из Дагестана В.С.Пикулю: «у русских до Великого Октября никакой гордости не было. …какая гордость, если правят женщины неизвестных происхождений, да еще, извините, проститутки?» [47, с.317]. М-да, это про Екатерину Великую, действительно создавшую «век золотой Екатерины»! Каждый оценивает в меру своего разумения.

Оценивать исторические личности принято по мере их вклада в историю страны и по характеру этого вклада. Итак, существует ли положительный и значимый вклад А.-З.Валиди в историю Башкортостана? Мое личное мнение — безусловно, существует. С любой точки зрения, юридические и политические истоки и самопровозглашенной Республики Башкурдистан, и выросшей из нее БАССР (существовавшей почти 70 лет, дольше Башкирского Войска), и современной Республики Башкортостан — восходят к его политической деятельности. Именно он, — и, конечно, Ленин и Сталин, стоят у истоков создания национально-территориальных автономий в составе РСФСР — России в целом.

Системы, благодаря которой разоренная колонизацией, «столыпинскими реформами» и Гражданской войной национальная окраина превратилась в «регион-донор». Регион, в целом, выдержавший и катаклизм следующей Смуты — конца ХХ века, не впавший ни в сепаратизм, ни в братоубийственную войну, ни в поголовное обнищание. Последнее, конечно, зависит не столько от его наследия, сколько от нас.

Вклад Валидова в национальное движение Туркестана в целом широко признан народами этого региона. В Турции он — также личность известная [14, с.11]. Далее, как ученый, он — общепризнанная величина в мировом востоковедении [19, с.5], и уже поэтому является личностью, очень значительной для башкирского исторического самосознания. В силу данного обстоятельства татарские националисты, из числа имеющих ученую степень, постоянно вынуждены его упоминать и цитировать, но сквозь зубы величая его не иначе как «Зеки Велиди Тоган», т.е. именем, принятым им в эмиграции, будто не зная его настоящую фамилию [Д.М.Исхаков]. Так же делалось всеми в советскую эпоху, но тогда это было ритуалом, навязанным государственной идеологией. Но ведь сейчас этих советских условностей не существует!

По инерции так же поступают иногда и в современной России [А.П.Новосельцев]. Но и здесь есть оправдание — московские академики часто просто не осведомлены о нюансах биографии башкирско-турецкого тюрколога. Например, в академическом труде Т.И.Султанова и С.Г.Кляшторного «Народы и гоударства Евразии» Валидов назван… «Ахметом Закиевичем Валидовым» [19, с.5]. Притом, что оценка творчества Валидова данными авторами очень высока. Именитые востоковеды не знали, что столь ценимого ими тюрколога звали, в русском написании Ахмет-Заки Ахмет-Шахович Валидов, Заки — не имя его отца, а его собственное усеченное имя, под которым он и был известен в политических кругах России-РСФСР: Заки Валидов.

Но у профессора Д.М.Исхакова нет и этого оправдания, потому что в среде казанско-татарской интеллигенции, болезненно политизированной сверх всякой меры, биография Валидова, в общих чертах, известна каждому. Национально озабоченным деятелям почему-то тяжело признавать, что основы татарской научной историографии закладывал башкир, да еще лидер башкирского национализма, не скрывавший своего презрения к кумиру современной казанской «образованщины», Гаязу Исхакову.

Не будем говорить об основополагающем для казанской историографии труде А.А.Валидова «Тюрк ве татар тарихи» [48]. Но, к примеру, уникальную, полную версию «Чингиз-наме», на которую публично опирается в своих построениях казанский этнолог, нашел и ввел в научный оборот именно А.А.Валидов. Правда, как сокрушается Д.М.Исхаков, «рукопись до сих пор не издана, и наши попытки заполучить ее у дочери Валиди Тогана пока не увенчались успехом (она хочет опубликовать текст самостоятельно). Не дает переработать очередной источник в духе единственно верной пан-татаристкой идеологии [49, с.13].

О последней придется сказать подробнее. Причины ненависти идеологов этого направления к Валидову общеизвестны, повторяться не станем [16]. Но есть более актуальные замечания. Разбираемая нами серия объединена не только редакторством доктора исторических наук Д.М.Исхакова и «ответственностью» Н.Швецова. Она объединена послушным следованием всем штампам пантатаристской идеологии. Что психологически несколько странно: с одной стороны, Швецов и Орлов желают выглядеть «защитниками» русской истории от искажения оной «башкирскими националистами», с другой — в русофобии пантатаризм их казанских покровителей превосходит означенных «башкирских националистов» на порядок. Орловым уважительно цитируется, например, В.Имамов [3], без указания, кто это в действительности такой. Г-н Орлов, а Вы не читали его «Запрятанную историю татар» — Набережные Челны, 1992., где русские выглядят какой-то нелюдью, угнетающей и обижающей бедных татар? Вы напрасно жалеете, что книжки Имамова до «стабильного Башкортостана» якобы не доходят [3]. По крайней мере, названная брошюра распространялась в РБ татарстанскими активистами бесплатно и огромным тиражом. Исчерпывающую отповедь этой книжке дал отнюдь не Орлов и не Швецов, а знаток башкирских восстаний профессор И.Г.Акманов [46]. За что уфимского профессора обвинил в «прислуживании метрополии» уже профессиональный историк АН Татарстана, Ф.Г.Ислаев [5, 133], о котором несколько слов ниже.

К сожалению, пантатаризм — идеология, распространенная, к сожалению, не только в среде «независимых историков» [3, с.65] без диплома, уровня того же В.Имамова, Х.Айдара или самого С.Орлова. Но и среди профессиональных историков, начиная с того же профессора Д.М.Исхакова, заявившего, что татар следует выводить не из Булгарии «величиной с булавочную головку», поскольку историю Булгарии история России вполне «переваривает» [интересная метафора для историка, не правда ли? — А.Б.], а от Золотой Орды, поскольку сама Русь когда-то была ее вассалом [50, с.257-259]. То есть, заранее оповещая, что исторические исследования должны следовать политической линии, изобретенной им самим.

Воистину прав Г.П.Федотов: «Казанским татарам уйти, конечно, некуда, они могут только мечтать о Казани как столице Евразии» [51, с.451]. Отсюда и комплексы. Не говорю уже о приписывании всем выдающимся личностям, от Минина до Валидова, «татарских корней». Без всяких, конечно, реальных на то оснований. Непонимание сути истории привело национально озабоченных к деятелей к выводам о бесцветности истории родного народа, совершенно не соответствующей их собственным амбициям.

Как будто творил свою историю народ татарский для удовлетворения их провинциальных комплексов! Отсюда — приписывание к «историческому активу татарской нации» наследия всего тюркского мира, с намеками даже на нетюркское Кушанское царства (идея профессора М.З.Закиева: «Казань — Касан — Косан — Кусан — Кушан») [52, с.102], Золотой Орды, государства Мамая, башкирских восстаний и Ногайского (Мангытского) юрта. Все остальные народы, включая превосходящие «казанлы» по численности, и ни за что не согласные считаться татарами: казахи, узбеки, башкиры, ногайцы, кумыки, уйгуры — не наследники, они, очевидно, — младшие братья средневолжской провинции.

Для украшения вялой в его глазах татарской истории казанский профессор (Д.М.Исхаков) возлюбил ногаев, разительно отличавшихся по своему антропологическому и бытовому типу от оседлого тюркоязычного населения Поволжья (здесь имеются в виду не чуваши, а современные татары, «казанлы»), что ХVI-го, что ХIХ-го веков, настолько, что становится смешно. Самих башкир профессор Исхаков даже на научных конференциях называет не иначе как «иштек» [49, с.28], — древний экзоэтноним, иногда применявшийся к башкирам как насмешливый (как «хохол» или «кацап»), постоянно воевавшими с ними их лихими соседями — казахами (действительно родственными ногаям) (сами башкиры именовали казахов «киргиз-кайсак» — «дикие, лишенные родины»); казанские татары в своей массе вряд ли знали это слово, т.к. от набегов казахов они были надежно ограждены пиками воинственных башкир, сами казанлы барымтой (набегами) никогда не занимались. Точнее, вплоть до 1552 года, набеги были привилегией не коренного населения Казанского ханства, а «варвар кочевных самовольных, гуляющих в поле» («Казанский летописец»), т.е. ногаев (мангытов), тарханов (башкирских феодалов), воинов из казахских и астраханских степей, черемисов (мари) и прочих служилых и наемников казанского хана пришлой династии чингизида Улуг-Муххамеда.

Да и вообще податное население не употребляло насмешливых прозвищ по отношению к вольным полукочевникам — служилым воинам царя. Известно, что казанская знать после падения своего города перешла на сторону Ивана Грозного удивительно быстро. Дольше всех сопротивлялись не «казанлы», а черемисы (мари), и по своим, региональным причинам [49, с.27-28].

Странно только, что никто на научных симпозиумах не остановит татарстанского коллегу, напомнив, что такое словоупотребление экзоэтнонимов в применении к современности равнозначно тому, как если бы, скажем, какой-либо именитый башкирский профессор начал бы во всеуслышание рассуждать о «москальских карателях в Башкирии», «сбродном составе Уфимского губревкома» или «хохлацком канцлере Безбородко».

Другой пример: труд упомянутого Ф.Г.Ислаева, кандидата исторических наук, на которого ссылаются на престижном круглом столе Института российской истории РАН [49]. Только я убежден, что именитые историки, собравшиеся на означенное мероприятие: В.В.Трепавлов, А.Н. Сахаров и мн. др. не держали в руках его книгу: Ислаев Ф.Г., Лотфуллин И.М. Джихад татарского народа. — Казань, 1998 [5]. Уровень последней таков, что если бы держали, то больше на Ислаева не ссылались бы (разбору этой книги я посвятил отдельную работу: «Джихад которого не было») [53, с.127-170]. Из практической части книги данных соавторов интересны, в частности, рекомендации русским «отказаться от русско-православной эрзац-культуры» [5, с.121]. Это не умаляет познаний и кропотливого труда Ислаева как историка, его «ляпы» объясняются проще: «догматическое следование концепции пан-татаризма губит перспективное в историческом плане исследование на интересную для общества тему» [53, с.142].

Пассаж о пантатаризме напрямую относится к нашей теме: практически все постулаты, на которые опираются Швецов и Орлов, придуманы впервые вовсе не И.В.Кучумовым, а пантатаристами: отрицание самого существовании башкир как нации и даже как этноса [С.Максуди, Г.Исхаки]; попытка сведения башкир к сословию, а не к этносу [Д.М.Исхаков, Р.Халиков]; целенаправленная, вне зависимости от исторического контекста, дискредитация национальных героев башкирского народа, того же Салавата, например, [В.Имамов] или А-З.Валиди [С.М.Исхаков], либо приписывание их к татарскому этносу [С.Алишев]. Одна из наиболее известных методик — дискредитация образа Валидова. Очернение невозможно без обособления — потому что сложно обвинять в чем-то нехорошем целый народ, это под статью УК РФ подпадает. Поэтому — все внимание на Валидова персонально!

Обратим внимание, что Валидов не был ни Председателем Башкирского правительства в период перехода Башкирского корпуса на сторону красных (им был Мстислав Кулаев), ни Председателем Башревкома первого состава (Харис Юмагулов), ни Председателем Совнаркома БАССР (Муллаян Халиков), ни председателем Башкирского Шуро (Шариф Манатов). Для подобных постов других деятелей близкого ему уровня у башкир хватало.

Он был бесспорным идеологическим лидером. Но будто бы не было в башкирском национальном движении никого, кроме Валидова: ни Г.Инана, ни Г.Тагана, ни М.Муртазина, ни Ш.Узбекова, ни рода Курбангалиевых, ни братьев Карамышевых… продолжать можно долго! Такая методика рассчитана на достижение сразу нескольких целей. Во-первых, любую отдельную историческую фигуру, тем более, личность, типичную для эпохи Смуты, несложно дискредитировать.

Во-вторых, представляя Валидова каким-то демиургом (творцом) Башкортостана, дискредитируется все башкирское национальное движение: вот не было Валидова, не было и башкир, появился Валидов — и «стал в Башкирии свет»! Й.Гревингхольт пошел дальше — лишь с этих пор, по его мнению «у башкир появилась собственная этническая идентичность» [54, с.8]. А до Валидова ее не было, арабам Саламу Тарджеману, Ибн Фадлану, Йакуту и Идриси, поэту-мамлюку аль-Башкорди, царю Московии Ивану Грозному, турку Эвлею Челеби, казахскому хану Абдулхайру, башкирским тарханам Алдару Исекееву и Туктамышу Ижбулатову, Юсупу батыру Арыкову, европейцам Страленбергу, Георги, Палласу, русским В.Н.Татищеву и П.И.Рычкову и мн. др. она приснилась. (Перечисляю некоторых, оставивших письменные свидетельства). Всем — в разные века и в разных обстоятельствах. Узнаю разгулявшуюся руку его переводчика, И.В.Кучумова; по устно выраженному мне лично мнению последнего, и русского народа не существовало вплоть до ХХ века (однако!).

Кроме того, данный стереотип удачно наложился на целый ряд реальных обстоятельств. Во-первых, это — действительно впечатляющее богатство творческого и политического наследия Валидова. А для историков наличие источников нередко — ценность самодовлеющая.

Например, резкому преувеличению в историографии роли Батырши в башкирском восстании 1755-1756 гг., мы обязаны «Письму Батырши императрице Елизавете Петровне» [55]. От остальных участников подобных документов не сохранилось, отсюда и ощущение: их как бы и не было, а мулла Батырша — глава и душа всего восстания [5, с.130-134]. То, что последнее совершенно не соответствовало действительности, историками осознанно только в последнее время [46], и то далеко не всеми.

То же самое с Валидовым. Немалую лепту в обособление фигуры Валидова внесла и зарубежная историография: прежде всего, Ричард Пайпс, С.Зеньковский [56, с.23-35, 67-134] и Т.Байкара [57]. С последним все ясно, Тунджер Байкара — ученик самого Валидова. Зеньковский и Пайпс так же пользовались в качестве источников прежде всего плодами богатого эмигрантского творчества Валидова, отсюда и ощущение, что «все башкирское движение 1917-20 гг. было в основном вызвано к жизни усилиями Валидова» [56, с.114].

Да и по собственному опыту памятно: монографическое исследование замечательной личности почти неизбежно приводит исследователя к ее апологии — сживаешься с ней, душой срастаешься, что не способствует ее аналитическому восприятию.

С.Орлову, полагающему, что для того, чтобы «вернуться в историю», не нужно учиться истории и работать в науке, а достаточно заняться исключительно критикой, этого не понять.

Во-вторых, внедрению этого стереотипа немало поспособствовал сам Валидов, который при всех своих достоинствах, излишней скромностью отнюдь не страдал, и так же, как Л.Д.Троцкий, повсюду видел самого себя стержнем и двигателем происходящих событий (М.Чокаев) [33, с.73-75].

Итак, в том, что в начале постсоветского периода восприятие наследия Валидова, которое замалчивалось 70 лет, носило восторженно-апологетический характер, нет ничего плохого и удивительного. Странно было бы, если бы произошло иначе. Но даже у М.М.Кульшарипова и Д.Ж.Валеева встречались скептические оценки тех или иных действий башкирского лидера [13, с.33 ].

Но наука не стоит на месте. Уже исследования молодых ученых — например, Г.Н.Ишбединой (ученицы покойного профессора Д.Ж.Валеева), М.Н.Фархшатова и др., отличаются не апологетическим, а взвешенным, научным подходом к личности Валидова, хоть это различие и не проявляется резко. Но в науке резкость и не требуется. Так же спокойно вернулся в нашу историю образ неистового имама Муххамет-Габдельхая Курбангалиева — непримиримого оппонента Валидова при жизни, да и всей семьи Курбангалиевых, оставившей столь заметный след в жизни башкирского народа. Пионером в этом вопросе явилась А.Б.Юнусова, эпизодические, но уважительные оценки Курбангалиева встречаются у тех же Г.Н.Ишбердиной, Л.А.Ямаевой, М.Н.Фархшатова, З.Еникеева [14, 15, 21, 31, 58]. Возвращаются по-новому осмысленные фигуры Зайнуллы Расулева и Шарифа Манатова, Галимьяна Тагана и Мусы Муртазина, Шагита Худайбердина и Габделькадыра Инана, и многих, многих других.

Процесс идет, и в рекламе не нуждается. Возможно, популяризация ему не повредила бы. Но, как говорится, чем богаты, тем и рады, научный потенциал республики небезграничен. Желает С.А.Орлов внести в него свою лепту — милости просим, только в обязательном соответствии с научными критериями и элементарной корректностью. То, что он их грубо нарушил, вредит исключительно ему самому. Если смотреть с научной точки зрения. А если с общественной — то, к сожалению, не только ему.

Немногочислен народ башкирский, и не настолько много у нас людей, чьи имена вписаны в золотой фонд мировой науки, чтобы забывать некоторых из них только потому, что их политическая позиция не понравилась товарищу Ленину или г-ну Орлову. И это мнение разделяют многие и многие наши соотечественники, включая отнюдь не боготворящих Валидова.

6. Рождение в муках, или почему Башкирия стала Малой

И днем-то тропинки лукавы,

А тут по сланцу, по камням

Две пропасти — слева и справа,

Три брода — по ноздри коням.

Л.Н.Гумилев, «Похищение Борте»

Орлов утверждает, что на переговорах с Москвой автономисты «получили, что хотели — по максимуму» [1, с.51]. Если бы, если бы. Но утверждает напрасно. Они и просили, и получили по минимуму. Т.е. только автономию Малой Башкирии, территорию, на которую реально распространялся их контроль. Контроль не в смысле полного военного господства — и Красная, и Белая армии, воевавшие на этой территории, обладали подавляющим превосходством в численности и вооружении над малочисленным Башкирским корпусом.

Просто потому, что эти армии — явление общероссийское, к их услугам мобилизационный потенциал всей огромной страны. А башкир — около полутора миллионов на начало войны [45]. Но контроль в смысле поддержки населения, возможностей пусть не многочисленного, но своего Башкирского войска и кантональных дружин самообороны. Ни Красная, ни Белая армия не могли обеспечить такого контроля над населением, несмотря на все свои временные победы.

А башкиры — могли, на своих землях, и шире масштабах всего региона, Башкортостана, они вновь, почти как в XVIII веке, оказались главной местной военной силой. Смоленский, Интернациональный и прочие полки, вся Пензенская дивизия, Вторая и Пятая Армия в целом — силы не местные. Они рано или поздно уйдут. Это — возрожденные Л.Троцким остатки старой регулярной армии, с аналогом Генштаба из бывших царских офицеров, «военспецов» [22, с.154-155]. И с мощной, организующей прослойкой освобожденных немецких и австро-венгерских военнопленных, «интернационалистов», и комиссаров — уроженцев Западного края России [22, с.163]. Вели они себя в Уфе именно как завоеватели. По словам уфимца А.Борецкого: «Последние ночи перед бегством они провели в пьянстве, в оргиях, грабежах и разбоях. Сегодня ночью группа красноармейцев силой вломилась в гостиницу «Россия» и требовала выдать им горничных» [62, с.117]. У небашкирского населения Уфимской губернии собственных боеспособных формирований не было. Их мобилизовывали в любую армию, контролировавшую губернию на данный момент — они шли — а куда бы они еще, интересно, делись? А когда что-либо подобное пытались создать, это выглядело следующим образом: «По возвращении в Уфу 2 июня Подвойский попытался заняться реорганизацией местных вооруженных сил, основу которых состав­ляли отряды БОНВ (боевые организации народного вооружения).

Эти отряды являлись собственно партийными дружинами (как большевистскими, так и левоэсеровскими). … Отряды БОНВ плохо знали строй, воинскую дисциплину, не были обучены многим солдатским приемам. Р.И.Берзин, под чьим нача­лом в июне 1918 года отряды БОНВ воевали против группы Войце­ховского, свидетельствовал: "Интересная, но печальная картина получилась при столкновении с врагами. Когда отрядам был отдан приказ занять участок, выставить сторожевое охранение, держать связь по фронту и в глубину, то оказалось, что обо всем этом дружин­ники и понятия не имели. Шли кучками вперед, при малейшем шорохе или своем же выстреле открывали беспорядочный огонь в воздух, не видя противника. Соседи их, не имея связи, принимали это за атаку белочехов и отступали. Под Миассом 2 июня пришлось буквально расставлять каждого солдата в цепи, разъяснять, как дви­гаться вперед, как держать себя во время наступления или перестрел­ки. И все же, когда два чехо-словацких полка повели наступление и показались цепи противника с дисциплинированным ружейным и пулеметным огнем, боевики не выдержали и отступили". » [35, с.104-105]. Поэтому, например, мишари, вооружаясь, призывали: «берите пример с башкир!», а не с ватаг БОНВ. И не с «Милли меджлиса». Газета «Дитя мишарское Башкортостана» призывала: «оружие Национального управления [мусульман] — муллы. Оружие Башкирского правительства — штык! Каждому из нас, конечно, известно, какое оружие на сегодня является предпочтительным» [7, с.533]. И нередко вливались в Башкирский корпус, несмотря на все разногласия [16, с.260].

Вот как выглядела Уфимская дивизия без башкир. «7 июня по приказу Высшей Военной инспекции в Уфе должно было начаться формирование на базе БОНВ штаба дивизии, штаба пехотной бригады, двух полков и артиллерийского дивизиона 1-й Уфимской стрелковой дивизии по штатам, утвержденным СНК РСФСР. С этой целью 2-я дружина БОНВ была переименована в 1 -й Уфимский советский полк, а 3-я - во 2-й Уфимский советский полк. Но, как свидетельствует один из организаторов Красной армии в Уфимской губернии Ф.Я.Першин, "когда решили организовать Крас­ную армию, с тем, чтобы красногвардейцы (т.е. бойцы отрядов БОНВ. А.Б.) влились в армию, большая часть красногвардейцев от этого отказалась". БОНВ по-прежнему остались автономной орга­низацией и вошли в состав Красной армии только в конце июля - начале августа 1918 года. …В результате разнообразных мобилизаций и наборов, как вспоминал Б.М.Эльцин, "наши войска представляли разнородный, разнохарактерный и раз­ношерстный состав... Численность всего этого было трудно опреде­лить, поэтому на соответствующие телеграммы т.Троцкого и ответы давались самые разнообразные"» [35, с.106-107]. Неудивительно, что такие «герои» были беспомощны не только перед «башкирской шовинистической военщиной» [1, с.59], но и перед партизанами: «Отправленный 12 июня из Месягутово в Сикияз отряд (БОНВ, коммунисты и левые эсеры) был обращен в бегство крестья­нами, вооруженными вилами, кольями и лопатами. В тот же день повстанцы заняли Месягутово, где находился один из главных уезд­ных центров советской власти. 12 июня в Месягутово был образован особый крестьянский штаб для согласованного руководства восстав­шими против большевиков» [35, с.109].

Местным большевикам вновь пришлось надеяться на «инородцев»: «В течение нескольких дней были сформиро­ваны татаро-башкирская дружина, национальный марийский полк, латышский батальон, турецкий отряд из военнопленных и др.» [35, с.106]. Боеспособная Уфимская дивизия была у белых, но состояла она именно из башкирских полков и Камского татарского полка, о чем в данной книге упомянуто отдельно [18, с.164-165].

Что такое «максимум», Валидов собственноручно изобразил на карте Большой Башкирии в 1917 году. По поводу этой карты Орлов пишет, что «в 16 веке возможно так и было, но по тем временам можно было только ностальгировать» [1, с.51]. Во-первых, почему «только ностальгировать»? Революция — не время ностальгировать, а время строить, «чтоб сказку сделать былью!». Так понимали ее все участвующие в ней стороны — красные, белые, зеленые, анархисты и самостийники, так поняли ее и башкирские националисты. И даже инструмент для перестройки спешно готовили — Башкирское войско, пока «учредиловцы» и «Милли меджлис» занимались в Уфе говорильней. Во-вторых, «так и было» не только в XVI веке, но и в XIX-ом, и в XX-ом, в XXI-ом, поскольку под Башкирией понимается страна башкир, по башкирски — Башкортостан, населенная отнюдь не одними башкирами, как и Россия — не одними русскими.

Просто после XVI века башкиры стали жить в этой стране не одни. Но они и раньше, без русских, жили в ней не всегда одни — появлялись и исчезали угро-финны, кыпчаки, ногайцы, калмыки — и только башкиры оставались жить в своей стране с момента своего зарождения как этноса, и намерены жить в таковой и впредь. Народ, имеющий право на самоопределение. Именно поэтому башкиры боролись за реализацию этого права не в виде отделения от России, а в виде национально-территориальной автономии в ней.

Что Малая Башкирия — не «максимум» [1, с.24], как пишет Орлов, а минимум желаемого для автономистов, знает каждый историк (потому то она и «Малая»). Это видно даже по изложению самого Орлова, из последующих глав, заполненных фактами, как автономисты постоянно пытались этот минимум округлить и расширить [1, с.42]. Расширить максимум? Максимум потому и максимум, что в расширении не нуждается. Не те были условия у Валидова в марте 1919, чтобы «максимум» требовать.

В «Малую Башкирию» первоначально не вошел даже Стерлитамак, за который Валидов яростно боролся [1, с. 51-53]. Но позже. Как и за Оренбург [1, с.56]. И по Уфе ностальгировал [16, с.268]. И по Мензелинску. Просто политика — искусство возможного. Именно тяжелое положение башкирских частей, перешедших непосредственно за Валидовым на сторону Красной Армии, которое злорадно описывает Орлов, не позволяли требовать на тот момент большего. Кто же, не будучи победителем, требует «максимум»? Как говаривал А.С.Пушкин, перечтите, перечтите, Сергей Александрович, сии строки, и Вы сами признаетесь в своей необдуманности! Побежденный вообще не может ничего требовать, а в двусмысленном положении, в котором оказался Валидов — ни победитель, ни побежденный, остается довольствоваться минимумом. Не теряя надежды на лучшее. И приближая его. Работой.

Орлов описывает забавный пассаж с «Орловской волостью», попавшей в список волостей, включенных автономистами в состав Малой Башкирии, но, как прояснили они сами впоследствии: «не существующей совершенно и включенной по ошибке» [1, с.32]. По этому поводу автор саркастически вопрошает: «Включить несуществующее по ошибке?» [1, с.32]. Неужели лучше «включить по ошибке» существующее? Челябинск, например? Да, стилистикой русского языка башкирские националисты владели не в совершенстве. Но стоит ли за это над ними смеяться, помня, что более половины населения России, в отличие от них, грамотных как минимум на двух языках, было тогда совершенно неграмотно?

Кстати, по мнению «Энциклопедии Брокгауза и Эфрона», даже в период своего беспрецедентного обнищания башкиры в среднем превосходили в грамотности русское население [59]. Хотя русской интеллигенции, естественно, уступали — отсюда и шероховатость стиля изложения на чужом тогда для них языке.

«Не на коленке же подписывали?» — иронизирует по поводу небрежного оформления договора о башкирской автономии С.Орлов [1, с.32]. Может быть, и не на коленке. От этого суть договора не меняется. А скрупулезным оформлением государственных дел тогда не занимался и не мог заниматься никто: ни валидовцы, ни колчаковцы, ни большевики — за отсутствием единого государства как такового. Не время формальностям — революция! Точнее, все, претендующие на власть, пытались государственные задачи решать, но стиль, кадры и результаты были разные. Хаоса и у красных, и у белых, и у валидовцев хватало. Но это ровным счетом ни о чем не говорит, поскольку суть, а не форму вопроса понимали все стороны. А она проста и принципиальна — рождалась первая в России юридически зафиксированная национально-территориальная автономия, а уж подробности ее территориально-государственного устройства — дело мира, а не войны, которая продолжала бушевать на территории новорожденной республики.

По поводу недоразумения с «Орловской волостью», думаю, что смогу предложить правдоподобное объяснение. «В общем числе всех переселенцев в Уфимскую губернию во второй половине XIX в. выходцы из Вятской губернии занимали первое место, намного опережая все остальные губернии России. …много вятичей переселилось из Орловского уезда [выделено мной. — А.Б.], так как там был распространен отхожий мочально-рогожный промысел, "местом которого служит главным образом Уфимская губерния"» [60, с.94, 97]. Переселялись «орловцы» начиная с 1861 года, и, как правило, компактно: «плотно заселили междуречье рек Уфы и Белой к северу от Уфы» [60, с.94], от прочих «новых русских» отличались хорошим знанием края и умением жить в лесах, а от «старых русских» — даже говором и внешностью [60, с.96]. Поэтому башкиры могли запомнить их именно как «орловцев», а занятые ими местности по привычке и по памяти обозначить как «Орловскую волость», которой формально в пределах Башкирии, действительно, никогда не существовало.

Да, Малая Башкирия была экономически несамостоятельным, не цельным организмом — но только потому, что была образованием временным, сторонники башкирской автономии и государственности и не думали ограничивать Башкирию этими рамками как долгосрочный проект. В частности, в нее не вошли территории башкир-земледельцев. Постановление III Курултая (Съезда) Башкурдистана 8-20 декабря буквально гласило: «Для введения автономного управления в западной Башкирии, а именно: в западных частях Уфимской, Самарской и Пермской губерний, должны быть созваны не позже января 1918 года уездные съезды. …и тем взять бразды правления в свои руки. Правительство же Башкурдистана со своей стороны должно употребить все усилия к тому, чтобы Уфимская губерния целиком присоединилась к Башкирии без особой ломки с готовым государственным аппаратом» [17, с.82]. Оно и прилагало усилия, согласно наказу своего народа, только их оказалось физически недостаточно. В принятом в январе 1918 года Положении об автономии Малой Башкирии есть многозначительные слова: «Пока Малая Башкирия заключается в следующих границах:…» [5, с.120]. Представьте себе реакцию «мирового сообщества», если бы конституционные положения о границах, скажем, РФ или Ирана начинались столь же зловещим выражением. (Впрочем, прецеденты уже случались: СССР и ФРГ. Первый, по идее Л.Д.Троцкого, должен был когда нибудь расшириться на весь мир, а вторая, согласно своей Конституции — только на ГДР; последняя попытка расширения удалась, как и воссоединение разорванной Смутой Башкирии).

Кстати, само понятие «Малая Башкирия» — совершенно неисторическое, за пределами периода 1917–1922 гг. оно никогда и никем не упоминалось, включая столь авторитетного историка, как сам ее создатель, А.-З.Валиди. Его проектом была территориально-политическая автономия Башкирии в нормальных, гораздо более широких границах. Свидетельство чему — другая, упомянутая [1, с.51], но не приведенная С.Орловым карта, составленная тем же А.-З.Валиди (см. суперобложку). То, что эта схема Валидова не превратилась в реальную, топографически разработанную карту, типа помещенной в дизайн книжки Орлова карты Малой Башкирии — уже не его, Валидова, вина. Договор 20 марта 1919 года был нужен лишь как юридическое закрепление самого принципа национально-территориальной автономии. В рамках, максимально возможных при положении, в которое попали националисты к этому времени. Потому то башкирские власти и под руководством, и без руководства Валидова просили и требовали присоединить к Башкирии Стерлитамак, а позже — Уфу с остатками губернии [1, с.37, 57]. Точнее, не присоединить, а включить эти, исторически башкирские и экономически необходимые Башкирии земли в состав автономии. Сначала думали не столько об Уфе, сколько об Оренбурге — втором историческом центре управления башкирами, где находилась их святыня — Башкирский Караван-Сарай, но этот план был признан нереальным самими башкирскими националистами [1, с.56]. Во-первых, большевики не хотели об этом даже слышать. Т.е. ритуально передать башкирам Караван-Сарай можно, но сам Оренбург — никогда. Более того, Оренбургская область замышлялась ими именно в качестве «буфера», отделяющего башкир от Казахстана и тюркского мира вообще, что вызвало откровенную ярость А.-З.Валиди и башкирских националистов в целом [16, с.326-331].

Во-вторых, потому что такой передаче категорически противилось слишком много других сильных национальных общин, в том числе оренбургские казаки, исторически отнюдь башкирам не дружественные. Вместе с местными русскими, к которым они были приписаны, поскольку их Войско было Советами ликвидировано, они представляли в Оренбуржье численно подавляющую силу. В-третьих, Оренбург — город молодой, и не находится в центре башкирских земель, в отличие от Уфы. Хотя ранее и Уфа, и Оренбург поочередно (а около 70 лет даже одновременно, как в период Башкирского Войска) исторически являлись административным центром одной и той же губернии [61, с.12]. Не «разных регионов», как думает С.А.Орлов, а одного и того же, просто названия у него менялись по имени того из этих городов, которому передавались полномочия губернского. Разделение на разные губернии произошло лишь в 1865 году, и башкирской интеллигенцией оценивалось весьма болезненно [61, с.30 – 37; 16]. Так же, как и русскими интеллектуалами города Уфы, в лице С.Т.Аксакова [62, с.37]. Причем одновременное существование военной администрации «Уфимско-Оренбургского края» продлилось до 1885 года [62, с.61]. На этой то территории и располагался «обширный край, в область которого вошли нынешние губернии Оренбургская, Уфимская, половина Самарской и два уезда губерний Вятской и Пермской, назывался, да и теперь еще называется — по имени народа, обитавшего здесь уже с давних времен; народ этот — башкиры» [63, с.22]. Эти строки написаны писателем и краеведом Ф.Д.Нефедовым в самом конце XIX века. Т.е. отнюдь не только горная часть Оренбургской губернии, как нам пытается представить С.Орлов, а огромная область, включающая и эту, и Уфимскую губернию целиком, и т.д. по цитате. Это была Башкирия, «страна башкир» — а по башкирски: «Башкортостан».

«Малая Башкирия» для Валидова — прежде всего источник воинственного пополнения Башкирского войска, которое было его главным козырем в проведении в жизнь идей автономии и федерализма. Башкирские историки преувеличивают его значение [1, с. 23]? Иногда бывает — в основном в публицистике, а не в научной историографии. Но это войско — было, и было оно боеспособным, что очень важно в войне, все больше напоминавшей, по выражению С.Г.Кара Мурзы «драку двух дистрофиков», когда и для «красных», и для «белых» важное значение приобретала каждая дивизия, каждая бригада. Комплиментов боевым качествам башкирских частей в составе обеих враждующих в России группировок — целое море во всех источниках, их вынужден приводить и С.Орлов [1, с. 19, 26, 59].

И без этого войска ни подписывать договоры (даже нарушенные позже), ни вообще разговаривать об автономиях никто бы не стал: потрепались на митингах, и хватит. Поскольку «красные» вели на деле не менее империалистическую политику, чем «белые». Это быстро понял и описал А.-З.Валиди [16], это подтверждают ныне все историки, в том числе с полярных политических позиций — от С.Г.Кара Мурзы [43] и В.В.Кожинова [22] до А.М.Буровского [44]. Ведь даже осуществленные АССР стали декларативными, а без этого прецедента их могло бы вообще не быть. Большевикам оставалось только постепенно выхолостить содержание этой автономии (объявив лично Валидову, но отнюдь не во всеуслышание, подписанный договор «пустой бумажкой»), но не отказываться от него как от юридического прецедента, лишь сменив в этой автономии власть; и только после этой операции логично включить в нее остальную часть Башкирии, убрав с нее ветхую вывеску «Уфимской губернии», лишь прикрывавшую еще не распределенные обрезки бывшей губернии. Естественно, от этой губернии не отказался бы и Валидов, но только под своим, а не губернско-партийным руководством.

7. Разорванная Башкирия: пути к возрождению

Политика есть искусство возможного.

Н.Макиавелли.

Орлов напрасно представляет читателю, будто башкиры «были вытеснены» из центра и севера Уфимской губернии, и поэтому эти районы перестали быть Башкирией [1, с.51]. Никуда они не вытеснялись, хоть их и старались вытеснить, они остались жить там, где веками жили и до сих пор живут [А.З.Асфандияров]. Башкирия осталась Башкирией. Чересполосица объясняется именно особенностями крестьянской колонизации, обусловленными вотчинным правом башкир на землю [Б.Х.Юлдашбаев].

Дело в том, что юридическим собственником были не абстрактные башкиры, а конкретные общины, на которое делилось башкирское общество: еней, табын, айле и т.д. Земли покупались, арендовались, вымогались государством либо переселенцами у каждой общины в отдельности. Община теряла от этих операций часть своих земель, но сама никуда не исчезала. В результате оставшиеся земли этих общин оказались башкирскими островами в переселенческом море. Поскольку первыми испытали на себе сей процесс именно башкиры земледельческих районов: центра, севера и северо-запада Уфимской губернии, здесь чересполосица была наибольшей, а компактность расселения башкир — наименьшей.

Кроме того, этот процесс шел в этих краях издавна, люди превыкли жить в полиэтничном окружении, да и по менталитету башкиры-земледельцы уступали в воинственности своим юго-восточным сородичам, что заметил В.И.Даль ещё в середине XIX века [41] (тот самый, создатель «Толкового словаря…»). Поэтому на роль Малой, то есть первоосновы для Большой Башкирии, годились только территории, обозначенные таковыми А.Валидовым ещё в 1917 году. Земли компактно проживающих, воинственных и наименее склонных к компромиссам с переселенцами горных и степных башкир. Но от этого и равнинные, и горные башкиры не перестали быть единым народом, башкирами, с единым самосознанием и национальными интересами. А интересы эти упирались, казалось бы, в неразрешимую дилемму:

1. Башкирам нужна была автономия, по возможности, более широкая. Даже Валидов понимал, что независимость — это практически неосуществимая мечта, возможная только для Малой Башкирии в конфедерации со всем Туркестаном и Казахстаном, в случае полного развала России; для Большой Башкирии он считал реальной только автономию [7, с.91]. Понимаете, не нравилась башкирам неограниченая власть правительства, которое открыто заявляет (устами П.А.Столыпина или самого Николая II, например) [64, с.202], что желает их асимиляции и колонизации. А главное, не гарантирует их прав на землю. Земельный вопрос касался каждого башкира, отнюдь не только кучки национальных интеллигентов.

2. Большинство башкир устраивала только национально–территориальная автономия, в отличие от казанских татар. Потому что их главная забота — владение своей землёй, а не сохранение своей национальной идентичтости в российских городах, как у последних. Это ясно проявилось на всех съездах мусульман России [58]. У башкир не было диаспор, многочисленного слоя купцов, ремесленников, официантов в ресторанах, как у татар. Они считали: будет у них земля — будет и идентичность.

3. Но имено чересполосица резко затрудняла реализацию национально-териториальной автономии. Культурной — еще представимо, а территориальной, с вотчинным правом на землю — каким образом? Ведь живут они чересполосно с людьми, таковым правом не обладающими, и часто занимающими участки, которые башкиры желали вернуть в качестве собственных, вотчинных? Конфликт интересов казался неразрешимым.

В горячке Революции людям приходили в голову самые удивительные идеи. Предлагались (Валидов, в частности, предлагал) весьма жесткие планы по «обмену» — повторному переселению немусульманских переселенцев обратно в Россию, либо на земли башкир, оказавшихся за пределами Республики Башкурдистан, а на их место в означенной Республике заселить тех самых самарских, саратовских, сибирских башкир (Валидов предлагал еще толерантней — мусульман вообще). Но что интересно — по плану, касался данный обмен только «новых русских», «новоселов», переселившихся в Башкирию «после 20 апреля 1898 года» (в другом варианте — только после 1914 года) [17, с.115]. Остальным предлагалось образовать в пределах автономии собственные «кантоны» по образцу башкирских, тептярских, мишарских. Т.е. такие же общины, с подобием вотчинного права на землю [17, с.95]. Думаю, что веке в восемнадцатом, или даже до 1861 года, подобная идея встретила бы горячее одобрение «старых русских» крестьян. Сибирские крестьяне, например, просили в свое время императрицу записать их «в инородцы» (а ведь сибирским инородцам жилось много тягостней башкир!) — ясак казался русским в то время значительно легче собственных податей и повинностей (о крепостных даже не говорю).

Но теперь на дворе стоял ХХ век, другие понятия, другие реалии. Тем более, — Смутное время, когда крестьяне, наоборот, смутно мечтали получить не уступки от любого правительства, автономного или центрального, а все сразу: «землю — тем, кто ее обрабатывает!» (эсеры, В.И.Ленин). Насколько их мечты были осуществимы, рассудила история. Насколько реализуем на практике был валидовский план «обмена», — также можете судить сами. Но масла в огонь нараставшей враждебности между «коренными» и «пришлыми» он подлил. Столь негативно оценил этот утопический прожект не Орлов, а профессор М.М.Кульшарипов [13, с.23].

Согласен с Маратом Махмутовичем, план был утопичный и жестокий (кстати, Орлов о нем вообще не упоминает, возможно, по незнанию — уж слишком лакомая приманка для обличений, чтобы сознательно ее опустить).

Но если говорить о жестокости, то все стороны, участвовавшие в Гражданской войне, предложили не менее жестокие и утопичные планы. И если говорить честно, что бы Вы предложили, читатель, на месте башкирских лидеров в столь головоломной ситуации? Как еще распорядиться с землей, как оформить автономию (это минимум) или конфедерацию (это максимум), чтобы все остались довольны?

Что до утопичности, — именно такой «обмен» населением состоялся в 1922 году в Турции между турками Греции и греками Турции, завершив страшную по проявленному с обеих сторон садизму греко-турецкую войну. Общее количество «беженцев по договоренности» составило около миллиона человек. В колоритном турецком городе Конья мне показывали бывший греческий район — самый большой в городке, спокойно рассказывая эту трагическую, но характерную для начала двадцатых годов историю. Но самое главное заключается в том, что в Башкортостане этот проект даже не попытались реализовать, он так и остался в головах башкирских политиков. В жизни их занимали совсем другие проблемы.

Интересно также, что в Турции никто не делил греков на «старожилов», «своих», и «новых», «чужих». Это понятно: никакой миграции греков из Греции в Турцию никогда не наблюдалось, греки жили в Турции со времен основания империи Османилисов.

Греков убивали и выселяли именно как греков. Башкирские националисты и не думали переселять русских только за то, что они русские — переселить желали только и исключительно «новых русских», и то не всех. Кто же такие «новые русские»4?

8. «Новые русские» до Абрамовича

Возвращается элемент такого пошиба, которому в будущей революции, если таковая будет, предстоит сыграть страшную роль.

А.И.Комаров, «Правда о переселенческом движении». — СПб, 1913.

Земельный вопрос испортил отношения башкир не только с казаками, точнее, с казаками — в последнюю очередь. Потому что споры башкир со станичниками стали к 1917 году «преданьем старины глубокой», способными всплыть на поверхность только в чрезвычайных обстоятельствах, да и касались они в основном башкирских анклавов в Самарской и Саратовской губерниях, оторванных от основной массы вотчинников. Эти земли были утеряны прочно, а на территории за пределами Войск Оренбургского и Уральского казачество не покушалось. Иное дело — тептяри, татары и мишари. И уж сосем иное — переселенцы из Поволжья и Центральной России, недавние жители Башкирии. Как я уже писал, с 1865 года башкиры оказались в парадоксальном положении. Их отношения с последними структурно напоминали отношения казаков с иногородними, т.е. с неказаками, поселившимися на казачьей земле, но не разделявшими казацкие привилегии, и платившими «атаманам-молодцам» за аренду их земли. На Дону, Кубани, Урале такая ситуация привела к крайней ожесточенности Гражданской войны. В Башкортостане — аналогично. Но с существенной разницей. Башкиры, как и казаки, вызывали неприязнь, как хозяева земли, нечто вроде эксплуататоров. Формально по отношению к тептярям, они долгое время таковыми и были [65, с.274]. Даже растеряв основную часть своих вотчин, они оставались самым многоземельным народом в краю. Возможно, пришлые крестьяне искренне считали башкирскую землю «божьей», «ничейной». Башкиры, разумеется, придерживались иного мнения. Но, в отличие от прижимистых казаков (вспомните образ кулака-кровопийцы Коршунова в «Тихом Дону»!) башкиры были «эксплуататорами» символическими.

Т.е. реально почти ничего за эксплуатацию своих земель к ХХ веку уже не получали. Мало того, к тому времени они превратились в самый бедный — не в земельном, а в экономическом плане народ Башкортостана, и часто нанимались в батраки к собственным арендаторам [16, с.41] — ситуация, которую я более не встречал ни в одном источнике по истории других народов. Положение уникальное, но объяснимое.

Привилегии казаков империя поддерживала всей своей мощью. Права башкир — наоборот, постепенно урезала. Само признание за башкирами казачьего статуса с 1798 года в Войске Башкирском, с одной стороны, юридически упорядочило их права, с другой стороны — снизило. Поскольку реальное положение башкир в XVIII веке было во многом предпочтительней казачьего (кроме выплаты жалованья, которое ранее нужно было многоземельным вотчинникам, как мертвому припарки): к прежним правам добавились обязанности, которых ранее башкиры по настоящему не несли — безоговорочная и поголовная воинская служба (ранее башкиры посылали в действующую армию не более 2-3 тысяч бойцов (исключительно в собственных полках), не считая охраны границ при мобилизационном потенциале в 30-40 тысяч воинов), жесткая дисциплина, перепись, регламентация жизни и т.п.

Но в целом башкирское общество Башкирское Войско приняло, и жило по его законам 67 лет, и привыкло к этим законам не меньше, чем наше общество — к законам советским.

После роспуска Войска процесс нарушения прав башкир принял обвальный характер. Дело в том, что любой автономный, даже в условном смысле (но не независимый) социальный организм, тем более — военизированный, типа казачества или Башкирского Войска, не может жить без определенной поддержки государства.

Поддержка может быть как добровольной со стороны Центра — жалованье, привилегии, разрешение на собственные «малые войны» с грабежом соседей, так и не совсем — грабеж этого самого государства: «походы за зипунами» [66, с.247]. И казаки, и башкиры обеспечили себе эту поддержку постоянным и кровавым «этносепаратистским шантажом», как выразился бы современный социолог В.Р.Филлипов [67, с.43]. «Тряхнем Москвой!» — грозились яицкие казаки в 1772 году — и «тряхнули» в 1773-75 [68, с.99; 28, с.253-259]. Проще говоря, государство платило за то, чтобы казаки и служилые инородцы превратились из врага государства в его опору. Добиваясь этого, конечно, не только «пряником», но и «кнутом», т.е. военными экспедициями против казаков и воинственных инородцев.

В XIX веке этот процесс успешно завершился и ситуация приняла устойчивые формы. Настолько устойчивые, что лишние Войска было решено упразднить, как упразднили еще при Екатерине Великой Войско Запорожское, Волжское, а позже — Войско Малороссийское. Через сто лет на очереди встало Войско Башкирское, которое не позволяло колонизировать огромные пространства земель в самом центре империи, в которой катастрофически не хватало пахотной земли.

При взгляде на карту России последнее кажется невероятным, но так было. Во-первых, Россия — не Голландия, огромные территории в ней непригодны для земледелия в принципе, еще большие были к тому времени не освоены, их освоение требовало непосильных для государства затрат, а почти все остальные земли страны лежат в зоне рискованного земледелия. Сами крестьяне слишком бедны, чтобы в массовом порядке освоить эти земли без поддержки. Последнее объясняет «экстенсивный» характер российского земледелия и землепользования — климат не отменишь. То есть, опять же Россия — не Голландия, земли осваивались экстенсивно, расточительно, быстро истощались и становились непригодными при тогдашней агротехнике.

В огромной Якутии, например, на чьей территории свободно умещается две Франции, таких земель настолько мало, что сложно было прокормиться паре сотен ссыльных башкир. Русские колонисты (тоже люди — не сахар, в «окаянный край» [В.Г.Короленко] невинных овечек не высылали) уже заняли доступные клочки хорошей земли на побережье р. Лены и пробовали из них что-нибудь выжать.

Поэтому многие башкиры занялись в Якутии своим привычным спортом — экспроприацией коней у тех, для кого, по их мнению, они были лишние — не сберег коня, значит, не джигит, ни к чему он тебе, сиволапый. К вящему неудовольствию русских и якутов, слезно просивших власти унять башкирских разбойников.

Существует обоснованная версия, что из ссыльных башкир происходил якутский аналог Робин Гуда: конокрад «батар Манчары». Якуты до сих пор поют «олонхо» об этом благородном разбойнике. Но мы отвлекаемся.

Кстати, попробовал бы С.Орлов написать что-нибудь нехорошее об этом Манчары в, казалось бы, мирном Якутске. Последствия могли бы быть самыми печальными для автора.

Пассаж о Манчары потребовался мне для того, чтобы напомнить — Сибирь была в то время малоосвоена. Одно из решений земельного вопроса — колонизация Сибири. Которую уже русское, осевшее в ней за три столетия, «коренное» население Сибири восприняло без всякой радости. Первым теоретиком сибирского автономизма стал Н.М.Ядринцев, чьи труды оказали огромное влияние на формирование взлядов А.-З. Валидова [16, с.61]. За свое концепцию «Сибири как колонии России» (а любые колонии, по его мысли, рано или поздно избавятся от власти метрополии) Н.М.Ядринцев был арестован и сослан на поселение.

В Сибирь двинулись чудовищные массы крестьян. Двинулись через Башкирию. Но в самой Башкирии — внушительные (по русским, но не по башкирским меркам) пространства еще неколонизированной земли, и владевший ею народ, не знавший ее рыночной цены — она всегда была для него бесценна. Почему их нужно было исключить из колонизации? Их и не исключили. Многие пришлые сразу осели в Башкирии, не выдержав трудностей пути. Многие — не найдя счастливой доли в Сибири и не видя смысла возвращаться домой. Многие — вятские «орловцы», например, именно в Башкирию и собирались (см. выше).

Во вторых, крестьяне в 1861 году были освобождены почти без земли, земля, которую они считали своей, осталась в руках помещиков, а крестьянам было предложено убираться на «райские земли» в Башкирии, Сибири и на Дальнем Востоке. Многие переселились в «райские земли» буквально, на тот свет. Помещики легко могли их со своих плантаций согнать. И сгоняли. И единственным выходом для них становилась колонизация собственной страны, «прирастание Сибирью», потому что заморских колоний у России не было. Вся эта масса озлобленных, ожесточенных, тертых, битых-ломаных жизнью людей обрушилась на Башкирию, как наводнение.

Первый поток, еще относительно слабый — после 1861 года, освобождения крестьян, второй, мощнее — после «генерального межевания башкирских земель», т.е. поддержанной государством земельной колонизации (башкиры получили, казалось бы, больше всех, но ведь раньше им принадлежало и то, что выделили под раздачу и продажу другим).

И третий, по-настоящему мощный — в период разрушения крестьянской общины в России столыпинской реформой и подготовки к ней. Последний поток был для башкир самым тяжелым. Реформы Столыпина превратили миллионы выброшенных из общины крестьян в скопище маргиналов, почти пролетариев. Окончательно усугубил ситуацию усиленный поток беженцев в период Первой мировой войны.

Тогда то и появились в Башкирии «новые русские». Нежелательными переселенцами, подлежащими обузданию и даже выселению из Башкирии, Валидов считал не русских вообще, а исключительно переселившихся после 1898 г., «новоселов», «новых русских» [7, с.115].

Помещичья колонизация XVIII в. была тесно ограничена законом, т.к. сдерживалась в свое время башкирами. Башкирские восстания не дали ей развернуться, как следует. Правительство учитывало этот факт, и не поощряло помещиков, да и сами они не горели желанием хозяйствовать в столь неспокойном краю. (В XVIII веке почти все помещики в Башкирии были из военной среды, в основном мелкопоместными) [28, с.180]. Крестьянская колонизация была принципиально иной — «молекулярной», башкирам неясно было, как с ней бороться и кому претензии предъявлять. Воевать со всеми русскими, как с народом, законопослушные башкиры теперь не могли и не хотели — за столетия они уже привыкли видеть русских, укоренившихся на их земле и сдружившихся с башкирами.

Отношения с ними были нормальными, часто — очень хорошими. Даже с относительно незнакомыми переселенцами первой и второй волны. После реформ, уже в ХХ веке, башкиры называли своих давних соседей «старожилы», чтобы отличать от нахальных пришельцев рубежа веков [7, с.126]. Ведь земли не отнимались разом под заводы и крепости, они уходили из их рук, как сон из памяти — непонятно и неотвратимо. Тем более что правительство, которому башкиры за время службы в своем Войске уже привыкли доверять, было на стороне «новых русских», а в услугах башкирских вотчинников, бывших ранее стражами границы и поставщиками башкирских полков в армию, более не нуждалось.

Вотчинное право на землю, столетиями защищавшее башкир от потери земли, привело к тому, что рыночной стоимости, цены своих земель они не знали. Но в либеральной экономике это никого не волнует. Не знаешь, как на ваучеры обменять «Уралмаш», который твой дед и отец своим горбом строили — отдай ваучер за бутылку водки Кахе Бенукидзе. Аналогия полная. Когда вотчинное право было резко ограничено, точнее — нарушено, хоть и не отменено, земли разрешили продавать — начался земельный грабеж. И как следствие — резкое обеднение башкир.

Итак, башкиры поддержки государства лишились, казаки — наоборот. Но даже земли казаков подверглись масштабной крестьянской колонизации. Несмотря на поддержку государства, казаки проигрывали стихийную экономическую конкуренцию «пришлым» (вспомните, кто был самым богатым человеком в Вешенской в Тихом Дону М.Шолохова — купец из иногородних крестьян Мохов!). Что уж тогда говорить о башкирах, лишенных всякой поддержки!

По исторической памяти, даже по статусу башкиры были в сословном смысле выше тептярей и русских арендаторов своих земель, и давали им это понять. Даже когда «башкирский статус» лишился реального наполнения, тептяри и даже мишари с радостью записывались в «новобашкиры» [Н.Томашевская, Р.З.Янгузин: 45, с.49-55]. Но в глазах самих башкир такие акции обесценивали их собственный статус еще больше. Тогда и появилось в их среде расистское словечко «яхалма» — ненастоящий башкир. Психология, однако. Подобные реалии хорошо описаны Валидовым в воспоминаниях его детства [16, с.46]. Подтверждение — в не самых терпимых пословицах и поговорках башкир о тептярях и пришлых, которые не привожу по соображениям политкорректности.

Самая мягкая из них: разговаривая с русским, топор держи за спиной. Тюрколог В.В.Трепавлов приводит аналогичную пословицу сибирских тюрок: с русским дружи с топором за спиной [64, с.130]. Этнографы конца XIX века (естественно, не знавшие этой поговорки) с удивлением замечали, что добродушные по натуре башкиры выполняют эту рекомендацию в точности — никогда не расстаются с топором [69] (носить настоящее оружие, после роспуска своего Войска, они не имели права). Межнациональные драки, поножовщина, включая групповые и со смертельным исходом становились явлением постоянным [7, с.125]. Тяжелые драки между казаками и иногородними описаны М.Шолоховым в «Тихом Дону», но там агрессивность проявляли именно казаки, а в Башкирии, наоборот — недавние переселенцы, никогда не слыхавшие о Салавате и башкирских восстаниях.

Раньше на Урале такого не было — либо не драки, а война, либо мир. До реформ подобные столкновения, как массовое явление, не могли возникнуть в принципе: слишком разный статус у башкирского воина и у крепостного мужика. Теперь башкиры перестали считаться воинами, а крестьяне — рабами. Обеднение башкир также уважения к ним не добавляло [Шиле: 69, с.73], а одновременное относительное многоземелье не добавляло сострадания [1, с.58]. Так же, как и беспечность, непонятная битым жизнью российским трудягам, как и неумение вести товарное земледелие (а скотоводство уже приходило в упадок из-за недостатка пастбищ) [69, с.82].

Заметим, что все это касалось прежде всего горных и степных башкир. Северо-западные и северные башкиры еще в XVIII веке считались ничуть не худшими земледельцами, чем татары и русские [Лепехин, Фальк, Небольсин: 69, с.33, 57]. Сложнее уроженцам края, где дольше всего хранились кочевые традиции. Необходимый переход к земледелию там был осложнен вековыми культурными запретами, как и у казахов. Например, над человеком, посадившим картошку, там «смеялись, говорили, что завтра он крестится, станет гяуром» [70, с.17]. Экономически польза такого перехода была неочевидна: пахотной земли там мало, по крайней мере, при тогдашнем уровне агротехники. А найти из такой земли пригодную для посева по плечу не начинающим, а потомственным земледельцам, пришлым, которые и приобретали за бесценок.

Северо-западные башкиры жили на землях, более чем пригодных для земледелия. Земледельцами они стали давно и успешно и без русской помощи, и уж точно — без помощи «новых русских», которых столь не любил Валидов. Так, они всегда пахали не русской сохой, а тюркским сабаном — тяжелым плугом, известным еще древним тюркам чуть ли не с жизни на Алтае [Янгузин Р.З.]. Перейти от подсобного земледелия к товарному — для них не такая сложная проблема, как для кочевников Юго-Востока Башкортостана. Представлять «новых русских» в качестве культуртрегеров, ведущих туземцев к цивилизации, просто смешно.

На основе анализа статических данных историк приходит к выводу: «Как видим, земли у крестьян Вятской губернии было достаточно и не земельная "теснота" гнала их на чужбину. Это отмечали и современники: "Недостатка пахотной земли в местностях выселений в Вятской губернии вообще нет, а скорее есть ее излишек, который крестьяне не в состоянии засевать и обрабатывать. Особенно этот излишек пахотных угодий появляется у тех сельских обществ, из которых много крестьян выселилось... Там всякий желающий из крестьян соседних обществ может получить во временное пользование участок пахотной земли за ничтожную плату» [60, с.95]. «Обилие земель в Вятской губернии позволяло крестьянину забрасывать истощенный участок и распахивать новый. Господствовали архаичные формы землепашества — перелог или примитивное трехполье без удобрения земли навозом. Хищническая обработка угодий резко снижала плодородие почвы, а в условиях северного нечерноземья восстановление земель происходило крайне медленно. "Почвы Вятской губернии в настоящее время почти нигде не способны давать при трехпольном хозяйстве, удовлетворительных урожаев без удобрения". Постепенно свободных, не распахивавшихся ранее земель оставалось все меньше и крестьянство было вынуждено уходить. "Если выделяются из деревни бедные домохозяева, то от них остается самая худшая, совершенно выпаханная земля", — писал вятский исследователь Н.Романов» [60, с.96].

Свои земли они уже привели в полную негодность, теперь пришли за чужими. Напомню, что больше с пришлыми таких казусов не повторялось, они научились хозяйствовать, не истощая землю, и Северо-Запад Башкортостана — житница РБ до сих пор. Так кто же кого культуре земледелия научил — местные татары и башкиры-земледельцы «новых русских» или наоборот?

Орлов, как краевед, видимо, обо всем этом знал, поэтому в пример горным башкирам (не земледельцам) он привел не русских, а …немцев. Точнее, несколько богатых сел немецких сектантов-меннонитов, переселившихся в наши благословенные края. Восторгаясь тюльпанами в немецких усадьбах, он почему-то забыл, что по оценке цитируемого им очевидца, «Вид этих поселений непривычен для нас, жителей Оренбурга» [1, с.48], т.е. для русских, а вовсе не для башкир. Это им, хлеборобам-богоносцам, «арийские трудоголики» [1, с. 48] — живой укор: вот как нужно землю пахать, а не бегать из одной губернии в другую, под косыми взглядами коренных жителей. Башкиры-то и не собирались конкурировать с немцами в земледелии, в отличие от русских, они — не земледельцы, а пословица трудоголиков из Фатерлянда гласит: «Каждому — свое»! Т.е. каждый должен заниматься своим делом.

Но если не вырывать из исторического контекста отдельные фразы, как это делает Орлов, а рассматривать прошлое серьезно, как настоящие историки, то и ситуация с немцами Башкортостана в 1921 году выглядит иначе, чем убеждает читателя наш поклонник нордического духа. Вот фрагмент фундаментальной монографии Д.В.Григорьева «Немцы Башкортостана в конце XIX - XX вв.»: «В весеннюю посевную кампа­нию 1921 года в немецких колониях из-за отсутствия зерна было засеяно лишь 10- 15% посевных площадей4. В связи с этим в мае 1921 года нача­лось переселенческое движение. [Возможно, именно этим объясняется стремление менонитов выйти из состава Башкирской республики, которое смакует Орлов: если Центр либо махнул рукой на немцев, которым не мог помочь сам, и разрешал переселенческое движение, либо воспользовался им для давления на башкирских автономистов, то уйти в Америку непосредственно от «башкирской военщины» (термин Б.М.Эльцина) было опаснее: голод, башкиры озлоблены, мало ли… По краю уже рыскали волчьи отряды башкирских повстанцев Мурзабулатова и Унасова. Но уходили немцы не потому, что вне автономии лучше, а из всего голодного Урало-Поволжья, а желательно — из России вообще. — А.Б.] Первыми стали покидать села поселяне-«беспосевники». В середине лета 1921 года число голодающих в немецких селениях Поволжья и Башкирии превысило 75%. В конце сентября из Поволжья были посланы делегации на Украину, Кавказ, Сибирь для сбора пожертвований с немцев-колонистов. К октябрю число голодающих достигло 80%, а к концу года 94% от общего числа населения» [71, с.52].

А вот по поводу продовольственной помощи, о том, кто реально спасал население: «В январе 1922 года поток отечественной продовольственной помощи истек. Плановые поставки постоянно срывались. Но к оказанию по­лоти голодающим немецким колониям подключился германский Крас­ный Крест. Благотворительные организации «Американская администра­ция помощи» (АРА) и «Международный союз помощи детям» (МСГД) организовали регулярное кормление 158 тыс. детей и 181 тыс. взрослого населения как в Поволжье так и в Башкирии1.

Летом 1922 года в Урало-Поволжье начала свою работу благотвори­тельная организация «Хильфсверк», созданная поволжско-немецкими эмигрантами, уехавшими в Германию и Америку. «Хильфсверк» дейст­вовал до конца 1923 года. Было образовано русско-германское общество «Виртшафтсштелле дер волгадойчен». Предприниматели также являв­шиеся выходцами из поволжско-немецких эмигрантов, создали его с це­лью оказать содействие в подъеме экономики немецких колоний. К осени 1922 года голод в основном был преодолен. В сентябре АРА и МСПД
прекратили регулярное кормление немецкого населения.

Несмотря на оказываемую голодающим помощь, последствия голо­да были очень тяжелыми. В 1922 году сократились посевные площади на 65%, а поголовье скота — на 75% по сравнению с 1913 г. Численность немцев в крае уменьшилась. По данным городской переписи населения 1923 г. немецкое население в городах и поселках сократилось почти в 1,5 раза, что видно из таблицы 13.» [71, с.53].

А у башкир своего «Хильфсверк»’а не было, некому было им помочь. Помощь от АРА (Американская организация помощи голодающим) большевики всячески тормозили, обвиняя ее в шпионаже [Р.Конквест]. Обвинения Советов американской благотворительной организации, спасавшей детей от голодной смерти, были аналогичны жалобам Валидова на действия «Башкирпомощи» — гуманитарная акция преследует политические цели, шантажируя голодающих, настраивая их против власти (в первом случае — против советской, во втором — против башкирской) [16, с.350-351].

И вообще, критерии Орлова странноваты: ведь никто не считает немцев лентяями за то, что они не научились так разводить коней и джигитовать, как башкиры, не умели охотиться с беркутами и т.п. Да и вопрос возникает: если уж на то пошло, может быть, всю Россию следовало заселить «арийскими трудоголиками»? Глядишь, и везде бы запыхтели заводики (с русскими и башкирскими батраками), заалели тюльпаны [1, с.48]. Красота! Русских и башкир за ненадобностью можно выморить голодом — они не трудоголики?

Прочитал бы орловский пассаж — нет, не обязательно генерал-майор Тагир Таипович Кусимов, а маршал Конев или рядовой Иванов, и задумался бы — за что боролись? Какова, по вашему, должна была быть их реакция?

Немецкие колонисты принесли с собой культуру труда и организации, выработанную столетиями в условиях совершенно иной цивилизации, в совершенно других исторических и климатических условиях. Иногда эта культура способна принести плоды и в зоне рискованного земледелия, особенно если наделить их за бесценок лучшей землей под охраной «варварских» русских законов и штыков. Но условий, в которых за тысячелетие, с великой кровью и потом, европейцы выработали эти навыки [А.Тойнби], и у русских, и у башкир — не было. Не было и навыков. У них — другие условия и, соответственно, другая культура. В чем-то уступающая западной, в чем то ее превосходящая. Что же, давайте учиться полезному опыту, и не приводить глупых сравнений.

В отличие от запасливых немцев, переселенцы из России часто являлись в таком виде, что сжималось от сострадания любое сердце. И «старые русские», и башкиры нередко помогали им, чем могли. Нареканий со стороны пришлых на башкир сначала не было: «с башкирцами мы в ладах живем, — народ они простой, неутеснительный, и с ними нам жить бы да жить. …они малым довольствуются» — замечали одобрительно русские крестьяне. «Чего нам еще, желать лучше не надо. …Благодарим батюшку царя небесного: приехали в Башкирию, свет увидели, вздохнули» [63, с.104-105]. Но при Столыпине и после него процесс принял обвальный характер. К 1911 году переселилось столько же, сколько за 40 лет до реформ Столыпина. Потоп. Теперь уже не до комплиментарности, началась элементарная борьба за выживание.

Причем фаталисты-башкиры часто этого не понимали — ведь никто не стреляет, не слышны боевые кличи, не лязгают сабли. А воевать экономически, каждый за себя, они не умели — не сталкивались они с такой конкуренцией никогда в своей истории.

Степан Злобин описал сей процесс в стихах, которые я не привожу, чтобы не оскорблять чувства моих русских читателей. Поверьте, ни один башкир так резко не выразился — ведь дело прошлое, зачем выражаться?

Скупка земли шла по-разному. Там где крестьяне выкупали ее у башкир непосредственно, чаще все шло относительно честно — община с общиной всегда договорятся, ведь им вместе жить не одно поколение. Но Столыпин русскую общину разрушал, и нередко башкирам приходилось иметь с людьми, растерявшими общинную этику, и не знавшими этой истины. Тогда наглости и мошенничества было больше, что позже весьма печально отразилось на судьбе некоторых поселений «новоселов» в период Гражданской войны [44, с.256].

«Новые русские» не знали очень важной вещи, хорошо известной русским-«старожилам» — у башкир, у мусульман вообще, ненормально длинная и яркая историческая память. Старую обиду и несправедливость они могут помнить долго, и при случае — отомстить. Именно поэтому мишари и тептяри, казалось бы, освобожденные от платы башкирам за землю Указом от 1736 года (повод — наказание башкирам за восстание), продолжали добровольно вносить им символическую плату даже в конце XIX века, когда бояться башкир, казалось бы, не стало абсолютно никаких резонов [72, с.12]. Видимо, они считали, что башкиры по-своему правы, и, хотя бы в ритуальном смысле, башкирская земля остается башкирской землей, кто бы ее ни обрабатывал. Потому и отдавали ритуальный знак уважения и понимания своим соседям-вотчинникам, что совершенно не исключало конфликтов с ними по земельному вопросу. «Новые русские» этих «правил игры» не знали и не собирались им следовать. В отличие от «старожилов», деды не рассказывали им, «как башкиры дрались за свои земли» [73, с.110].

Особенной бессовестностью отличались перекупщики, маргиналы, выпавшие из самых разных сословий. Эти создавали миллионные состояния прямо «из воздуха». Точнее, из земли. Башкирской земли. Механизм прост, как «МММ». Пользуясь юридической неграмотностью башкир, подкупая уфимских чиновников, вплоть до землемеров, запугивали башкирских крестьян тем, что якобы облюбованная для покупки земля «уже все равно не ваша, власти ее у вас отнимают», в общем, метод «Ревизора». Государство уже столько раз «кидало» доверчивых башкир, что они верили. И продавали землю. Цен на землю башкиры, естественно, не знали, они по-русски то понимали редко — чаще «старожилы» учились башкирскому языку. Да и вообще плохо представляли, как это Мать-Земля может быть не их. Они представляли себе, что это — всего лишь повторение опыта с тептярами и припущенниками вообще, т.е. долговременная аренда, а не продажа, окончательная потеря земли. Нам их уже не понять.

Старая, боевая и грамотная элита, которая могла бы им помочь, у них почти исчезла: башкирским офицерам, в отличие от казачьих, всячески препятствовали получать дворянство, и служилая аристократия (старшины, кантонные начальники, сотники) слилась с народом, как слилась с ним ранее аристократия родовая (бии, тарханы, батыры) [А.Ильясова]. Исключение — умницы, сохранившиеся аристократы вроде Уметбаевых, Курбангалиевых, Карамышевых, Сыртлановых делали для исправления ситуации все, что могли, но их было мало [58, с.153-221]. А случаев мошеннической распродажи земли — много. В общем, аналогия с ваучеризацией и приватизацией полная.

На втором этапе операции перекупщики эту землю продавали или сдавали ее в аренду переселенцам — уже по десятикратно большей стоимости [63, с.106]. Но те и такой цене были рады: во-первых, все равно дешевле и лучше, чем дома, во-вторых, «некуды крестьянину податься». Но здесь завязывался узел будущего конфликта с башкирами: ведь башкиры продолжали считать эту землю своей! Точно в той же степени, в какой крестьяне всей России — помещичью землю, которую они обрабатывали. С той существенной разницей, что башкиры могли свои обширные земли не обрабатывать, что полностью лишало их претензии в глазах земледельцев всякого оправдания. А у башкир — не лишало, их земли — не обязательно для распашки!

Он знает — конь не для того

Чтобы слугою быть у плуга,

Всего дороже кровь его

Дороже крови, брата, друга.

С.Злобин

С припущенниками — еще сложнее. Помните лозунг Революции: «Землю — тем, кто ее обрабатывает!»? Обрабатывали ее припущенники. И были не прочь бы этот лозунг осуществить, «экспроприировать экспроприаторов». Т.е. не только помещиков — но и казаков, и башкир: ведь у тех же башкир все равно земли много, а обрабатывать не хотят! Но башкиры то сочли экспроприаторами тех, кто неправедно, по их мнению, их землю приобрел (купил, забрал, фиктивно арендовал — не суть важно)! Так что даже революцию разные общины Башкирии восприняли по-разному, что и сказалось на их поведении как в период Гражданской войны, так и образования автономии Башкортостана.

Негативное отношение к себе «новые русские» замечали. И когда власть перешла к башкирам, почувствовали не только естественное смятение, но и страх, который в период кровавой гражданской войны часто выливается в ненависть. Аналогично формулировал атаман Донского Войска П.И.Краснов, «война классовая превращалась в войну национальную» [34, с.24]. В Башкортостане — аналогично. И белые, и красные, этой ситуацией пользовались. Большевики ситуацию использовали полностью.

«Эвакуированные во время первой мировой войны русские «временные поселенцы» в своем большинстве обосновались на юго-востоке Башкортостана, в русских селах Усерганского кантона. Сталин и Губернский совет Оренбурга превратились в защитников русских поселенцев, которые самым бессовестным образом отнимать у башкир и присваивать их земли и скот. Верной опорой грабителям служили «комитеты бедноты» и «Укрепленные районы». Башкирское правительство хорошо понимало всю злонамеренность этих шагов и было вынуждено действовать против их осуществления» [16, с.351]. Т.е. против новой колонизации своей страны. Получилась уникальная ситуация.

В автономной республике, юридически входящей в РСФСР, сложились два центра местной власти, формально одинаково признанные Центром (в действительности, конечно, Центр выживал автономистов из республики). Такого не случалось ни в одной другой автономной республике РСФСР, поскольку все они, в отличие от Башкурдистана, были созданы волевым решением центра. Уникальность Башкирской АССР, как единственной договорной по образованию автономии, признавал и советский башкирский историк Ф.М.Раянов [74, с.22].

Но и этого мало. Безраздельно господствующая во всей стране коммунистическая партия создавала в Башкортостане… подпольные коммунистические ячейки, по всем правилам конспирации и партизанской войны, под общим руководством присланного из Центра товарища Артема [16, с.354, 357-358]. Валидов называл его не иначе, как невменяемым. Не поверим Валидову?

Но Тимофей Сидельников, тот самый, чье письмо Ленину единственный действительно интересный фрагмент в книжке С.Орлова, называл Артема «ласковым теленком» ведущим «идиотскую политику». Видимо, нечто вроде Егора Гайдара.

Да не подумает читатель, что я разделяю предубеждение Валидова и его башкирских современников против «новых русских» переселенцев. Просто со временем «новые русские» осваивались, и превращались в обычных русских людей, живущих в нормальных отношениях, во взаимном уважении с коренным населением. Как и положено по традициям русского народа. Это явление повторялось в истории Башкортостана как минимум четыре раза только в ХХ веке [Р.Г.Кузеев, М.Д.Киекбаев].

Но в советское время процесс взаимной адаптации сильно сглаживался, во-первых, существованием башкирской автономии, даже формальной. Во-вторых, более равными стартовыми условиями при принципиально новой для всех — индустриальной и колхозной модернизации. В-третьих, государственной идеологией, тотально давившей любые проявления национальной розни и высокомерия с любой стороны. В-четвертых, моральным оправданием в глазах самих башкир переселенческого потока Великой Отечественной войной и индустриализацией хозяйства, их собственное участие в которых поощрялось всей мощью советской пропаганды и общественного мнения, советским патриотизмом.

Иногда процесс взаимной «притирки» завершался даже при жизни одного поколения, но чаще, особенно в досоветский период — через одно-два, по мере адаптации на новой родине.

В 1736 году, например, в разгар самой кровавого для башкир восстания, Кутукай-батыр заявил в лицо грозному предводителю повстанцев, Юсупу батыру Арыкову, (на переговорах с которым недоброй памяти А.И.Тевкелев был вынужден оказывать ему почет, положенный полковнику) [65, с.277], чтобы тот не смел трогать русских, живущих на земле его рода — этих он будет защищать с оружием в руках [65, с.206]. Причем Юсуп-батыр отнесся к заявлению с пониманием [65, с.207]. Потому что он и не думал истреблять русских только за то, что они — русские; воевали всегда за дело, а не из-за различия в языках или физиономиях. В разгар того же жуткого восстания, в марте 1736 г., В.Н.Татищев жаловался, что башкиры «противо указа принимают селить и в домех своих держать много русских беглых крестьян и солдат» [65, с.145]

Чтобы подобная комплиментарность с коренными проявилась, скажем, у янки, потребовалось не два поколения, а три века, за которые «коренных» в США почти не осталось. Точнее, они сохранились в крошечных резервациях, в названии штатов (Дакота, Невада) и джипов («Чероки»), да в голливудских боевиках.

Про башкир исторические саги в России, к сожалению, не снимают, хотя стоило бы. Зато они обладают своей автономией, Республикой Башкортостан, выстраданной и стабильной.

9. Новые чиновники

Слава, слава, слава героям!

Впрочем, им довольно воздали дани.

А теперь поговорим…

В.Маяковский

Орлов позиционирует себя как «белый». Для большевиков не жалеет мрачных красок [1, с.28-31]. Но большевики, захватившие Уфу, под его пером неожиданно превращаются в нейтральных «уфимцев». Радетелей за счастье народное, защитников от башкирских националистов. «Уфимцы были иного мнения. При подборе кадров они об­ращали внимание на знания, опыт, способность руководить» [1, с.66] и т.д. Но если С.Орлов представляет бюрократическую верхушку остатков Уфимской губернии скромными, трудолюбивыми служаками, обладавшими культурной преемственностью со старыми управленцами региона [1, с.65-66], в противовес националистам и волюнтаристам из Стерлитамака и Темясово, то неплохо бы назвать их имена.

Главный из них — товарищ Эльцин, бессменный председатель Уфимского губревкома, губсовнаркома, губкома РКП(б) с 1917 года. В 1919-1920 гг. — еще председатель Уфимского губисполкома. Тот самый, «заклятый башкироед», по выражению Т.Сидельникова, лично неплохо его знавшего [1, с.59]. Эльцин Борис Михайлович (не имеет никакого отношения к происхождению первого Президента РФ) — родился в 1875 году в г. Звенигородка Киевской губернии. Образование — медицинский факультет университета в г. Одессе. В Уфимской губернии замечен с 1910 года. Последняя предреволюционная должность — санитарный врач. Троцкист. [Башкирская Энциклопедия, с.650].

А вот образчики поведения губернских товарищей, которые при отборе кадров, по мнению С.Орлова, «об­ращали внимание на знания, опыт, способность руководить» [1, с.66]. «Непосредственно от военных действий Уфа и уфимцы не пострадали, но огромный ущерб городу нанес беспредел советских ответработников… Губернский комиссар юстиции В.Д. Галанов докладывал «наверх»: «Глумление над обывателем было обычным явлением: приходили самочинным обыском и забирали, что нравится … самочинно забирали из частных домов рояли, пианино, дорогую мебель» [62, с.116]. Летом 1918 года им пришлось временно бежать из Уфы под натиском восставших чехословаков и восставшего местного населения. Особый ужас «товарищам» внушали напиравшие на Уфу с юга «дутовские казаки совместно с белобашкирскими отрядами» [75, с.102].

Бежать пришлось на пароходах, вниз по матушке по Белой, прихватив с собой баржи с «уфимскими заложниками» (планировалось взять 200, но вывезли «только» 98 «классово чуждых» уфимцев – остальные успели разбежаться) и с фантастическим количеством награбленного добра [35, с.123-126]. На каждой остановке — митинги, повальные аресты и расстрелы новых заложников (от 15 до 29 человек в одном лишь г.Бирске) [35, с.126]. Причем за нехваткой разбежавшихся «буржуев» хватали всех, кто подвернется перепуганным товарищам губревкомовцам под горячую руку, от попов до столяров [с.126]. «Погружено было почти все, что только можно было взять в Бирске: десятки тысяч пудов хлеба, десятки миллионов рублей, сотни тысяч аршин мануфактуры, несколько вагонов сахара и чая. Были увезены "временно мобилизованные" красноармейцами в деревнях лошади со всей упряжью. В канцеляриях не осталось ни книг, ни документов. На телеграфе были испорчены аппараты. [Добавим, Уфу разграбили намного масштабней. Одного оружия в городе было столько, что все забрать не могли, сколько не старались [35, с.122]. Но оружие губревкомовцам не помогло.

Кстати, вот она, одна из причин победы красных в Гражданской: вопреки мнению С.Г.Кара Мурзы, она состояла не в том, что «крестьяне сплели красным миллион лаптей, а белым — не сплели»; а в том, что в руках большевиков изначально оказалась львиная доля циклопических по масштабам военных и стратегических запасов империи. — А.Б.].

Но пребывание Эльцина сотоварищи было омрачено небольшим казусом. «5 июля в Бирске внезапно появились большие вооруженные отря­ды красноармейцев, брошенные на произвол судьбы большевиками во время эвакуации из Уфы. [35, с.126]. Кстати, «Большевики заботились только о преданных им отрядах, которые сразу по прибытии из-под Чишмов грузились на заранее приготов­ленные пароходы. Остальные части были предоставлены сами себе» [35, с.121]. «Преданные большевикам» части состояли в основном из чекистов, а также латышей, эстонцев, евреев, китайцев, и ненавидевших «белочехов» венгров, немцев и австрийцев — военнопленных русской армии, освобожденных революцией [22, с.162]. А преданные большевиками — из всех остальных, преимущественно — рабочих уральских заводов].

«П.Зенцов [еще один видный член уфимского губревкома, именем которого названа улица в Уфе. — А.Б.], комиссар военно-окружного комиссариата, комиссар по охране города Уфы, начальник Уфимской БОНВ, комиссар по управлению транспортом, председатель Чрезвычайной комиссии, который еще два дня назад до хрипоты настаивал на обороне города, первым пароходом покинул Уфу, под предлогом сделать распоряже­ния на Благовещенском заводе о погрузке и отправке на Бирск. Зенцов так спешил, что забыл отдать приказ "об отступлении дружи­ны по охране народного достояния и этим часть дружинников пеших и конных, около 1000 человек, была предана наступающей чехословацкой армии и около ста из них было арестовано, закопано живьем в землю и расстреляно в селе Ново-Троицком" крестьянским парти­занским отрядом. Кроме того, несколько десятков боевиков было "забыто" в Уфе и брошено на произвол судьбы. Так как это были в основном рабочие-неуфимцы (их прислали БОНВ ряда горных заво­дов в подмогу губкому), то очень быстро их почти всех изловили и участь многих была трагичной. За это в селе Николо-Березовке, где остановились войска и учреждения, эвакуированные из Уфы, "Зен­цов не был выбран в командный состав и, когда ему предложили вступить в состав армии рядовым, - он уклонился от этого и куда-то уехал". …Всего вниз по Белой эва­куировалось более 4 тысяч человек (в том числе около 3 тысяч бой­цов)» [35, с. 123]). Прикрывал собою бегство «башкироеда Эльцина», к сожалению… большевик-башкир «Ш.Худайбердин со своим отрядом и продотряд балтийских матросов» [35, с.123]. Риск Шагита Худайбердина Б.М.Эльцин, как видно из последующего, не оценил. Но вернемся к повествованию.

«Они [«брошеннные» ранее губкомом в Уфе красноармейцы, самостоятельно добравшиеся до Бирска. — А.Б.] расположились лагерем на набереж­ной, близ пристани. Их не хотели пускать на пароходы, под предло­гом перегруженности плавсредств, но вновь прибывшие, угрожая пулеметами и винтовками, решили конфликт в свою пользу. …Сразу было объявлено распоряжение об отступлении дальше» [35, с.126]. Более лиричный нюанс: «На 6 июля был назначен митинг, где собирались выступить все наркомы во главе с Б.М.Эльциным. В 4 часа дня крас­ноармейцы поставили батарею радиотелеграфа на центральной пло­щади Бирска около собора, но затем поспешно сложили ее и отправились на пароход. На митинг пришел один Эльцин, но и он скоро исчез. Свидетельствует очевидец: "В 8-9 вечера бирянам при­шлось наблюдать отплытие флотилии со всеми наркомами, красно­армейцами и награбленным в дальнее плавание... Как полагается, отплытие совершали торжественно, все перепились вдребезги. Нар­ком внудел [внутренних дел. — А.Б.] Вера Белозерова, еще задолго до отплытия, все время по берегу выделывала зигзаги... С пением марсельезы наркомы... около 10 часов вечера покинули город, пообещав через месяц вернуться» [35, с.127]. Что-то не похожи такие индивидуумы на чиновников «России, которую мы потеряли». И не верю я, что они уже в другой ситуации, после своей победы, «повели себя по джентельменски», как убеждает нас С.Орлов [1, с.62]. Реально ли с такими управленцами что-либо построить? Товарищ Сталин решил, что нереально, и конец жизни Эльцина соответствовал ее бурному течению: в 1929 исключен из партии, а 1937 году осужден — как троцкист. Репрессирован. [БЭ, с.650].

Валидова можно ругать долго и даже обоснованно. Но не представляю я себе Валидова, или Кушаева, или Халикова, «выделывающими зигзаги» при всем честном народе. Кстати, воспоминания о собственных развлечениях Валиди нам оставил.

Тоже без гульбы не всегда обходилось, но в своем, тесном кругу, как это принято у башкир, без издевательства над невольными зрителями, с пением древних кубаиров, чтением наизусть Фирдоуси, Кул Гали и прочих мудрецов и поэтов всех времен [16, с.311-313]. А если без лирики — чем всемирно признанный историк Валидов хуже санитара Эльцина (кстати, как политика, сами большевики признали Валидова много выше), доктор Кулаев — Белозеровой, Муртазин — Зенцова? Грамотных среди рядовых «нацменов» меньше было? Так ведь и от новых грамотеев, захвативших власть в России, при Сталине пришлось избавляться с великой кровью, не смотря на всю их «грамотность». Да, старым, имперским управленцам, возможно, по уровню уступали и те, и другие. Но именно «старорежимных» служак отнюдь не Валидов и националисты, а товарищи типа Эльцина уже выгнали либо расстреляли. Правда, им самим лет через пятнадцать засветила аналогичная участь, свой адский свет в конце тоннеля.

10.Лирическое отступление

Зачем пишу я? О чем пишу?

Вот если выясню, тогда скажу!

Н.Асадов, «Пародия на Андрея Вознесенского»

В отдельную главу пришлось выделить эпизоды, которые Орлов разбросал по своей книге, воздействуя на эмоции читателя не историческими фактами, а пассажами из художественной литературы. В качестве «источника» С.Орлов привел даже З.Гиппиус, не знавшую о башкирах и Башкирии ровным счетом ничего, а за компанию — И.Бунина: «Пусть не бахвалятся Троцкие и Горькие своей «красной» Башкирией» [1, с.29]. А почему им нельзя было «бахвалиться» новыми воинственными союзниками? Колчак этих союзников доблестно упустил, чему большевики и радовались.

Использование договора с Башкирской Республикой большевиками в агитационных целях, в действительности, сыграло положительную роль в истории автономий (или, если хотите, федерализма) в России. Политика большевиков с пропагандой была очень тесно связана (причем и у Ленина — Троцкого, и у Сталина, хоть и по разным причинам). Большевики одними из первых ощутили наступление новой — информационной эпохи в жизни человечества. Использовали пропаганду они агрессивно и виртуозно. Поэтому после компании 1919-1920 гг. им было сложно банально отказаться от провозглашенных идей национального самоопределения, реализованных, пусть весьма специфически, в договоре между РСФСР и «Советским Башкурдистаном». Слишком заманчивой и действенной оказалось эта приманка в годы Гражданской войны. И слишком широкий резонанс в России и в мире она получила.

В том числе в среде влиятельных социалистов Востока, националистов Турции, Афганистана, британских колоний, Индии, причем не в последнюю очередь — благодаря агитации А.-З.Валиди, курировавшего контакты Советской России с ними [16, с.332-333, 344]. А ведь в то время большевики, в особенности — Троцкий, не собирались останавливаться на достигнутом, и всерьез планировали «экспорт революции» на Восток.

В качестве исторического источника Орлов цитирует некоего С.Минцлова, уездного земского чиновника, по совместительству — литератора- и краеведа-любителя. Ни литературной, ни научной новизной его записки не блещут, но придется еще раз выписать цитату, слишком она характерна для настроений интеллигента предреволюционного времени. Да и недавнего, перестроечного — тоже. Настроений того самого, «оторвавшегося от народа» образованного маргинала, описанного в «Вехах» и «Бесах». Чье любимое занятие — плакаться на серость жизни и пилить сук, на котором сам он сидит (ладно бы, если бы только под собой, но ведь рядом и другие люди сидят, и падать не желают!). Итак, «Видел я всякие дыры на Руси, но хуже Стерлитамака еще не встречал! Мостовых нет и в помине; колдобины и грязища страшенные; где просохло — там седою тучей висит пыль… Темень была эфиопская… долго сидел у окна, размышляя, сколько дней я смог бы выдержать в этом городе, не подумав о крючке и веревке?» [1, с.36].

Эту и другие цитаты автор привлекает с целью сатирической — сколь жалка автономия, добившаяся такой столицы. Но автор не приводит дальнейшие впечатления процитированного им «петербургского литератора» С.Минцлова — впечатлений уже от любимой нами обоими Уфы, которую Орлов остальному Башкортостану столь гордо и парадоксально противопоставляет.

«Вчера около полуночи приехал в Уфу, извозчик-татарин долго вез на своих разбитых дрожках таратайке, город расположен на высокой горе. Улицы казались вымершими: только кое-где светились окна. …Лестница гимназии воняет всеми кошками губернии… Заходил в местный музей, здание грязное и престарое. Там и останки мамонтов, и близнецы в банке… — словом ерунда невообразимая. …Зелени в городе мало, но есть парк; грязь в изобилии, снег с улиц, конечно, не счищают… Особенно изумительно грязна Губернская улица — она залита жидкой грязью, и перейти через нее нечего и думать. …Большая часть улиц еще ждет мостовых; во дворах горы навоза и мусора; из каждых ворот текут болота, так что даже по солнечной стороне приходится то и дело перебираться через лужи». А вот и уфимцы: «Один — довольно мрачный, уменьшительно-Собакевичевского типа субъект… другой — подвижный человек, весь обритый, с головой в виде колена и длинным носом» [62, с.112]. В общем, «дебри жизни», сплошные дебри и дыры. Не даром сказано, что человек видит в мире прежде всего отражение самого себя.

Но ведь в этих «городишках» жили люди! В том числе такие, как Аксаковы, Шаляпины, Уметбаевы, Нестеровы! В большинстве — жили всю жизнь, любовались дивными закатами на Белой, работали, торговали, мечтали о будущем, ходили в гости и молились в храмах. И думали отнюдь не о «крючке и веревке», а о том, как им вырастить детей достойными людьми, которым подобная ерунда не может прийти в голову. В отличие от пресыщенного интеллигента, им некогда было о таких глупостях думать, и ужасаться — фи, какое здесь все серое, грязное, скучное! (Весело г-ну Минцлову стало, наверное, с 1917 года, но простым провинциалам — не очень). Им нужно было поднимать свое хозяйство, детей и страну, заготавливать дрова и справлять душевные застолья, в общем, забот, горя и радостей для нормальных людей вполне хватало.

С.Синенко — автор доброжелательный, и комментирует Минцлова с русским добродушием — ну, приехал человек другой цивилизации, столичная штучка, не понимает он просто, как живет настоящая Россия — отсюда и глупое отвращение [62, с.111-112]. А мне кажется, что и в Петербурге Минцлов наверняка находил повод для мыслей «о крючке и веревке», не из другой он цивилизации, а из маргинальной прослойки, из бездны между культурами, откуда исходили «бесы» Ф.М.Достоевского.

Это — очень трагичное явление в жизни России, сыгравшее страшную роль в революциях и 1917-37, и 1991-93 годов. Таким людям всегда, везде будет плохо, и они всегда будут делать плохо другим. Мысли Минцлова — это не историческое свидетельство, это уровень Остапа Бендера, которому везде скучно, кроме «Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах». Оптимисты Ильф и Петров излечили своего героя от подобных мыслей путем вдумчивого мордобития от румынских пограничников. (Когда «великий комбинатор» бежал в свое Рио, но избили его уже на границе «свободной» Румынии, где крестьяне, случалось, ходили вообще без нормальных штанов).

А в реальности подобные индивидуумы попытались устроить для себя «Рио» прямо в России. Отчего ходить по улицам того же Стерлитамака пришлось не просто по грязи, которая столь возмущала их трепетные души, а среди лошадиных скелетов, объеденных умиравшими от голода людьми (в Петрограде — аналогично, И.Бабель и В.Маяковский это хорошо описали). Следующая попытка «обустроить Россию», в 90-х гг. многострадального ХХ столетия, обошлась населению несколько дешевле — ныне люди не умирают на улицах, а просто не рождаются, примерно в аналогичных количествах.

 Что касается упоминаний о башкирах у И.Бунина, который, кстати, нигде не приводит фактов жестокости или иных отрицательных качеств, присущих башкирским солдатам, то они были ненавистны ему как любая сила, сражающаяся в данный момент на стороне «красных». (Точнее, даже не любая, а боеспособная, что было тогда в Красной Армии не частым явлением) [35, с.106; 75]. По этому поводу полезно привести комментарий другого, заслуженно уважаемого и популярного ныне в России автора. «"Окаянные дни" — ценное свидетельство, оно бы очень помогло понять то время, если бы было воспринято хладнокровно. Достаточно было сказать, что по одному и тому же вопросу противоположные позиции занимали равно близкие нам и дорогие Бунин и Блок (или Бунин и Есенин) — это видно из дневников самого Бунина. Бунин изображает "окаянные дни" с такой позиции, которую просто немыслимо разделять русскому патриоту. Ведь в Бунине говорит прежде всего сословная злоба и социальный расизм. И ненависть, которую не скрывают — святая ненависть. К кому же? К народу. Он оказался не добрым и всепрощающим богоносцем, а восставшим хамом.

* …Смотрите, как Бунин воспринимает, чисто физически, тех, против кого в сознании и подсознании его сословия уже готовилась гражданская война. Он описывает рядовую рабочую демонстрацию в Москве 25 февраля 1918 года, когда до реальной войны было еще далеко:

* "Знамена, плакаты, музыка — и, кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток:

* — Вставай, подымайся, рабочай народ!

* Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: "Cave furem". На эти лица ничего не надо ставить, — и без всякого клейма все видно...

* И Азия, Азия — солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой, папиросами. Восточный крик, говор — и какие мерзкие даже и по цвету лица, желтые и мышиные волосы! У солдат и рабочих, то и дело грохочущих на грузовиках, морды торжествующие".

* И дальше, уже из Одессы: "А сколько лиц бледных, скуластых, с разительно ассиметричными чертами среди этих красноармейцев и вообще среди русского простонародья, — сколько их, этих атавистических особей, круто замешанных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая...".

* Здесь — представление всего "русского простонародья" как биологически иного подвида, как не ближнего. Это — извечно необходимое внушение и самовнушение, снимающее инстинктивный запрет на убийство ближнего, представителя одного с тобой биологического вида. Это, кстати, и есть самая настоящая русофобия» [43, с.121-123]. Именно так воспринят в «Окаянных днях» простой русский народ. Что уж тогда говорить о башкирах! Вот только насколько беспристрастны такие оценки — большой вопрос. Который каждый решает для себя сам.

Стремление опорочить башкир приобретает у «своего рода свидетеля» [1, с.4] характер какой-то башкирофобии. Конечно, в семье не без урода. И поступок Аухади Ишмурзина, растратившего казенные деньги, когда в Башкортостане бушевал голод — отвратителен [1, с.64]. Правда, способы дознания в 1922 году были таковы, что любого легко заставить признаться, что проиграл в казино не миллион, а миллиард, причем долларов. В Башкирии эта практика опиралась на бесценные указания товарища С. Диманштейна: «отнюдь не следует объяснять, что они [«валидовский» Башревком. — А.Б.] бежали потому, что были националистами-шовинистами, этим только увеличим симпатии башкир к ним, …их надо дискредитировать уголовными деяниями (захват государственных сумм, подделка документов и т. п.)». Диманштейн особо подчеркивает: «больше всего надо обрушиться на Валидова и Алкина» [13, с.105]. Притом, что Ишмурзин — ближайший сподвижник, бывший заместитель Валидова. Но не будем сомневаться в справедливости советского суда, самого гуманного в мире, даже в период его буйного младенчества под бдительным оком «железного Феликса». Орлов вытащил это грязное дело на свет божий с единственной целью — психологически опорочить все башкирское национальное движение.

Но ведь подобных дел, где обвиняемые за столь же отвратительные поступки носили русские, еврейские, украинские фамилии — десятки тысяч. И сфабрикованных, и настоящих. А у башкир — один единственный случай, по которому невозможно судить ни о чем, кроме личных слабостей самого Ишмурзина — личности, типичной для эпохи Смуты. Но главное, Ишмурзина за эту растрату немедленно наказали! Может быть, слишком мягко. Через расстрел. А Эльцины, Березкины, Зенцовы, Муравьевы и легионы прочих остались на этом свете безнаказанными. Как минимум, до тридцать седьмого года.

Другой пример — манипуляция фактами при описании башкирских частей под Харьковом. То, что горожане «смотрели на них с ненавистью» неудивительно — они на любую красную часть так смотрели, «нет такой библейской [т.е. по-древневосточному садистской. — А.Б.] казни, которой бы им не желали» (И.А.Бунин). И страстно ждали прихода хоть немцев, хоть греков, хоть черта с рогами, которые их «спасут» [М.Булгаков, М.Пришвин, А.Горн]. Узнаю патриотизм российской интеллигенции.

Орлов верно подметил: «Да, это не Париж в 1814-го» [1, с.28]. Да, да, конечно, это не Париж, это — Харьков. Потому что в Париж башкиры вступили в числе победителей во внешней войне, которая надоела французам за двадцать лет хуже, чем сегодня гастарбайтеры. Да и представления о патриотизме у самих французов весьма своеобразны — вспомните «Пышку» Мопассана. Или афоризм: «Лучшее положение для Франции — когда французы не знают, что Франция воюет». От нашей «дубины народной войны» они сильно отличаются. А в Харькове башкиры явились участниками совершенно иной — Гражданской войны. Войны без пощады и правил для всех враждующих сторон.

Впечатления о парижских проститутках простодушные башкиры сохранили лет на двести (у самих-то проституции отродясь не было, диковина! — только при перестройке появилась: прогресс, однако!). А в Харькове им было не до проституток — башкир, как всегда, бросили на самую ответственную работу — «под каток» ударных, отборных частей Деникина [1, с.27]. И, как всегда, они свою воинскую репутацию оправдали. Как всегда, не считаясь с потерями: выйдя из этой битвы, четыре башкирских полка пришлось переформировывать в один полнокомплектный [27, с.116].

Казалось бы, все ясно. Но Орлов, сразу за описанием обычного эпизода боевой биографии башкирской части, рассказывает о зверствах харьковской ЧК, к которым башкиры не имели вообще никакого отношения. То есть формально Орлов не лжет, он просто манипулирует эмоциями читателя, внедряя в сознание ассоциацию башкир и зверств. Но ЧК не башкиры придумали. Ни всероссийскую, ни харьковскую, ни уфимскую. И подчинялась эта организация в Уфе именно губревкому во главе с «башкироедом» Эльциным и прочими людоедами — непримиримыми врагами Валидова. Массовые злодеяния — на счету не столько центральной ЧК, сколько на совести губернских «чрезвычаек» и местных диктаторов [43, с.67-72], вроде «харьковского комиссара Саенко, который из яблок любил только глазные» [Н.Клюев], или уфимского Эльцина (этот больше «любил» башкир) [1, с.59]. И творила уфимская ЧК зверства, не менее жестокие, чем харьковская. Только с января по март 1919 года в подвалах Уфимской ГубЧК было убито 2517 человек, включая 400 женщин и детей [62, с.117]. Разве что масштаб поменьше — мешал разгуляться страх перед «башкирской шовинистической военщиной» [Б.М.Эльцин].

Но неужели власть Валидова, не признававшего классовой борьбы, была бы хуже для Уфы власти Эльцина?

Национальный состав ЧК и ЧОНов известен. Но упоминаний о палачах из башкир не встречается. Об «интернационалистах», латышах, евреях, китайцах — много, о русских — само собой разумеется [44, с.188-239; 22, с.162]. Но при чем здесь башкиры? За их спиной, за частоколом их штыков харьковская ЧК творила злодеяния? Конечно. Любая контрразведка, и красная, и белая, и зеленая их творила, что не может бросить тень на доблесть боевых частей. По крайней мере, так считал А.И. Деникин [34, с.392].

И подавляющее большинство в этих армиях составляли все же не башкиры, а русские. Казаки так и говорили, что «воюют со всей Русью» [П.Н.Краснов, М.А.Шолохов]. «Интернационалисты и коммунисты» — это только уродливая голова красного чудовища, а тело монстра было русским, в его крови — кровь всех народов России, включая башкир. В этом пункте согласны друг с другом даже идеологические противники — донской атаман Краснов, монархист Шульгин, националист Валидов, а из наших современников — А.М.Буровский, В.И.Старцев, В.В.Кожинов, А.С.Панарин, А.А. и С.Г.Кара Мурза, Г.А.Зюганов, Е.Т.Гайдар.

Перечтите «сопоставления» г-на Орлова, и скажите: разве перед нами не намеренное передергивание фактов, поклеп на целый народ? И можно ли верить человеку с таким подходом к читателю в более серьезных вещах? Или взять эпизод с захватом в плен, после самого упорного сопротивления, башкирского взвода на Северо-Западном фронте. Ну настолько неприятны мы г-ну Орлову, настолько противны, что не хочется ему разбираться в путаных впечатлениях младшего офицера армии Юденича о башкирах, которых тот увидел первый раз в жизни, в горячке боя, когда ни о какой объективности речи быть не может [Л.Н.Толстой, Дж.Оруэлл]. Поэтому приводит их без комментриев, так «объективней». «По канавкам вдали видны серые убегающие фигуры. Это башкиры. Они поджидали нас, думая, что мы пойдем по шоссе. Случайно мы на них наткнулись во фланге. Пулеметы были выставлены вдоль канав и открыт огонь, дpaлисъ здорово. Из деревни несется какой-то дикий вой. Влетев туда, видим картину: человек триста башкир стоят в одной куче, подняв руки, и от страха воют, да таким голосом, что нам становится жутко. Попади мы в их лапы, воображаю, чтобы они с нами сделали. Видя, что мы возьмем все же деревню, они стреляли до последней крайности прямо в упор, а теперь, видя, что удирать уже поздно, сдаются. Некоторые из их пулеметчиков стреляли до тех пор, пока мы не подбегали к самому пулемету. В гору под­нимаются одиночные пленные. Некоторые из них расстегивашт гимна­стерки и показывают кресты, давая понять, что они не башкиры» [1, с.30]. «Стреляли до тех пор, пока мы не подбегали к самому пулемету», «дрались здорово»… т.е. о трусости, шкурничестве (в отличие от «одиночных пленных») или неумении воевать речи быть не могло. Ах, да, «вой», да еще «от страха». Элементарное знание башкирского фольклора объяснило бы ситуацию. (А Орлов его, как я выяснил из его второго опуса, на минимальном уровне знает [3], но в данном случае, видимо, не захотел делиться с читатем познаниями, пожадничал). Во всех преданиях постоянный сюжет — перед неминучей смертью башкирские егеты (джигиты) поют. Или молитву [4], или песню. Так же, как самураи слагают стихи. Как якобы большевики пели «Интернационал». Башкиры в сектантских гимнах не нуждались, у них более поэтические запросы — «Ашкадар», например, или «Хандугас», «Бииш» и т.д. Что при этом лица их были перекошены смятением и ненавистью — так это естественно, я бы на Вас, г-н Орлов, в подобной ситуации посмотрел: хватит ли духу, затравленно глядя врагу в глаза, нахально тянуть «Соловей-пташечка».

Что их предсмертное пение некоторые восприняли как «вой», что ж, такова индивидуальная особенность офицерского слуха, не каждый рожден Мусоргским. Люди, относившиеся к башкирам с вниманием и любовью, слышали и описали точнее. Например, Степан Павлович Злобин (1903-1965). Вот на Стерлитамакской пристани (ныне Стерлитамак) по улицам стоят биваком башкирские команды. «С улицы в канцелярию доносилось все время протяжное, назойливое татарское пение [как видим, даже Злобин не придавал большого значения различию между татарами и башкирами. Что уж говорить о людях, знающих башкир много хуже Злобина! — А.Б.]. — Насмерть ведь изведут, окаянные! — страдальчески морщась и будто бы затыкая пальцами уши, сказал асессор. — …Ну хоть петь замолчали бы, что ли! Уши ведь ломит! Ты, Лейкин, голубчик, иди, укажи им не выть возле дома…» [73, с.239-240]. Чтобы оценить их пение, нужен слух, потоньше, чем у злобинского асессора Лейкина, или кадета Соломина, или милицейского капитана Орлова. Кстати, сам Степан Злобин прекрасно знал башкирский язык, был страстным поклонником и собирателем башкирских песен.

Аналогичный обычай присутствует не только у башкир, но и у казахов, горцев Северного Кавказа, японцев и мн. др. Вот турки идут на победоносную вылазку из осажденного Петром I Азова: «Вывалилась толпа янычар, и кто-то — на белом коне, весь в красном, в большой чалме — раскинул вздетые руки…[тоже сдаваться собрался? — А.Б.] Сквозь выстрелы донесся такой страшный вой, что Петр содрогнулся…Русские уже бежали назад, за ними — конные и пешие турки… Падали, падали… Петр схватился за виски… Разбиты, разбиты» [76, с. 295]. К сожалению, А.Н.Толстой, очевидно, не знал, что в боях под Азовом отличился башкирский батыр Алдар Исекеев, за что и получил от Петра I звание тархана. Это он, как защитник чести всей русской армии, убил на поединке черкесского богатыря, представителя всего турецкого гарнизона [77, с.111]. А вот ситуация, точно повторяющая описанную Орловым, только не с башкирами, а с чеченцами: «Вдруг со стороны чеченцев раздались странные звуки заунывной песни, похожей на ай-далалай дяди Ерошки. Чеченцы знали, что им не уйти и, чтоб избавить себя от искушения бежать, они связались ремнями, колено с коленом, приготовили ружья и запели предсмертную песню» [78, с.149]. Так писал Лев Николаевич Толстой.

Примеры можно множить и множить. Ясно одно — «лирические отступления» С.Орлова носят не исторический, а манипулятивный характер, сознательно, вне всякой объективности, создавая елико возможно отрицательный образ башкир. Только более тонко, чем Швецов — не ругательствами и прямыми оскорблениями, а ложными сопоставлениями и передергиванием фактов. Причем выводов юрист Орлов сам благоразумно не делает — их должен сделать подготовленный до нужной ему кондиции читатель. К вечным диссидентским заболеваниям — русофобии и юдофобии, наши местечковые башкортостанские «оппозиционеры» добавляют новую диковинную разновидность — башкирофобию. Поблагодарим их за это?

11. Царь Голод

В мире есть царь, этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Н.А.Некрасов

По сути, главной причиной образования Башкортостана в нынешних границах С.Орлов объявляет голод 1921-22 гг. [1, с.44-50]. Великий голод. И заявляет, что историки этой темой не интересовались. Во-первых, это неправда. Почему не интересовались в советское время, и не в одной Башкирии, а во всем СССР — очевидно, это тема была просто запретной.

А в постсоветской башкирской историографии об этой катастрофе упоминается постоянно [45]. Что, отдельную диссертацию нужно было написать, под названием «Голод в Башкирии 1921-22 гг.»? Так напишите, архивы ныне открыты, в чем проблема?

Касаться этой истории не любят и по чисто эмоциональным причинам: для башкир, для всего Урало-Поволжья, да и для всей России — это очень больная тема. Из-за чудовищных потерь населения, в большинстве своем ни в чем неповинного.

Именно эта катастрофа — одна из главных причин относительной малочисленности башкир и слабости башкирского национального движения в собственной республике. Сама по себе башкирская автономия существовала и до, и после великого голодомора.

На расширении, точнее, на воссоединении всего Башкортостана в одну республику башкирские лидеры также настаивали и до, и после страшной даты. Но потери от голода стали демографически невосполнимы, кадровый и жизненный потенциал нации был резко ослаблен. Так что его последствия прямо противоположны тем, что придумал Орлов. А в причинах голода, он, на мой взгляд, разобраться не сумел. Попытаемся помочь автору.

В нормальном, традиционном обществе существуют культурные запреты, если хотите, табу, — определенные вопросы лишний раз не затрагивать, а уж если взялись за анализ, то делать его осторожно, тактично, без шума и воплей. Т.е. никто такой анализ не запрещает, но и не рекомендует.

Нынешние «демократы» эти «табу» нарушили, чтобы всласть поплясать на костях, завораживая шаманским танцем доверчивую публику. «50 миллионов расстрелянных!» [А.И.Солженицын]. «Сотни тысяч репрессированных татар!» [И.М.Лотфуллин] [5, с.36]. «40 тысяч расстрелянных командиров РККА!». И вывод — «Так жить нельзя!» [С.Говорухин]. А как сейчас — можно, жить стало если не лучше, то, несомненно, веселее; правда, судя по демографии, с каждым годом число веселящихся россиян убывает примерно на миллион, но это уже мелочи.

И эти глупые страшилки действуют — потому что репрессии, расстрелянные, погибшие от голода и эпидемий действительно были, пусть и не в таких фантастических количествах, и люди вспоминают именно их, одновременно запоминая несуразные цифры. Эти факты сами по себе настолько страшны, что обязательно бьют по эмоциям — а это мешает проводить беспристрастный анализ событий, понять их истинный смысл.

Что ж, поскольку г-н Орлов также это табу нарушил, обратимся к голоду. Тем более что именно в данном случае цифры потерь от него были действительно чудовищны.

В их число входят погибшие не только напрямую от голодной смерти, но и сопутствовавших эпидемий: тифа, оспы, холеры.

Вопрос первый — а отчего вообще возник голод? Вот так взял сам собой и разразился. С.Орлов выделяет лишь одну, и, на наш взгляд, весьма побочную причину: «Действия местной власти только усугубляли положение. Первым делом она закрыла границы, запретив вывоз сырья из республики: не разевай роток на чужой вершок! Промышленности не было, стала загибаться торговля и мелко-кустарное производство» [1, с.39]. Но на той же странице сам автор приводит источник, свидетельствовавший, что движение людей и товаров (спекуляцию) в тех условиях было не остановить никакими мерами, указами и кордонами, «для этого понадобилось бы до 5000 тысяч [очевидно, опечатка — А.Б.] надежных агентов», которых, конечно, не было [1, с.39]. Тем более что в отличие от всей остальной Совдепии (так тогда стали называть Россию), на территории Башкирской Республики мелкая частная собственность не была запрещена, о чем осведомлен и С.Орлов: «Территория автономии некоторое время оставалась вне «правового поля диктатуры пролетариата» [1, с.41].

Поэтому торговцев-«мешочников», спекулировавших продуктами (следовательно, ввозивших их), в Башкортостане не расстреливали — не было такого закона («декрета»). А в Москве и Питере, в РСФСР вообще — был. Как писал А.Н.Толстой, современник этих событий: «большевики расстреливают «мешочников» — наших спасителей» [от голода — А.Б.], «голодная Россия [точнее, ее новые правители — А.Б.] с бешенством отталкивает от себя [точнее, от народа — А.Б.] этот хлеб». Ему вторит И.Э.Бабель: «Заградительный отряд палил в воздух, встречая подходивший поезд. Мешочников вывели на перрон, с них стали срывать одежду» [79, с.220]. Избавлю читателя от подробностей расправы над этими «мешочниками», со смаком поведанными «советским маркизом де Садом», как называли Бабеля на Западе. Между прочим, активным участником подобных акций. Но в «дикой» Башкирской Советской Республике такого не было.

Т.е. в Башкирии, в обстановке голодного апокалипсиса, уж что смогли бы люди достать, хоть через тех же «мешочников» — достали бы. Но они не могли. И, прежде всего потому, что голод охватил не одну «Малую», но и всю Башкирию, все Урало-Поволжье, включая и Уфимскую, и Казанскую, и Саратовскую губернии (житницы страны!). Просто горные башкиры пострадали от него сильнее других. Не было у их соседей никаких излишков, чтобы продать вымиравшим от голода башкирам — сами голодали, тоже — вплоть до людоедства. Так что не в «запрете на вывоз сырья» дело.

Выделим другие, действительно важные причины голода. Их несколько. Первая — неурожай. Вопреки распространенному ныне мнению, при регулярных неурожаях страшный голод с людоедством поражал целые губернии не только при большевиках, но и в «России, которую мы потеряли», включая ХIХ-ХХ вв. В самые благополучные времена, когда голубое дворянство задавало сарданапаловы пиры. Помимо историков, почитайте Н.В.Гоголя, Л.Н.Толстого, В.Г.Короленко, А.П.Чапыгина, — убедитесь. Башкиры, например, навсегда запомнили голод 1911 года [70, с.14], голод, разразившийся в период, когда у них не было никакого намека на автономию. В нем также повинны «националисты» из Темясово? То, что при этом Россия «кормила хлебом Европу» — тоже отчасти правда, но оказывается, одно другому не мешало — продавая хлеб другим, народы России недоедали сами [80, с.668].

Пока башкиры были многоземельными скотоводами, им эта напасть не угрожала — они могли откочевать от мест засухи и эпидемий, а их скот искал себе корм сам: летом — на яйляу, зимой — на тебеневках. А хлеб для них долгое время не являлся основным источником питания — их кухня была мясо-молочной (Рычков, Георги, Лепехин, Паллас). Им страшно было другое явление — джут — падеж скота, но в описываемое Орловым время беда была не в нем, хоть кормовые травы также сгорели в засуху [70, с.15].

Вспоминает генерал-майор Тагир Таипович Кусимов, бывший комполка 112-й Башкирской кавалерийской дивизии, официально признанный лучшим рубакой всей Красной Армии: «На Зауралье надвигался 1921 год, вздымая над собой посох неизбежного голода. Из дома в дом ползли слухи: голод этого года будет ужаснее голода тысяча девятьсот одиннадцатого. …в пыль превратились некогда роскошные яйляу [пастбища. — А.Б.], трава на которых порой достигала пояса» [70, с.14-15].

В то время он был простым 12-летним башкирским мальчишкой рода Баур аула Кусим Верхнеуральского уезда, от голода спасся, бежав с отцом в Среднюю Азию; в прежние времена в нетронутые засухой места смог бы откочевать весь его род — а теперь уже не мог, некуда уйти целому племени, и не на чем. «Из ста человек уходило на тот свет сорок, — вздыхал Янъегет-агай — Страшно вспоминать…» [70, с.38]. Но в данном случае ситуацию усугубило совсем другое явление, куда более разрушительное для башкир, нежели джут.

В результате отъема большей части своих вотчинных земель, фактически колонизации, когда ползучей, как в XVII-XVIII вв., а когда грабительской, как за последнюю треть XIX века и в годы столыпинских реформ (по типу схожей с «прихватизацией» 1990-х гг.), башкиры полукочевого скотоводства — отрасли, в которой они были успешны и умелы — лишились навсегда. Скотоводство стало подсобным, а сами башкиры — либо земледельцами (весьма успешными и давними — на Северо-Западе, Северо-Востоке Башкортостана, отчасти и в Аргаяше; и начинающими, неумелыми — на Юге и Юго-Востоке, в «Малой Башкирии», где этот переход не закончился и не был рентабелен — пахотной земли там мало). Либо старателями, плотогонами, бортниками, рабочими отхожих промыслов — т.е. людьми, зависимыми от поставок хлеба.

В горах теми же скотоводами они и оставались — но оседлыми и бедными. Т.е. их общество и хозяйство находилось в точке перехода — очень болезненное, хрупкое, неравновесное состояние, всегда близкое к катастрофе.

Дело даже не столько в слабости башкирского земледелия — земледельческими навыками многие башкиры владели давно и в рамках своей полукочевой цивилизации. Но навыки и культура, т.е. способ жизни — вещи разные. Культура голодания — важная часть культуры земледелия. «Знаток крестьянства А.В.Чаянов сказал: побеждает тот, кто умеет голодать. Поэтому никто не смог сломить русского крестьянина и никто не сможет сломить русский народ (если сам он не захочет). Поэтому Запад не смог перемолоть Китай, Индию и Африку. Культура голода несравненно выше и тоньше культуры сытости. И крестьянские народы ею владеют» [80, с.690]. И добавим, владеют многие сотни лет, поскольку формируется она столетиями.

У башкир горных районов она отсутствовала. Их собственная культура голода была применима только в рамках собственного, уже утраченного полукочевого быта, где именно с ним было связано все — кухня, способы экономии и скотоводческие суррогаты пищи (у земледельцев они другие, лебеда, например, о которой горцы и степняки не имеют представления), перекочевки в места, не пораженные неурожаем и эпидемиями и т.д. Отсюда и особая беззащитность этих, горных башкир перед «Царем-Голодом».

Воспоминания Т.Т.Кусимова подтверждают данные тезисы почти буквально [70, с.38-39]. Цитировать их далее не позволяет объем — рекомендую просто прочитать. Перед глазами пройдут аулы горных башкир и степи Казахстана, бандитские притоны Ташкента и Военная академия Генштаба РККА, ущелья Кавказа и болота партизанской Белоруссии, ад Сталинграда и Курска, переправа через червонный от крови Днепр и штурм Чернигова …

Воспоминания боевого генерала, Героя Советского Союза, водившего в июне 1941-го свой кавалерийский полк через Иран, приятельски гостившего у независимого шейха грозных курдов Абд-эль-Валида и маршала С.М.Буденного, прошедшего всю войну комполка легендарных гвардейцев: Башкирской кавалерийской дивизии, — стоит прочесть! Но мы отвлекаемся.

Итак, причиной катастрофы была колонизация, проще — многолетний земельный грабеж, так сказать, «приватизация» земли, а толчком к этой катастрофе — гражданская война. И то, и другое — обстоятельства внешние, навязанные башкирам извне. Без этих обстоятельств голода бы не было, и башкиры адаптировались бы к новым условиям хозяйствования, что и произошло позже, в рамках БАССР. Да и за ее пределами бывшие кантоны автономии — Аргаяшский, Сосновский и Кунашакский районы, населенные преимущественно зауральскими, т.е. горными башкирами, ныне являются житницей Челябинской области.

Т.е. все это не означает, что автономная Башкирия как таковая была неизбежно обречена на голод — она была обречена на него только в специфических условиях страшных 1921-22 гг. И национальное движение башкир в годы Гражданской войны, кровавое и яростное, была направлено именно на то, чтобы преодолеть последствия этой колонизации, чтобы подобные бедствия больше никогда не угрожали башкирскому народу. И было взято в союзники новой, Советской властью — отчасти поэтому она властью и стала.

Но это к слову. Главное — отчего возник сам голод. Вторая причина — гражданская война как таковая. Вот что пишет о потерях в период Гражданской войны С.Г.Кара Мурза: «Точно не известно, но с вескими доводами говорят о 12 миллионах человек. Отчего погибла эта масса людей? Не от прямых действий организованных политических сил, например, боев и репрессий. За 1918-1922 гг. от всех причин погибло 939 755 красноармейцев и командиров. Значительная, если не большая часть их — от тифа. Точных данных о потерях белых нет, но они намного меньше [максимум — такие же, с чем согласен, например, В.В.Кожинов [22, с.108], но он оценивает всероссийские потери 1917-22 гг., включая естественную смертность, уже в 29,5 млн. человек, со ссылкой на исследования авторитетных демографов. — А.Б.]. Значит, подавляющее большинство граждан, ставших жертвами революции (более 9/10) погибло не от «красной» или «белой» пули, а от хаоса, от слома жизнеустройства. Прежде всего, слома государства и хозяйства.

* Главными причинами гибели людей в русской революции было лишение их средств к жизни и, как результат, голод, болезни, эпидемии, преступное насилие. Развал государства как силы, охраняющей право и порядок, выпустил на волю демона «молекулярной войны» — взаимоистребления банд, групп, соседских дворов без всякой связи с каким-то политическим проектом (но иногда прикрываясь им, как это бывало, например, у «зеленых»)» [43, с.341]. Как я уже писал, на башкир эти факторы в Гражданскую подействовали с умноженной силой. Но это были именно факторы войны, а не мира.

В их числе есть и еще одно, дополнительное обстоятельство, от которого башкиры пострадали в большей степени, чем остальные.

Любая война прожорлива, и от башкир она всегда требовала двух вещей — коней и всадников. Историческая Башкирия — арена самой ожесточенной борьбы на Восточном фронте Гражданской войны. Коней реквизировали не только солдаты обеих враждующих армий, да и просто мародеры, — самим башкирам кони также были нужны, причем для совершенно непроизводительных целей — для Башкирского войска и отрядов самообороны.

А их участие в этой войне было крайне активным, на фронтах от Польши до Монголии — протестный потенциал у них был огромен, движение за самоопределение нашло отклик в народе, да и привычно, что «война всегда призывает башкир». (Татарские религиозные идеологи, «ваисовцы», наоборот, старались дистанцироваться от вооруженных разборок «русских гяуров») [16, с.250].

Это был их, башкир, выбор? Да, как и казаков, и калмыков, например. За что и поплатились. Но: «Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день идет за них на бой!» [Гете, «Фауст»]. Вспомним и нашего современника:

Невинные жертвы, слез вы не стоите:

В стране, где террор — государственный быт,

Чем погибать без вины, без достоинства,

Лучше за дело расстрелянным быть!

(И.Бунич).

Но не башкиры развязали эту войну. Они только приняли в ней активное, самостоятельное, но вынужденное участие, как и во всех конфликтах, в которых были задействованы вооруженные силы России за последние 400 лет. К этому вопросу мы еще вернемся, пока же обратимся к следующей причине голода.

Малая Башкирия — зона традиционного скотоводства. Но башкиры 1917-1922 гг. — не фантастически богатые коневоды XVI - начала XIX вв. И, в отличие от их русских современников и башкирских предков, кони для них — не богатство, а последнее средство к существованию. Т.е. от войны хозяйство башкир пострадало в большей степени, чем их русских, татарских, чувашских соседей, или северных и западных башкир, ведущих более универсальное хозяйство. В результате — резкое сокращение поголовья скота и без того бедных скотоводческих районов — т.е. Малой Башкирии. Причем сокращение, не вошедшее в цифру учтенных реквизиций — продразверсток и продналога.

В 1918 году эта практика опиралась, в частности, на следующие бесценные указания Центра уфимским товарищам: «Объявляется телеграмма из Москвы. Уфа. Всем губернским совдепам. …В первую голову вывозить боевые припасы, все что не будет вывезено, должно быть сожжено и взорвано; зерно и муку вывозить или зарывать в землю, чего нельзя зарыть, то уничтожить; скот угонять; машины вывозить целиком или по частям, если нельзя увезти — разрушить; невывезенные металлы закапывать в земле; паровозы и вагоны угонять вперед; разбирать мосты, минировать и взрывать; леса и посевы за спиной неприятеля сжигать; обеспечивать себе тыл; для этого поголовно истреблять шпионов, провокаторов, белогвардейцев, контрреволюционеров, предателей, которые оказывают прямое или косвенное содействие врагу.

Председатель Всероссийского Ц.И.К. Свердлов

Совет Народных Комиссаров: Председатель Ульянов-Ленин, Народные комиссары: Л.Троцкий и Г.Чичерин» [35, с.119].

Процесс продолжился и в 1919 году. Валиди приводит и конкретные цифры этого разорения. «В первые четыре месяца 1919 года особенно в центральных и южных волостях Башкортостана Красная армия безжалостно грабила народ. Правительство республики составило список этих потерь: уничтожено 5377 домов, 50000 человек (из-за того, что у них были отняты все продукты питания) обречены на голод, угнаны 13354 голов лошадей, 6242 коров, 20000 овец, разграблено 100000 пудов зерна, 20000 пудов мяса и масла, 400000 пудов фуража и семена… Я собственными руками вручил тот список Ленину» [16, с.350]. В это число вошли и резервные запасы продуктов, предусмотрительно созданные башкирскими властями именно для раздачи населению на случай голода.

Эти цифры могли быть преувеличены, им можно не верить (точнее, верить в той же степени, что и источникам, приводимым С.Орловым, а еще точнее — Б.Х.Юлдашбаевым), но сам факт мародерства и разорения — бесспорен. Дополнительная причина голода, причем исторически повторявшаяся.

Разорение воюющей страны войсками, «тактика выжженной земли» — способ усмирения, неоднократно и успешно применявшийся регулярными войсками в отношении башкир. Об этом совершенно откровенно рассказали командующие карательными войсками при подавлении башкирских восстаний XVIII века: И.К.Кирилов, И.И.Неплюев, А.И.Тевкелев, П.И.Рычков [65]. Так и докладывали: «Ногайская и Сибирская дорога дотла разорена». Включая башкирско-советскую войну 1921 года [термин А.М.Буровского], о которой С.Орлов ничего не пишет.

Успешно — потому, что, в отличие от скота, землю с собой каратели не уведут и не уничтожат (хоть посев, урожай одного года, конечно, уничтожить несложно, что также практиковалось в войнах с ними — напоминаю, в массе башкиры были полукочевниками, т.е. практиковали подсобное, а на Севере и в Центре Башкортостана —товарное земледелие) [Лепехин; Паллас; Фальк; Попов; Небольсин].

Кстати, Екатерина II — великая государыня, немка по крови, но лучше многих русских понявшая историческую евразийскую суть России, отказалась от подобных методов «наказания» башкир за пугачевщину, хоть подобные предложения поступали к ней с избытком [28, с.471]. Потому что ей нужны были лояльные, зажиточные и воинственные подданные, а не враги и не трупы.

В любом регионе страны и мира, население, не занимающееся земледелием, зависит от поставок хлеба, что ничего не говорит об его отсталости. Рабочие и города в целом по всей России оказались в обстановке разрухи в том же положении, что и башкиры горных районов. Но Ленин тем-то и привлек их на свою сторону, что не дал городам погибнуть. Он послал вооруженных рабочих в поход за хлебом. (Что было резко осуждено в обращении Башкирского правительства к народу 1 июня 1918 года) [17, с.139].

Он (Ленин, а не Валидов, конечно) объявил продразверстку и создал целую армию продотрядов [43, с.362]. Хлеб отбирали, понятное дело, у крестьян. Т.е. у всех, кто в эту Продармию не входил. Силой, часто обрекая хлеборобов на голод — иногда по незнанию, не каждый пролетарий понимает разницу между семенным и товарным фондом, иногда целенаправленно, из ненависти, как действовали продотряды на землях казаков и башкир, а интернационалисты — по всей России.

Уфы и северной части Уфимской губернии голод коснулся меньше именно потому, что она находилась под жестким контролем большевиков и централизованно снабжалась хлебом. Отобранным, в том числе, и у башкир. Этим он восстановил против себя крестьян, казаков, башкир? Да, но зато рабочие и крестьяне нечерноземных районов оказались на его стороне. А город сильнее села, что и доказала Гражданская. И когда голод, уже по естественным причинам, затронул хлебородные губернии, все оказались в жесткой зависимости от Москвы, аппарат которой создал отлаженный механизм распределения продуктов по законам военного времени.

В условиях не обычной, а Гражданской войны условия распределения носили социальный («буржуям» — по минимуму) и политический характер (не признаешь Советов — умрешь с голоду).

В Башкирии образовали «Башкирпомощь». Смысл прост: отойдешь от Валидова, от автономии, признаешь посаженное Москвой начальство — получишь хлеб. Не согласен — помрешь сам, и семья твоя помрет, и дети. То же самое — в Поволжье, а позже — на Дону, на Кубани и Тереке, в Казахстане и на Украине. Это — самый эффективный способ разоружить (сами обменяют припрятанные винтовки на еду) и полностью, до животного состояния, подчинить беспокойные окраины. Именно по этому еще в начале июня 1920 года Валидов указывал членам Башревкома: «Выбирайте меня и Юмагулова в органы продовольствия» [81, с. 494]. Башкирия оказалась первым полигоном усмирения голодом.

Но и с «Башкирпомощью» все не так просто. Как ни подло выглядит в глазах нашего современника политический шантаж мирного населения голодом, — сам факт помощи — присутствовал. Помощь — была! Об этом с благодарностью вспоминали боевые товарищи генералов Шаймуратова и Кусимова, это помнят многие люди их поколения [70, с.143]. Благодарность и благородство — слова одного корня!

Часто помощь заключалась в вывозе голодавших детей в хлебородные районы России. В результате многие из них ассимилировались? Да, и это печально. Но, во-первых, далеко не все, и, во-вторых, они остались жить, — и это радует. В истории вообще не место черно-белому видению прошлого.

Например, среди историков второй век идут споры, кто из руководителей проявил больше жестокости и коварства при подавлении башкирского восстания 1735-1740 гг. («великой башкирской войны», по терминологии А.Доннелли): В.Н.Татищев, И.К.Кириллов или И.И.Неплюев. Дискутировали авторитетные исследователи: В.Н.Витевский, Н.В.Устюгов, И.Г.Акманов, Н.Ф.Демидова, Б.А.Азнабаев (хорошие историки — вне времени, их идеи не умирают вместе с их носителями). Но, с другой стороны, башкирские просветители, начиная с Муххаметсалима Уметбаева, поминали Неплюева добрым словом за создание Оренбургского кадетского корпуса (проще говоря, не было бы означенного корпуса — не было бы у нас такого Уметбаева, которым мы привыкли гордиться); В.Н.Татищева с неизбежным уважением вспоминают как пионера русской и башкирской (в смысле тематики) научной истории [69, с.18-20]; так же, как и П.И.Рычкова, тоже принимавшего активное участие в подавлении очередного башкирского восстания — но написавшего «Историю…» и «Топографию Оренбургской губернии» — классику истории нашего края [69, с.20-26]. А Кириллова как администратора чрезвычайно высоко оценил один из ведущих современных историков Башкортостана — доктор исторических наук Б.А.Азнабаев [12, с.199]. Так кто же они для башкир — каратели или просветители, жестокие враги или талантливые администраторы?

Скорее всего, и то, и другое одновременно. Либо ни то, ни другое: эти личности — достояние истории, оценивать их деяния, исходя из современных представлений о правильном и неправедном, мягко говоря, не всегда разумно.

Исключение — если эти деяния не переходили моральные рамки своего времени. Как возмущался сам П.И.Рычков сожжением драгунами Тевкелева и Мартакова большого (более 1000 человек) башкирского аула Сеянтусы вместе со всеми его жителями (19 января 1736 года) [82, с.20]. Как возмущался Пушкин истязаниями пленных башкир генералом Урусовым или виселицами с повешенными пугачевцами, пущенными по Волге «героями», наводившими «законный порядок» при просвещенной Екатерине Великой [68, с.238].

Кстати, Орлов напрасно возмущается наименованием «каратели», употребляемым И.М.Гвоздиковой по отношению к солдатам Михельсона. Я писал в своей отповеди татарстанскому историку, называвшему русских солдат «оккупантами», что: «русские войска на территории России могли оказаться карателями, но никак не «оккупантами»» [53, с.151]. А вот «каратели» — термин, точно соответствовавший смыслу их действий при подавлении пугачевщины: как еще прикажете называть воинские части, ведущие карательные экспедиции против восставшего населения — некомбатантов? Может быть, «миротворцами»?

В истории Башкортостана подобных событий, допускающих двойственное эмоциональное истолкование, много. По моему мнению, разгадка в том, что противоречия, скажем, между русскими и другими народами России были межэтническими, но не межцивилизационными. (Между русскими и башкирами, до XIX века — где-то на грани между этническим и цивилизационным противостоянием, потому то и были они более жестокими, чем, скажем, между русскими и мордвой). Т.е. ссорами разных этносов, но в рамках одной цивилизации. Строящейся совместными усилиями. И построенной. (И старательно разрушаемой ныне Швецовыми и Орловыми, плачущими при этом о какой-то «распавшейся империи», которую сами же добивают).

В этом случае непримиримость на порядок меньше, чем между людьми разных, исторически не связанных цивилизаций: западноевропейской и африканской, например. (Еще более мрачный пример — бывшая Югославия: там враждующие общины этно-генетически принадлежали одному массиву — сербохорватскому, с одним языком и антропологическим типом, но разным цивилизациям: православной, мусульманской и западноевропейской; и результаты конфликта оказались ужасны).

Проще говоря, в нашем случае противники считали друг друга разными, часто — несправедливыми, но людьми, так же, как, скажем, англичане с шотландцами. А западные европейцы индейцев и негров — нет, не считали.

Подобная трактовка снимает противоречие между интерпретацией В.В.Кожинова и фактами башкирских восстаний. Напомню аргументы В.В.Кожинова: «ныне в очередной раз стало модным изображать рус­ских жестокими и даже убийственными «колониалистами» по отношению к другим народам России, в том числе и к башки­рам, издавна обитавшим в том краю, куда переселился Степан Багров — Аксаков. Здесь нет места оспаривать подобные обвинения; сошлюсь только на две беспристрастные цифры. Количество индейцев в США в течение XIX столетия сократилось не менее чем в 5 раз (см., например, книгу: Ди Браун. Схороните мое сердце у Вун-дед-Ни. История американского Запада, рассказанная индейца­ми. М., 1984, с. 20), а башкирский народ за то же столетие, на­против, в 5 раз вырос! (см.: Кабузан В. М. Народы России в пер­вой половине XIX в. Численность и этнический состав. М., 1992, с. 194); важно еще добавить, что количество русских в том же XIX веке увеличилось всего в два с половиной раза. [Прерву цитирование для уточнения справедливых, в целом, выводов автора. Кабузан приводит демографическую динамику XIX века, в то время как основные демографические потери башкиры понесли в XVIII веке, при подавлении башкирских восстаний примерно по 20 процентов от своей численности во время войн 1735-40 и 1755-56 гг соответственно. Но, конечно, это все же уменьшение не в разы, как это было у индейцев, и как предлагали по отношению к башкирам губернаторы А.П.Волконский и И.И.Неплюев А.Б.].

Конечно, в истории освоения восточных земель были свои острейшие противоречия и тяготы. Так, башкирский народ вы­нужден был в XIX веке совершить трудный, нередко мучительный переход от прежней полукочевой жизни к оседлому земле­делию. И Аксаков, кстати сказать, вовсе не идеализирует поло­жение; не раз идет речь в «Семейной хронике» о, пользуясь его выражением, «надуванье добродушных башкирцев».

Вместе с тем, воссоздавая досконально известную ему реаль­ную ситуацию, Аксаков — явно без какого-либо специального умысла — показывает, что чреватое бедами «противоречие» су­ществовало не между русскими и башкирами, а между уже при­выкшими к владению землей людьми разных национальностей и коренным населением, которое, в сущности, не понимало само­го «принципа» землевладения, ибо до тех пор вольно кочевало по «ничейному» земельному пространству. [При всем моем уважении к покойному ныне В.В.Кожинову, здесь он допустил распространенный стереотип, полностью противоречащий фактам; как раз землевладельцами башкиры были поголовно, но только общинными; ничейной земли в Башкортостане не было, как минимум, пятое столетие; они слабо понимали лишь принцип частной собственности на землю, которого не любили придерживаться и русские крестьяне, что и доказала Гражданская. — А.Б.]. В «Семейной хрони­ке» рассказывается, например, о том, как «перешло огромное количество земель Оренбургской губернии (где вначале было только башкирское кочевое население. — В, К.) в собственность татар, мещеряков, чувашей, мордвы и других поселян».

Мир, складывавшийся по мере освоения новых земель (о ко­тором размышлял Герцен), был в точном смысле слова «евразий­ским», и переселявшиеся в Приуралье русские не только прино­сили сюда свое, но и по доброй воле вбирали в себя местную «азиатскую» стихию.

Один из героев «Семейной хроники», Иван Петрович Кара­таев, «столбовой русский дворянин», с юных лет поселившийся в этих местах и впоследствии женившийся на дочери Степана Багрова Александре, «вел жизнь самобытную: большую часть ле­та проводил он, разъезжая в гости по башкирским кочевьям... по-башкирски говорил как башкирец; сидел верхом на лошади и не слезал с нее по целым дням, как башкирец, даже ноги у него были колесом, как у башкирца; стрелял из лука, разбивая стре­лой яйцо на дальнем расстоянии, как истинный башкирец; ос­тальное время года жил он в каком-то чулане с печью... в жесто­кие морозы, прикрытый ергаком (тулуп шерстью наружу. — В. К.), насвистывая башкирские песни...»» [83, с.110-111].

И еще. В уникальных условиях Евразии «евразийскими» чертами обладала не только Россия в целом, но и ее составные части, по крайней мере — Башкортостан. Одним из этих признаков является пограничный характер развития культуры [П.Я.Чаадаев], архетип «цивилизации-переводчика» [С.Переслегин]. Т.е. в них перерабатываются, проявляются и борются тенденции разных цивилизаций. «Западничество» и «славянофильство» — в имперских центрах; то же «западничество», плюс тюркизм и пантюркизм, русофильство и русофобия, в самых разных сочетаниях — у российских тюрок: башкир, татар, казахов, туркестанцев, крымцев, азербайджанцев и др. Синтез этих тенденций — процесс непростой и долгий.

Поэтому русско-башкирские отношения иногда все же приобретали характер конфликта, близкого к межцивилизационному. Т.е. в них в один и тот же момент могли возобладать противоположные цивилизационные тенденции, и столкновение между массами людей, их выражающими, было тогда неминуемо. Но по мере синтеза война сменялась миром и общее развитие продолжалось в рамках разных национальных культур, неразрывно вплетенных в единую, российскую/евразийскую цивилизацию, построенную совместными усилиями, опытом и компромиссом. Включая бедственный опыт Российской Смуты 1917-1937 гг., вместившей в себя целый ряд революций с роковой Гражданской войной 1917-1921 гг.

Итак, в процентном отношении самый чудовищный урон понесли самые воинственные, горные башкиры. Они и тогда не смирились, разразилась советско-башкирская война 1920-21 гг. [термин А.М.Буровского], причем помимо воли Валидова. Но все уже стало ясно. Гражданская война закончилась, и лавировать далее не имело смысла. Нужно было отстраивать то, что получилось.

Валидов сначала пытался сопротивляться, башкиры бойкотировали все выборы в партийные и советские органы власти без участия валидовцев. Готовились к восстанию и соединению с басмачами. Но Валидов понял, что его личная политическая игра проиграна. Проиграна не полностью, остались какие-то ее плоды: национально-территориальная автономия, пусть ставшая формальной — сохранена. Важно было сохранить ее и далее, не дать потопить в крови, ибо большего в таких условиях было не достичь. Тем более, что автономизация оказалась моделью, крайне удачной для построения нового, Советского проекта в истории России.

И Валидов бежал. Ушел, запретив своим соратникам дальнейшее вооруженное сопротивление в рамках самого Башкортостана — здесь оно бы не привело ни к чему, кроме гибели башкирского народа, без того полуживого от голода и эпидемий, догоравшей Гражданской и башкиро-советской войны. Те, кто все же взялись за оружие, вроде отряда Хаджиахмета Унасова — Зайнуллина («1.500 человек, (вооруженных — 500)»), сделали это по своей, а не валидовской воле [27, с.174]. Огромную роль в подавлении восстания сыграла Башкирская бригада Мусы Муртазина и лично ее комбриг, настоявший на амнистии повстанцам и договорном завершении войны. «26 декабря заключается официальное соглашение между представителями Башревкома [уже нового, послевалидовского. — А.Б.] — тт. Мостовенко, Карамышевым, Гиреем Идельгужиным и представителями повстанцев — Мурзабулатовым и Сафаргалиным. В силу этого восстание было ликвидировано, представители повстанцев возвратились в гор. Стерлитамак и начали принимать участие в советском строительстве» [27, с.175].

Унасов и Зайнуллин были расстреляны самим Мурзабулатовым.

Отдельные отряды повстанцев подходили к Стерлитамаку и в июне 1921 года, но в целом, все закончилось. «Несколько позже башкирские работники, ушедшие с Валидовым (кроме его самого и Ишмурзина), возвратились и заняли административные посты» [27, с.175]. Но сам Валиди успел еще повоевать с красными во главе басмаческих отрядов [32, с.5-140]. Только после его ухода из Башкортостана большевики и вернувшиеся автономисты реализовали план Валидова без Валидова. Автономию в рамках, более или менее близких Большой Башкирии. Естественно, со столицей в Уфе — откуда же еще Башкортостаном можно управлять?

Валидов, как политик, считал, что не Уфу присоединили к Башкирии, а наоборот, Башкирию к Уфе, именно в политическом понимании [32, с.151]. Т.е. в том смысле, что власть перешла не к башкирам-автономистам, а к губревкомовцам, давно и прочно правившим остатками Уфимской губернии; а точнее — к Центру.

Заявления Валидова о создании собственной партии «левее большевиков», в которых обличает «стамбульского профессора» С.А.Орлов [1, с.26-27], свидетельствуют только о политической осведомленности башкирского лидера. Едва ли ни первым из не большевиков он увидел, что власть в стране реально и навсегда переходит от Советов к Партии.

Следовательно, башкирские Советы и ревкомы также ничего решать не смогут. А для него главным была реальная, национально ориентированная башкирская власть, и реальная автономия. Под любой вывеской, не вывеска в политике главное. Следовательно, в Башкирии нужно создавать альтернативные властные структуры — не только Советские, но и партийные. Что во всем этом плохого?

Кстати, во время не к ночи будь помянутой «перестройки», Ваши, г-н Орлов, будущие единомышленники много шумели об отсутствии в СССР многопартийности. По их мнению, однопартийность — это тоталитаризм, а многопартийность — уже демократия. Вот Валидов и попытался уменьшить тоталитарность советского режима. Попытался неудачно. В рамках республики, формально более независимой от Москвы, чем Башкирская Автономная, а именно, в Германской Демократической, такую многопартийность осуществили. И ничего плохого такая попытка ГДР не принесла. За что же ругаем Валидова?

12. Расширение в тисках

Антон Павлович, чем кончится эта война?

Я думаю, миром.

А.П.Чехов

Скрупулезный в подборе материалов о «ликвидации» Уфимской губернии, С.Орлов опустил некоторые факты, касающиеся причастности к этому процессу иных национально-территориальных образований. Например, о том, что сначала, а именно 27 мая 1920 года, постановлением ВЦИК Мензелинский уезд Уфимской губернии был передан совсем другой республике, новообразованной Татарской АССР [61, с.58]. Действительно, не под редакцией же Д.М.Исхакова из ЦЭИ АН Татарстана им. Ш.Марджани об этом вспоминать! Но интересно мнение автора, следует ли этот факт также пересмотреть, как и поглощение БАССР остальных 4 уездов означенной губернии, делая «прогноз на будущее» [1, с.4]?

Кстати, интересны удивительные превращения, произошедшие с башкирами, населявшими переданный ТАССР уезд. Их результатом стало мистическое исчезновение почти 200 тысяч башкир, преимущественно переданных соседней республике Мензелинского и Бугульминского уездов. По переписи 1897 года только в Мензелинском уезде их насчитывалось 197 тысяч, а в 1926 году — 1752 башкира. Зато число татар неожиданно выросло, несмотря на всеобщую разруху [45, с.28].

Упаси Аллах, в Татарской АССР не устраивали этнических чисток, массовых расстрелов, продразверсток, голода, не жгли деревень — национальность просто переписывали, и башкир исчезал не физически, а на бумаге. Зато его дети уже точно, силой вещей, становились детьми другого, пусть братского народа. Позже народившаяся башкирская бюрократия пыталась применить этот прием (переписывание национальности) своих татарских учителей против них самих, но получалось топорно и плохо. Повторяю — все это вполне естественно, и не унижает татарский народ, — просто открытое выступление — не типичная для него форма борьбы.

Его ниша — постепенное расширение своего культурного влияния, «продавливание» нужных решений, аппаратная борьба в составе имперских структур за повышение своего статуса. Для таких методов зачастую требуется не меньше мужества, чем в бою — вспомним судьбу Мирсаида Султан-Галиева.

Но, к сожалению, иногда подобное «продавливание» ведется в такой форме, что вызывает у задетых им соседних народов по отношению к татарской элите не восхищение, а куда более тяжелые и негативные чувства. Пример — современная компания по дискредитации властей и самого существования «братской» Республики Башкортостан, которая ведется Казанью в последние месяцы с размахом, близким к истерике [5; 1; 3; 6].

Потому то не хотели башкиры менять завоеванную, через реки крови и унижение компромиссов, башкирскую автономию на выдуманную в кабинетах «Татаро-Башкирскую АССР», что знали — в аппаратных играх им с татарами не тягаться, хоть при царе, хоть при ЦК. Знали, что приставка «Башкирская» отвалилась бы со временем от нее, как хвостик у ящерки. И, развалилась бы такая АССР при «катастройке», хорошо, если бы как Чечено-Ингушетия, поначалу без крови. А если бы как Грузия?

Заметим, что такие «перечисления» уездов из одной губернии в другую, например, «из Уфимской в Самарскую и наоборот», практиковались не только при большевиках, но и при царях [61, с.51]. Что никого не ущемляло, кроме местных бюрократов. Поскольку губернии являлись условной административной единицей единого правового пространства, а не национально-территориальным организмом, в отличие от башкирских вотчинных земель, Башкирского Войска или БАССР, например, объединенных по этническому, органическому признаку.

Башкортостан — т.е. «страна башкир» именно таковым организмом является, как и Россия в целом. Да, он объединяет в себе не всех башкир, и далеко не только башкир — так же, как Россия — не всех русских, и далеко не одних русских. Но от этого Башкортостан не перестает являться единым этносоциальным организмом.

А организм, в отличие от механизма, нельзя разрушать безболезненно (вспомним крик души И.А.Ильина: «Россия есть единый живой организм!»). И являлся им ранее, поэтому, пока он находился в рамках одной государственности — российской, и одного правового поля — особых законов Российской империи о башкирах — его территориальная и этнокультурная целостность кардинально не ущемлялась. Именно поэтому большинство башкир было вынуждено последовать за Валидовым, а не за Курбангалиевым — они не могли, как уральские казаки, уйти со своей Родины в изгнание (за исключением нескольких тысяч активных сторонников «Великого имама Дальнего Востока»).

Потому что казаки — скорее субэтнос, чем этнос, они все же ближе к сословию, способному менять место обитания, чем к отдельному народу, а башкиры — именно этнос, причем немалый, народ со своей Родиной, страной башкир — Башкортостаном. И другой Родины у них нет. Что особо и справедливо отражено в Конституции РБ 1993 года [84].

Обратим внимание, что российское право вполне устраивало башкир, пока выделяло и защищало их правовые (особый, «башкирский» статус) и экономические особенности (вотчинное право на землю). Они восставали лишь тогда, когда это право нарушалось. В то время такое выделение было сословно-административным (башкиры-вотчинники, Войско Башкирское), в наше — путем признания башкирской государственности в форме автономии («суверенитета»).

Исключение — краткий период 1865-1917 гг., когда Россия попыталась, причем постепенно, без «шоковой терапии» образца 1990-х гг., строить «гражданское общество западного образца», с такими его неизбежными атрибутами, как колониализм и трайбализм (борьба, включая вооруженные столкновения «граждан» («погромы») по племенному признаку за экономические и политические «ниши» в обществе, в котором ранее они были разведены по своим сословным «нишам»). Колониализм же неизбежен для такого общества потому, что без ограбления колоний не найти ресурсов для достаточно зажиточного массового «среднего класса», который и служит стабильности современного западного «общества двух третей» (оставшаяся «третья часть» — это бедные, которых без эксплуатации колоний либо экономически зависимых территорий было бы намного больше). Но даже в этот, едва ли не самый трагический для башкир период, вотчинное право башкир на землю юридически сохранялось (хоть и сильно ущемлялось фактически) и не распространялось на других.

Любители плоских исторических аналогий по типу «восстановления исторических губерний», будьте последовательны, попробуйте при этом восстановить (в модели) и не менее историческое вотчинное право башкир на землю по этническому признаку! Вы представляете, какой взрыв при этом последовал бы? Ведь это означало бы, в наших условиях, действительную экономическую дискриминацию небашкир по этническому признаку! Несравнимо более болезненную и существенную, чем логичное требование президенту РБ знать язык коренного, «титульного» населения своей республики!

До 1920 года — не означало, потому что логика и административного управления (губернии), и экономического права России, включая земельное, резко отличалась от современной. В такой степени, что просто сравнивать нельзя. Но именно поэтому нельзя переносить и методы административного деления ХIХ столетия в век ХХI — это, как видим, исторически некорректно, юридически нелогично, и просто глупо.

В целом, в основе интерпретации С.Орлова лежит методологическое искажение терминов. Уфимская губерния была не «отдельным регионом» по отношению к Башкирии, поскольку Башкирия, Башкортостан — понятие в то время не административное, а историческое, географическое и этнографическое (буквально — «страна башкир», являвшихся коренным населением сразу нескольких губерний, а не только Уфимской и Оренбургской). А губерния была чисто административным образованием исчезнувшей Российской империи, так же, как и волости тех же Уфимской и Оренбургской губерний, уже включенные в Малую Башкирию (она же — Республика Башкурдистан, она же — Башкирская Советская Республика) по договору с РСФСР от 20 марта 1919 года. Т.е. являлась просто материалом для нового типа национально-территориального устройства и администрирования России, включая процесс оформления национально-территориальных автономий, признанных жизненно необходимыми для всей страны в ходе и по результатам Гражданской войны.

Никаких юридических и моральных препятствий этому процессу наблюдаться не могло. Поскольку они были безвозвратно устранены полной победой одной из сторон в Гражданской войне и грядущей централизацией. Что касается «волеизъявления» некоторых населенных пунктов против их вхождения в Башкирскую Республику [1, с.34-35]… Это явление было естественно, и отнюдь не в одном направлении, были и обратные примеры.

Эти примеры столь известны, что их вынужден привести и сам С.Орлов: «некоторые селения Белебеевского уезда Уфимской губернии как-то дружно захотели присоединиться к Башкирии. Читая протокол общего собрания граждан, я обратил внимание на дату — 12 марта 1921 года» [1, с.52]. Правда, комментарии к ним весьма странны. Вне­запная активность жителей оставила в недоумении. Но, листая документы вышеуказанной комиссии, я наткнулся на командиро­вочное удостоверение, выданное в Стерлитамаке 19 февраля, и вздохнул — все встало на свои места. Цитирую: «Предъявитель сего т. Имашев Фазгллахмет командируется, в Белебейский уезд Илькуминской волости по весьма срочным делам для доставки материалов касающихся Большой Башкирии». Ничего нового! Еще год назад по этим же местам разъезжа­ли агитаторы, «обещая населению различные льготы в житейском быту, как-то: что в Башкурдистане будет свободная торговля, монополии хлеба и реквизиции скота не будет, как это практикуется в советской республике России»132. Это строчки из акта, составленного по данному случаю властями губернии». Действительно, «ничего нового». Только зачем сокрушенно вздыхает г-н Орлов — не совсем понятно [1, с.52-53].

Разве башкирские агитаторы солгали? Разве не факт, что башкиры действительно всеми силами добивались на всей территории своей республики запрета «реквизиций скота», продразверсток, монополии хлебной торговли и прочих прелестей большевизма [16, с.337]? И разве частично, пусть на исторически краткий срок, они не добились этого, в пределах возможного?

На другой странице своего исследования автор сам вынужден упомянуть, что «Территория автономии некоторое время оставалась вне «правового поля диктатуры пролетариата» [1, с.41]. Именно поэтому Валидов заверил Троцкого, что в крайне жестоком «вилочном мятеже», вспыхнувшем в январе 1920 года против реквизиций в еще не вошедших в Башкирию остатках Уфимской губернии «не примет участия ни один башкир» [16, с.338]. Конечно, насчет «ни одного башкира» в этих многонациональных уездах Валидов преувеличил. Но на подконтрольной ему территории, в Башкирской Автономной Советской Республике, его оценка соответствовала действительности. Потому что в том месяце поводов для него в автономии не было. Только когда реквизиции коснулись самой Малой Башкирии и в ней начался голод — башкиры ответили башкиро-советской войной 1921 г. [термин А.М.Буровского]. Зная, как нередко в своей истории, что обречены на жестокое поражение. Вернемся к нашей теме.

Очень скоро стало ясно, что «народными референдумами» не добиться ничего, кроме продолжения Смуты и взаимных обид.

И власти вернулись от р-революционно-демократической фразы к старому принципу — учет этих «волеизъявлений» велся, и иногда даже принимался во внимание (если совпадал с политикой самих властей) [61, с.80, 123-130], но главным основанием стала политическая, экономическая, регионально-административная целесообразность. Которая при оформлении БАССР, в целом, была соблюдена, доказательство чему — в ее современном положении «республики-донора». Чем же недоволен г-н Орлов?

С точки зрения башкир, самостоятельной, отдельной от них этнокультурной единицей Уфа никогда не была, этот город — исторический центр управления башкирами с момента его образования и по сей день [Р.Г.Буканова, Б.А.Азнабаев, С.Синенко]. А с образованием башкирской автономии этот центр логично становился столицей — их народа, как и всего населения Башкирии. Кого же еще?

Истинная правда, Уфа не была городом с башкирским населением. В 1920 году башкиры составляли в Уфе 1,5 % жителей [62, с.119]. А население Вильнюса литовским — являлось? Нет, это было польско-еврейское Вильно. А Тбилиси — грузинским, Сухуми — абхазским, Киева — украинским, Казани — татарским?

Нет, конечно, во всех этих столицах население традиционно было смешанным и в основном этнически «некоренным», хоть «коренные» в нем также присутствовали. Что естественно и даже обязательно для административных центров любой империи.

Т.е. центров управления территориями «коренных», поскольку в империях «коренные» «коренными» не управляют. (В Тбилиси большинство составляли армяне, в Сухуми — грузины, армяне и русские, в Киеве и Казани — русские).

Но это не помешало этим городам стать и оставаться столицами национально-государственных образований определенных «коренных», «титульных» этносов. Изменить это положение можно только силой, но и то весьма сложно. Кстати, Сухуми полностью лишился грузинского населения именно после сомнений последнего в его принадлежности к Абхазии и в праве на существование Абхазии вообще. Точнее, запретило само имя и автономию Абхазии грузинское руководство: как З.Гамсахурдиа, так и Э.Шеварнадзе (точно так же, как планировали это сделать по отношению к башкирам пан-татаристы), а поплатились за такое новшество простые абхазы и грузины Абхазии.

Насколько понятия «Уфа» и «башкиры», «Башкирия», неразрывны, в русском историческом самосознании, можно судить по С.М.Соловьеву — крупнейшему историку России своего времени, называвшему Мурата, наиболее известного властям предводителя башкирского восстания 1708 года (эпизода русско-башкирской войны 1704-11 гг.) «уфимским башкиром» [66, с. 543]. Хотя никакого прямого отношения к городу Уфе Султан Мурат не имел. Еще один пример: воюет в Забайкалье белая Уфимская дивизия. Но это отнюдь не русская по составу боевая единица. «Уфимская дивизия, состо­ящая из башкир и татар, была оставлена арьергардом в Чите, как надежная часть» [18, с.165]. Поэтому «С согласия Главнокомандующего и начдива Уфимской решено переименовать таковую в 2-ую Уфимскую мусульманскую дивизию, в составе которой 4-ый и конные полки — в башкирские, а 8-ой Камский — в татарский» [18, с.164].

Поселения на территории Уфы существовали со времен неолита, включая ордынский и ногайский периоды истории Башкортостана [85]. Как русская крепость и город, Уфа была создана именно с соизволения и по просьбе башкир [82], и именно для управления ими (и конечно, пришлым населением их страны, вошедшей в состав России). А также в целях обороны — как самих башкир от набегов ногайцев, кучумовичей, казахов, калмыков; так и пришлого населения — от самих башкир во время восстаний.

Изначально это город башкирской истории, административное и географическое сердце Башкортостана, на котором смыкались границы «четырех дорог» Башкирии: Ногайской, Казанской, Сибирской и Осинской — чисто башкирских территориальных единиц, нигде в России, кроме страны башкир, с XVI века не применявшихся [82]. Не говоря уже о древней истории поселений на ее территории до вхождения Башкортостана в состав России, которые не имели никакого отношения к последней [85].

Итак, Уфу нельзя рассматривать как «столицу отдельного региона», отдельного от страны башкир — Башкортостана и их истории. Наоборот, история Уфы всегда входила и входит в их историю, как и в историю России, разумеется.

Что касается остальной территории Уфимской губернии, то, во-первых, Орлов сам признает, что любой город не может существовать без исторически, географически и экономически окружающих его территорий, т.е. Уфа — без ближайших уездов Уфимской губернии [1, с.36]. Т.е. объявить Уфу столицей Башкирии без присоединения к ней этих уездов невозможно. Иначе пришлось бы действительно «резать по живому пространству региона» [1]. Причем резать без всякого смысла и с политической, и с исторической и экономической точки зрения.

Во-вторых, вся бывшая Уфимская губерния входит в исторический Башкортостан. Это — исторически башкирские земли. Впрочем, автор, в отличие от его казанского редактора и уфимского «за выпуск ответственного», допускает, что «в XVI веке так и было» [1, с.51]. Только почему «в XVI веке»? В XVIII веке территория их проживания была еще больше: от Волги до Тобола [46, с.18]. В современную РБ не вошли входившие в АБСР территории Аргаяшского кантона, современный Аргаяшский, Кунашакский и Сосновский районы Челябинской области, где процент башкир выше, чем в нашей республике. Все же напомним некоторые, общеизвестные факты. Весь бассейн реки Демы, например — с XVI века вотчинные земли башкирского племени Мин, северная часть современной Уфы, согласно шежере М.Уметбаева (1841-1907), автора, признанного российской наукой — земли рода Юмран-Табын [86]. А в более древние времена, если верить Р.Г.Кузееву, чью теория этногенеза башкир Н.Швецов, «ответственный за выпуск» книги С.Орлова, считает единственно верной и «наиболее фундированной» [6, с.10] (слова-то какие все ученые!), Бугульминско-Белебеевская возвышенность и вовсе была местом этнообразования башкирского народа [87].

Не удаляясь в столь седую древность, отметим, — и в 1798-1865 гг., т.е. в период Войска Башкирского, территорию Уфимской губернии занимали башкирские кантоны: Челябинского уезда — 4-й, Бирского уезда — 5-й, Уфимского уезда — 7-й, Стерлитамакского — 8-й, Бугульминского (переданного в 1920 году из Самарской губернии в ТАССР) — 10-й, Мензелинского (переданного в том же году той же новоиспеченной автономии) — 11-й, и т.д. [61, с.19-21].

Т.е. это земли и население, подлежавшие особому, Башкирскому войсковому управлению во главе с Оренбургским генерал-губернатором. Земли башкир, объединенных по этническому признаку в особое военное сословие — Войско Башкирское (вместе с мишарями, составлявшими 5 собственных отдельных кантонов в тех же уездах, и позже — с тептярями — полиэтничным субэтносом арендаторов башкирских земель) [61, с.24].

Тогда откуда такие «двойные стандарты»? В отечественной публицистике всех направлений считается правилом хорошего тона взволнованно сочувствовать сербам Косово: Косово — исторически сербская земля, святая для сербов, как для всех нас — Бородино, и только потому, что число албанцев в этом краю в ХХ веке намного превысило число сербов, его силой выключают из сербской государственности! Какая несправедливость! Но 4 бывших уезда бывшей Уфимской губернии для башкир — не менее «своя» Родина, чем для сербов — Косово, да и процент башкир в ней всегда был и есть выше, чем ныне православных в этом албанском анклаве.

Башкиры не составляли в этих 4 уездах к 1922 году процентного большинства? Истинная правда. Как и татары — в ТАССР. Суть в другом — башкиры добились автономии в составе России, а уж реализация ее, волей истории, была невозможна без включения населенных башкирами исторически башкирских территорий, где на момент создания большинство составили небашкиры. По крайней мере, тех из них, которые могли в нее войти в рамках допустимого компромисса, не нарушая регионально-экономической и политической целесообразности (см. гл. 6, 7, 8).

Но суть дела глубже — интерпретация С.А.Орлова несовместима не только с идеологией самого существования РБ, но и национально-территориальных образований в России вообще. Включая суверенный Татарстан. Судите сами. «Проект был изначально провальным» [1, с.61] — это об образовании Башкирской Республики (в пределах Малой Башкирии). То, что без признания Малой Башкирии более чем сомнительно было бы появление Большой, даже в урезанных рамках БАССР — очевидно. Более того, проблематичным по причине отсутствия всяких юридических и прочих оснований и прецедентов, было бы создание национально-территориальных автономий в составе РСФСР вообще.

Но и это еще не все. Орлова можно понять более корректно — «провальным» был лишь «мононациональный» принцип построения Башкирии. Что ж, его исправили, с присоединением Уфимской губернии БАССР отошла от «мононационального» шаблона, и жизнеспособность этого национально-территориального образования в составе России ныне очевидна, это — действительно «регион — донор». Что же после этого не нравится критику?

Мононациональный проект — «провальный»; расширенный, регионально обоснованный — опять неправильный. Но почему? Ответ очевиден — в осуществленном с 1919 и успешно расширенном с 1922 года проекте БАССР ему не нравится его национальный характер. Прилагательное «Башкирская» или существительное «Башкортостан». Как и Н.Швецову, который это заявляет открыто, резко, устно и печатно, благо у нас призывы к уничтожению самоназвания страны, данного ей коренным народом, ее населяющим, почему то не считаются подстрекательством межнациональной розни. Демократия, однако. Только представьте себе аналогичные призывы — название «Россия» следует упразднить, т.к. в России, помимо русских, проживают еще около 100 народов. И «Татарстан» — аналогично — там русских вообще почти половина (примерно как и в Башкортостане, кстати). И «Франция» — там половиной скоро станут мусульмане. И т.д. А вот Великобритания вообще называется по имени давно исчезнувшего коренного народа — бриттов, и никого это почему-то не смущает. Впрочем, само название «Республика Башкортостан», по моим наблюдениям, у нас также никого не смущает, кроме специфически озабоченных товарищей типа Н.Швецова. Некоторые процессы, в ней происходящие, людей смущать могут, но это уже из области политики, а не истории, в которых постоянно путается Н.Швецов.

По поводу неудачи «мононационального принципа» построения Башкирской Республики спорить не стану. Лишь замечу, что, во-первых, такой подход вовсе не был единственным даже у одного А.-З.Валиди. Более того, именно А.-З.Валиди первым понял порочность такого подхода, в отличие от башкира-троцкиста Шарифа Манатова [16]. И выступил не за независимость, а за автономию Башкортостана. И всегда выступал за федеративную Россию. Каковой она до сих пор юридически является [17].

Независимость нужна Башкортостану только в случае, если Россия безвозвратно развалится, к чему она была устрашающе близка в 1917 году [20]. Чтобы уменьшить страшные последствия такого развала, хотя бы на территории Башкортостана [17, с.56]. А еще башкиры боролись за свое право на самоопределение, которое ныне является международно общепризнанной нормой. Право на самоопределение совершенно необязательно означает отделение Башкортостана от России, которое было бы просто безумием.

Наоборот, реализация права на самоопределения в нашем случае была возможна именно в форме самоопределения в виде автономии в составе России. Т.е. подтверждения союза с ней, действующего с конца XVI века. Но это подтверждение имеет смысл только в том случае, если такое самоопределение добровольно.

Сомневаться в таком выборе башкирского народа могут только люди, всерьез считающие, что ему есть разумная альтернатива, что в нашем случае сепаратизм разумен. Лично себя я к таковым не причисляю. Но вывод из позиции противников «национальных республик», В.А.Тишкова и В.Р.Филлипова [88], именно таков. Из позиции Н.Швецова и С.Орлова — тем более. И, на мой взгляд, такая позиция нелогична и непатриотична.

Во-вторых, не ошибается тот, кто ничего не делает. В частности, подобных «провалов» удалось избежать при образовании Татарской и прочих АССР именно потому, что они были созданы с учетом опыта самостоятельного предшественника — Автономной Башкирской Советской Республики. Татарские националисты до 1920 года вообще были против самой идеи национально-территориальных автономий. Проект «штата Идель-Урал» Г.Исхаки — продукт уже эмиграции, если не считать неосуществленного ни в какой попытке бумажного экспромта в Уфе 1917 года. А в Думе и Миллят меджлисе они, во главе с С.Максуди, требовали совершенно иного — экстерриториальной, национально-культурной автономии для абстрактных «тюрко-татар» на всей территории России. В чем пан-татаристы и разошлись с А.-З.Валиди. (Основой мифических «тюрко-татар» они скромно считали исключительно самих себя, объявляя тех же башкир вообще несуществующими как этнос, примерно, как З.Гамсахурдия в 1993 году — абхазов и осетин).

И были созданы все эти АССР, кроме Башкирии, без всяких договоров и волеизъявлений, волевым решением центра, не спрашивая «нетитульных» граждан (так же, впрочем, как и «титульных»), желают ли они жить, скажем, в Республике Горских народов Кавказа. Или в Татарии, о существовании которой они ранее не подозревали (или в Советской Булгарии — единства по поводу названия этой республики в самой Казани в 1920-х годах не было (М.З.Закиев). Последнее неудивительно, если вспомнить многочисленность эндоэтнонимов (самоназваний) казанских татар того времени: «муслим», «татар», «булгар», «казанлы», позже в них включили еще «мишар» и «тептяр», а для кучки мечтательных интеллигентов — еще «тюрк-татар» и «татаро-башкир»; их экзоэтнонимы (названия, данные этносу другими народами) — «казанские, поволжские татары», «казанлы», «мангут» и др).

Создавали все АССР с учетом главного опыта эпопеи с Башкирской республикой: автономиям в России — быть! Причем не национально-культурным, как требовали пан-татаристы, а именно национально-территориальным, как предлагали башкирские националисты, прежде всего, столь нелюбимый автором брошюры А.Валидов [7; 8; 13; 16; 17; 58].

Естественно, это стало возможным только в условиях гражданского мира (пусть относительного) и возрастающей централизации, когда подобные «волеизъявления» уже не могли привести к вооруженным межнациональным конфликтам и войнам, как было в период догоравшей Гражданской. (Заметим, что именно в самой Башкирии по этому поводу все-таки полыхнуло — в 1921 году началось башкирское восстание, а к 1922 году, в связи с разразившимся голодом, оно приняло (который раз в истории башкир!) прямо таки самоубийственный для нации характер).

Настоящее административно-государственное обустройство началось тогда, когда все эти волеизъявления во многом потеряли для людей остроту и смысл, — какая разница, если и области, и автономии вновь и жестко включались в развитие единой страны? Образование столь многочисленных АССР и АО, помимо прочих важных целей, преследовало еще одну — дезавуировать, задним числом, исключительный статус башкирской автономии — потому что, с одной стороны, система автономий действительно оправдана формальным признанием права всех народов России на самоопределение, на чем основывали свои претензии башкирские националисты. С другой стороны — для столь большого количества юридически равноправных субъектов федерации нереально предоставление столь же широких автономных полномочий, которых добивались «валидовцы». Соглашаясь с этой системой (автономий и федерации), люди соглашались и с условностью своих прав в ней — в этом республики стали равны. Но главное состоит в том, что эта система, как бы к ней не относиться — заработала и работает до сих пор. Конечно, с неизбежной эволюцией. Между прочим, включение в состав БАССР остатков многонациональной Уфимской губернии навсегда исключало потенциал сепаратистских тенденций в этой республике, что понял и письменно оценил А.-З.Валиди [32, с.151]. Орлов против этого процесса, он за сепаратизм? Экономически малосильные аулы в горах — прекрасный (и всегда исправно работавший!) источник добровольцев для набегов под сепаратистскими лозунгами (и даже просто для набегов). В чем убеждает пример и башкирско-советской войны 1921 г., и Чечни 1990-х гг. А вся история башкир сближает их, скорее с горцами Кавказа, чем с оленеводами Таймыра, с которыми Орлов изволит их сравнивать [1, с.44].

Потому что не найти в истории последнего ни войн с Российской империей, ни масштабных набегов, ни осознанного политического движения за самоопределение, ни Ислама, придающего воинам, его исповедующим, совершенно особое отношение к иноверцам, к друзьям и врагам, к жизни и смерти. И в истории Башкортостана, и в истории Кавказа все это было.

От кавказцев башкир отличает отсутствие ярко выраженной бытовой агрессивности. Терпимость, свойственная народам Урало-Поволжья — центра Евразии. Они традиционно «хорошие солдаты», по выражению английского советолога Э.Карра (американский историк А.Донелли назвал их романтичней: «рыцари степей»), но их воинственность более понятна русским и другим народам Приуралья, чем гневливое высокомерие горцев Кавказа. Такой менталитет складывался исторически, по многим причинам. Включая традиционное многоземелье башкир. На Кавказе причиной яростной конкуренции, не позволяющей ни одному народу превысить определенное количество ртов, было именно чудовищное малоземелье. Вечная «война всех против всех» [Т.Гоббс]. Набеги кавказских горцев, по выражению их современника — «дитятя бедности». Общество просто избавлялось от лишних ртов в прямом соответствии с теорией Мальтуса, которую в БСЭ считали «фашистской» и «человеконенавистнической» (не без морального основания). Как говорит дагестанская пословица: «На межах всегда валяются черепа». Посол царя Петра I в Черкессии Волынский писал: «между ими во веки миру не бывать, ибо житье их самое зверское, и не токмо посторонние, но и родные друг друга за безделицу режут. …Еще их приводит к тому нищета, понеже так нищи, что некоторые князья …не имеют платья, …а купить негде и не на что» [66, с.707]. А для башкир набеги — не столько необходимость, сколько архаичный пережиток. Говоря словами казанского губернатора П.М.Апраксина (в том же, XVIII веке), башкиры, наоборот, «народ пред всеми здешняго краю, пред калмыки и кубанцы, несравнительно богаты, и живут многие из них без всякого смирения и в местах обетованных, на многих тысячах верстах» [46, с.18]. О земельном богатстве башкир даже в ХХ веке, после поэтапной многовековой «приватизации» и разорения земли пришлыми, пишет цитируемый Орловым Т.Сидельников [1, с.57-59]. Лишение башкир привычных им земельных привилегий привело сначала к кризису, закончившемуся войной за самоопределение 1917-1922 гг., а позже отчасти компенсировалось форсированной модернизацией их общества в рамках БАССР.

То, что современные башкиры столь миролюбивы — результат, в том числе, и нормального регионально-экономического развития их республики за последние 85 лет. Когда пассионарная башкирская молодежь шла из аулов в Уфу, как в родную столицу, и становилась нефтяниками и учеными, художниками и агрономами, рабочими и поэтами — патриотами России. А не копила вековые обиды и жажду мести в изгнании или в горных аулах, дожидаясь лишь часа, когда можно отплатить нахальным пришельцам за произошедшие либо выдуманные унижения.

Естественная ассимиляция в городах БАССР — Башкортостана сильно смягчалась и смягчается фактом самого признания нации на существование и самоопределение, собственным государственным языком, возможностью, хотя бы в некоторых случаях — учиться на этом, родном языке, и уж точно — смотреть на нем спектакли, слушать оперы и песни по радио. А национально-культурная автономия без политической (во многом и так ритуальной) в наших условиях — просто фикция.

Напоминаю, в «России, которую мы потеряли», всего этого не было. Отчасти, потому и потеряли.

Орлов оспаривает количество башкир Уфимской губернии (800 тысяч), заявленное в 1922 году М.Халиковым, который мог опираться лишь на собственную память о привычной для себя ситуации и на данные последней переписи. Перепись 1917 года учла в России не менее 1,5 млн. башкир; А.-З.Валиди оценивал их в 2 миллиона — вместе с башкорт-тептярями, так же считал И.В.Сталин в 1919 году, примерно также мог считать и сам Муллаян Халиков — человек валидовского политического круга [45, с.26; 7, с.98-99].

В опровержение Халикова Орлов приводит данные по переписи 1926 года: 625 тыс. башкир во всей БАССР. Т.е. той самой переписи, которая зафиксировала чудовищный факт уменьшения башкирского народа почти наполовину! И злорадно продолжает: «или 23,5 % от общего числа населения, татар — 25%, русских — 40%» [1, с.67].

Странным образом забыв, что всего лишь за девять лет до переписи с такими трагическими цифрами ситуация была иной, примерно такой, какой ее описывал Халиков, не имевший в 1922 году на руках иных данных, т.к. следующая перепись была проведена в 1926 году, 4 года спустя после его высказывания. (Перепись 1920 года не охватила целый ряд районов Башкирии переписчики из Центра просто боялись идти в зоны контроля, по выражению Б.М.Эльцина, «башкирской военщины»). Не люблю политкорректности. Но неужели не стыдно жить в стране башкир и с ясными глазами намекать: зачем вам республика, вас меньшинство на собственной Родине, вас выморили наполовину за время ее становления? А мне почему-то стыдно, г-н Орлов, за Вас.

Непонятно, к чему придирается Орлов в суждении И.Илишева: « «К сожалению, есть люди, пы­тающиеся доказывать, что федерализм, построенный на основе этно-национальных образований — неперспективен. Опыт Башкортостана сви­детельствует об обратом». Командировать бы профессора в 1922-й — для изучения опыта...» [1, с.68]. Это все равно, что сказать тем, кто считает, что Сталин правильно сделал, что индустриализировал страну и армию: командировать бы их в июнь 1941 года — для изучения опыта! Или доказывать, что Петр I напрасно ввел армию европейского образца — потому что была катастрофа под Нарвой! Но ведь в современных пределах автономии, которых добивались башкирские автономисты, т.е. после 1922 года, катастроф, подобных пережитым населением к тому тяжелому году, более не повторялось! И Башкортостан — действительно регион-донор, точнее, автономия-донор!

Лишившись статуса автономии, он донором, скорее всего, быть перестанет, и станет обузой, с непредсказуемыми настроениями озлобленного населения. Впрочем, о будущем — отдельно.

13.Немного футурологии

Но сами мы отныне вам не щит,

Отныне в бой не вступим сами

Мы поглядим, как смертный бой кипит

Своими узкими глазами.

А.Блок, «Скифы»

Виртуальная история — игра увлекательная, но общество, на мой взгляд, заигралось в нее. Забывая об истории реальной. Но отдадим дань моде. Представим дурную виртуальность, что произошло бы, если бы события развивались согласно невнятной пока идеологии, предлагаемой «оппозицией» группы Швецова — Орлова. Легко предсказуемо, что произойдет в случае ущемления или отмены автономии РБ. Во-первых, будет дан мощный толчок насильственной ассимиляции башкир русскими и татарами.

«Насильственной» — не обязательно означает, что их будут принуждать к этому физически. В современную, «информационную» эпоху, зомбирование через Сеть и СМИ заменило крещение в реке под дулами мушкетов. Нет, просто, лишенные поддержки своей культуры и возможностей карьерного развития в рамках собственной этнической идентичности, они будут вынуждены растворяться в иноэтничном большинстве, но без всяких положительных стимулов к этому. Такая ассимиляция пойдет не по конструктивному признаку, а по отрицательному мотиву — не за кого-то, а против кого-либо. Т.е. те из них, кто включится в состав «тюрко-татар», сделают это не из этнокультурной и конфессиональной близости, а из противостояния русским. А те, кто вольется в состав русских — лишь бы не иметь ничего общего с татарами. Добрых чувств и к русским, и к татарам у обычно добродушных башкир такие акции точно не прибавят, так же, как и в рамки будущих русско-татарских отношений. Во-вторых, огромную роль приобретет ранее безопасный в нашей республике «исламский фактор». Безопасный именно благодаря традиционно спокойному его восприятию у башкир (А.Б.Юнусова, Л.А.Ямаева). Татарский исламизм по сравнению с башкирским, во-первых, более фанатичен и ортодоксален, во-вторых, в современном ракурсе — куда более заражен ваххабитскими веяниями, причем именно за пределами Татарстана [С.Переслегин]. Исламизация в России, как всегда, исторически, идет под руку с татаризацией, что не скрывают сами татарские радикал-националисты [И.М.Лотфуллин]. Но ныне «исламское миссионерство», «догват», на практике почти всегда ведется в рамках ваххабизма [С.Переслегин]. (Могу уточнить: «салафизма», «ваххабизм» — название неточное, не принятое самими ваххабитами и действительно искажающее суть явления). Для башкирских мусульман татаризация будет означать радикализацию восприятия ислама. Для разочарованных, обозленных башкир станет заманчив вывод — нас не защитило государство — нас защитит джамаат5! Обратите внимание, что в этническом составе исполнителей терактов на территории России почти нет чеченцев — это в большинстве представители джамаатов малых, искуственно «разорванных» народов Северного Кавказа — карачаи, балкарцы, ногайцы, мусульмане-осетины и т.д. Которым, вдобавок к собственным историческим комплексам, «прорабы перестройки» старательно объясняли, что они «обиженные Москвой», так же, как чеченцам и крымским татарам.

Может показаться, что обида — вещь нематериальная. Что же, так же думали наименее умные из строителей Российской империи, занимаясь «бесцельной травлей малых народов» (Г.П.Федотов), когда основание ее уже тлело под их ногами, и, наконец — рухнуло в тартарары, как Атлантида, как Содом и Гоморра, именно в период, который г-н Орлов изволит изучать. Это не понял до самой своей гибели и восхваляемый им адмирал Колчак.

Дело даже не в воинственном и мятежном прошлом башкирского народа — ясно, что современные, культурные и миролюбивые башкиры — это не свирепые повстанцы XVII-XVIII вв., и даже не бойцы Валиди, Муртазина и Курбангалиева. Прежде всего, народ башкирский за время Великой Смуты потерял до 40% своей численности, о чем С.Орлов хорошо осведомлен [1, с.45-47] (приведенная им на с.50 оценка Р.Раимова — 26,9%, касается только прямых потерь от голода 1921-22 гг., не учитывая погибших в период всей Гражданской войны и башкирского восстания 1922 года, и около 200 тысяч башкир, записанных татарами; кроме того, оценка относится ко «всему населению БАССР» — из документов, в том числе приведенных С.Орловым [1, с.45-50], ясно, что среди этнических башкир этот процент был значительно большим). Такие потери, процентно наибольшие среди всех народов современной нам России, — уже не количественные, а качественные. И фактически злорадствовать по этому поводу — нехорошо, и право же, не стоит.

Кроме того, ныне изменилась бытовая культура и нюансы в типе правосознания башкир, приблизив самый воинственный народ Урала к остальным его жителям. В частности, исчезли последние следы военно-сословных традиций и военизированной этносоциальной структуры (вотчинное право на землю, система территориально-племенных ополчений). Современные попытки «возродить» их носят откровенно декоративный, любительско-этнографический и ностальгический характер.

Но дело в том, что понятия силы и слабости весьма относительны, когда речь идет об Исламе и народах, его исповедующих. Кстати, материальное положение и моральный дух башкир перед Великой Российской Смутой так же не вызывали у наблюдателей ничего, кроме сочувствия и восклицаний: подумать только, еще два поколения назад этот несчастный народ наводил ужас на весь Урал (Башкиры / Энциклопедия Брокгауза и Эфрона)! Но это не помешало им в исторически кратчайшие сроки вновь стать, по выражению С.Орлова, бесперебойным «источником стойких солдат», «поставщиком хороших вояк» на протяжении всей Гражданской [1, с.29, 59].

И все же башкиры — не алтайцы и не кумыки, т.е. этносы-реликты, лишь грезящие о былом величии, их — почти полтора миллиона. Уж слишком большими получились бы осколки такого этноса. И небезразлично, на какие весы положат эти полтора миллиона кулаки своих мозолистых рук и куда направят усилия своих умов и душ. Есть уже тревожные симптомы. Вот на башкирских Интернет-форумах «Йешлек» и «Башфорум», да и в личных разговорах, не раз я встречался с дикой мыслью — а не вернуться ли башкирам к тэнгрианству, к доисламским верованиям вообще? Откуда дровишки? А от осознания молодежью того факта, что официальные исламские структуры уже не защищают их идентичность от татаризации либо русификации. А татаризироваться молодежь не желает — кем угодно, хоть язычниками, хоть «зороастрийцами», хоть «курдами-башкурдами» [С.Галлямов] стать — только не татарами и не русскими. О государственных структурах я уже не говорю — они ничью идентичность отныне не защищают, поскольку полностью зависимы от линии Москвы, а эта линия не просто непоследовательна, она не раз оказывалась, и (не дай Бог) может оказаться в руках политически малограмотных либо просто близоруких и бессовестных людей. Главная проблема — всегда в головах. Безвозвратно потерять многое от такой политики могут не только башкиры, но и Россия в целом. Кстати, Башкирия и Россия — последние 450 лет понятия настолько неразрывные, что потери для одной из них неизбежно означают потери для другой. Башкиры в истории России интересны именно как «исторический амортизатор» в «борьбе цивилизаций», провозглашенной С.Хантингтоном стержнем человеческой истории. Более того, именно башкирское национальное движение, начиная с башкирских восстаний, через национализм в версиях и А.-З.Валиди, и М.Г.Курбангалиева, и включая «прирученный» национализм времен М.Г.Рахимова, не позволяло превратить протест народов России в нашем регионе из этно-социального в цивилизационный.

Первое намного безопасней для страны в целом, чем второе. Потому что изначально полиэтничная Россия имеет богатый опыт урегулирования межэтнических отношений и национальных претензий — взять, к примеру, ту же автономизацию и «коренизацию» в РСФСР/СССР. А конфликты цивилизационные в рамках одного государства неразрешимы по определению — они неминуемо разорвут любую страну, как разорвали Речь Посполитую, Ливан и Югославию (см. С.Хантингтона). В России этого не произошло потому, что здесь возник уникальный синтез, взаимодействие конфессий происходило не в рамках разных цивилизаций: православной и исламской, а рамках единой, синкретичной и оригинальной российской/евразийской цивилизации, занимающей «нишу» «цивилизации-переводчика» [С.Переслегин] между мирами Ислама, Христианства, и Великой Степи. Т.е. вопросы цивилизационные и конфессиональные в нашей стране были разъединены, насколько это вообще возможно. Причем разъединены не законодательно, а в умах и сердцах людей — что очень важно для российского, традиционного по своей природе общества [80]. Но любой синтез — это процесс, он длится во времени, включая время, современное нам, и только от нас зависит состояние этого творческого акта. Следовательно, и жизнь страны.

Проблема в том, что в России существовало, и сейчас существует течение, особенно популярное среди казанской интеллигенции, призывавшее рассматривать всех мусульман России как единую «тюрко-татарскую мусульманскую нацию». Т.е., искусственно, политически разделяющее Россию по религиозному признаку, придающее неизбежным этносоциальным проблемам масштаб «столкновения цивилизаций». Сравните с современным «мусульманским вопросом» в странах ЕС, очень поучительно.

А башкирское национальное движение всегда призывало к дифференцированному подходу к национальным проблемам, поскольку мусульмане нашей страны делятся на много этносов с разной историей, возрастом, проблемами и условиями проживания, которые нельзя подогнать под один знаменатель (кроме самого элементарного — свободы исповедания Ислама, охраны собственных, исторически обусловленных прав и культуры) [А.-З.Валиди]. Причем это не мешало башкирским националистам принимать самое активное участие в становлении национального движения других мусульманских народов империи, за что память того же Валиди свято чтут в современном Узбекистане, например.

И были они против излишней политизации религиозных проблем. Такой подход, во-первых, более естественен, поскольку, в отличие от мифических «тюрко-татар», казанские татары, башкиры, казахи, узбеки, кумыки и азербайджанцы как этносы существуют, причем весьма давно и по сей день. Во вторых, он реалистичней, поскольку по отдельности договориться проще, не сваливая в одну кучу вопросы регионального и вселенского характера. Уже в ходе башкирских восстаний башкиры преследовали, как правило, свои правовые интересы, малопонятные либо ненужные для остальных.

Повстанцы Салавата, например, вообще никаких религиозных лозунгов не выдвигали, вопреки бездоказательному мнению Д.Петерс [6, с.35; 64, с.129] — их интересовали совершенно другие проблемы [89]. Поэтому противоречия с башкирами самому существованию империи не угрожали, и, при наличии здравого смысла, могли поэтапно и компромиссно решаться. И нередко решались, конечно, на условиях более сильной стороны, т.е. правительства [Б.А.Азнабаев, А.Т.Бердин].

И когда мне говорят: зачем выдумывать какое-то «евразийство», давайте сделаем все, как на Западе, я поражаюсь. Мне что, предлагают, чтобы у нас гремели на пляжах взрывы, как в Стране Басков, в Испании, чтобы отстреливали полисменов, чтобы в наших городах периодически вспыхивал тяжелый мордобой по религиозному признаку, как в Ольстере? И все это не в нищих и безграмотных аулах в период Смуты, а в очень сытом, зажравшемся даже обществе «золотого миллиарда»! Или чтобы мой народ вообще исчез, ассимилировавшись в «дорогих россиянах», как индейцы, гэлы, пруссы, бретонцы — в американцах, британцах, немцах, французах, как предлагает В.А.Тишков? Элементарной, формальной национально-территориальной автономии, которую мы имеем с 1917 (юридически — с 1919 года, присоединение Уфимской губернии — есть лишь территориальное расширение существовавшей автономии), так вот, этой автономии валлийцы и шотландцы добились лишь в 90-х гг., а баски — в 80-х гг. ХХ века! Т.е. в самом конце своего этнического жизненного цикла, когда она стала для них не более актуальна, чем для чукчей, например. Данный пример свидетельствует, что просвещенная Великобритания, пусть с немалым опозданием, но нашла чему поучиться у «нецивилизованной» России, наследие которой мы сами, ее граждане, часто забываем и отвергаем в погоне за «западными стандартами». Об этом часто напоминал нам социолог с мировым именем — покойный профессор А.А.Зиновьев [90].

В странах, более сравнимых с нами по уровню жизни, курды (до 30 млн. человек!), армяне (в Турции) не имеют вообще никакой автономии: ни формальной, ни суверенной, никакой. И вели за нее затяжную террористическую войну в том же ХХ веке. Или вспомним другую страну, с которой любит сравнивать современную (и будущую) Россию известный режиссер и мыслитель А.Кончаловский: «Но вот Бразилия, которая, в отличие от Кубы, считается демократической страной. Индейцы — коренное население страны — не имеют избирательных прав. Они — жители страны, но не ее граждане». [С.Г.Кара-Мурза. Хлебы земные и совесть // Философия хозяйства.  Апрель. 2003]. «При "нормальном" для Кончаловского распределении богатства быть демократии в России не может, тут режиссер прав. Этот порядок придется охранять теми же методами, что в Латинской Америке. Вспомним эти методы и примерим на себя. Во-первых, все пятьсот лет там приходится уничтожать "туземцев". Не далее как летом 1993 г. были полностью расстреляны два племени — одно в Бразилии, другое в Перу. Цеплялись, проклятые, за право общинной собственности на их землю [совсем как в свое время башкиры — за вотчинное право на свою. — А.Б.], а она так нужна для развития рыночной экономики [выделено мной. — А.Б.]. Полезно было бы "демократке" Гаер перевести на язык своего малого народа репортажи бразильских газет об очистке территорий от индейцев. О том, как они, чудаки, прячутся от бразильской разновидности ОМОНа на деревьях ("как макаки") и при обстреле падают оттуда "как груши". Сейчас, правда, таким отстрелом занимаются уже не правительственные войска, а неформалы (те же люди, но в нерабочее время)». [С.Кара-Мурза // Пpавда. Ноябрь 1993 г.].

Правда, история не стоит на месте. Теперь есть у нас и Чечня, и Кондопога. Что ж, поздравляю Вас, господа, мы быстро идем по пути «цивилизованного общества», лишь в своем, по-российски топорном исполнении. Но заметьте, все же большинство населения отнюдь не воспринимает войну или драки с чеченцами как противостояние с Исламом. Несмотря на то, что телевидение и СМИ упорно пытается людям это внушить. Татар и башкир эти безобразия физически никак не затрагивают, хоть в Москве, хоть в Казани. Обеспокоенность есть, но в той же мере, как и по всей России. Что не мешает им оставаться правоверными мусульманами и чувствовать культурно-религиозную солидарность с мировой исламской уммой или с миром тюркской культуры. В виртуальном варианте с «мусульманской» или «тюрко-татарской нацией» все было бы сложнее. И одним из тех, кто такой вариант пресек, был Ахмет-Заки Валидов. Пантюркист в теории, на практике он сделал все для создания жизнеспособной национально-территориальной автономии в составе России Республики Башкортостан.

Каким смыслом будет наполнена эта автономия в наше время, насколько плодотворна для защиты региональных интересов, стабильности всей России и сохранения дружбы и культуры населяющих ее народов зависит уже от всех нас.

Заключение, или еще раз о методе

Труд мой неглубок.

С.А.Орлов, «Пирамида Салавата».

Люблю молодца за искренность!

Барин Троекуров; А.С.Пушкин, «Дубровский».

Исследование С.Орлова — по методологии — краеведческое. Посмотрим на проблему несколько шире, с позиций регионоведения (тем более, что такое видение ближе к компетенции автора данного текста, т.е. моей). Разница между краеведением и регионоведением заключается в том, что первое исследует частные вопросы истории края, не изучая системные связи за его пределами (межрегиональные, глобальные), а второе — эти связи изучает и анализирует. Причем краеведческие вопросы в регионоведение также входят, но только в качестве самой низшей позиции рассмотрения (поэтому в данном анализе к ним мы также обязательно вернемся).

Глобальным вызовом всей первой половины ХХ века была деколонизация и связанный с ней распад многонациональных империй — и колониальных, как Британская, Французская, Германская, Бельгийская, и несколько иной природы, — таких как Россия, Австро-Венгрия, Турция. Этот процесс был не локален и не искусственен — он был глобален, и не управлялся из одного центра, наподобие «влияния Великого Октября» — хоть попытки такого «управления» стихией или, чаще, провокации и извлечения из него частных геополитических выгод, конечно, присутствовали.

Например, вековечную борьбу Ирландии за независимость попыталась поддержать и использовать в своих целях Германия, борьбу Сербии и Болгарии против Турции и Австрии — Россия, борьбу всех «самостийников» в России — и Германия, и Антанта («Сердечное согласие» с …Россией!), и всех колоний против метрополий — Коминтерн и СССР. Но суть деколонизации была, конечно, не в действиях этих «центров», а в самих народах колоний. Чтобы не уходить далеко от нашей темы (по вопросам деколонизации — просто океан литературы) выделим самое общее, упрощенное, но точное объяснение. «Народам колоний стало нечему больше учиться у метрополии, а метрополии — все сложнее их удерживать силой» [44] (примерно так же писали и предсказывали современники деколонизации — Г.Уэллс, Дж.Оруэлл, М.Ганди, Н.Рерих, Г.П.Федотов, П.А.Сорокин). Насколько народы колоний были правы в том, что им «учиться больше нечему» — вопрос иной и болезненный. Но само право наций на самоопределение с тех пор — аксиома. И право на существование Ирландии, Индии, Финляндии, Алжира, ЮАР, а ныне — Казахстана, Литвы, и т.д. — никто не в состоянии отрицать. Причем многие из новых государств собственной государственностью не обладали на промежутке во много веков (Армения, Ирландия), либо обладали на крайне коротком промежутке времени (Эстония, Латвия) или никогда ранее (Украина, Бангладеш, гос-ва Африки). Либо их суверенитет не мог осуществляться с достаточной степенью геополитической самостоятельности без гарантий извне (почти все из перечисленных). Потому то некоторые из них ныне распались (старый Пакистан, Чехословакия, Югославия) или находятся на грани распада (Грузия). От всего этого не исчезает тот факт, что народы и элиты этих образований стремились к независимости, и это стремление получило международно-правовое признание.

В России этот процесс столкнулся с целым рядом особенностей, совершенно нетипичных для классических «колониальных империй». Характерный пример: сравнивая уровень жизни в России и в Британской империи, мы всегда, уже неосознанно, имели в виду население собственно Британского острова, но не Индии и не Новой Гвинеи, т.е. ее колоний, в то время как для России берутся данные в целом, включая и Москву, и Казань, и Уфу, крестьянство и Тамбовщины, и Башкирии. Отсюда и вывод об отсталости России. Сравнивали бы усредненные данные по метрополиям и колониям Запада, как по всей Российской империи, где понятия «метрополии» и «колонии» были смешаны, трудноразделимы (пожалуй, за исключением Туркестана до периода СССР) — и картина была бы иная. Поэтому проблема России была не в «отсталости». Но ее лидеры, воспитанные на «европейских стандартах», так не считали, и начали переделывать свою страну с целью «догнать и перегнать» Запад самыми необыкновенными способами. Причина краха либерального проекта для России — отдельная тема [С.Г.Кара-Мурза, В.В.Кожинов, А.А.Кара-Мурза]. На смену ему пришел и утвердился Советский проект. Одно из противоречий либерального проекта — неразрешимость национального вопроса, что ярко проявилось в Белом движении. С одной стороны, либерализм требовал признания права наций на самоопределение, с другой — ускорения «догоняющей модернизации» (термин С.Хантингтона) России, включая неизбежное разрушение ее евразийской природы, института общины и традиционного общества. Для народа, проявившего очень значимую активность в деле разрешения национального вопроса в России, для башкир, эти признаки были этно-идентифицирующими, т.е. без них они вряд ли могли существовать как этнос, что уже проявилось в период обнищания башкирского народа за время «генерального межевания» и столыпинских реформ.

Большевики признали право на самоопределение, которое Сталин считал «нецелесообразным правом»: «Вопрос о праве наций на свободное самоопределение непозволительно смешивать с вопросом об обязательности отделения нации в тот или иной момент. [выделено И.В.Сталиным. — А.Б.] …Я могу признать за нацией право отделиться, но это еще не означает, что я обязал ее это сделать» [7, с. 62].

«Нецелесообразным» считал это право и его непримиримый идейный противник, великий философ И.А.Ильин.

Но большевики жестко контролировали актуализацию этого права таким образом, что националистическая часть была отсечена, даже с запасом. Для башкирского народа такое «отсечение» было крайне болезненным. Почти всю малочисленную национальную интеллигенцию пришлось выращивать заново. И не утешает заявление С.Г.Кара Мурзы, что в лице «мусульманских социалистов», осужденных как националисты, советский проект потерял сильного союзника, и совершил крупную ошибку [80]. Модернизация, даже сам выход из Смуты и разрухи, действительно требовали сосредоточения всех сил страны. Причем сосредоточение неизбежно грубое и жесткое (упрощение системы, усугубленное особенностями самого советского проекта).

Но понять смысл явления не означает забыть его трагичность. И наоборот, осознание трагедии не должно скрывать сути явления. В результате самоопределение произошло как самоопределение в рамках российско-советского проекта.

Итак, право на самоопределение как нецелесообразное, но существующее право осуществилось ритуально, не ослабляя, а наоборот, усиливая, единство России. В рамках советского проекта был найден приемлемый, в рамках возможного для того времени, выход. Развал России означал бы конец не только либерального либо советского проекта, но и крушение проекта России как таковой, либо подавление национальных движений и силовое отрицание права на самоопределения. И кстати, экономическую гибель самих самостийных образований в случае этого развала.

Но даже получившаяся, формальная автономия имела огромный смысл для башкир. Во-первых, были активизированы очаги создания кадров национальной бюрократии и национальной интеллигенции. Идеологическая ширма — не главное, мы все видели, насколько быстро она может упасть.

Во-вторых, теперь башкиры знали, что Башкирия, страна башкир, Башкортостан — существует! Причем существует не только этнографически, как ранее, но и политически, в рамках автономной республики, закрепленной в современных правовых терминах, в правовом поле мощного государства, будущей сверхдержавы. Именно национально-территориальной, как они и добивались. Не только в их представлении, но и в представлении всей могучей страны, всей России и всего СССР. Следовательно, и всего мира.

Это не так уж мало, как может показаться. В особенности, если вспомнить современные нам писания Н.Швецова, С.Орлова, Д.М.Исхакова. Которые идут по шаткому пути Гаяза Исхаки и Эдуарда Шеварнадзе со Звиадом Гамсахурдия. Или бездумные проекты «сплошной губернизации» России [В.Р.Филлипов]. Аналогов которым не было даже в намного более унитарной (юридически) и сплоченной (по факту) Российской империи.

В последней существовали Башкирское войско и Положение о башкирах, Царство Польское и Великое княжество Финляндское (последние, в разные периоды пользовались своими парламентами-Сеймами). Пока Россия признавала их автономию, они жили в ее составе. Когда признавать перестала — отделились при первой реальной возможности, жестко и навсегда. А Башкортостан живет и здравствует в составе России до сих пор. И желает жить далее, в том числе потому, что право башкир на самоопределение («суверенитет») реализовано в форме автономии.

ПИРАМИДА НЕНАВИСТИ

Мне все народы очень нравятся,

И будь навеки проклят тот,

Кто черным словом попытается

Клеймить какой-нибудь народ.

Р.Гамзатов

От автора

К моей великой досаде, пока я сомневался, сдавать ли в печать «Призрак «Уфимской Атлантиды»», С.А.Орлов обрадовал нас новым откровением: «Пирамида Салавата» [3]. Где измышления Швецова повторяются, утрируются и «подкрепляются». Вне всякой логики и внимания к прозвучавшим контраргументам [53, с.55-73, 114-126]. Впрочем, пишу я не для убеждения г-на Орлова — после выхода «Пирамиды…» стало окончательно ясно, что научный спор с ним — занятие бессмысленное. Я пишу для людей, для читателей, для любителей отечественной истории, у которых нет времени проверять все измышления С.А.Орлова.

Рецензирование принято начинать с положительных впечатлений от книги. На меня таковые произвели только два момента: шутка по поводу картинки в школьном учебнике (написанной в 1966 году), где Салават проявляет некоторое сходство с Лениным [3, с.21-22], а также по поводу Лоссиевского. Печально, конечно, что вместо статьи «Лоссиевский Михаил Владимирович» в Башкирской энциклопедии значится только «Лошадь башкирская». Редакции БЭ на заметку — и не забудем поблагодарить г-на Орлова за бдительность. Но более благодарить не за что. Потому что все остальное, кроме натужных шуточек, то есть содержательную часть книги, справедливей назвать не содержательной, а провокационной. Она состоит из проклятий давно ушедшей в небытие Советской власти, смакования неизбежных жестокостей Смуты и обвинений отставного капитана милиции в адрес профессиональных историков за то, что они сами не следуют его, столь оригинальной методе.

О Салавате Юлаеве в Башкортостане знают все. Да и во всей России. Но до Орлова никто не подозревал о существовании никакой такой «Пирамиды Салавата». Потому что ее не было. Откуда же она взялась? По моему мнению, разгадка в следующем. Прорабам перестройки надоело строить финансовые пирамиды — старо! И они переключились на строительство пирамид виртуальных. Пирамид провокаций и ненависти. Они столь же ирреальны, как «МММ». И в такой же степени незыблемы. Вот только что у нас после них останется — вопрос, конечно, интересный. Ущерб эти фантомы способны принести серьезный — уже не кошельку, а разуму простых граждан, заставляя их ориентироваться в историческом пространстве на искусственные миражи. Посмотрим, что лежит в основе очередной виртуальной пирамиды, возникшей из ничего в тихой башкирской глубинке. Пирамиды, сооруженной под ответственность Н.Швецова, под лейблом ЦЭМ АН РТ и под авторством С.А.Орлова.

1. Главный вопрос

Зри в корень!

Козьма Прутков

Начнем с главного, по мнению самого Орлова. «Пугачев у нас фигура такая же неприкосновенная, как и Салават, Переоценка роли первого автоматически пускает под откос второго. Вот и катается этот паровозик по периметру республики» [3, с.25].

Итак, насчет «паровозика». «Паровозик» был не один, Пугачев и Салават действовали заодно, но принадлежали к совершенно разным историческим явлениям: российской Смуте и башкирским восстаниям соответственно, оценка которым также должна быть различной.

Для России — страны, которая в Смуту погружалась, это явление — однозначно дезорганизующее, вредное, не несущее с собой ничего хорошего для всех враждующих сторон. Башкирские восстания — напротив, для народа, который их вел — это самозащита, явление справедливое, героическое и организующее.

Почему «героическое» — понятно: достаточно сравнить потенциал башкир и Российской империи. И вспомнить о размахе, кровопролитности и регулярности восстаний, несмотря на эту чудовищную разницу.

«Справедливое», поскольку повстанцы защищали свои права, договорно обусловленные со времен вхождения в состав России, права, которые у них были, но находились под угрозой. Защищали свои вотчинные земли, свой вольный образ жизни [91].

Они не строили фантастическое «мужицкое царство Божие на Земле», а боролись за свои реально существовавшие, осуществимые интересы. В отличие от вольных башкир, крестьянских масс, к прискорбию, не было не только прав, но и понятия о правах, которые следовало отстаивать [П.Б.Струве].

Организованными и организующими эти восстания были до уровня настоящих целенаправленных войн и возглавлялись военной и духовной элитой народа [И.Г.Акманов, А.Доннелли]. Требования повстанцев обсуждались на йыйынах — сходах общин, причем эти требования, в отличие от посулов Пугачева крестьянам, были не фантастичны, а формально выполнимы (прекратить произвол, снять новые, неслыханные ранее подати, не трогать Ислам и вотчинные земли), фиксировалось в письмах сановникам империи и челобитных царям [65]. Вплоть до царя Петра башкиры посылали посольства в Москву, причем за государственный счет, а при Петре — вели переговоры с заключением перемирия [64, с.147; 92, с.142].

Излишне говорить, что с разинцами и пугачевцами никто переговоров не вел и не собирался — казаки разбудили темную мужицкую стихию, переговоры с которой бессмысленны.

Башкиры боролись против произвола, следовательно — за настоящую законность. Когда отчаивались в этом — выдвигали собственных претендентов на трон нового, своего Башкирского ханства (Султан Мурат, Хаджи Султан, Карахакал (Султан Гирей)), либо искали более достойного государя (Кучук, хан Абу-л-Хайр, Пугачев), поскольку Белый царь со своей задачей, по их мнению, не справился. А обоснованная смена сюзерена, по их понятиям — вещь законная и справедливая [12, с.105].

А по большому счету, сегодня мы видим, что они защищали структурное разнообразие всей России, возможность альтернативы, развития по пути «модернизации на основе собственной идентичности», т.е. своих традиций, а не обезличивающей «догоняющей модернизации» по западным образцам (термины С.Хантингтона). Образно выражаясь, Петр I пытался превратить Россию в Голландию, а башкирам это очень не понравилось. (Современным историкам также не нравится) [44, с.449]. Поскольку грубо нарушало их, башкир, интересы. Они ясно, вооруженной рукой, дали понять, что выйдут из состава империи, так же, как вошли, если подобные эксперименты распространятся на них.

Причем столицей нового, башкирского мусульманского государства тархан Алдар батыр Исекеев (Исянгильдин) в 1707 году планировал именно Уфу, подбивая и «казанлы» следовать примеру башкир: «Казань был Шигалея хана юрт, а Уфа Гарея хана юрт, оба мусульманские юрты были, а вы иноверцы из мусульманского юрта подите вон, …давайте нам дани, а будет чего на себя не примете, дайте нам поля и скажите места и силы свои соберите, мы в то место будем готовы» [12, с.166]. Заметим, что когда война 1705-1711 гг. (дата условная, последний крупный набег башкир (на этот раз — в союзе с казахами и каракалпаками) был отражен в 1721 г. союзниками царя — калмыками, во главе с тайшей Чаганом (к слову, калмыцкая конница в 20 000 сабель составляла более трети всей российской кавалерии того времени) [12, с.149] закончилась обоюдными уступками, тархан Алдар к этой идее больше не возвращался и жил до следующего восстания, 1735-40 гг., окруженный великим богатством и почетом.

Урок был взаимным и кровавым. Башкиры поняли, что империя не отпустит их никогда. А бежать со своих земель из империи, как калмыки в 1771 году, они не могли — они — полукочевники, а не классические кочевники, способные легко менять места обитания. Элита империи также поняла, что башкиры не позволят обращаться с собой, как с большинством податного населения. Приходилось искать компромиссы. И находить.

Поэтому, вне зависимости от оценок действий Разина и Пугачева для России, Салават и Батырша, Карасакал и Сеит, Алдар и Кусюм остаются не только народными героями (это и про Степана с Емельяном можно сказать, вспомним хоть народную песню о Разине и персидской княжне), но и заслуженно положительными персонажами истории.

2. Суть культа

Вкус слез дракона узнает только отведавший.

Древняя китайская мудрость.

Рассказывая о культе Салавата, Орлов «забывает» самое главное — содержательную, смысловую суть этого культа. Он расписал много несущественных подробностей, перерыл кучу грязного белья, а о главном, причем лежащем на поверхности, не сообщил. Зачем понадобился культ Салавата, и почему именно Салавата? А затем, что требовались национальные герои, с одной стороны, действительно принимаемые народной исторической памятью. Салават под это требование подходил: его культ память народа не только принимала, она стихийно начала его формировать задолго до рождения Степана Злобина, о чем свидетельствует те же цитируемые Орловым Ф.Д.Нефедов, Р.Г.Игнатьев, М.В.Лоссиевский. А так же В.Н.Витевский, В.И.Даль и мн. мн. др.

С другой стороны, такой образ должен был связывать местную историческую память с общегосударственной идеологией, но главное — с памятью «первого среди равных» — русского народа. Сеит Садиир, Кусюм Тюлекеев, Хаджи-Султан, Карасакал, и прочие башкирские боевые предводители XVII-XVIII вв. на эту роль не подходили: в их отрядах не было ни одного русского, и вообще башкирские восстания весьма сложно подогнать в рамки «классовой борьбы» и вытекающего из нее «единения трудящихся».

Правда, известны (к сожалению, не широко) исключения: в период восстания 1662-64 гг. башкир снабжал порохом некий Кузьма Пономарев и стрелец из Верхотурья Иван Громыхалов, в разгроме башкирами полка П.И.Хохлова (1300 штыков при 5 пушках) при горе Юрак-тау осенью 1707 года [46, с.31] немалую роль сыграли уфимские стрельцы (включая их сотника Петра Гладышева, а стрельцов всего то было 50 человек) и дворяне (Осип Лопатин, Иван Рукавишников, Алексей Жуков, Максим Аничков), «сдавшие» башкирам пришлых солдат и их командиров. Именно они сообщили башкирам в самый решающий момент об истощении у осажденных башкирами драгун запасов пороха, и приняли участие в штурме и грабеже поверженного солдатского лагеря [12, с.167].

Всплыла эта история случайно и по чисто русскому поводу: через 9 лет после упомянутого происшествия, перепившие на обеде у коменданта И.Бахметьева уфимские дворяне стали выяснять, кто кого больше уважает, последовали взаимные обвинения в измене, и… Неизвестно, успел ли кто-нибудь сторонний крикнуть: «Слово и дело!», но в Сенат полетело «доношение о ссоре между дворянами М. Аничковым и В.Ураковым» за подписью уфимского фискала (это не ругательство, это должность у него была такая) Л.Яковлева [12, с.166]. Неосторожными буянами немедленно занялись компетентные органы. Выяснилось, что заявленная «уцелевшими» (в действительности, отпущенными башкирами по добру и по сговору) стрельцами и дворянами версия боя сильно отличается от истинной. Но поскольку главный свидетель этого боя, командир разгромленного башкирами полка П.И.Хохлов к тому времени сподобился умереть, дело тихо закрыли. Кадровый голод не позволял разбрасываться людьми, по крайней мере, в далекой от свирепого Петра Уфе. Как видим, у русских уфимцев уже в начале ХVIII века появились региональные интересы, сближавшие их с «коренными» башкирскими воинами, а не с пришлыми солдатами.

И доверились башкирскому тархану Алдару они значительно больше, чем присланному полковнику Хохлову (не говоря уже о том, кто его прислал — царя Петра стрельцы иначе, как «антихристом», к тому времени не называли).

Самое интересное, что официальная версия этого сражения сохранилась до наших дней и перешла в учебники Башкортостана, и только великолепная работа Б.А.Азнабаева позволила заново прочитать столь интересную страницу в нашей истории.

Его анализ выявил и главного персонального виновника этой войны. (Как говорил Лазарь Каганович, у каждой аварии есть фамилия, имя и отчество). Отнюдь не «стрелочников» Сергеева, Жихарева и Дохова, повешенных, как выразились бы сегодня, за разжигание межнациональной розни и превышение служебных полномочий. По приговору суда и в присутствии депутации из 55 знатных башкир во главе с батыром с говорящим именем Арслан (Лев) Акулов, принявших самое деятельное участие в процессе над своими прямыми обидчиками. Они убедились, что произвол наказан, никакие «72 статьи» им более не грозят, и восстание угасло.

Эти чиновники были обычными для петровских времен «прибыльщиками», посланными содрать с населения все, что можно; по утверждению башкир, они объявили ошеломленным такой наглостью старшинам 72 вида новых податей (притом, что кроме самого легкого в России ясака, башкиры не облагались податями вообще), с аргументами в виде новейших полевых пушек. Больше других запомнился Сергеев — своим садистским издевательством над послами всех четырех дорог Башкортостана.

Посол для башкир — личность неприкосновенная, старик — вдвойне, их старейшина — втройне, а уж нанести такую обиду представителям сразу всех башкир… — большей административной глупости, действительно, трудно было придумать.

Силой навязать башкирам новые порядки не получилось. Их ответный удар был страшен. В ходе войны были разорены земли от Тобльска вплоть до Казани. Пушки Сергеева не спасли, а Петр не любил неудачников. Потому и сдал, назначив «стрелочником».

Но истинным и главным (не считая самого царя Петра), виновником этой войны являлся их прямой начальник, глава Ингерманландской комиссии, — интересного учреждения, согласно своему Уставу никому не обязанного давать отчет в своих поборах с населения и расходах полученных сумм. Наказать его не было никакой возможности — то был любимый «птенец гнезда Петрова», «счастья баловень безродный, полудержавный властелин» [А.С. Пушкин], грозный «Данилыч». Кавалер всех орденов Европы, генерал-губернатор Псковский, Александр Данилович Меньшиков. Генералиссимус русской армии. Первый русский олигарх.

Очень рад, что изыскания доктора Азнабаева подкрепляют мой вывод: «Башкиры восставали против произвола. Они видели себя автономным, но отнюдь не изначально чужеродным элементом российского государства. Они ничего не имели против его порядков, системы политических и производственных отношений в нем — монархии, крепостного права6 и т.д., пока это не задевало их собственные интересы. Вот за автономность своего общества внутри России они боролись всегда. За достойное, по их представлениям, место в системе, а не против нее» [91; 53, 183].

Сам батыр Алдар после окончания этой войны остался жить, окруженный всеобщим почетом, тарханом и старшиной Бурзянской волости. Для властей и башкир слыл непререкаемым авторитетом, верной опорой закона. Жил, искренне считая себя равным генералу. За свое высокомерие и самостоятельность он и поплатился во время следующей башкирской войны 1735-1740 гг., но это уже отдельная печальная история [92]. Для нас важно, что уже в его время жесткого бытового этнического противостояния между русскими и башкирами не было. Точнее, оно сглаживалось укорененной в духе наших народов этнической терпимостью, вытекающей из «силы вещей» [А.С.Пушкин], исторически обусловленных алгоритмов их этнокультурного развития. Межэтнические конфликты были, от этого никуда не денешься. Но и этническая терпимость, или, выражаясь научно, комплиментарность, — была, есть, и я верю, что будет. Самое крепкое братство — братство не по родственной, а по пролитой крови, братство по оружию. И во внешних, и в гражданских войнах. Вместе с Пугачевым шли Кинзя и Салават, вместе с Михельсоном — Балтачев. И последнему Михельсон как и всем «своим партизанам» [3, с.35] позволял не меньшее, чем Пугачев Салавату. Орлов восхищается ими, забывая, что именно «партизаны» Михельсона, как и любые партизаны того времени, баловались уводом людей в полон [28, с.449], под предлогом их «неправильной» политической ориентации. (Точнее, и тот, и другой были вынуждены закрывать глаза на ожесточенность своих свирепых союзников, либо — что вернее, их эти эксцессы просто мало интересовали, если не получали слишком громкой огласки, и были направлены против общего противника — т.е. целых слоев мирного, в обычном состоянии, населения). В гражданской войне понятие мирного, гражданского населения, становится весьма относительным. Прежде всего, по причине специфического поведения самого этого населения. Не мудрено, что, по описанию А.С. Пушкина, люди жили в ужасе, не зная, что отвечать любому всаднику с сабелькой на грозный вопрос: «Ты за царя или за царицу?». То же самое, по Вальтеру Скотту, творилось во время гражданской войны в Британии. Национальность и спрашивающего, и отвечающего играла отнюдь не главную роль.

С Петром Великим шел Алдар батыр Исекеев, но когда интересы башкир ущемлялись, он шел и против самого Петра. Фантастический план Павла I бросить казаков и башкир на Индию не осуществился по причине кончины императора, безвременной и насильственной. Новый император к этой затее не возвращался, будучи посажен на престол на деньги британского посла Уитворта [93, с.462], и был вынужден все свое царствование терпеть присутствие у трона убийц своего отца (вот где Н.Швецову впору бы покричать об «измене присяге»!). Но когда настала пора, вся Башкирия вновь вскочила на коня, не спрашивая о законности царствующего монарха: идти с Кутузовым — защищать Россию, и с Александром I — наносить ответный визит в Париж.

Про Гражданскую и Великую Отечественную и упоминать не станем — и так всем известно. Но при этом участие башкир оставалось во многом самостоятельным, с собственной мотивацией, что отмечают все историки, от П.И. Рычкова до И.Г. Акманова — в нашей стране, от Э. Карра и А.С. Доннелли до Д. Петерс и Д. Александера — за рубежом. Восстание Салавата в смысле проявления этнической терпимости является рубежным. Именно рассматривая его, мы можем впервые твердо сказать: перед нами действуют люди разных этносов, но единой цивилизации. Без такой терпимости создание многонациональных отрядов, причем вне закона, было бы невозможно. С позиций нашего современника иногда это выглядит, как братство по разбою. Точка зрения спорная. Но даже в этом случае неизбежно доверие друг другу, взаимопонимание именно на бытовом — самом важном уровне.

Подписанные договоры со временем можно назвать «пустой бумажкой» (В.И.Ленин — А.-З. А.Валидову), политический союз способен распасться при первой смене конъюктуры, но человеческое, этнопсихологическое взаимодоверие формируется и живет веками. Можно сказать, что именно потому, что в Башкирии приняли Пугачева, в современном Башкортостане не появилось своего Дудаева. Емельян и Салават разрушили почву, на которой мог бы вырасти Джохар. Бытовая этническая терпимость, комплиментарность, на наш взгляд, важнее политических коллизий.

Так, вся сложность проблемы «новых русских» переселенцев в Башкортостан, вся ожесточенность Гражданской войны 1917-1922 гг. в нашем краю заключалась именно в нарушении такой терпимости, навыки которой у переселенцев, в отличие от «старых русских», отсутствовали. Советская власть согласна на политический союз с Валидовым, а местные «новые русские», под прикрытием штыков пришедшей Красной Армии, издеваются над разоруженными башкирами. Получают башкиры вновь оружие — они это тоже припоминают. Здесь не столько конфликт «русские — башкиры», сколько противостояние «коренные — пришлые» [83, с.111]. Русские, жившие в Башкирии издавна, для башкир уже тогда если не «пришлыми», то «чужими» быть перестали [64, с.129] (не юридически, а на уровне общения), что прекрасно описал П.П.Бажов, а «новоселы» — еще нет (см. гл. 8).

Вернемся к Салавату. Отвлечемся на секунду от коммунистической составляющей советской идеологизации истории Отечества. Посмотрим на ее сущностный смысл. И перед нами сразу проступит ее главная черта, главное направление: это было стремление к консенсусу (всенародному согласию). Согласию, конечно, идеализированному и мифологизированному, но согласимся — лучше согласие идеализированное, но все же имевшее место быть, чем его полное отсутствие. Отсюда — идеализация героев, упрощение сюжетов: не поминать лиха, не травмировать неокрепшее историческое сознание миллионов, приобщавшихся к истории в рамках единого проекта всенародного образования.

Орлову согласие не по душе. Он обвиняет И.М.Гвоздикову и М.Г.Рахимкулова в том, что они опускали смачные подробности жестокостей Смуты, не размазывали кровь и грязь по страницам своих книг, предназначенных для широкого читателя. Но такова уж была культурная норма, принятая в советском обществе: пошлость и жестокость, неизбежные в реальной жизни, не должны были проникать выше определенной планки, в сферы, где формировалось общественное сознание. В отличие от пресыщенного Запада, советскому обществу не нужны были щекочущие нервы «страшные опасности и ужасные приключения», не нужны триллеры и ужастики. И приключений и ужасов поколение, строившее такие культурные нормы, с избытком хлебнуло в реальной жизни, а область культуры предназначалась для других целей. Такие запреты стали мешать обществу только тогда, когда оно, успокоенное стабильностью «застоя», забыло, что такое настоящие приключения и ужасы. Теперь вспомнило. Счастливы, господа?

Подобные запреты были характерны не только для советского общества. Замечено, что на русских летописных миниатюрах воины в битве всегда изображены с поднятыми мечами: результаты их действий художником не смакуются, в отличие от аналогичных миниатюр на Западе, переполненных отрубленными головами и людьми с песьими головами (так изображали поморских славян), коих крошат на части бравые рыцари, ожившими скелетами и прочим готическим кошмаром.

Это различие — культурно-цивилизационное. И люди, внедряющие в наше сознание чуждые ему нормы смакования жестокости, играют роль «пятой колонны» в «битве цивилизаций» [термин С.Хантингтона], ныне открыто объявленной Западом всему остальному миру.

3. Строители согласия

Пройдут сквозь столетья, не зная конца

Деянья героя и речь мудреца.

Забвенье и бури — все выдержит смело

Лишь мудрое слово и доброе дело!

Махмуд Канатоходец, Хорезм, XIII век

Историческое время в разных странах, даже в разных регионах одной страны, течет различными темпами. В Башкортостане, например, его течение кажется медленнее, чем, скажем, в Москве. В теории этот факт обосновал еще Г. Гурвич, а на уровне быта и на примере Уфы заметил наблюдательный С. Синенко [62, с.166]. Многие тенденции столичной жизни приходят в Уфу с опозданием. Включая те, которые лучше бы совсем не приходили. Например, отвратительная привычка советско-российской интеллигенции «пинать мертвого льва», «сжечь все, чему поклонялся, и поклониться всему, что сжигал», сваливать убогие результаты собственной деятельности на «советское прошлое», в Москве давно остывает. По крайней мере, не считается приличной. А вот в Уфе, наоборот, пробуждается с пятнадцатилетним опозданием. Как динозавр из спячки. Такое ощущение, что в период «разбрасывания камней» последним осколком задело по голове некоторых господ провинциальных политиков, выведя их из вялотекущей стабильности.

Вновь захотелось покритиковать, покричать, помитинговать. Забывая, что перестройка давно закончилась, и люди вздохнули с облегчением. Хоть по этому поводу. Но «интеллектуальную оппозицию» интересуют только процессы, происходящие в собственной голове. Политико-финансовую — известно, что интересует, и даже не интересно. Как по команде (хотя почему «как»?) появились новые «борцы с советским тоталитаризмом», наследником которого объявили РБ. Забывая главное определение тоталитаризма, данное Д.Оруэллом: тоталитаризм — это когда человек постоянно по команде верит в разное, меняет символы веры. «Выдвигаются догмы, не подлежащие обсуждению, однако изменяемые со дня на день» [94, с.152]. Вчера в коммунизм, сегодня — в демократию, завтра — в Путина, послезавтра — опять в демократию. С одинаковой истовостью. Не думая, а вещая. Заклинаниями: «демократия, тоталитаризм, режим».

И.М.Гвоздикова в свое время, невзирая на модное поветрие, не стала отрекаться от своих взглядов. Не в политике — она не политик, а в системе своего научного мировоззрения. За что заслуживает только уважения. И если Орлов не способен оценить гуманистический потенциал ее книг, если не понимает, какое впечатление производит на башкир уважительное и бережное отношение русского ученого к их истории, достойнее было бы промолчать. Я в свою очередь с трактовкой И.М.Гвоздиковой не всегда согласен, на что указывал в ряде статей [91]. И вообще, дискуссии вокруг ее и чьих бы то ни было научных взглядов — обычное явление и в науке Башкортостана, и в науке в целом.

Просто среди ученых нашей республики не принято широко популяризировать эти нормальные и неизбежные разногласия. И среди ученых вообще — не принято переходить рамки элементарного приличия, которое столь грубо пересек С.А.Орлов.

Эти традиции имеют не только отрицательные стороны. Ведь по России в целом дообсуждались до того, что магазины завалены умопомрачительными опусами Фоменко, Кандыбы, Бушкова (у нас в этой нише уместился еще С.Галлямов). Опусами людей, непринужденно путающих Екатерину Великую с Елизаветой Петровной [С.Галлямов, «Великий Хау Бен»] (какая, в самом деле, разница, если обе на «Е»?); Киев с о-вом Хиос [Носов и Фоменко, любой опус]; Людовика IX c Людовиком XI (причем это не опечатка, — у меня у самого была такая: IX вместо X [53, с.47], нет, цитату из настоящего письма первого приписывают второму, верно указывая, что последний был описан в «Квентине Дорварде» Вальтера Скотта), причем Иван Грозный полагается сыном Ивана III [А.Бушков, «Чингисхан…»] (воистину, «Иван Иванович меняет профессию»!).

Впрочем, чтобы перечислить все «ляпы» ревизионистов», не хватит объемистой книги, на одного Орлова сколько бумаги приходится тратить. К ругательствам Бушкова по адресу профессиональных историков, «проедающих деньги налогоплательщиков», после Н.Швецова [6, с.20, 59] охотно присоединился и С.Орлов [3, с.52]. Из его многостраничных обвинений в адрес И.М.Гвоздиковой, в действительности, существенным является только одно: когда Орлов, на основании показаний беглого крестьянина Плотникова (приведенных И.М.Гвоздиковой) и приказчика Хлебникова, оспаривает участь населения Симского завода, сожженного отрядом Юлая. (Кстати, столь возмущающий Швецова с Орловым памятник поставлен в Уфе все-таки Салавату, а не его отцу, руководившему, по его собственным словам, означенным мероприятием) [89].

Гвоздикова, на основе показаний самого Юлая, утверждает, что заводских людей башкиры вывели за пределы заводского городка перед его сожжением, а Орлов — что все крестьяне погибли [3, с.46-47]. С точки зрения источниковедения обе данные версии равно доказательны. Не следует забывать, что при допросе Юлая очные ставки применялись постоянно, и лгать ему не имело смысла. Я не оспариваю ни одной из этих версий. Но правильность либо неверность одной из них ничего не скажет о профессионализме И.М.Гвоздиковой: расхождение в версиях — обычное в исторической науке явление. Замечу лишь, доверять показаниям Плотникова следует не более чем показаниям Юлая. Представьте себе: идет Смута, всем известно, что заводские крестьяне толпами пристают к Пугачеву, часто проявляя аномальную стойкость и жестокость [95, с.28]. Как выразился сибирский губернатор Д.И.Чичерин: «ва всех слободах идущих к ним злодейских толп с башкирцами на адни сутки по 20 лошадей в пищу их с радостью заготовляли» [28, с.338]. И вот в Уфу является крестьянин занятого пугачевцами завода. Что, по Вашему, он должен начальству рассказать, где он был, что делал, и где остальные заводчане?

Что пугачевского полковника Юлая с хлебом-солью принимал? Так что сказать иное, чем сказал, заводчанин не мог, в независимости от того, насколько его рассказ соответствовал действительности. Не могли сказать ничего иного своему приказчику и 28 крестьян, бежавших, по их словам, после успешного штурма завода башкирами. Сам приказчик Хлебников — не свидетель, он сидит в далекой от Сима Уфе и пишет со слов этих «работных людей». Напомним, именно приказчиков заводские крестьяне-пугачевцы вешали сразу, при полном одобрении башкир.

И Гвоздикова никогда не отрицала того факта, что данный завод был сожжен, как и множество других. «22 мая повстанцам удалось овладеть Уртазымской крепостью. …Крепость была сожжена. Позднее та же участь постигла Губерлинскую и Зилаирскую крепости» [28, с.397]. Так что Орлов истеричным тоном повторяет то, что давно и ясно сказала Гвоздикова. Только при этом она замечала, что в сожжении построек по указу Пугачева нередко принимала участие немалая часть самих заводчан, с чем согласны и российские, и американские историки [95, с.28]. А Орлов сей факт замечать отказывается. Вот и вся разница. Сам факт сожжения никогда и никем не отрицался. Орлов сам описывает официозную музейную диораму «Сожжение Симского завода» [3, с.47]. Просто сожжение завода и сожжение людей, наподобие 1105 башкир аула Сеянтусы, переколотых либо заживо сожженных карателями полковника (позже — генерал-майора) Алексея Тевкелева [82, с.20] — это разные вещи. Даже из письма заводского приказчика Ивана Хлебникова, — главного реального аргумента Орлова [3, с.46], ясно, что поголовной расправы, подобной погрому Сеянтусы, на Симском заводе (самом жестоком случае в биографии Юлая) — не было.

Иначе откуда взялись 28 крестьян, Плотников и прочие информаторы? Притом, что скрыться от быстроконных башкир, знающих в окрестностях Сима каждую тропку, если бы они затеяли поголовную резню, было бы нелегко не только пешим крестьянам.

18 августа 1755 года, например, от отряда Кучукбая (той же Бушман-Кыпчакской волости, старшиной которой стал Кинзя) из роты драгун, 50 казаков и неустановленного числа обозников не сумел уйти никто (потери башкир 40 человек, включая самого Кучукбая) [92]. Штурм Сима был (Орлов знает, как занять не сдавшееся укрепление без штурма?), погибшие при нем — неизбежны, — этого никто не отрицал. (По данным Михельсона — 102 человека, по словам Плотникова — 60, по словам Юлая — 6). Тогда и бежали в панике крестьяне, разнесшие печальные известия. Но спор шел об участи оставшегося населения поселка, т.е. большинства. И Орлов напрасно выдает за открытие упоминание самого факта сожжения завода в «Истории Пугачева» А.С.Пушкина [68, с.161]. Сочинения Александра Сергеевича, включая процитированные Орловым строки, стояли на книжной полке почти у каждого грамотного жителя БАССР — Башкортостана. (Напоминаю, грамотность в Башкирии к Великой Отечественной войне стала поголовной). Причем Пушкин вообще ничего не сказал об участи самих заводчан, поскольку не знал ее. Не знаем ее и мы, но есть равно доказательные версии: либо они большей частью погибли, либо ушли с башкирами-пугачевцами, либо просто разбрелись после сожжения завода. А вернее всего, что для разных групп заводчан верна каждая из этих версий.

Цитировать документы, приведенные (а отнюдь не придуманные) И.М.Гвоздиковой, свидетельствующие о массовом участии заводчан в пугачевских шайках, мне не позволяет объем. Лучше обратитесь к ее трудам. Если больше доверия к иностранцам — рекомендую публикации Б.Э.Нольде, Д.Александера — они легко доступны — в официальном журнале РБ «Ватандаш» [96; 95]. Поскольку «пугачевские» — понятие расплывчатое, можно уточнить: командовали ими Салават Юлаев, Юлай Азналин, Каскын Самаров, Каранай Муратов, тархан Расул Ижтимясов, Иван Зарубин-Чика, Торнов-Персиянин, Сляусин Кинзин и множество прочих предводителей. Но почти все отряды уровнем выше «полка» были не мононациональными. Притом, что большинство в них на территории Башкортостана составляли, естественно, башкиры. Много было и чисто башкирских полков. Но именно в отряде Салавата документально зафиксировано постоянное присутствие русских. Что касается верности присяге… Когда одному из башкир, старшине Кущинской волости и пугачевскому полковнику Ильчигулу Иткулову, в октябре 1774 года, комендант Красноуфимска Я.Г.Савинов обратился с увещеванием по этому поводу, Ильчигул ответил письменно: «Нам склонится неможно, потому что присягу за Петра Федоровича приняли… будем противиться и с вами драться» [28, с.455]. Юлай Азналин говорил то же самое, и осажденным им заводчанам, и следствию. Рыцарское «Иду на Вы» Иткулова настолько колоритно, что, по примеру С.А.Орлова, «давайте почитаем последние строки вместе»:

Вы что-нибудь поняли? Если поняли, следовательно, Вы — знаток палеографии: документ-то на тюрки. Зато подлинный. Вообще-то подобный прием, использованный Орловым [3, с.46] — откровенное шарлатанство. Поскольку не добавляет ничего к рациональному понимаю текста читателем, а к эмоциональному — добавляет, и немало. Вне всяких разумных на то оснований. На презентации своей книжки Орлов гордо размахивал ксерокопией с обычного акта времен пугачевщины, с приложенной распиской из архива о проплате означенной ксерокопии. Серьезные историки не могут ответить ему тем же. Для того чтобы показать все документы того времени, которые перелопатила и ввела в научный оборот, скажем, И.М.Гвоздикова, таких бумаг понадобился бы целый вагон и маленькая тележка. Подобные копии документов встречаются в ее книгах постоянно, и никто это сенсацией не представляет, в отличие о «вернувшегося в историю» товарища Орлова, восторженно потрясающего обычной, одной единственной бумажкой, не представляющей собой для профессионалов ничего нового.

4. Нецензурная история

Если бы в России разрешили свободу книгопечатания,

я предпочел бы уехать в Турцию.

Барон А.А. Дельвиг, друг А.С. Пушкина

Главное обвинение г-на Орлова: официальный культ Салавата Юлаева создавался под зорким оком советской цензуры [3, с.53]. Возмущаясь подобному факту, следовало назвать альтернативные варианты, показать образы героев, созданные без участия цензуры. Таковых не найдется! Нигде в мире. Просто способы цензуры различны: где-то она официальна, где-то нет, где-то зависит от государства, где-то — от издателя, где-то — вообще не понятно, от кого, но ясно, что присутствует. А.С.Пушкин, сам немало от цензуры претерпевший, был убежден, что цензура есть обязательный элемент культурной и общественной жизни [97, с.229-230]. На столь шатком основании Орлов щедро раздает уничижительные оценки С.П.Злобину, М.Г.Рахимкулову, И.М.Гвоздиковой и т.д. Или Орлов считает, что до революции в России цензуры не было? Про культ Ивана Сусанина вспоминать не буду: надоело смеяться над одним и тем же [98, с.331-338]. Про раздутую до невероятия стычку князя Александра Ярославича (Батыевича по отчиму) со шведами на реке, по которой он получил свое прозвище — Невский, отсылаю к книгам Д.Феннела, А.Балабухи, С.Т.Баймухаметова, А.М.Буровского [98, с.298-309; 99].

Все сие не означает, что мы не должны слушать оперу М.Глинки «Жизнь за царя», и что Александр Невский ничего не сделал для блага своего народа. Это про те случаи, когда в угоду цензуре говорили несколько лишнее. Примеров же, когда наоборот, цензура не давала что-либо сказать…

Неужели С.А.Орлов не читал Лермонтова, Гоголя, А.К.Толстого, не знает, что существует множество их шедевров, к которым мы привыкли, не замечая, что их текст восстановлен лишь в конце XIX века, либо уже в советское время, т.е. спустя много лет после прижизненной цензуры? Что их современники этих текстов в классическом виде были лишены? Про Некрасова уже не говорю. Для Орлова он, скорее всего «не свой», следовательно — не поэт. (Если последнее предположение верно, то рекомендую почитать В.Я.Брюсова — наиболее крупного русского литературного критика конца XIX – начала ХХ вв.; по крайней мере по сравнению с В.Г.Белинским, интересным, конечно, критиком, умудрившимся, однако, назвать Н.В.Гоголя «критическим реалистом»).

О закулисной «демократической цензуре» ХХ века немало рассказал великий русский мыслитель И.А.Ильин [100]. Тот самый, чей прах вместе с прахом А.И.Деникина в 2006 году вывезен из Франции и торжественно перезахоронен на Родине. Иллюстрации к тезисам И.А.Ильина можно найти и в нашей провинциальной публицистике. Так, «Пирамида…» и «Ликвидация…» выходят на сайте «Уфагуб» под грифом «История Башкирии без цензуры» [101]. Посетители сайта, не поленитесь и полюбуйтесь! Сравните текст, скажем, «Молотка для кривых зеркал» [53] — как никак, единственного в 2006 году ответа на опусы Швецова, с теми выжимками из этой книги, что нахально названы на сайте «сутью аргументов». Так что действует там цензура, и еще какая!

Теперь по существу окололитературных придирок ниспровергателя культов. Львиную часть целой главы «Цензура» С.Орлов уделил сатирическим упражнениям по адресу башкирского литературоведа М.Г.Рахимкулова. Четыре страницы убористым шрифтом. Основание то же самое: в советское время опускал наиболее жестокие фразы в переизданиях текстов Ф.Д.Нефедова, М.В.Лоссиевского, Р.Г.Игнатьева.

Орлов их все добросовестно приводит, без его длинных комментариев эти, опущенные в советских изданиях, цитаты из объемистых работ всех трех авторов умещаются на одной странице [3, с.54-55]. Наибольшая из них по объему и содержательности — из очерка Лоссиевского «Салават и Фариза».

Про купюры из произведений Нефедова ничего неизвестно, в том числе самому Орлову, сколько тот ни старался. С досады иронически нарек Нефедова «самым благонадежным», желчно добавив «неслучайно отрывками его работ полны школьные учебники» [3, с.57]. Самому Орлову, видимо, желательно, чтобы школьные учебники были полны отрывками из планов А.П.Волынского по истреблению башкир хотя бы вдвое [46, с.41]. Вот не нравится ему Нефедов, как он посмел писать о башкирах с уважением и любовью! Как мог столь невыгодно сравнивать их с типажами «новых русских» переселенцев! Не иначе — купленный «рахимовским режимом», возникшим почти через столетие после смерти Нефедова! Но В.И.Даль, писал о башкирах то же самое! Может быть, над создателем «Толкового словаря…» поиронизируем? С Игнатьевым — несколько лучше, три строчки, не имеющие никакого исторического значения (эмоциональное — имеющие), Орлов нашел. Всякий труд заслуживает награды, но…

И только в примечании, мелкими буковками, Орлов вынужден признать, откуда взяты дровишки для его «обличений». «К чести М. Г. Рахимкулова, он восстановил указанные купюры в последнем издании этой работы Р. Г. Игнатьева: Башкирия в русской литературе. Уфа, 1990. Т. 2. Однако наши доморощенные салаватоведы продолжают хранить по ним гробовое молчание» [3, с.56]. А о чем «салаватоведам» кричать, что в этих купюрах ценного или нового?

Поясняю, «последнее издание», — это 1990 год. За год до краха СССР М.Г. Рахимкулов уже освободил свои издания от купюр, вызванных условностями, ставшими отныне ненужными. Купюр, без того незначительных и по объему, и по содержанию. Вот отсюда Орлов и взял материал для своих обличений: что же вы в 1962 не все опубликовали, злые националисты! Ужо вам! Получается, что все возмущения Орлова — пустословие, спор ни о чем. Но только для тех, кто удосужится прочитать примечание.

Но интересно, что именно выпустил М.Г. Рахимкулов по указанию цензуры, какие сокровища мы потеряли. Выясняется, что невеликие. По Лоссиевскому — разговор отдельный. Вообще-то М.В.Лоссиевский пользовался полевыми материалами башкирского фольклора. Но весьма своеобразно перерабатывая их для печати. Сравните слог башкирских сказаний с публицистикой Лоссиевского — убедитесь. В отличие от Беляева, Уметбаева, Дмитриева, стиль и дух баитов и дастанов ему передать не удалось. Конечно, в том нет его вины. Настоящая заслуга Лоссиевского — отнюдь не из области фольклористики, а в том, что он впервые в русской науке (если не считать эпизодических намеков П.И.Рычкова и В.Н.Татищева) классифицировал башкирские шежере как летописи, как серьезный исторический источник [102]. (Правда, назвав их «арабо-татарскими хрониками»).

Так, его сюжет с бегством Фаризы меня просто насмешил. А комментарий Орлова к нему — удивил. «Можно заметить — философствует Орлов, — как исторические факты переплетаются здесь с народным сказанием» [3, с.55]. Не соглашусь с «независимым историком, журналистом» и «литературоведом» Орловым. В действительности, «можно заметить, как исторические факты переплетаются здесь» не «с народным сказанием», а со стилем дешевой мелодрамы XIX века. Той самой, о которой А.С.Пушкин сказал: «Молодые писатели вообще не умеют изображать физические движения страстей. Их герои всегда содрогаются, хохочут дико, скрежещут зубами и проч. Все это смешно, как мелодрама» [97, с.126]. Стиля, вполне в духе Фенимора Купера и Майн Рида, обожаемых во времена Лоссиевского провинциальной интеллигенцией. К слову, интеллигенция того времени была непритязательна, тогда и Пушкин, и Л.Толстой, и Гоголь считались писателями регионального значения, зато Гюго и Фенимор Купер — всемирного [В.Г.Белинский]. В почете были Писарев и Добролюбов, а не Ф.Тютчев и Л.Толстой. Русская классика еще не нашла понимания на Родине, отсюда и засилье заемных вкусов в духе «Следопыта» и «Охотников за скальпами».

Я не могу заполнять объем своей книжки этой мелодрамой, простительной для уровня краеведа XIX века. У кого есть «Пирамида…» Орлова — перечтите сами. У кого ее нет — потеря небольшая, никаких исторических фактов в этом отрывке нет, как нет и правдоподобия. Все эти «Салават, с налившимися кровью глазами, с пеною у рта, не сознавая сам, что делает, бросился он, как безумный на беглянку, и с размаху отсек ей правую руку… разорвал на ней платье, привязал к дереву, натянул лук…» [3, с.55] …впрочем, я нечаянно почти исчерпал крамольную, по мнению Орлова, цитату. В отличие от последнего, я считаю, что она дискредитирует не Салавата, а интеллектуальные способности тех, кто приводит эти литературные упражнения в качестве исторического источника.

Что это за «крепкая стража», позволяющая пленной Фаризе выйти через один выход из пещеры также легко, как ее ввели в другой? Салават родился в окрестностях Ая и не мог не знать всех ходов и выходов Айской пещеры, своего схрона, из которого якобы так легко бежала пленница. Что за Салават, пытающийся напугать башкирку Айской пещерой, которую она знала с детства не хуже его самого? Что за «свирепый Салават», который «почти целую неделю бился с Фаризой, склоняя ее добровольно уступить своей страсти»?

Других забот не было у 19-летнего командира трехтысячной орды, вдобавок имеющего трех законных жен и легион приписанных ему фольклором любовниц всех национальностей Урала? Причем здесь европейская романтическая интрига в противостоянии между семьями Юлая Азналина и Кулуя Балтачева? История и народная память о таковой прочно умалчивают.

О старшине Балтасе существует много фольклорных сюжетов: и недоброжелательных, и нейтральных [37]. Так, имя могущественного Кулуя Балтачева перешло Балтачевскому району Башкортостана. Но ничего близкого по сюжету случаю с Фаризой в них не найти, поскольку означенная фантазия полностью противоречит реалиям башкирского быта того времени.

Балтачев жаловался на Салавата и его отца много и подробно, представил длинный список разграбленного их воинами в его доме (на «2000 рублев одеждой и посудой, и 3000 золотыми и серебряными деньгами»), вплоть до последней тарелки (не простой, понятное дело, а золотой, скромный старшина Балтас ел, буквально как король, на злате и серебре), и уж сюжет с невинно убиенной дочерью не упустил бы. В описании своего утерянного богатства Балтачев несколько перестарался. Он напомнил мне дочерей другого, также крутого нравом командира, но уже ХХ века — Георгия Жукова, которые требовали вернуть вагоны «трофейного» добра, честно заработанные их героическим папой, коих у него конфисковали занудливые товарищи из Госбезопасности.

И люди Салавата, и люди МГБ, конечно, не ангелы. Стоило обиженным ими начальникам вновь войти в силу, и тех, и других за описанное выше избавление от «нажитого непосильным трудом» ждал суд, скорый и немилостивый. Но, уверен, у графа Панина, руководившего Следственной комиссией по пугачевщине, при чтении «телеги» скромного Балтачева брови ползли вверх — однако! Откуда такие дровишки у законопослушного башкира? Для сравнения, «для принадлежности к первой гильдии, например, в Ярославле достаточно было в 1759 году иметь 32 рубля», «в 1730-х годах посадские бюджеты [т.е. бюджет целого города. — А.Б.] в основном колебались от 100 до 1000 рублей. В начале царствования Екатерины II только в шестнадцати городах посадский бюджет превышал 1000 рублей» [103, с.387-388]. Бойцы Салавата действительно поживились — за один налет на дом ненавистного Балтаса нашли в нем пять городских бюджетов, не считая табунов коней и гор оружия.

А может быть, брови у Панина никуда не ползли, он знал, что взятки в XVIII веке берутся легко и непринужденно. Как говорил генерал Ягужинский Петру I: «Государь, если ты действительно казнишь всех, кто взятки берет, ты останешься без подданных. Мы все берем, только одни сие делают тайно и умно, а другие — открыто и глупо». Чемпионом по казнокрадству следует признать человека, действительно великого — Светлейшего князя Потемкина-Таврического. Как сообщал английский посол своему королю, Потемкин уже неподкупен, потому что «должный миллионы, он и берет из казны миллионы, ни у кого не спрашивая отчета» [93].

Скоро его превзошел в столь увлекательном занятии следующий фаворит Екатерины — Платон Зубов, не отмеченный при этом в истории ничем великим. Башкирские командиры (Кыдряс Муллакаев, например), как и казачьи, также не хотели отставать от прогресса. Возможности были: от них зависело, кого из небедных общинников отправить в поход за Тобол или Вислу, а кого оставить прохлаждаться в чудных долинах Урала. Гвоздикова описала судебные разбирательства по этому поводу подробно [28, с.191-198].

Подозрения во взяточничестве Балтачеву не повредили, тем более что правительство не могло позволить себе разбрасываться столь ценными людьми: Балтачев остался самым крупным башкирским предводителем, не принявшим Пугачева и воевавшим с ним (точнее, со своими личными врагами — Юлаем и Салаватом). Правда, в неуемном стремлении разделить башкир на «красных» и «белых», С.Орлов нашел еще один довод:

«Но только один пример: в декабре 1773 года отряду пугачевского полковника башкира Абдулова противостояла команда, которой руководил башкир Исмагил Тасимов. Тот самый — основатель Петербургского горного ин­ститута. Кто у него в «карателях»? — сто сорок башкир и 400 крестьян...?» [3, с.35].

Пример «только один» (из действительно известных старшин, не считая еще Кулуя и Сагита Балтачевых — но у Кулуя, как увидим, просто не было выбора). Но сразу неудачный.

Посмотрите на численность отряда и сравните с десятками тысяч воинов, откликнувшихся на призыв Кинзи-абыза Арсланова. У одного лишь Салавата Юлаева, согласно показаниям и Пугачева, и Михельсона, служило до 3000 башкир! Не меньше — у Караная Муратова, от 2 до 3 тысяч — у старшины Акбулата Ракаева, …перечислять можно долго. Так что в случае с Тасимовым перед нами — не «противостояние», а обычный местный отряд самообороны.

А Исмагилу было, что оборонять — свои рудники, которые пугачевцы могли разорить, не разбирая, кому они принадлежат — ему, или их (и его) врагам, русским заводчикам. Тем более что в последнем вопросе сам Сенат разбирался с 1757 по 1770 гг. [104, с.28].

Кстати, обратите внимание на состав отряда — на любой стороне ватаги крестьян обычно группировались вокруг башкирского боевого ядра, с башкирским предводителем. В хаосе Смуты именно они — элемент порядка. Так, крестьяне села Мамадыш просили пугачевца, башкирского походного старшину Кузмета Ишменова прислать к ним команду в сотню башкир — как верную защиту от любых мародеров в столь Смутное время [28, с.357]. Расплатилась власть за верную службу с Тасимовым сполна — полной ассимиляцией его семьи [104, с.27].

Вообще, подсчеты сравнительной численности «верных» и мятежных башкир в пугачевщину профессиональными историками давно произведены. В том числе И.М.Гвоздиковой [28, с.185, 304-305].

Неоспоримо, что за Кинзей, Салаватом и Пугачевым пошло подавляющее большинство башкирского народа, включая его элиту.

В своих, конечно, целях, отнюдь не классовых. Поэтому Орлову не следует прикрывать свою концепцию примерами исключений, выдаваемых за правило.

Второй крупнейший, наряду с Исмагилом Тасимовым, башкирский рудопромышленник, Туктамыш Ижбулатов, пользовался огромным уважением со стороны Салавата, судя по переписке [104, с.33]. Вообще, общий мотив переписки башкирских предводителей, и «верных», и «пугачевцев»: Алибая Мурзагулова, Кинзи Арсланова, того же Туктамыша, по своей прагматичности более всего соответствует лозунгу, выдвинутому Валидовым в 1917 году: «Мы не красные, мы не белые, мы — башкиры!».

В антиправительственных выступлениях Ижбулатов до пугачевщины замечен не был. В 1755 году Туктамыш со своими сторонниками мгновенно и самостоятельно подавил очаг башкирского восстания на землях своей родной Гайны. Человек был храбрый, независимый от чужого мнения, опытный и авторитетный. Но времена изменились. Со своим тысячным отрядом Туктамыш участвовал в штурме г. Осы и Казани Пугачевым. Письменно признал его Петром III [104, с.33], получил чин полковника. Чтобы не пересказывать материалы Н.М.Кулбахтина, отмечу кратко: подозрения в участии в пугачевщине против Ижбулатова были настолько сильны, что, несмотря на его огромные заслуги перед правительством, его лишили звания депутата [104, с.34].

Оправдывался перед властями он точно так же, как Юлай: «не своей волей за Пугачем шел», «силою с собой возили»… вместе с его внушительной дружиной. Но докапываться до истины власти не стали — очень скоро выяснилось, что если следовать букве закона, то в Башкирии императрица рискует остаться без подданных — настолько широко было участие башкир в Смуте.

То же самое получилось с… православными священниками: оказалось, что если наказать всех, торжественно благословлявших самозванца, Поволжье останется без духовенства.

Салават и Юлай стали жертвой ритуальной, но возможно, это и врезалось в память народу, еще более выделив самого молодого «бригадира Пугач-падши» из когорты не менее лихих башкирских вождей. Позже память об остальных предводителях стала забываться — невозможно сочинять баиты о каждом из шести [Н.М.Кулбахтин] или восьми [С.Таймасов] с лишним десятков военачальников. А Салават — остался в народной памяти. И когда мы чтим его, мы отдаем дань памяти и Кинзе Арсланову, и Каранаю Муратову, и Расулу Ижтимясову, и всем, не менее значимым, но менее прославленным в литературе героям трагической Смуты.

За Пугачева лихо воевал и сын самого заслуженного и могущественного из искренне преданных царям тарханов, Таймаса Шаимова. А ведь Шаимов был старшиной самого многолюдного башкирского племени — Табын, победителем казахов и послом к ним, вместе с Алдаром Исекеевым добившимся присоединения Младшего жуза к России, личным врагом предводителя башкирского восстания 1735-40 гг. Юсупа батыра Арыкова, соратником знаменитых И.И.Неплюева и И.К.Кириллова [105]!

Если уж такие люди восстали против властей, значит, не все было в порядке в государстве Российском!

Вернемся к Кулую Балтачеву, поскольку фигура это весьма неоднозначная. Он действительно был храбрым и сильным воином: в войне с Салаватом Кулуй получил две раны и продолжал воевать.

По преданию, земельный спор с такими удальцами, как Таймас Шаимов и молодой тогда Юлай Азналин, Кулуй решил в ходе борцовского поединка, одолев их по очереди. Он на самом деле служил бессменным командиром 3000-ного башкирского воинского корпуса, воевавшего в 1771 году в Польше [28, с.154].

Вполне вероятно, что именно там он пополнил свое богатство, тем же способом, что Салават — на войне гражданской. Как ни прискорбно, мирное население того времени в зоне военных действий рассматривалось и казаками, и башкирами, и даже регулярными войсками, если не как боевая добыча, то как объект узаконенного вымогательства. Русский генерал, даже в Первую мировую, мог показать нагайкой на неприятельский город, и сказать казакам: «Ребята, возьмете город — даю вам два часа на разграбление. Через два часа любого уличенного в мародерстве сразу поставлю к стенке!».

Только непонятно, почему тот же Кулуй в Польше XVIII века, или русский генерал в той же Польше ХХ века — герои, а Салават при взятии Магнитной или Сима — по мнению Орлова, злодей. Давайте мерить современников одной меркой.

Другое дело, что война гражданская — явление намного более трагическое и болезненное для нашего сознания, чем войны внешние. Все воевавшие и погибшие с обеих сторон — наши предки, всех мы должны помнить, и многих — чтить по заслугам. Но вскрывает эту засохшую рану нашей истории не я, а Орлов. Грубо, без всякой сдержанности и естественного уважения к памяти павших и к культуре башкирского народа.

Одной из малоизвестных причин столь эффектного участия башкир в Смуте была причина, очень актуальная и для Российской армии ельцинских времен.

Дело в том, что башкирские ветераны за свой последний, изнурительный поход 1771 года против калмыков не получили обещанного жалованья и наградных. (Яицкие казаки на калмыков вообще отказались идти, и взбунтовались; а башкиры и мишари — пошли). Притом, что снаряжались они за свой счет, а жалованье им обещали «наравне с донскими» казаками еще за поход в Польшу.

Сам Кулуй почему-то на невыплату не жаловался, как не жаловались и наши генералы 1990-х гг. Видимо, мужественно переносили тяготы генеральской службы, подавая похвальный пример младшему командному составу, зачастую не знавшему, чем прокормить свои семьи.

Да поклониться нужно нашим молодым офицерам, за то, что вытерпели все издевательства (зачастую гася при этом собственной кровью все-таки полыхнувший пожар гражданской войны в Чечне) и не дали ввергнуть всю страну в новую Смуту!

Башкирские воины XVIII века оказались менее терпеливы. 7000 ветеранов, включая 3000 джигитов, прошедших настоящую войну в Европе — прекрасное горючее для войны гражданской! Ирония судьбы — именно в 1773 году деньги башкирских воинов подошли по замусоренным каналам имперской бюрократии к своей законной цели. Но раздать их не успели — ровно через 10 дней началась пугачевщина [28, с.153].

5. Мобилизация

Я созвал всех, владеющих буздыханом и клычем.

Нас собралось не так много, как батырей Тимура,

но каждый из нас был храбрым яу. А как мы дрались!

Джалык-бий, «Последний из Сартаева рода»

Орлов пространно описывает жестокости, которыми сопровождалась мобилизация Салаватом людей в свое войско. Приводя один единственный пример — гибель братьев Аптраковых, о которой впервые поведал миру не Сергей Орлов, а Степан Злобин. Описывает, не принимая во внимание суть этой ситуации.

Во-первых, вопрос — кто проводил железной рукой мобилизацию? Неужели один Салават сжег троих здоровенных братьев — служилых башкир, воинов? А остальные жители аула, да и всей волости куда смотрели? Неужели кучка мятежников могла бы безнаказанно разъезжать по башкирским владениям и сжигать живьем их жителей, вооруженных ничуть не хуже, чем они сами?

Такая мобилизация была возможна только в том случае, если осуществлялась при поддержке самого населения — других военных сил у пугачевцев не было. Во-вторых, положение башкир сильно отличалось от положения остального населения края. Этот служилый народ — самостоятельная военная сила. Любой егет (джигит), тем более — батыр, обладал на курултае и йыйыне (совете, сходе общины) таким же голосом, что и тархан, и сотник (кстати, таков реальный, официальный чин Салавата Юлаева). Сие описывал в 1737 году И.К.Кирилов: «…иштяки, с луками и копьями, не имея между собою главных» [12, с.112]. Конечно, теоретически. Но! Только на йыйыне. В набеге, на войне приказ вышестоящего — закон, он может сделать с нарушителем все, что захочет. Может повесить за ослушание, может руку отрубить (бывали такие прецеденты в Войске Башкирском), и ничего ему за это не будет.

Более того, никто даже не донесет — круговая порука. То же самое было у казаков: «Ты — казак, пей, гуляй, а крикнул батько — «на коня!», и ты уже не свой» [А.Н.Толстой]. Но только в том случае, если сами воины признают его вождем. Башкиры Салавата своим вождем признали. Но не одного Салавата.

У башкир, тем более в эпоху Смуты, всегда было много, куда больше, чем на Дону, таких «батек»: родовых, духовных или служилых предводителей, нередко — самой разной политической ориентации. Как жаловался на башкир Петру I казанский губернатор П.Апраксин: «Народ их проклятый, многочисленный, и военный, но безглавный, никаких над собою начал» [Мат-лы по истории БАССР Ч.1. с.179]. Такой строй называется в науке «военной демократией». Поэтому участие, скажем, Кулуя Балтачева, Исмагила Тасимова, Алибая Мурзагулова, Ямансары Яппарова (последних двух — весьма переменчивое) в боевых действиях против Пугачева никак Салавата не дискредитировало и на его популярности в народе не отражалось. Но все сие не отменяло насилия при мобилизации, скорее, предполагало его.

Что касается патриотичности мобилизации… Возьмем Великую Отечественную войну. Патриотический подъем был действительно грандиозным. Он был! Пример из семейной хроники.

Вспоминает подружка моей бабушки, Бердиной Суфии Насибулловны: «Во время войны в Уфе мужчин почти не осталось. Однажды, после работы, собрались мы, женщины, на праздник. Кто что принес — хлеба, консервы. Трудно было, но жили дружно. И зашел к нам на чай парень один, все его знали, у него бронь была. И вот поднимается Суфия-ханым [мама моего отца. — А.Б.], а она всегда очень скромная, тихая была, слова лишнего не скажет, и твердо говорит: «Наши мужья и братья на фронте. Место мужчины – там. Я не могу сидеть в одном кругу с человеком, не знающим своего места». Встала и вышла. Все помолчали и одна за другой потянулись за ней, разошлись». А я ее хорошо помню, человек была удивительно умный, чуждый всякой позы и выспренности. Как думала, так и сказала — значит, не могла иначе. Но вопрос возникает: а тот парень виноват, что у него бронь? Жестоко? Да. Но таков был настрой. Настрой искрений.

Но попробовал бы кто-нибудь из призванных не пойти на фронт: что бы с ним сделало родное государство в 24 часа? И это никак не может дискредитировать ни данное государство, ни патриотизм народа, ведущего войну.

Насилие неизбежно при любой мобилизации, даже самой патриотичной. А у кочевников еще сложнее. Они — вольный народ. Раньше как было — хочу, пойду на войну; саблей помахаю, хочу — в юрте лежу, на курае играю. Но в рамках ожесточенной гражданской войны такая позиция стала недопустимой, причем для обеих сторон: «или — или», «кто не с нами — тот против нас!», «иного не дано!». Именно суровость Салавата при наборе его башкирской дружины свидетельствует об этнической терпимости: его враждебные акции были направлены не по национальному признаку, а по простому принципу: ты за царя, или за царицу? Как говорил знаменитый викинг Рагнар Лотброг (Волосатая Штанина): «В жизни важно только знать, кто твой друг, а кто враг».

6. Война Салавата

На том берегу речушки Ая косоглазые варвары подняли изогнутые луки, пустили стаю стрел, раздался нарастающий, как бы волчий вой… — триста эстляндских стрелков Ливена и сам подполковник были поколоты, порублены, раздеты до исподнего.

А.Н.Толстой, «Петр Первый»

Орлов и Дильмухаметов напрасно выдают за свое открытие наименование пугачевщины «гражданской войной». И.М.Гвоздикова, например, ясно писала: «Крестьянскую 1773-1775 гг., как разновидность гражданской войны, характеризует особая острота классового антагонизма» и т.д. [28, с.498]. Вот только пошлое осовременивание терминов «оппозиционерами от истории»: «белые», «красные», «юго-западный фронт», произвольная нумерация: «I Гражданская» и т.п. — именно в стиле советского Агитпропа, который они столь рьяно критикуют (до чего актуальный объект для полемики, не правда ли?). Но гражданская война — очень сложное состояние системы, в ней переплетаются признаки классовых, национальных, цивилизационных, правовых и статусно-ролевых конфликтов [91]. Какая из этих тенденций в конкретном явлении наиболее значима — историки спорят третье столетие. Поэтому эту главу я назвал просто: война, не уточняя ее характера. Чтобы вмешиваться в такую дискуссию, уровень брошюр Орлова, в отличие от монографий И.М.Гвоздиковой, признайтесь честно, недостаточен. Поэтому оставим этот сложный вопрос для другой публикации, и перейдем к чисто военным аспектам характеристики движения Салавата.

Кстати, будь я радикал-националистом, порадовался бы: все более или менее стоящие исторические аргументы Н.Швецов позаимствовал у И.Кучумова, почти вся концепция «Пирамиды Салавата» С.Орлова легко прослеживается в давнем творении А.Дильмухаметова «Лики Салавата». Избытком оригинальности «защитники прав русских Уфимской губернии» не страдают. Забегая вперед, отмечу — определенной заметностью брошюры Орлова обязаны исключительно грамотной пиар-компании и своим публицистическим, стилевым, но не научным достоинствам. Как историка его нельзя рассматривать ни по форме, ни по содержанию. Может быть, рано. Как публицист он мне скорее нравился, до «Пирамиды…». Про Швецова и этого не скажешь — стиль его изложения не менее натужен, чем аргументация. И вызывает какой-то интерес только в силу незанятости оппозиционно-публицистической ниши, по принципу: «на безрыбье и рак рыба».

Орлов прав в том, что «полководческий гений» Салавата Юлаева переоценивать не следует. Но и недооценивать его организаторские способности — неразумно. Командовать трехтысячным «башкирским войском», как он сам отрекомендовал Пугачеву свой отряд [28, с.411], войском, среди которого — сотни мужей, поседевших под шлемом, ветеранов Семилетней войны с Пруссией, Польской и Калмыцкой военной компании [28, с.149-154]… Не за красивые же глаза, пошли эти воины за девятнадцатилетним юнцом? Взгляните на внушительный список волостных, юртовых и походных старшин, приведших ему под начало свои ополчения, составленный самим А.В.Суворовым [28, с.457]! Нужно было в считанные дни и месяцы приобрести немалый авторитет, чтобы управлять многонациональным и буйным воинством, творить суд, создавать собственную администрацию в обстановке Смуты, проводить мобилизацию и вести многосторонние переговоры. Салавату все перечисленное удавалось. Причем оперативное пространство действий Салавата превышало территорию многих европейских государств того времени! Михельсон был весьма озадачен обширностью театра военных действий [28, с.392], а Салавата сие обстоятельство почему то не смущало. Официальное звание Салавата в 19 лет — сотник (уже немало, выше, чем у самого Пугачева: хорунжий). Но Салават не остановился на достигнутом. Доблесть его бойцов, упорство и дерзость атак документально засвидетельствованы его противниками: самим Михельсоном, генералами Фрейманом, Декалонгом, Станиславским, майором Дуве [28, с.291, 393, 399].

Кстати о Михельсоне. И И.М.Гвоздикова, и Н.М.Кулбахтин описывают его в самых уважительных тонах [28, с.391-392]. Во-первых, отдавая должное талантливому и храброму человеку, любимцу Суворова. А во-вторых, потому что нехорошо клеветать на мертвых. О последнем Орлов прочно позабыл. Он неоригинален даже в мелочах. Так, не Орлов, а именно Назир Мурзабаевич Кулбахтин рассказал широкой публике, что злобинская версия перехода Салавата к Пугачеву, отраженная в знаменитом памятнике работы С.Тавасиева — художественный вымысел, условность. Командовал сводным отрядом в 1000 всадников, посланным против Пугачева, но без боя перешедшим на его сторону, вовсе не Салават, а старшина Алибай Мурзагулов [105]. И никаких речей перед этим воинством Салават, понятное дело, не вел. (Хотя мог, несомненно, вести их в другие моменты своей боевой биографии). Отчего и скульптура Сосланбека Тавасиева и роман Степана Злобина не лишились художественной и исторической достоверности, что и отметил Н.М.Кулбахтин. Потому что дело художника — не рабское копирование фактов эпохи, а передача ее духа. На мой взгляд, и Злобину, и Тавасиву это удалось.

Именно Н.М.Кулбахтин рассказал, что Салават был выдвинут позже, при осаде Оренбурга по рекомендации Кинзи Арсланова — предводителя всех инородческих сил Пугачева, истинным главой и душой башкирского мятежа. Человеком, в то время намного более авторитетным, чем Салават. Именно Арсланов открыл для Пугачева и капрала Белобородова — будущего пугачевского «фельдмаршала». Кстати о фельдмаршалах.

Конечно, «полковник» у Пугачева, и полковник настоящей регулярной армии — две большие разницы. Но Орлов напрасно над этой разницей издевается [3, с.21] — ее никто и не отрицал.

Но давались эти звания не с потолка, как он себе, видимо, представляет. Они отражали реальную иерархию внутри пугачевского воинства. Поэтому лидерство по количеству высоких чинов из башкир ясно показывает, кто был реальной силой в его «армии», кого самозванец был вынужден ублажать. Орлов пренебрежительно заметил: «одному башкиру присвоили даже звание фельдмаршала» [3, с.21]. Не «одному башкиру», а одному из депутатов Уложенной Комиссии от башкир, старшине Базаргулу Юнаеву [105]. Точно такой же статус был у Туктамыша Ижбулатова, о котором уже шла речь. А также у есаула Тимофея Падурова, который удостоился исключительной оценки уже со стороны настоящей государыни — казнен вместе с самим Пугачевым.

Звание фельдмаршала Юнаеву дали за огромный авторитет среди башкир, а авторитет — это новые тысячи рубак и лучников, несущихся на диких конях на помощь самозванцу. Вторым из двух фельдмаршалов у Пугачева был Иван Белобородов, обучавший за считанные недели толпы голытьбы регулярному строю так, что Михельсон принял однажды его отряд «за деташмент генерал-поручика и кавалера Декалонга» [68, с.160]. Правда, внешним, строевым сходством дело и ограничилось, но и это — удивительное достижение. Чтобы превратить пахарей и литейщиков в солдат, в настоящей армии тратились долгие годы (срок службы — 25 лет), по армейскому принципу: «Вот тебе три мужика, сделай из них одного солдата». Подразумевалось, что двое из трех погибнут под батогами.

Именно поэтому башкиры и казаки сразу брались за оружие при одном подозрении, что «регулярство» распространят и на них [68, с.110]. Но свобода от рекрутчины имела и обратные следствия. За любую свободу приходится чем-то платить. Отсутствием собственных регулярных частей, например. Зато башкиры все, поголовно, считались воинами иррегулярной конницы. С конца XVI века — формально, а с 1798 года — юридически, вплоть до регламентации всех сторон жизни. Но по Уставу русской регулярной армии казакам и башкирам вообще запрещалось самостоятельно вступать в ближний бой с тяжелой и средней регулярной кавалерией. Да и легкой (гусары), при равном количестве, казаки и служилые инородцы обычно уступали. Все же лучшие в мире (оценка Наполеона) конные ополченцы — но против лучших в мире профессионалов (оценка Шарля де Линя, принца Нассау-Зингена). (Вообще лучшими гусарами считались мадьярские; польские и прусские гусары — это, в действительности, не легкая, а средняя, иногда — тяжелая кавалерия).

Казаки и башкиры как род войск служили для других целей. Для разведки, добычи «языков», набегов, партизанских действий, обеспечения своих и разрыва вражеских коммуникаций, рейдов по тылам, разгона и уничтожения уже отступающих регулярных войск: чтобы ширилась паника, чтобы не успели собраться вновь. В этом им равных не было. Примерно как отряды диверсантов-коммандос, разноцветные «береты» в современной армии. Убежден, будь в армии Салтыкова не 531 [28, с.149]7, а хотя бы 3000 башкир (как у Салавата на Урале, у Кулуя Балтаса в Польше), под Кунерсдорфом Фридриху Великому, без того близкого к самоубийству, не собрать бы вновь свои разбегавшиеся войска, история Европы могла пойти совсем по другому пути. А.М.Буровский даже предположил, как именно: «Фридриха увозят башкиры спиваться в Березов» [44, с.129]. «Фридрих, сидит в кибитке, бешено мчащейся в Березов, размазывает слезы по своей свирепой сизой морде, …пытается сулить денежки конвоирам, а башкиры и татары [мишари, наверное? — А.Б.] Фридриха не понимают» [44, с.128]. И следствия для судеб Европы соответствующие, на пару страниц мелким шрифтом. Читать очень интересно.

Но против залпов картечи, каре пехоты и сомкнутого строя драгун, в открытом бою они неэффективны. Использовать их не по Уставу — как забивать гвозди микроскопом.

А в пугачевщину башкиры, казаки и мишари действовали не по Уставу. Потому что выхода не было — не было у самозванца, кроме них, никаких организованных вооруженных сил, крестьяне — это масса, а не сила. Башкиры уступали солдатам Михельсона, но задерживали, ослабляли их, заставляли биться всерьез. Он сам об этом свидетельствовал [28, с.393]. А сквозь массы голытьбы отряд Михельсона проходил, как проходит сквозь масло раскаленный нож.

Вне Башкортостана войско Пугачева увеличивалось в несколько раз, достигая 25-30 тысяч человек [68, 168]. А сражений, подобных яростным стычкам башкир с Михельсоном — не было. Исключая последний бой под Казанью, где, кстати, вновь отличился «ограниченный контингент» башкир [68, с.165, 169]. Они первыми ворвались в город и последними полегли под залпами Михельсона. Орлов сокрушается, что после этого побоища Михельсон отпустил от 5 до 10 тысяч пленных крестьян (заметьте, никогда башкиры не собирались в эту войну таким скопищем, хотя общее число их участников в Смуте оценивают до 50 тысяч; и обратите внимание, каков разброс оценок потерь пугачевцев, мы к нему еще вернемся), отпустил, «даже не выпоров» [3, с.37]. Но в данном случае дело не в милосердии, а в том, что иначе быть не могло! Только и забот было у небольшого отряда потрепанных, выдохшихся солдат, как пороть и вешать такую ораву! Михельсон — не палач, а солдат, палачей в армии и государстве Российском без него хватило.

Трусливо разбегавшиеся от толп пугачевцев, после прихода Михельсона они мгновенно смелели и начинали вымещать злобу на побежденных. Отрезанные уши, носы, четвертованные и повешенные [28, с.468] — это не выдумка советской пропаганды, все это было! Орлов все сие не опровергает (нечем), но и не вспоминает. Он вспоминает о милосердии Екатерины [3, с.38]. Екатерина действительно жестокостью не отличалась, но разве казнимым было от этого легче висеть на крючьях, поддетых под ребра?

Михельсон практически один спас страну от разгоравшегося пожара, гоняясь за мужицким царем по территории, сопоставимой по размерам с Францией! Такова оценка А.С.Пушкина [68, с.160]. Но почему Орлов сравнивает Салавата именно с Михельсоном? Салават-то, в отличие от Михельсона, был только одним из башкирских предводителей, проявивших инициативу, храбрость и организаторский талант. Были из них и поважнее Салавата, причем не проявившие документально зафиксированной жестокости. Кинзя Арсланов, например, на фоне того страшного времени может показаться и вовсе рыцарем без страха и упрека. Были офицеры и повыше подполковника Михельсона чином, сравнение с которыми оказалось бы скорее в пользу Салавата.

Губернатор Оренбурга генерал-поручик Рейнсдорп, например, чья глупость позволила казацкому мятежу превратиться в Смуту. Ни одной победы означенный губернатор не одержал. Информационную войну проиграл безграмотному самозванцу вчистую (такова оценка А.С.Пушкина, конечно, в терминах своего времени) [68, с.204]. (Призывы Салавата, напротив, люди помнят уже третье столетие). Рейнсдорп собственноручно направил к Пугачеву знаменитого каторжника Хлопушу (Афанасия Соколова), который принес позже немало хлопот, служа Емельяну верой и правдой [Е.В.Тарле]. Выше Салавата по настоящей Табели о рангах был и майор Дуве, трусливо сбежавший из Бирска, едва заслышав о подходе Салавата [3, с.43]. Еще выше — полковники Якубович и Обернибесов, на виду у которого башкиры творили, что хотели [68, с.162], много выше — генерал-майор С.К.Станиславский. Этого А.С.Пушкин, первый историк пугачевщины, печатно назвал трусом, постоянно прятавшимся со своей командой «в своей любимой Орской крепости» [68, с.162]. Противник Станиславского, внушивший генералу такой страх, известен из его собственных донесений — это башкиры [28, с.291].

Одно замечание по поводу реляций офицеров регулярных войск. Я не сомневаюсь, что свои потери они считали правильно — такова была практика европейских армий того времени. Но вот потери вражеские… Слово А.М.Буровскому, серьезному историку, философу и талантливому литератору. Певцу Российской империи, Суворова, Багратиона, «цивилизаторской миссии» русской армии на диком, по его мнению, Востоке. В антипатиях к русской армии его заподозрить сложно. Победы Суворова над турками были реальными и ошеломляющими. Но однажды, когда А.В.Суворов, диктуя реляцию, сгоряча заявил совсем уж астрономическую цифру «убитых» солдат противника, даже его адъютант засомневался: «Не слишком ли много, Ваше сиятельство?». Мол, не поверят люди, да и в газеты гамбургские попадет, смеяться будут. На что получил бесподобный ответ: «Что их жалеть, они же басурмане!» [44].

Слишком часто в истории отчеты о победах в нашей армии составлялись по такому, суворовскому рецепту. Это было бы не так уж страшно, если бы и реальные победы одерживались всегда по-суворовски. Михельсон же действительно был блестящим офицером суворовской школы.

Ничего не утверждаю, но ссылаться на его данные, как на истину в последней инстанции, как это делает С.А.Орлов, среди историков не принято. Не только в Башкортостане, в исторической науке вообще не напрасно существует понятие: историческая критика документа. У ободранных, запыхавшихся, не остывших от боя (бой длился несколько часов!) солдат, спешивших за неуловимой конницей Салавата (остановка на день — это еще один сожженный башкирами городок, еще один шанс самозванцу вырваться на просторы России, населенные крепостными, ненавидящими своих хозяев!) вряд ли было время подсчитывать сотни убитых башкир. Притом, что в прошлых войнах с ними, например, в разгромной для башкир войне 1735-40 гг. русские командиры честно указывали, что число погибших у противника подсчитать сложно: лишь приблизительно «человек в 200», — не каждый выбывший из строя — убит; а «за их скорою ездою нашим гонять никак невозможено», да и трупы своих башкиры стараются врагу не оставлять (как позже — горцы Кавказа). Притом что собственные потери в описанном бою генерал-лейтенант А.И.Румянцев расписал с точностью до 1 человека: «полковник тремя ранами ранен, …да убит поручик 1, ундер-афицеров и редовых [так в тексте. — А.Б.] побито 95, ранено 32» [65, с.218].

Михельсон в таких сомнениях, скромности и щепетильности не замечен. Строка из его, процитированного Орловым донесения о сожжении Симского завода: Салават «некоторых из явившихся ко мне иноверцов вешал» [3, с.46]. Что бы сие значило? Иноверцы, повисев в петле, явились затем к Михельсону? Да и зачем точность? Война то не с регулярной армией идет, где каждый солдат на счету, а население не воюет. Здесь — наоборот: к услугам Салавата — мобилизационный потенциал целого служилого народа, сотня-другая выбывших из строя джигитов будет немедленно пополнена.

Если песню в горах споешь

Десять песен споет Урал.

Если сын твой в бою падет

Сотню храбрых пришлет Урал!

[Салават Юлаев, «Урал», перевод С.Злобина].

Важно было именно обезглавить восстание, а вот этого никак не получалось. Наоборот, самим приходилось постоянно отбиваться от дерзкой волчьей конницы в меховых шапках, «неуважающих атаку» регулярной армии. Поэтому потери врага могли прикинуть на глазок — где сотня, там и две, где две, там и пять, по методе Суворова. Кто проверит? Ложью это не считалось: ведь тысячный отряд противника был? Был. Бой — жестокий, кровопролитный, был? Тоже был. Поле боя за нами, противник бежал? Так оно и было. Этот отряд разбит, перед нами его больше нет? Нет. Так и запишем. А сколько убито, сколько спаслось — уточнять сложно.

Поскольку других данных нет, то среди историков принято считать: записал, скажем, Михельсон, что убито 300 бойцов противника, притом, что у него самого — только 8, пусть будет 300. Условно, приблизительно. Это особенно проявляется в донесениях Рылеева, который в бою уничтожил якобы уже «около четырехсот» пугачевцев, больше, чем Михельсон, а сам обошелся вообще без потерь [3, с.20]. По моему, такое возможно только при отсутствии прямого столкновения, т.е. вместо боя была просто серия жестоких напусков легкой конницы, которая, налетев, сразу рассеивалась, как ей и положено. Пешие либо неумело ездящие пугачевцы при этом действительно могли серьезно пострадать.

Большая трафаретность докладов Рылеева по сравнению с рапортами Михельсона вытекает именно из меньшей точности, слабого знания специфики тактики легкой конницы.

Ясно лишь, что свои потери армейские командиры не завысили, а чужие записывали не в сторону занижения. Но считать эту цифру достоверной, тем более, разгорячено тыкать в нее носом читателя — неумно. Геродот, к примеру, сообщал, что персидская армия Ксеркса насчитывала 1 млн. 700 тыс. человек [106, с.332]. Поверить в это невозможно. Но пользуются его данными по перечислению подразделений этого войска до сих пор. Весьма плодотворно.

Вот количество пленных — другое дело, это величина уточнимая; но даже в ней расхождения в оценках достигли 5 тысяч (!) под Казанью (см. выше). А пленных башкир иногда вообще не было, «кроме одного, насильно пощаженного» [68, с.159]. Между прочим, к этому пленному Михельсон отнесся с немалым уважением [68, с.160]. В отличие от С.А.Орлова, храбрящегося из безопасного будущего.

Придирки Орлова вообще отличаются какой-то бессмысленной мелочностью. Я знаю, что «дьявол скрывается в мелочах», но когда подчеркивают мелочь, очевидно не имеющую сущностного значения, это никак не может считаться историческим аргументом.

Напротив, приемом манипуляции сознанием — справедливо считается. Например, он возмущен, что Н.М.Кулбахтин следующим образом завершил цитирование: «Другой бой Салавата (8 мая 1774 года) биографу видится так: «Как писал правительственный офицер своему командующему, пугачевцы, «не уважая нашу атаку, прямо пошли к нам на встречу, однако помощию Божиею, по немалом от них супротивлении» были отброшены».

Но офицер писал — «были обращены в бег»» [3, с.20].

Во-первых, обратил ли внимание С.А.Орлов, что фраза «были обращены в бег» повторяется в реляциях постоянно? Т.е. является риторической формулой, штампом, означающим по смыслу то же самое, что написал Н.М.Кулбахтин. Написал грамотно, не искажая саму цитату, которая известна всем историкам. При анализе летописей, например, подобные штампы, типа «полегло чуди бес числа», принято просто игнорировать [99]. Во-вторых, что значит «обращены в бег»? Для крестьян-пугачевцев это означало четвертование зачинщиков бунта, поротые спины и продолжение беспросветного труда под присмотром мстительного приказчика.

Для башкир — сбор для нового боя с Михельсоном, иногда — на следующее утро после «обращения в бег». Потому что «бег» для них не означал паники, они просто отрывались от противника, чтобы в безопасности собраться вновь. На то они и легкая конница. Для нее «обращение в бег» — обычный тактический прием. Об этом свидетельствует генерал-майор Станиславский, губернатор Рейнсдорп, генерал Кар и другие современники событий [28, с.291].

Это — известная тактика не только башкир, но и казаков, и никто за это не упрекал их в неумении воевать. Не «обращения в бег» летучей конницы ждали от регулярных войск (она и так всегда на бегу), а уничтожения повстанческих отрядов. Ставилась задача — обезвредить повстанцев. Судьба заводов и городов Урала наглядно показала, как Михельсон их «обезвредил».

А невыполнение боевой задачи победой считать сложно. Михельсон ее выполнить оказался не всегда в состоянии. Именно поэтому сам Салават искренне считал, что бой с гусарами закончился вничью. И Пугачев, независимо от Салавата (когда допрашивали батыра, Пугачев был уже четвертован), показал, что «ни он Михельсона, ни Михельсон его одолеть не смог».

Орлов негодует: «Наблюдать за маневрами наших ученых одно удовольствие: как бой с регулярной армией — так это башкиры, а как пепел деревень — так сразу безликие пугачевцы или повстанцы...» [3, с.47]. Но в дореволюционной, и отчасти, в советской историографии все было наоборот: как бой — так «пугачевцы», как неизбежные жестокости — так «свирепый Салават»! Просмотрите классические труды историков пугачевщины: В.Н.Витевского, Ю.Н.Лимонова, Р.В.Овчинникова, В.В.Мавродина — убедитесь! С иностранцами и эмигрантами — того печальней: не даром на Б.Э.Нольде, Р.Порталя и Р.Паскаля (опубликованных, кстати, в России пока лишь исключительно в журнале «Ватандаш»), да еще на Д.Петерс постоянно ссылаются наши «ревизионисты». Объем не позволяет мне вернуться к собственным замечаниям по этим цитатам, поэтому интересующихся отсылаю к своей книге [53, с.60-62].

Потому то и пришлось Н.Кулбахтину и С.Таймасову заново пересчитывать количество командиров-башкир среди пугачевцев. По архивным данным, и после двухсот лет изучения пугачевщины наукой российской. Причем в верности их подсчетов С.Орлов благоразумно не сомневается. Разве не естественна после такого замалчивания проблемы русскими историками была обратная реакция со стороны их башкирских коллег?

Но главное, разве небашкирские пугачевцы не оставляли после себя «пепел деревень»? Вчитайтесь внимательнее в текст самого Орлова, в особенности в главе, где он «развенчивает» Пугачева, и увидите, что оставляли с избытком [3, с.31-36]. И разве башкиры действительно не составили на территории Башкортостана главную боевую силу повстанцев, единственно способную сопротивляться регулярным частям? Казаков на Урал пришло немного, мишари малочисленны сами по себе, а крестьяне любой национальности — это не воины. Случалось, что некоторые башкирские историки в период национально-романтической эйфории 1990-х гг. допускали в стилистике перекос в обратную сторону. Но это не более чем реакция на тенденциозность предшествовавших им историков пугачевщины.

Реакция, по-человечески понятная. И заметьте, встречающаяся только у историков старой школы. Ни Б.Азнабаев, ни Р.Рахимов, ни С.Таймасов, ни И.Кулбахтин в столь устаревших терминах не пишут. Чему же возмущается С.Орлов?

Ответ на этот вопрос лежит в политической плоскости, он очевиден и мне не интересен. Интереснее понять — в чем причина тенденциозности по отношению к башкирам историков дореволюционных, и, казалось бы, идеологически несовместимых с ними — советских? На мой взгляд, причин несколько.

Первая — методологическая. Данная историческая коллизия не укладывалось ни в схемы «классовой борьбы», ни в либеральные построения С.М.Соловьева или П.Б.Струве. Все последующие историки, несмотря на все разночтения, этим европоцентристским догмам следовали — и Витевский, и Дубровин, и Нольде, и Петерс.

Вторая причина — этнопсихологическая. Имперским сознанием болезненно воспринимается само представление, что именно башкиры, небольшой, в целом, по численности народ, сумели так «тряхнуть Москвой». Что в рамках пугачевщины на огромной территории исторического Башкортостана именно они проявили себя, так сказать, «старшим братом» и «гегемоном», пусть в весьма неоднозначном, но грандиозном историческом явлении.

По причинам, имеющим весьма отдаленное отношение к «классовой борьбе». Оговорюсь, я нисколько не иронизирую над понятием «имперское сознание» — это нормальное культурно-историческое явление, оно совершенно неравнозначно понятию «имперские амбиции», действительно отрицательному, поскольку любые амбиции уважения не вызывают. Просто предлагаю свое видение проблемы. Между прочим, историографией Башкортостана в монографическом исполнении еще никто не занимался, так что рассеять мои сомнения и предположения в данном вопросе на серьезном научном уровне пока некому. К сожалению, жанр данной работы не позволяет обсудить эту сложную проблему всерьез, поэтому вернемся к повествованию С.А.Орлова.

Разумеется, восстание Салавата Юлаева — не вершина башкирского ратного мастерства. До 1773 года войны с правительством башкиры вели постоянно (1645, 1662-64, 1681-83, 1705-1711, 1735-1740, 1755-56 гг.), и у башкир постоянно изымалось оружие. Указами 1675, 1702 и 1736 гг. башкирам официально запрещалось иметь свои кузницы [36, с.193]. (Это к вопросу о культуртрегерстве русской власти). На башкирских кузнецов охотились, как в Ирландии — на учителей ирландского языка. Разве что цену за голову не назначали — в этом мы, действительно, отстали от туманного Альбиона. Впрочем, Орлов жалеет, что Россия отстала и от «культурно-европейской Польши», где «в то же самое время происходил свой бунт, так там предводителя мятежников приговорили к страшной мучи­тельной казни: с казака Гонты сняли кожу. С живого. Но не сразу, а по­степенно, по лоскуту в день — и так на протяжении двух недель...» [3, с.37]. Комментировать не стану, лишь напомню, что Гонта — национальный герой украинского народа. И думаю, сама Екатерина Великая ничего доброго по адресу автора таких строк не сказала бы.

Но важен результат описанной политики: бойцы Салавата были вооружены значительно хуже участников предыдущих восстаний. (Не считая отбитых пушек и русских канониров, помогавших башкирам — ранее такого, действительно, не было; как видим, в истории сложно что-либо утверждать категорически). Например, в период «башкирской войны» 1735-40 гг. командиры регулярной армии постоянно получают информацию, что башкиры воюют «в латах и кольчугах …с немалым собранием» [65, с.58]; при мобилизации в «четырехнародную команду» (башкиры, калмыки, татарские мурзы, мишари) на Семилетнюю войну процент воинов, оснащенных «пансырями», оставался среди башкир наибольшим (хотя самого дорогого оружия — сабель, было уже очень мало) [107, с.123]. Во времена Салавата оснащенности кольчугами уже не замечалось, по крайней мере, в массовом порядке, как ранее. Его джигиты радовались даже скверным латам из холста и жести (их им изготовили, между прочим, русские заводчане-пугачевцы).

Но при всем перечисленном башкиры добились настолько впечатляющих, разрушительных успехов, что игнорировать «башкирскую проблему» стало невозможно. Начался поэтапный переход к новой эпохе в жизни нашего народа — периоду Башкирского (Башкирско-мещеряцкого) войска (учреждено в 1798 году). В частности, эти вопросы в истории Башкортостана плодотворно рассматривает Р.Н.Рахимов. Но это — тема, выходящая за рамки нашей работы.

7. Жертвоприношение

Когда же огни затрещали упруго

И начало пламя пылать,

Пришли палачи, — то поднялся Джамуга

И дал свои руки вязать.

Л.Н.Гумилев, «Смерть князя Джамуги».

Стремление опорочить Салавата Юлаева приобретает у автора характер какой-то фобии. Он разбирает вопросы, которые ни об историческом, ни о личном облике «подследственного» башкирского героя вообще ничего не скажут. Потому что от самого башкирского героя никак не зависели. Причем производит сию операцию настолько грубо и пошло, что даже удивительно.

Так, Орлов считает, что наказание Салавату и Юлаю было слишком легким. Утверждает, что «Упоминавшиеся батоги на первом допросе — единственный извест­ный факт о физическом воздействии на Салавата за все время следствия» [3, с.60]. В подтверждение приводит холуйскую пословицу: «Батоги — дерево Божье, терпеть мож­но» [3, с.60], с которой сам, судя по тону, вполне солидарен. Что ж, отставному капитану МВД виднее, может быть, батоги — штука устаревшая и неэффективная по сравнению с современными методами. Возможно, что кому-то нравился бьющий его батог, но похваляться подобным мазохизмом в наше время несколько странно. К слову сказать, «Упоминавшиеся батоги» — это первое, что перенес Салават, сразу после поимки. О последующем сведений действительно не сохранилось. Вплоть до приговора, двукратного клеймения и 172 ударов кнутом, которым палач мог, при желании, убить человека с двух-трех ударов. Это, наверное, не пытки. И вечной каторги, конечно. Наказания, которое, по резонному мнению царских сановников, для башкира, человека свободного по статусу и рождению, было много хуже казни, так же, как и рекрутчина, по свидетельству генерала П.М.Голицина [28, с.471] (а лишить себя жизни он не может — как правоверный мусульманин).

Сохраниться свидетельства об истязаниях не могли никоим образом. К сведению г-на Орлова, пытки в царствование Екатерины были официально запрещены, и в документах, тем более — на ритуальном, образцово-показательном процессе, отражаться не могли. А.С.Пушкин в «Капитанской дочке», описывая, как господа офицеры собирались пытать пойманного башкира, пойманного до всяческих безобразий пугачевщины, уже изувеченного, с отрезанными за прошлые восстания ушами и вырванным языком, объяснял: «Пытка в старину так была укоренена в обычаях судо­производства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые.» [68, с.300]. Так то. Как запрещены они и сейчас. Но разве сегодня служители закона никогда не применяют «мер физического воздействия»? Применяют, да еще как! Что в России, что в США.

Однако невозможно представить себе современного следователя, тщательно записывающего для потомства: применить к подследственному операцию «слоник» пять раз, «козлик» — семь раз и завершить обработкой «демократизаторами». На подобное способны только больные на голову британские полицаи в Ираке.

Но не наша доблестная милиция. Неужели г-н Орлов думает, что его (теперь бывшие) коллеги в екатерининскую эпоху были глупее современных? Напомню лишь, что под следствием «из 216 уральских казаков, судившихся в Оренбурге, 33 умерли до вынесения решения» [28, с.475]. Т.е. за один год. Наверное, от огорчения. Притом, что обычно казаки отличались железным здоровьем и выносливостью.

Извиняюсь, что пользуюсь профессиональным жаргоном «вернувшегося в историю» автора [3, с.65], оставившего ради нее высокий пост капитана милиции, но, думаю, товарищ Орлов так лучше поймет. Рамки жанра, в известных пределах, такую вольность позволяют. Каторга в качестве наказания башкирским вождям Орлова также не устраивает. Основание — на каторге Салават прожил более 20 лет! А сколько лет ему было в момент вынесения приговора? Более половины жизни в тюрьме, для вольного башкирского сотника — не наказание?! Ислам категорически воспрещает самоубийство!.. Юлай и Канзафар также прожили на каторге немало. Орлов считает, что это не от их физической мощи, а от легкости режима. Якобы по сравнению с советскими зонами, царская каторга — это санаторий [3, с.38]. Хорошо, сравним. В 1945 году Советская Армия ворвалась в Манчжурию. В руки компетентных органов попал Муххамед-Габдельхай Курбангалиев, за которым советская разведка беспрерывно охотилась с 1918 года. Тот самый, вождь белых башкир, Великий имам Дальнего Востока. Примерно в том же почтенном возрасте, что и Юлай Азналин — на царскую каторгу. Перед СССР неистовый имам вообще ничем не провинился, кроме участия в Гражданской войне в России до создания этой сверхдержавы. Но сразу по доставке отсидел в советских лагерях 10 лет, от звонка до звонка. Условия — те самые, которые описывают Шаламов и Солженицын. (Кстати, сколько лет ныне А.И.Солженицыну? ГУЛАГ не помешал человеку дожить до вполне почтенного возраста). По возвращении Муххамед-Габдельхай жил в родном башкирском ауле в Челябинской области, исполнял обязанности муллы, воспитывал внуков. Умер в 1972 году.

Сдержим эмоции. Итак, указания на срок проживания в неволе и возраст осужденных — не главный показатель условий содержания. Кто 10, тем более — 25 лет, в узилище продержался, тот на воле еще дольше проживет — выживали сильнейшие. Но главное, судите сами, для чего нужны были Орлову столь бесплодные умствования по поводу общеизвестных фактов?

Главное обвинение Орлова Салавату: протокол его допроса «заканчивается такими словами: «В чем и приносит пред ея императорским величеством повинную и просит матеряного помилования». И выводит пафосно: «Не воскреснут бунтари, попросившие пощады» (Лев Халиф) [3, с.61]. Только ссылаясь не на себя, а на Льва Халифа (Вот мы кого читаем! Элита-с!).

Только я, малограмотный, не знаю, кто такой Лев Халиф. А собственное, прикрытое таинственным Халифом, мнение Орлова по данному поводу уважения не вызывает.

Любой протокол любого документа на высочайшее имя не мог обойтись без подобной концовки! Екатерина была женщина разумная, но против этикета не пойдешь, поэтому не могла она обойтись без «матеряного» — обращения, снисхождения, помилования, — не суть важно. «С начала ХVIII в. было предписано обращаться с прошениями на высочайшее имя, подписываясь «Вашего Величества нижайший раб». Данная формула также не имела буквального значения и была практически лишена уничижительного смысла» [64, с.136]. Ну, лишена или не лишена, судить из нашего прекрасного далека не станем.

Суть в другом, — в том, что иные формы обращения просто не применялись, не принимались и не рассматривались. Без подобных формул никакое общение с администрацией империи было просто невозможно, даже если статус обращающегося ни под рабский, ни даже под дружественный России не подходил.

Нечто подобное было в Китае. Там послы Запада были вынуждены проходить самые нелепые и унизительные (с их точки зрения) церемонии, именуя императора Китая «сыном Неба», а себя «варварами». Невзирая на то, что «варвары» прилюдно таскали подданных «сына Неба» за косы в центре Гонконга [А.И.Гончаров], под дулами штуцеров заставляли закупать наркотики оптом и в розницу, а самого «сына Неба» — подписывать позорные договоры, платить контрибуции и ставить «искупительные памятники» колонизаторам, погибшим на земле «Поднебесной». В завышенном самомнении Россия походила на Китай [44].

Подобное обращение к царям, с уничижительным именованием самого себя «Ивашкой» или «Ахметкой», «сиротой» и «рабом» считалось в России нормой, что для мужика, что для графа, и ничего о действительном отношении к властям не говорило. «Нижайшим рабом» подписывались все генералы, усмирявшие башкир: А.И.Румянцев, А.И.Тевкелев, и мн. мн. др. [65]. Точнее, «холоп» — это для служилых, «сирота» — для крестьян [64, с.136]. (В башкирском, и вообще в тюркских языках не существует способов переделать Ивана в Ивашку, так что все «Кусюмки» и «Гирейки» в документах — плод труда переводчика, а не самих авторов показаний). Да и вообще о реальной ситуации говорило немногое.

Например, в 1636 году при обычных, дружественных дипломатических переговорах с монгольским Алтын-ханом (это титул: «золотой царь»), русские послы безоговорочно потребовали упоминания в грамоте на имя русского царя о …«холопстве» императора Монголии. На дворе 1636 год. Москва не в состоянии всерьез контролировать ситуацию даже в Башкортостане (восстание 1662-64 гг. еще впереди), башкиры на свой страх и риск ведут многолетнюю войну с калмыками, и царь ничем не способен помочь своим подданным [12, с.86-108]. (Отметим, что с непобедимыми дотоле калмыками башкиры справились и без царской помощи, а их восстание во многом оправдывалось именно местью Москве за бездействие) [12, с.104-105]. Теперь взглянем на глобус, и оценим расстояние, отделяющее владения монгол даже не от Москвы, а хотя бы от Башкортостана. Монгольский хан, не видевший русского царя, да и его воинство (не считая казачьих шаек) даже на картинках, справедливо изумился: «В холопстве-де мне Алтыну-царю, великому государю шерти дать не уметь, потому что… то бесчесно, и то… холопство льзя ль переменить инак?...»

Т.е. нельзя ли диппочту писать нормальным человеческим языком, более соответствующим реальному положению дел? На что цивилизованному монголу государевы холопы отвечали: «А Алтын-бы царь в том не сумневался, что ему то слово видится бесчесно… Многие государства учинились под ево государевой царскою высокою рукою, и кого государь, жалуючи, пишет холопом, то ему честь, а не бесчестье» [64, с.137]. Разница пониманий: что московиту честь, то монголу бесчестье.

Но башкирам то пришлось общаться именно с государством Российским, тем более что они сами в него входили. К его своеобразному этикету все давно привыкли, включая поколение Салавата. Пушкин объяснил подобную привычку образно: «Мы все подписываем письма «Вашим покорным слугою», но из сего не следует, что нанимаемся в лакеи». Воюя за русского самозванца, Салават показал себя монархистом, и монархические формы обращения были для него естественной формальностью и после войны. Испытывая терпение читателя, приведу письмо башкирских повстанцев [65, с.215-216], написанное ими в период их военных успехов, с целью мирных переговоров с властями. На момент написания они являлись мятежниками, да и в отсутствии личной гордости Юсупа батыра Арыкова, которого сам А.И.Тевкелев, командир карателей, убеждал, что он [Юсуп, конечно, а не Алексей (до крещения — мурза Кутлумуххамет) Тевкелев], равен полковнику, или Тюлькучуру Алднагулова, чьи воины щеголяли тогда в мундирах, содранных с разбитых ими драгун, обвинять сложно.

Вот как, обосновывая свое право на мятеж, они представляли себе ситуацию с вхождением Башкортостана в Россию.

«Копия с письма, присланного к действительному статскому советнику Татисчеву от башкирцов вора Юсупа с товарыщи, чрез башкирца же Кутукая 1736 августа 2 дня; по переводу написано:

Мы, башкирские народы, наши отцы, деды и прадеды великому государю в подданство пришли своими волями, оставя своих ханов, а великие государи нас содержали по нашей воли, а не под саблею, и даны нам земли, за которые положены на нас ясаки, и в то врёмя, что государи нам дали нам землю, а мы в знак того, что подданные платили ясак, и нам на оные земли даны от государей крепости и за платеж ясака отписи [здесь и далее выделено мной. — А.Б.]. А мы для того присегали, понеже из означенных древних времен до сего времяни никакого утеснения нам не учинено, и на землях наших городов не строены, и самих [нас] под саблею не содерживали. А ныне чего ради оная обещания нарушены и всякие утеснения чинит, и немилосердие показует? Ежели же оная дела отказана [отставлена]** не будут, и нам то нелюбо, а ежели ж попрежнему мы содержаны будем, то и мы рабы попрежнему. A ежели попрежнему содержаны не будем, то хотя пропасть, хотя смерть принять готовы: иттить нам некуда. Мы приехали было за тем, чтобы разсмотрено было: без всякого разсмотрения положена вина на нас, и затем мы не едем. Да здравствует государыня многолетно! А мы //л. 423 об.// сей указ признаваем, кончав государыня бы так не учинила; от прежних государей к нам присылывались и, всех 4-х дорог башкирцев собрав в поле, читали. А государыни, чтоб прислал в поле и велел читать.

Копия заверена: В. Татищев.

Дела Сената по Кабинету. Кн. 56/1133. Лл. 422. Копия перевода» [64, с.137]. Обратите внимание на терминологию и монархический дух письма — они ничем не отличаются от таковых же в показаниях Салавата. Когда у Салавата был выбор, он отверг предложение П.С.Потемкина о пощаде и покаянии, несмотря на поимку Пугачева [28, с.461]. Когда разоренное население устало от Смуты настолько, что больше физически не могло и не желало воевать, что ему в тягость стали Салават и его неистовые приспешники, отвергшие мир ценой покаяния, он распустил свой отряд: война закончена, отныне сопротивление бессмысленно, победителя не судят. Сам попытался уйти в степи, чтобы позже вновь поднять свой народ на борьбу [28, с.459]. Не успел. А Юлай и не подумал уходить: стар уже, нужно принимать свою судьбу на Родине, такой, какая начертана Аллахом. И вышел к властям самостоятельно.

Как самостоятельно вышел к русским Хаджи Мурат, как сдался имам Шамиль, правда, на несравнимо более выгодных условиях. (Но это произошло почти через сто лет, когда в русской армии появилась мода на рыцарственность).

Кстати, у поимки Салавата, как и у любой победы — множество отцов, оспаривавших отцовство. Поручик Лесковский, конечно, главный претендент. Но пленником своим его считал подполковник Аршеневский. А мишарские старшины, братья Муксин и Зямгур Абдусалямовы, считали, что Салавата поймали со своими мишарями именно они [28, с.461].

Орлов всячески пытается принизить значение самого факта этой поимки. Дореволюционные историки, (в эмиграции — тот же Б.Э.Нольде, столь уважительно и невнимательно им изученный), приписывали честь этой поимки напрямую А.В.Суворову [98, с.117]. Подполковник Аршеневский, поручик Лесковский, сотник Зямгур и старшина Муксин, солдаты и мишари — всего лишь исполнители, рабочий инструмент. И судя по всему, генералиссимус армии российской не отказывался от чести пленения башкирского сотника той же армии, по совместительству — бригадира армии самозванца.

Следует понять: рассудительное поведение Салавата и Юлая на допросах было совершенно естественным для психологии вольного, служилого воина. «Казак и царю своей волей служит», а уж башкир — тем более. С их собственной точки зрения, они не совершали никаких преступлений, несовместимых с их статусом и собственными понятиями о чести. Они приняли участие в государственном деле, в борьбе монархов за трон — это нормально. И проиграли. Тоже бывает. Судит победитель — что же, так всегда было и будет. Может казнить? Может, если будет на то воля Аллаха. Смертная казнь запрещена? Очень хорошо, похвальное нововведение. Пугачев тоже кого казнил, а кого миловал. Гвардии офицера Михаила Шванвича, например.

Но если не найдется ничего, уличающего их в настоящих, уголовных, например, преступлениях, не входящих в допустимое войной, то они вправе рассчитывать на понимание и смягчение своей участи, либо — даже на новую службу. Именно такова была судьба многих старшин, отошедших от восстания ранее: Алибая Мурзагулова, например (Туктамышу Ижбулатову повезло меньше — звания тархана и депутата его все же лишили, но свободу и богатство оставили). Салават и Юлай не вошли в это число, именно потому, что не захотели, невзирая на увещевания, предавать Пугачева — видимо, слишком многое связало их с казачьим царем. До самой казни самозванца. (Это на мертвого на допросах можно валить все, что хочешь — мертвые сраму не имут). А преданность башкир тому, кому они решили служить своей волей — отмечена всеми наблюдателями, это — национальная черта характера. Поинтересуйтесь, например, судьбой Кинзи абыза Арсланова — по-настоящему ключевой фигуры участия башкир в пугачевщине.

Такой же — опальной, но сносной, была жизнь многих сторонников настоящего Петра III, свергнутого немкой Екатериной, не имевший никаких прав на русский престол (так что если толковать о нарушении присяги, первой надо вспомнить именно ее). Дед А.С.Пушкина, например. Или фельдмаршал Миних. А каждый башкир, по свидетельству уфимского губернатора Волкова «щитает себя подобным дворянину» [28, 146].

Требования Салавата о законном обращении с его семьей в таковы же, как у любого политзаключенного или плененного участника осознанной гражданской войны во все эпохи. Скажем, любой шотландский аристократ, предводитель клана времен гэльских восстаний XVIII века и не думал отказываться в плену от рыцарских привилегий, и приговора по суду и закону (рыцарской казни через обезглавливание, а не через повешение, например — но именно в этом законопослушные британцы им часто оказывали). А статус старшинского сына, сотника башкир Шайтан-Кудейского юрта Сибирской дороги был также весьма не низок.

Тем более что сам Салават казнил людей (за исключением убитых им в бою или во время штурма крепости) именно по приговору суда, пусть и самозваного [89], и естественно, ожидал того же от своих противников. Совершенно верно, Салават боролся с екатерининской властью. Но когда же это он боролся против законности? Он боролся именно с людьми, законные привилегии башкир попиравшими!

В.В.Трепавлов справедливо отметил, что в понимании самих башкир их восстания являлись знаком верности царям, ибо были направлены против произвола. А Белый царь, по их понятиям, несправедливым или тираном быть не мог — иначе это не царь, а узурпатор священного звания, бороться с которым законно и должно [64, с.73]. На что совершенно ясно намекнул Юлай Азналин на допросе. Пояснив, что самозванец (и сам Юлай) пытался ввести в своем воинстве железную дисциплину, под страхом смертной казни. Не всегда получалось.

Но и у военачальников Екатерины беспорядка и зверств хватало! А до Смуты местные власти, напротив, попустительствовали произволу уральских олигархов — Твердышева с Мясниковым, в отношении земель его, Юлая, Шайтан-Кудейской волости. Подобные же, многолетние судебные тяжбы с заводчиками, скажем, Исмагила Тасимова, основателя Горного Института, полностью это подтверждают [104, с.27]. А родные, вотчинные земли для башкира — это главное.

Наказание Салавата и его отца было тщательно продумано. Оно было садистки медленным и публичным. Смертная казнь, во-первых, была официально запрещена законами империи. Конечно, повешенные, замученные и четвертованные пугачевцы исчислялись тысячами, — но в данном, громком, образцово-показательном случае, следовало придерживаться буквы закона. Чтобы доказать силу последнего и неотвратимость кары. (Казнь Пугачева, Падурова, Перфильева, Шигаева и Торнова, 9 января 1775 года в Москве и Зарубина в Уфе (24 января), была обусловлена специальным, ритуальным приговором Сената именно в виде исключения из закона, подтвержденного анафемой Пугачеву Русской православной церкви. Анафематствовать, т.е. исключить из защиты божеских и человеческих законов башкир не могли — они не православные. Приходилось судить их, не преступая закон). Тем более, что вершилась она после амнистии, объявленной Екатериной Великой.

Салават был пойман последним из вождей пугачевщины, его громкие деяния требовали долгого рассмотрения; пока шел процесс, успели объявить «прощение» — не из милосердия (хотя лично Екатерина, действительно, была не чужда этой добродетели), а по необходимости, иначе нормальная жизнь в стране оставалась бы парализованной. Во-вторых, смертная казнь, будучи исключением в уже усмиренном краю, наоборот, возвысила бы Юлая и Салавата — плаха почетнее плети. Главная цель ритуала — именно унизить! Лишить святости в глазах народа.

Но эффект получился обратный. Как и от писаний Орлова.

8. Злоба на Злобина

Злой человек вредит самому себе прежде, чем повредит другим.

Блаженный Августин

Извиняюсь за невольный каламбур, но анализ С.А.Орловым творчества С.Злобина просто поражает какой-то немотивированной злобностью, бездоказательностью и пошлостью. Он не текстологический, а обличительный, в духе: «Солженицына не читал, но не согласен». Т.е. читать-то Злобина Орлов, конечно, читал, как и любой образованный житель Башкортостана его возраста, но в представленном им анализе сие обстоятельство никак не прослеживается. Тон разбора настолько неприличен, что вновь, как во всех брошюрах «швецовско-исхаковской» серии, возникает мысль о соавторстве — на этот раз не И.Кучумова, а самого Н.Швецова (сравнить: 6, с.20). Могу ошибаться, это даже не предположение, а скорее ощущение.

Возможно, нелогичность и развязность стиля — вещи просто заразные, и естественно перетекают из одного опуса столь дружной компании в другой. Обвинения те же самые, что любит Н.Швецов — хорошая квартира ему не нравится, тиражи большие, «нехилая премия» [3, с.7]. Напоминаю, адресованы они давно усопшему писателю, в свое время не менее популярному, чем, скажем, В.С.Пикуль. Уфимцу, прошедшему за свою жизнь голодомор в Башкирии, всесоюзную славу и гитлеровские концлагеря [73, с.661-668]. В доказательство Орлов сравнивает Степана Злобина с Михаилом Булгаковым [3, с.7]. А почему сразу не с Пушкиным? Почему не с Львом Толстым: на Западе М.Булгакова не без оснований считают одного уровня с Толстым и Достоевским? Когда же это, кто же это, включая самого Злобина, или Сталина, наградившего его именной премией, сравнивал «Салавата Юлаева» с классикой мировой литературы? Но литература не только из классики состоит, включая книги не мирового, но вполне приличного творческого уровня. А среди писателей «второго эшелона»: В.Я.Шишкова (высоко оцененного великим историком Е.В.Тарле), П.П.Бажова, А.П.Гайдара, А.А.Чапыгина, В.Яна, его место — вполне достойное. На региональном уровне творчество Злобина — явление, бесспорно выдающееся.

Вы бы почаще, С.А., о своих способностях. Посмотрим, кто о Ваших писаниях через год вспомнит, если не будете подбрасывать, как в топку паровоза, в сознание провинциального читателя свои многошумные творения. Вырвалось один раз искреннее: «Труд мой неглубок» [3, с.52]. И затихло. С намеком — следующие будут глубже. Куда глубже-то? По сравнению с «Ликвидацией…», «Пирамида…» — и так явный регресс, говорю как доброжелатель. Даже удивительно — избрали для «углубления» самую глупую и бесчестную из придирок Н.Швецова к башкирской истории. От которой даже И.Кучумов, любезно «подаривший» экс-председателю УТФСБ свою «научную аргументацию» [Критически заметил // Аргументы и факты.- Башкортостан. 2006. № 51. С.5], открещивается руками и ногами. Швецова-то понять можно: самостоятельности, наверное, захотелось, творческой реализации. В ходе своей крикливой агиткомпании поверил человек, что он и в самом деле ученый. Бывает. Путая других, нетрудно запутаться самому, по системе Станиславского. Но настоящему любителю истории, за которого я Вас принял… Воля Ваша, я Вашей логики не понимаю.

Конечно, нападать на советские условности изложения, коих ныне никто не защищает, или на устаревшие обороты речи поседевших в архивах ученых — занятие легкое. Но бесплодное.

Обвинения Злобину в трафаретности, на мой взгляд, свидетельствуют только о трафаретности мышления самого рецензента. Куда не взглянет — везде трафарет: большевики с кепкой, партийное руководство (это Хлопуша-то — большевик?), и т.д. Что способен увидеть, то и видит.

Определенные условности, навязанные идеологией, в тексте Злобина, конечно, присутствуют. Но разве их нет в «Хождении по мукам»? Нет в «Петре Первом»? Но от этого названные романы А.Н.Толстого не перестали быть шедевром.

Да, современные тиражи «Салавата Юлаева» не сравнимы с советскими. Но, во-первых, сам масштаб советских изданий этой книги ее тематическую нишу заполнил — она и так имеется в каждом, знакомом мне уфимском доме, в каждой семье. А ведь о Салавате писали еще очень, очень многие [103, с.111-138].

Во-вторых, каждому времени — свои писатели, если они, конечно, не классики ранга Шекспира и Достоевского. В-третьих, молодежь скоро вообще что-либо, кроме комиксов читать перестанет, благодаря усилиям таких, как Вы, обличителей.

Потому что в Башкортостане пытались, хотя бы на региональном уровне, в рамках образовательного курса, приостановить распад понимания истории как единого процесса — на рассыпанную мозаику новых мифов. Отсюда и сохранение, обновление старых символов: пусть вернется Валидов, в мире он — известная историческая личность, но пусть остается и Салават.

Пусть помнят люди и Юсупа батыра Арыкова, и Таймаса тархана Шаимова, и о Курбангалиевых, и о Расулеве: все их распри умерли вместе с ними, но их доблесть и мысли остались — живым!

«Салават Юлаев». Сколько раз я слышал, и от башкир, и от русских людей, что интерес к истории Отечества в них пробудила именно эта книга! Включая, не только известного в Башкортостане историка Виктора Сидорова [108]. Но и, например, хорошо известного Орлову подполковника Р., историка по призванию и образованию, — человека, с чьим мнением в археологии считаются профессиональные историки и археологи.

Бездарные писания такого интереса не пробуждают. Если г-н Орлов напишет что-либо, по художественным достоинствам и верности духу описываемой эпохи близкое к «Прологу» в «Салавате Юлаеве», его начнут читать не только в Башкортостане. Читателю рекомендую вместо чтения данной скучной главы просто перечитать описание Злобиным восстания Карасакала — и судить самому, кто прав: я или Орлов. Это описание интересно не только поэтичностью, но и определенной смелостью, по тем сложным временам. Если бы подобное тогда написал башкир, его, во-первых, нигде не напечатали бы, а во-вторых, поступили бы с ним в соответствии с директивами «о башкирском национализме». С исходом, слабо совместимым с жизнью. Поэтому положение Злобина в башкирской исторической романистике некоторое время было монопольным.

Но не в российской советской литературе. Орлов ничего не пишет о том, как вдохновенно разрабатывал «своего Салавата», скажем, Василий Шукшин. Или он, по мнению Орлова — также бездарь, не значимый для русского культурного сознания? Не знаю. Сам я не русский, но для моего сознания он очень значим, лично я без него русскую культуру ХХ века не представляю.

Исторических неточностей у Злобина много. Но идеологией они зачастую никак не продиктованы. Например, Кинзя Арсланов — истинный вдохновитель грандиозного участия башкир в пугачевщине, по роману — односельчанин, почти сверстник и друг Салавата. В действительности Кинзя-абыз был родом не из Шайтан-Кудейской волости, как Салават, а старшиной Бушман-Кыпчакской, он — одного поколения с Юлаем, отцом Салавата, и быть товарищем детских игр Салавата никак не мог. Но обязанность писателя — не рабское следование историческим фактам, а образная передача духа эпохи. По-моему, Степан Злобин с этой задачей справился блестяще, особенно в прологе.

В том то и ошибка башкирской исторической романистики, что она пыталась следовать этнографии с максимально возможной точностью, иногда — в ущерб литературе и чувству меры. «Кинзя», «Крыло беркута» — романы намного более насыщенные историческим материалом, чем «Салават Юлаев» Злобина, хронологически более точные, но в русском переводе они зачастую превращаются в иллюстрацию исторических концепций, господствовавших на момент их написания. Не всегда, конечно, есть очень удачные страницы и у Гали Ибрагимова, и у Яныбая Хамматова, и у Керей Мергена. Но их традиционно большой объем эти проблески настоящей поэзии, на мой взгляд, не оправдывают.

Выскажу предположение: это произошло потому, что башкирская проза не имела столь мощной исторической традиции, как башкирская поэзия («Киса-и-Юсуф», кубаиры, дастаны, баиты), зато имела очень мощного учителя и конкурента. И он ее нечаянно придавил. Этот учитель — русский классический исторический роман. Школу Л.Н.Толстого прошел и французский исторический роман ХХ века, но, в лице Мориса Дрюона, французская литература с «ученичеством у титана» справилась. А башкирская проза, на мой личный взгляд — не совсем. Наши писатели просто не могли не пойти по пути Льва Толстого и Михаила Шолохова. Как учил Михаил Булгаков, ни одному советскому литератору нельзя писать так, как будто Льва Толстого на свете не было.

Отсюда — попытки эпического освещения истории, огромный объем, справится с которыми под силу лишь высоким мастерам. Поэтому неудивительно, что башкирский исторический роман остался в рамках регионального значения. (Роль, также, безусловно, необходимая, требующая труда, таланта и творчества)

В русской советской литературе наблюдался тот же процесс ученичества у литературы классической. Справились единицы: М.Шолохов, А.Н.Толстой, уровнем ниже — Гроссман, Злобин, Чапыгин, Ян, Солженицын (хоть я и не встречал в своей жизни человека, дочитавшего какой-либо из его романов до конца) — имена их суть многи. На этом уровне лучшие из башкирских исторических романов глядятся приемлемо. Но кто вспомнит теперь Федина, Гладкова, Безыменского и мн. мн. других? Все сие не означает, что все они были не нужны и в свое время не востребованы. Как писал Вадим Кожинов, у каждого, самого безвестного поэта есть хоть одна строчка, написанная не зря, по-своему вошедшая фонд мировой культуры. Степану Злобину повезло больше — в русскую культуру и общественное сознание из его творчества вошел целый роман. Носящий чтимое всеми башкирами, гордое имя: Салават Юлаев.

9. Нехорошая глава

Никто не имеет права на белые одежды. Никто!

А.М.Буровский, «Евреи, которых не было».

Тема данной главы настолько неприятна, что подберемся мы к ней постепенно. Начнем с цитаты: «А вот рапорт самого майора Дуве: «4 числа поутру в 6 часов ата­ковали злодеи пригородок Бирск с ужасным криком со всех сторон, считали, что я еще там, но только от меня не одного солдата в оном не имелось, и зажгли со всех сторон вдруг, так что весь город разом згорел»?». А кто в этом виноват: Дуве, оствивший город без защиты, или Салават, ворвавшийся в него для сражения с содатами? Солдат он не встретил. О чем Дуве совершенно спокойно сообщил, возможно, глумливо хихикая: не одним башкирам быть неуловимыми, мы тоже многое умеем! Участь бирян Дуве, похоже, особо не волновала. И это естественно. Во-первых, сохранить собственный отряд для него важнее, чем сохранить Бирск. Бирск — не Казань, заново отстроят, лесов вокруг много, а за свой деташмент он отвечает. Следующий раз Бирск вновь возьмут даже не лихие башкирские всадники, а сотня марийцев. И вновь «наказали «плохих» чиновников» [28, с.437].

Во-вторых, кто такие для майора Дуве крестьяне и простой люд? Дворян регулярные отряды забирали с собой, а остальные — либо потенциальные мятежники, либо расходный материал. Тоже христиане, конечно, но сословный эгоизм сильнее. И это совершенно нормально для того времени! Суворов, Михельсон, Потемкин, Кутузов, Пушкин — все они, не в формационном, а в хозяйственном смысле, были рабовладельцами. От этого они не становятся менее чтимыми, они — дети своего времени.

У башкир крепостничества не было никогда. Это — светлая черта их истории, но возможно, именно поэтому у них не было Пушкина, Суворова и т.д. В данных фактах я не нахожу никакого повода для ущербности исторического самосознания как первых, так и вторых. И никакого основания для самовозвеличения. История — она и есть история, в ней всегда есть место прекрасному и грязному, страшному и радостному. Но для успешного функционирования империи было необходимо, чтобы какой-то значимый процент ее трудящегося населения оставался свободным.

(Екатерина II это поняла, в отличие от большинства современников. Но она еще лучше понимала, что политика есть искусство возможного). Это было возможным только в том случае, если такой слой сможет свою свободу отстаивать. Башкиры и казаки смогли. С великой кровью, но история только ею и пишется.

Обратимся к дальнейшим претензиям Орлова. Орлов возмущен: «Ни одного солдата в городе!» [3, с.43]. Но опять же: Салават то здесь причем, не он ими командовал! У меня также возникает вопрос: сколько солдат было в рядах штурмовавших город? По моему мнению — близко к нулю.

По крайней мере, полк Астренева и Шванвича из беглых и пленных солдат, примкнувший к Пугачеву, в этом штурме не участвовал — он был уничтожен до бегства самозванца в Башкирию. Бирск взяли штурмом башкиры. Но башкиры — это народ, а не армия.

Истребление их деревень — ужасавшая даже современников расправа над мирным населением. Правда, здесь есть нюанс. Даже юридически, они и казаки — мирное население только до тех пор, пока сами пожелают быть мирным. Если не доводить до греха, оно мирным и останется, посылая ограниченные контингенты на службу государю.

Но главное — грань между «мирным» и «немирным» населением у них весьма зыбка. Причем и в их восприятии, и тем более — в восприятии солдат, для которых вообще все башкиры — на одно лицо. А во время гражданской войны эта грань почти исчезает для всех. Но окружающих обычно воспринимают по своему образу и подобию.

Следовательно, разницу между «мирным» и «немирным» населением воспринимают не всегда, тем более — в пожаре Смуты. И башкиры — русских, и русские башкир. Тем более что власти 200 лет подряд, включая пугачевщину, сколачивали из «мирного» населения ватаги «вольницы» — вооруженных мародеров, и натравливали их на аулы башкир (встреча с дружинами башкирских воинов оказывалась для них обычно последней: все-таки «казаками рождаются»).

И здесь мы переходим к очень больному вопросу. Который я бы ни за что не затронул, если бы эту гнойную рану нашей истории не начал демонстративно вскрывать Орлов, размазав ее на четыре страницы с совершенно превратными комментариями [3, с.48-52]. (Только не нужно думать, что у других народов подобного безобразия не творилось — и похлеще бывало, от Японии до Альбиона).

Переходим к печальной участи некоторых крестьян, обращенных башкирами в невольников. Но ведь большинство из них почти не изменило свой статус! Их просто отобрали одни хозяева у других. Не обязательно башкиры, точно так же поступали яицкие и любые казаки. А в Уложенной комиссии, прообразе Думы при Екатерине Великой, настоятельно требовали узаконить для них право иметь своих крепостных! Именно башкирские депутаты: Туктамыш Ижбулатов и Базаргул Юнаев (позже — полковник и фельдмаршал у Пугачева соответственно) были единственными, кто подобного не потребовал.

Потому что именно для башкир рабство, работорговля и рабовладение были не характерны и в целом не нужны. Но на войне были определенные правила, писаные и неписаные.

«В поле — две воли», т.е. все зависело от поведения самого человека. Способен себя защитить или принадлежишь уважаемой общине, или воюешь за нас — ты свободный человек. Если нет — игрушка случая. Об этом наглядно свидетельствует описанная Орловым судьба 13 крестьян: пока они шли с башкирами — никто их не трогал, хотя ясно, что великой боевой ценности пахари из себя не представляли. Отошли от Пугачева, остались и без хозяина, и без вождя — их немедленно забрал из леса «полковник» Кутлугильда Абдрахманов в качестве дешевой рабсилы. Таково было время — «Кто не с нами, тот против нас»! Именно этот случай свидетельствует, что обращение в невольников не было самоцелью — только эпизодом.

Пленных обращали в невольников в то время все — от Квебека до Киото. Добытый на войне превращался в «ясыр», т.е. лишался любого статуса. Но у башкир — временно, а в России — навсегда. Дети немногочисленных ясырей у башкир становились равноправными членами общины — не самыми уважаемыми, конечно, но это уже зависело от личных качеств [баит «Мамбет»]. А потомки пленных башкир, закрепощенных и угнанных в Россию, оставались крепостными до 1861 года. Да и сам «ясыр» у башкир всегда мог получить свободу — обратившись в Ислам.

Потому что мусульманин по Корану не может быть рабом. Правда, за такое по букве законов империи могли и сжечь живьем [53, 150-151]. И обратившегося, и обратившего. Впрочем, применялось сие крайне редко, русские люди были очень привержены к своей вере.

В Башкортостане подобные случае вообще не зафиксированы — я думаю, еще потому, что, во-первых, примеров обращения в «ясыр» христиан башкирами было мало. (Правда, известно два случая казни за обратный переход в Ислам новокрещеных, но опять же в обстанвке массовых казней пленных башкир, после пятилетней, очень жестокой войны, в 1741 году). Во-вторых, в отличие от мусульман Крыма и Кавказа, башкиры всегда были очень веротерпимы [С.Г.Рыбаков] и вряд ли ставили вопрос о смене веры, а если такое случалось, тайна свято хранилась всеми заинтересованными сторонами.

Российская администрация использовала понятие «ясыр» в официальной переписке постоянно. И на практике. По признаниям Кирилова, Тевкелева, Румянцева, Татищева, число пленных башкир, особенно женщин и детей (их легче захватить), исчислялось десятками тысяч. С эксцессами со стороны башкир в пугачевщину масштабы явления просто несопоставимы. Даже во время перемирия начальство, обмениваясь с башкирами захваченным в период боевых действий «ясыром» из мирного населения, категорически отказывалось возвращать тех, кто уже крещен и закрепощен [65, с.206].

Говорю об этом не для того, чтобы «обмениваться обидами», что было бы глупым и бесплодным занятием. Причем товарищ Орлов, по моему мнению, именно такое занятие сознательно провоцирует.

Говорю для того, чтобы показать — захват крестьян, оставшихся без хозяев, не был явлением, сущностным и характеризующим движение Кинзи и Салавата. Все познается в сравнении.

Да, условия труда пленных могли быть более тяжелыми. Башкирские аулы сами были разорены Смутой, и подневольным людям оставалось немногое. Любая неволя — это страшно. Конечно, в большинстве заводчане и без того были крепостными или приписанными к рудникам и шахтам, но все же — чуждый быт, язык, вера, отрыв от родной, пусть крепостной общины… Кроме того, у башкир не сложилось отлаженного крепостного, рабовладельческого быта. Порабощение было актом случайным, а потому произвола было больше.

В отличие от казахов, не занимались они и транзитной работорговлей — исключения только подтверждают правило. Т.е. случалась продажа «ясыря» в военное время, и в «законных» войнах поощрялось российским начальством: что в походе с Б.П.Шереметьевым на шведскую Прибалтику, что против казахов.

Но существенного влияния на их хозяйство, следовательно, культуру, не оказывало. А у казахов — оказывало. «Одной из ближайших крепостей к Преображенскому заводу была Уртазымская, защищавшая тогда южную границу России от набегов ко­чевников. В мае 1774 года она была захвачена башкирами …В образовавшиеся на границе России дыры хлынут киргизы-кочевники. К декабрю 1774_го ими будет захвачено и уведено в рабство более трех тысяч человек: казаков, башкир, крестьян!» [3, с.44]. Об этом писала и И.М.Гвоздикова. Здесь С.А.Орлов написал правду. Но не всю. Вместо осмысления события — вновь нагнетание бессмысленных эмоций. На мой взгляд, главный урок произошедшего состоял в следующем.

Маленькая Утазымская крепость не закрывала огромную границу. Она была одной из опорных точек для настоящих защитников границы: казаков и башкир. В них можно было отдохнуть, запастись фуражом, едой и боеприпасами отрядам башкир, ведущим нескончаемую степную вендетту, или получить помощь либо отсидется под прикрытием пушек до подхода подмоги, если южные соседи нагрянут в слишком превосходящем количестве. В гарнизонах вместе с солдатами обязательно служили казаки, и часто — башкиры. Без башкир эта линия до подхода частей из России оказалась беспомощна, тем более — против самих башкир, за два столетия получивших огромный кровавый опыт войны с регулярными частями, опыт, которого не хватало казахам.. Происшествие показало, что случится с краем, если вечные стражи рубежей перестанут их охранять, и более того, примутся сами воевать с властью, защищая свои интересы. Последствия не только для государства, но и для всего населения ожидались самые печальные.

За один набег казахи, почти не участвовавшие в восстании, увели много больше народу, чем башкиры, целиком охваченные и ожесточенные яростной Смутой с самого ее зарождения — за все время пугачевщины. Именно башкиры не дали Приуралью превратиться в Дикое Поле наподобие Причерноморья. Т.е. веками защищали население от чужеземного рабства, от того явления, в котором Орлов их обвиняет! Но главное — мы чтим память не старшин, обративших пленных в невольников, а конкретного Салавата Юлаева, за которым ничего подобного ни документально, ни в фольклоре не зафиксировано. Потому что народ выбирает для эпоса самые светлые, пусть и трагические черты своей биографии. Крепостное право и взятие в ясыр в них не входит. Орлов желает, чтобы входили?

10. В Москву за правдой

Вот приедет барин, барин нас рассудит.

Н.А.Некрасов

Орлов негодует на известного российского тюрколога, профессора В.В.Трепавлова за то, что на научно-практической конференции в Уфе, посвященной памяти Салавата Юлаева, ученый «не стал развивать тему», под которой сам Орлов разумеет исключительно очернение башкирского героя, и намекает, что московский историк уехал явно не с пустыми руками [3, с.17]. Но авторитет Трепавлова столь велик, что грех им не воспользоваться, и Орлов радостно заметил: Трепавлов сравнил культ Салавата с культом Чингисхана в Монголии [3, с.17]! Ну и что? А чем плох культ Чингисхана? Не понял я пафоса оппонента.

Для нашей темы актуально следующее замечание Вадима Винцеровича. С формальной точки зрения В.В.Трепавлов правильно заметил, что башкиры, любые этносы вообще были для русского правительства «не субъектом, а объектом политики» [64, с.203].

Но отметим, что и местное небашкирское население было для башкирских вождей тоже «не субъектом, но объектом» их собственной, региональной политики! Поскольку юридическое владение землей в восточных обществах почти всегда тождественно обладанию властью [109, с.99]. Земля принадлежала башкирам по вотчинному праву, а главной военной и политической силой региона башкиры были, а пришлые, без помощи центра — нет. По крайней мере, по представлениям самих башкир.

По существу же вопроса профессор Трепавлов, на наш взгляд, здесь не точен. После изысканий М.М.Бахтина о диалогическом характере взаимодействия культур [110] странно говорить о научной строгости «субъект-объектного» распределения ролей, в том числе, в политической жизни России [111].

В культурологическом плане сам Трепавлов в своих последних работах именно такого, диалогического подхода и придерживается, справедливо замечая, что необходимо рассматривать восприятие одного и того же юридического акта (например, вхождения башкир с состав России) обеими сторонами (в данном случае, и русским царем, и самими башкирами) [64, с.147]. Но почему-то не распространяет столь здравый подход на область политической истории. С юридической точки зрения, в XVI–XVIII вв. терминов «субъекта» и «объекта» вообще не существовало, это — перенос современных понятий на древние исторические реалии, перенос, против которого постоянно возражает сам Трепавлов [64, с.7]. С сущностной точки зрения — различное восприятие одних и тех же юридических актов вело к различному политическому поведению сторон. Не всегда значимому, но в случае с башкирами эта значимость очевидна. По моему мнению, странно отрицать политическую значимость тех же башкирских восстаний, имевших четкую, разнообразную и постоянно эволюционирующую во времени программу действий и требований, безусловно, отражавшуюся в ответной реакции (точнее, в вынужденно разнообразных реакциях) правительства и местных властей [12, с. 51].

Другой пример: при каждом появлении В.В.Трепавлова в Уфе, сайт «Уфагуб» пестрел сообщениями о критике ведущим российским тюркологом правомерности празднования 450-летия добровольного вхождения Башкортостана в состав России [101]. Но что именно сказал В.В.Трепавлов, не сообщили. Вот его настоящее мнение, датированное 2007 годом: «В целом обе стороны — российская (правительственная) и башкирская — признавали законность статуса народа как добровольно присоединившегося к Российскому государству и потому получившему от Ивана IV право жить в самом льготном административном режиме. Этот статус имел даже некую дипломатическую иллюстрацию: вплоть до ХVIII в. для решения главным образом конфликтных земельных проблем жители Южного Урала направляли посольства ко двору (Демидова, 2003) (подобно иностранному государству!). …Итак, подданство царю башкиры рассматривали как свой свободный выбор, как результат взаимного согласия с Москвой» [64, с.146-147].

Более того, московский профессор признал, что в проблематике башкирских восстаний и вхождения в состав России «полностью разделяет такой подход» И.Г.Акманова. Что свидетельствует не о национализме, а о высоком профессионализме последнего, признанном академиками, которых трудно заподозрить в башкирском национализме. Попытка привлечения В.В.Трепавлова к травле профессора Н.А.Мажитова, организованной Н.Швецовым с помощью И.Кучумова — отдельная песня, даже сага. Ее сюжет выглядел бы комическим, если бы не грустные впечатления от нравов в околонаучной среде. Оставляю ее для отдельной публикации. Вернемся к Салавату. В моей предыдущей статье упоминалось, что Трепавлов достойно и кратко ответил на измышления Д.Петерс и И.В.Кучумова, эмоционально пересказанные Н.Швецовым и усиленные С.Орловым. «Среди тюркоязычных документов пугачевской ставки нет ни одного, который бы свидетельствовал о стремлении отделиться от России» [64, с.129].

Правда, Вадим Винцерович почему то обиделся на Салавата за строки его песни: «Пусть каждый батыр, что любит страну… Своими друзьями признает пусть Русского, что пасет свиней, Башкира что пасет лошадей». Замечая, что «малопочтенная роль свинопаса — занятие, во первых, не самое распространенное и характерное для русских крестьян, во вторых, нечистое и потому предосудительное с точки зрения мусульман, каковыми являлись башкиры» [64, с.129-130].

Но ведь поэту просто нужно было кратко передать не «самое распространенное», а отличающее от других занятие, этнический маркер всех перечисленных. Свиней башкиры и татары не пасли, «коров пасет» в той же песне — маркер татар, чтобы подчеркнуть любовь башкир к коням, что же еще остается для обозначения русских?

Ничего унизительного для последних в этом я не вижу — если сами они неприемлемым такое занятие не считали, то почему башкиры должны таковым его считать? Для русских, но не для мусульман, оно — нормальное, и не должно сказываться на их статусе, что и отметил Салават: «Равными себе признает пусть». Например, многим русским до сих пор не нравится кулинарное пристрастие башкир к конине. Не нравится, но нисколько не унижает башкир в глазах последних. О вкусах не спорят. Сравнительный культурологический анализ этнокультурных представлений о Своем, Другом и Чужом в книге В.В.Трепавлова — интересная тема для отдельного обсуждения. Швецову, Орлову и прочим любителям истории стоило бы им заняться вместо попыток втянуть всемирно известного ученого в провинциальную политическую склоку.

В целом, можно заметить, что многозначительные ссылки группы Швецова-Орлова на российскую науку не имеют под собой реальной почвы. Удивительно было бы, если бы имели — слишком различен уровень у настоящих историков, и у людей, присваивающих себе это звание самостоятельно, без принятых на то оснований8.

11. Возвращение Салавата и немного публицистики

И счастье только в том, что слава их

Не знает с нашей памятью разлуки.

Так, слыша весть о подвигах чужих,

Я знаю: о моих услышат внуки.

Л.Н.Гумилев, «Диспут о счастье».

Идеализация Салавата — это дружелюбный, пусть наивный, сигнал со стороны башкир, протянутая рука. Он означал, что башкиры предпочитают вспоминать, насколько терпим был Салават по отношению к небашкирам, сколько отчаявшихся русских, доведенных родным государством до состояния рабочей скотины, он вел за собой, под прикрытием своей свирепой башкирской дружины, скольким дал себя почувствовать, пусть на год, пусть разбойниками, но людьми, «заводскими казаками», почти ровней своим вольным лучникам, а не скольких русских он повесил. Тем более что вешал он их не как русских, а как своих врагов, как «государевых ослушников», и в этом ему активно помогали его русские сотоварищи: Соколов-Хлопуша, «фельдмаршал» Белобородов, «граф Чернышев» — Зарубин-Чика, атаманы Кузнецов, Грязнов, Торнов-Персиянин.

Никакой особенной жестокостью по сравнению с ними он не выделялся, а если бы и выделялся — что из того? Кочевые воины никогда мягкостью не отличались, но почему-то башкирских бойцов 1812-15 и 1941-45 гг. никто в жестокости не упрекает, наоборот, прославляют их отчаянную конницу, пришедшую в трудный час на помощь матери-России, а вот на Салавате решили отыграться. Глупо, господа. Лозунг любой гражданской войны: «Кто не с нами — тот против нас!». И не Салават придумал пускать по рекам плоты с гроздьями повешенными на виселицах, часто — за ребра, крестьянами и башкирами — это изобретение людей «просвещенной государыни», тех, кого Салават зарубить не успел. Вспомните ужас Пушкина по поводу сей остроумной выдумки, господа!

Но некоторые «независимые», точнее, самозваные «историки» предпочитают в протянутую руку плевать. Будто не ведают, что там, где народы не протягивают друг другу руки, протягивать приходится ноги — от голода, пули, холода стали у горла. От эксцессов времен Салавата и Михельсона. Печальные прецеденты были даже в нашем столетии и на территории РФ. И тем обиднее, что башкиры стремятся к рукопожатию не только по своей природной простоте, а потому что видели и видят миллионы протянутых дружеских русских рук — и с куском хлеба во время голода, и с оружием в битве с общим врагом, и просто в теплой компании, где можно по-человечески спорить, ссориться и мириться, и петь песни на русском и башкирском. И я надеюсь, наши руки вновь сомкнутся с руками наших братьев, как ни старается разорвать их кучка странных господ, которым, очевидно, приятно прикосновение только мертвенно-зеленых шелестелок с портретами заморских рабовладельцев. И меня не интересует, относят себя господа, о которых я высказал то, что думаю, к русской, башкирской или чукотской национальности. «По плодам узнаете их» — вот и узнаю, и делюсь познаниями, как умею.

Кем нужно быть, чтобы думать, что уж тебя то все это никогда не коснется? Чтобы не болеть за будущее Родины? Чтобы оскорблять память героев братского народа? Впрочем, в последнем случае я оговорился, братья так себя не ведут. Поэтому к русским я таких «обличителей» не отношу. Для меня человек, намеренно ведущий себя как хам, сразу выпадает из народа Пушкина. «Хам» в данном случае — не ругательство, а общепринятое в прошлом определение стиля поведения, противоположного благородному, когда уважают только силу.

Я не сужу о русском народе по типам злым и неумным, судить по слабым — удел слабых. Лично у меня среди русских с детства достаточно людей, которых радостно считать братьями.

Отставной капитан С.А.Орлов, Вы служили в МВД, давали присягу охранять правопорядок, немыслимый без дружбы между нашими народами. Если Вы так охраняли порядок, как делаете это сейчас, своими писаниями, то Ваше «возвращение к истории» — весьма полезное происшествие для рядов милиции, так сказать, «очищение рядов». И весьма вредное — для истории. Точнее, для восприятия ее в массах, — в историю как науку-то Вы еще не вернулись, судя по Вашим книжкам, и вопреки Вашим самонадеянным заявлениям. Шовинизм — не важно, русский, башкирский, татарский — это выход для слабых умом и душой, это — путь наименьшего сопротивления. Легче всего бормотать, как индюк, что мы самые лучшие, культурные, древние, сильные. Но ни силы, ни культуры от этого не прибавится. «Оппозиция» линии «Уфа-губы» четко этим признаком помечена. Удивительно даже — ничего умнее не придумали, чем оскорблять башкир как этнос, как народ, искать все, что можно поставить в вину их героям. Как будто других проблем в республике не хватает. Власти от этого ни тепло, ни холодно. Ни путинской, ни рахимовской. Не читают в Белом доме «Уфа-губу», не падают в обморок от опусов Орлова, сколько брошюрок не подкидывай. А если и читают — то не реагируют. Даже те, кто по должности обязан реагировать, кто за обеспечение информационной безопасности республики зарплату получает.

Неужели провинциальные «новые диссиденты» всерьез думают, что этим они понравятся русскому народу? Уж как он, сердечный, обрадуется! Защитников нашел. Да благодаря таким «защитникам» не дают поставить памятники вождям башкирских восстаний. Неужели думают, что народ русский боится воинов, павших 300 лет назад? Неужели отказывают ему в рыцарственном уважении к памяти достойного противника, чьи потомки стали вечными союзниками России? В рыцарстве, проявленном Михельсоном, окружившего заботой плененного им башкира [68, с.160], Александром II, богато одарившим имама Шамиля? Вот поставили бы памятники героям башкирских восстаний — не всем, не везде, по выбору и обсуждению, как 18 лет подряд советует профессор И.Г.Акманов, и не пришлось бы мучиться, создавая из конкретного Салавата Юлаева обобщенный образ той, трагической для башкир эпохи. И, как следствие, без меры его героизируя. Сама по себе доблесть башкирских повстанцев никого обидеть не может, это — повод для гордости всех их земляков любой национальности — вот какие поразительные события разворачивались на нашей родине, вот каков был накал страстей! Как для британцев — кровавые подвиги Уильяма Уоллеса.

По той же причине не занимаются памятниками воинам 1812 года, за которые опять же много лет подряд ратует другой башкирский историк — Р.Н.Рахимов. Национализм, закричат швецовы, этнократия! Разве хорошо показывать, что башкиры выставили в Отечественную войну от 20 до 30 полков? (Наиболее аргументированные оценки — 20 номерных и 2 безномерных полка (последние охраняли Бобруйск и Вильно), и еще 12 тысяч воинов ушло охранять южные границы, замещая, помимо собственных участков прикрытия, дистанции уральских и оренбургских казаков — у последних, в силу своей малочисленности, мобилизационный ресурс был исчерпан целиком походом против Наполеона) [38]. Т.е. больше всех казаков и служилых инородцев, вместе взятых?

Но без них не почтить память их братьев по оружию: бойцов двух мишарских и двух тептярских, пяти оренбургских, пяти уральских казачьих и Оренбургского драгунского полков; Уфимского пехотного полка — героев Бородина! (Между прочим, все эти части прилежно перечислены в учебниках Истории Башкорстостана любого уровня и любого года издания). Это чтобы шипения «оппозиции» избежать, «политкорректная» власть не занимается столь «провоцирующими» вопросами. Сконцентрировав все внимание на Салавате.

Чисто чиновничий подход — замять дело. Культ Салавата — старый, заслуженный, к нему все народы привыкли, пусть им и не довольствуются! И башкиры, в целом, эту линию молчаливо поддержали. По крайней мере, не слышно всенародных истерик: где памятник Алдару Исекееву?! Где — Сеиту Садииру?! Где — Кахым-туре?! Возможно, они наивно опасаются обидеть своих русских братьев — Сеит, конечно, герой, но уж слишком много в свое время русских положил; в отличие от Салавата, не разбирая их политической и социальной принадлежности. Как писал П.И.Рычков: «Многие тысячи христиан победил» [112, с.53]. Война, конечно, и есть война, и от этого образ Сеита не стал тусклее в башкирской народной памяти, но, может быть, не стоит, лучше где-нибудь в горах ему памятник поставим? Вот Вам и «этнократия», «засилье коренных».

Да если бы не такое «засилье», то озлобленные башкирские националисты, перешедшие в оппозицию, давно бы добились переименования доброй трети улиц именами мятежных башкирских вождей, благо их за 200 лет много накопилось, на весь город хватит. Как того давно требует столь беспокойный товарищ, как Айрат Дильмухаметов. Все это конечно, преувеличение, но согласитесь, шуму было бы гораздо больше. А шум нам нужен?

12. О памяти и памятниках

Уважение к минувшему — вот черта, отделяющая образованность от дикости.

А.С.Пушкин

Спокойное отношение к памятникам и культам — свидетельство либо более рационального, либо более религиозного мышления, чем истерическое «свержение кумиров». Потому что такое, взвешенное, отношение показывает, что для данного человека (или общества), они являются именно памятниками — но не кумирами, не идолами. У группы Швецова-Орлова спокойствия не наблюдается, их публицистическая компания вписывается в какой-то неоязыческий дискурс. То ли вандалы приходят на память, то ли иконоборцы.

Уфимцы справедливо гордятся, что памятник Салавату работы С.Ф.Тавасиева — «самая большая конная статуя в Европе». Но не в мире. Потому что в США существует значительно больший по размеру памятник, вырубленный прямо в скалах Национального Парка США. Тщеславные янки любят показывать туристам это грандиозное изваяние. Изображает оно Ксанке Уитке — вождя индейцев сиу, с говорящим именем Бешеная Лошадь, героя индейско-американской войны. Своих бледнолицых врагов Ксанке Уитке привык не вешать, а скальпировать, что почему-то нисколько не роняет его образ в глазах американцев.

У швейцарцев есть свой Салават, — Вильгельм Телль. Этот не просто «изменил присяге» законному государю [6], а по легенде, застрелил его из арбалета.

А у шотландцев своих Салаватов целая компания (так же, как в действительности, и у башкир): Роберт Брюс, Алан Брэк, Роб Рой, Ахайюс-Уоллес. Их подвиги экранизированы в голливудских сагах, да еще каких: «Роб Рой», «Храброе сердце»! Между тем, даже американцы, падкие до крови на экране, были вынуждены не включать в сюжет и без того весьма жесткого (но действительно талантливого!) фильма «Храброе сердце» множество жутких, очень жестоких эпизодов, приписанных Уоллесу шотландским историками и фольклором. Например, общеевропейский образ призрака с собственной головой в руке связан именно с Уоллесом: в таком виде явился ему его боевой товарищ, несправедливо казненный горским мятежником по подозрению в измене. Все сие не мешает Уоллесу оставаться самым чтимым героем, символом Шотландии.

Почему «никто в защиту древнегреческих мифов не лезет амбразуру?» [3, с.58] — риторически вопрошает Орлов. А потому, что в Греции не нашлось таких странных товарищей, как Швецов, Орлов и к ним примкнувшие. Потому же, почему в Шотландии «не лезут на амбразуру» из-за фильма «Храброе сердце», «Роб Рой», «Лора Дун». Потому что в Британии учат уважению к своей истории и к ее героям, и никому не придет в голову называть свою Родину «эта страна», тем более — писать о своей стране так, как пишет Виктор Суворов, породивший целое направление «ревизионистской литературы», давшее побеги и в спокойном Башкортостане. Или как пишут о нашем республике проживающие в ней Швецов и Орлов.

Жили упомянутые бунтари в слишком темные века, нужен пример посвежее? Пожалуйста: имам Шамиль (не который террорист, опозоривший свое имя захватом женщин в заложники, а аварский богатырь, имам Чечни и Дагестана). Он известен всей России, как и Салават Юлаев, еще из школьной программы по истории Отечества. Попробуйте, г-н Орлов, убедить хоть кого-нибудь на Кавказе, что Шамиль не достоин памяти потомков. Я не жесток, и не стал бы давать такого совета, если бы, во-первых, меня не обозлила Ваша «Пирамида провокаций», а во-вторых, я уверен, что у Вас хватит ума ему не следовать. Как говорил М.Зощенко «Стыдно давать трезвые советы окосевшему человеку».

В общем, ругательства Орлова-Швецова в адрес Салавата Юлаева не поймут нормальные люди не только в Башкортостане, но и во всей России, и во всем цивилизованном мире.

13. Матрица-перезагрузка: битва идолов

Прыткие были воеводы!

Н.В.Гоголь, «Театральный разъезд…»

Удивительно одновременное сотворение «оппозицией» кумиров своих, призванных заменить привычные народу памятники. Так Швецов гордо именуется «лидером движения за установление памятника воеводе Михаилу Нагому». Ничего не имею против этой идеи. Странно только, почему именно Нагой? Чем этот герой в истории прославлен? Спросите у любого уфимца, у любого россиянина: а кто это вообще такой? И ответы получите самые интересные. Но равно далекие от истины. Если бы я придерживался методы Орлова, и приписывал конкретному историческому лицу все отрицательные нравы, типичные для его среды и эпохи, как он огульно приписывает таковые Салавату, ничего бы не стоило обрисовать личность Нагого красками чернее ночи. Формально не погрешив против исторической науки, потому что никаких, лично характеризующих этого воеводу сведений не сохранилось. Но о воеводских нравах в целом — сохранилось предостаточно.

В намного более просвещенные времена, на рубеже XVII-XVIII вв., про Степана Сухотина, воеводу города Кунгура (того самого, при штурме которого в 1774 году будет тяжело ранен Салават Юлаев), сообщали, что «торговлю-де разоряет поборами в свой карман и торговых и посадских людей держит у себя в чулане и бьет тростью, отчего один безвинно помер. …Богатого промышленника Змиева томил в сундуке, провертев, чтоб он не задохся, в крышке дырья …и грозится весь Кунгур разорить, если на него будут жаловаться» [76, с.249], «берет со всякого двора сверх всех даней по восьми алтын себе в корысть и велит избы и бани запечатывать, — пора студеная, многие роженицы рожают в хлеву, младенцы безвременно помирают, а иных женщин воевода в земской избе берет за грудь и цыцки им жмет до крови и по иному увечит и озорничает» [76, с.565]. Но творил ли лично Нагой подобные художества, не известно. О нем вообще известно немногое. Никаких территорий, в отличие от разбойника Ермака, первый воевода Уфы не завоевал, царства не присоединял, города не оборонял и не захватывал. Строил Уфимскую крепость, самую маленькую из всех русских крепостей тогдашнего Урало-Поволжья [12, с.81], на месте, облюбованном для крепостей задолго до его рождения: т.е. на территории бывшей ногайской ставки и древних городищ [85]. Выбор места постройки был невелик, и не от воевод зависел, а от доброй воли башкир [112, с.263; 113; 12, с.73]. Разведку места для обустройства крепости произвоил никакой не Нагой, а некий боярский сын Иван Артемьев [12, с.59]. Строил крепостцу, понятное дело, опять же не сам Нагой, не собственноручно, и строилась она не по его инициативе [12, с.59].

Прибыл он в далекую «Башкирь» по царскому приказу, и такое назначение отнюдь не являлось знаком монаршей милости — скорее наоборот. Следовательно, на карьерном поприще он себя ничем особенным не проявил, притом, что в этот период в России ощущалась жуткая нехватка кадров. Никаких прямых свидетельств о его родстве со знаменитым кланом Нагих, родственников очередной жены Ивана Грозного, не обнаружено. Обычный градоначальник (если Уфу еще можно было назвать городом во времена Нагого, о чем среди историков бытуют тягостные сомнения) [12, с.59-71], каких много, разве что первый в истории нашего города — но и то, исключительно если считать ее, начиная с периода вхождения Башкортостана в состав России, что опять же более чем спорно.

Но тогда зачем же других градоначальников обижать? Давайте всем памятники поставим, от Нагого до Качкаева включительно! И места для последующих оставить не забудем. В таком формате, вероятно, и мэрия взглянула бы на деятельность Н.Швецова более благосклонно. Проект грандиозный, хорошо бы и конкурс всенародной по этому поводу объявить.

Потому что предложенное группой Швецова оформление оставляет желать лучшего: не поймут дорогие и уфимцы и гости столицы, кто такой стоит: то ли Фридрих Энгельс в наряде а-ля рюсс, то ли дядя Черномор, то ли Лев Толстой на стадии опрощения.

А если серьезно, то всенародное обсуждение проектов памятников, украшающих столицу, по моему мнению, явилось бы вполне полезным мероприятием. Конечно, решал бы все равно не народ, а жюри из профессионалов и вообще известных в республике людей. Но, по крайней мере, удалось бы избежать откровенно провальных проектов, вроде странного сооружения на Советской площади, приуроченного к юбилею то ли вхождения Башкортостана в состав Россию, то ли киностудии «Муха».

Заключение

В последний раз — опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира

В последний раз — на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

А.Блок, «Скифы»

Итак, никаких ничего нового о Салавате С.А.Орлов сказать не сумел. Интерпретация и тенденциозный подбор известных фактов также не отличаются ни новизной, ни обоснованностью — ни исторической, ни социокультурной — эмоциональная подача таковых не заменяет. Но вот направленность интерпретации внимания заслуживает. Несколько слов о дизайне книги Орлова. Он действительно многозначителен, причем в смысле, о котором автор, видимо, не подумал. На суперобложке, помимо грозного Салавата Юлаева и ласкового М.Г.Рахимова, изображен вратарь хоккейного клуба «Салават Юлаев», ошеломленно пропускающий шайбу. Смысл ясен — вот, мол, как я Салавату гол забил! Только если бы вратарь снял маску, все бы увидели, что он — не башкир, а русский.

И действительно, наибольший ущерб писания Орлова несут именно русскому сознанию. Для башкир Салават так и останется героем, сколько бы «компромата» товарищ Орлов на него не копал, культ этого героя — прочно сложившийся факт их культуры. Даже, наоборот, актуальности и эмоциональности этому культу прибавится — уж слишком официозным стал глянцевый образ батыра, разукрашенный всеми добродетелями, как расписной пряник. Прибавится и агрессивности в самом культе — глядите, как расправлялся с врагами наш батыр! И учитесь. По книжке Орлова9.

Моральная сторона этого вопроса мало кого смутит, по крайней мере, в теории: потому что всем известно, да Орлов и сам это признает, что башкирам времен Салавата «было за что мстить» — за пепел многих сотен сожженных башкирских деревень, за десятки тысяч погибших и угнанных в рабство, за изувеченных, безъязыких хранителей народного гнева, которых столь мастерски описал Пушкин в «Капитанской дочке». Только в период войны 1735-1740 гг. башкиры потеряли от 40 до 60 тысяч человек, причем уничтожение и разорение населения было целенаправленным [92].

Но в том то и дело, что современный культ Салавата 90 лет позиционируется как образ борца, а не образ мстителя. В этом — принципиальная разница. Образ борца всегда обращен в настоящее — защита существующих ценностей, или в будущее — борьба за новое, лучшее, в понимании того, кто борется; образ мстителя — в прошлое, которое, в действительности, уже не изменить. И, на мой взгляд, первое всегда предпочтительней второго.

В жизни эти стороны часто совмещались в одном лице. И от нас зависит — какой из сторон поведения реального героя следовать, что из его наследия «поднимать на щит». Орлов же делает все, чтобы наиболее запоминающимся башкирским историческим персонажем стал не борец за законные народные права, а именно свирепый мститель. Интересно, как сам Орлов считает, на какой из данных интерпретаций лучше воспитывать башкирских детей? К счастью, зависит от него немногое, слишком зыбка почва для его «исторических экскурсов».

В русской же исторической памяти, давно принявшей Салавата в привычной нам трактовке (С.Есенин, С.Злобин, В.Шукшин), подобные попытки вызывают расщепление сознания. У читателя начинается битва мифов в отдельно взятой голове. Причем по результатам такого расщепления мифы русской истории противопоставляются мифам башкирской. Для одних Салават останется героем, для других — станет злодеем. А культурные символы тесно взаимосвязаны, резкая переоценка одного из них меняет всю культурную систему, определяющую «свой — чужой». И ведет к расколу уже в оценке политического и шире — культурно-цивилизационного выбора. Следовательно — к расколу России.

В политическом плане спонсоры Орлова этого и добиваются, в масштабах Республики Башкортостан. Надеюсь, просто не понимая, что ради своих сиюминутных политических выгод расшатывают культурные основы, рассчитанные на века. Основы, окончательно выработанные после Смуты времен Ленина, Колчака и Валиди, после грандиозного кровавого урока, основы, защищающие всех нас от эксцессов времен Салавата и Михельсона.

Конечно, исторические образы часто не совпадают у разных, даже близких народов — потому-то они разными и являются. Но одно дело — нюансы в трактовке, другое дело — непримиримое противоречие. Которое г-н Орлов старательно провоцирует.

Напомним, что всплеск бытового, позже — политического национализма в СССР, закончившегося бойней в Сумгаите, Баку, Карабахе, Чечне, начался именно с огульной переоценки исторических символов. Советская интеллигенция вначале только смущенно хихикала: как можно спорить, чей царь Давид «лучше», армянский или грузинский, это же дикость! Позже ее наиболее бессовестная часть принялась эти странные дискуссии поддерживать и провоцировать, вошла во вкус. По признанию А.Нуйкина, «демократы» намеренно взяли себе в союзники дремучие силы национального эгоизма и соперничества с целью развала Советской империи — «без них нам ее было не расшатать, эту махину» [114, с.197]. Для русского самосознания подобные игры особенно опасны и болезненны — потому что противоречат главному архетипу, позволившему в свое время русскому народу занять уникальное, «имперское» место в Евразии — архетип арбитра, «культурного амортизатора» провинциальных претензий и склок, архетип всеединства и вселенскости [Ф.М.Достоевский, В.С.Соловьев, В.Н.Сагатовский].

Они разрушают навыки поразительной восприимчивости, мудрого понимания, что «в чужой монастырь со своим уставом не ходят», что «по-ихнему он был совершенно прав» [М.Ю.Лермонтов] — главной силы русского народа. Без этих навыков вся военная мощь русского народа была бы бесполезна: можно выиграть войну, но нельзя заставить жить вместе народы, которые не могут терпеть такое сожительство. Вопреки распространенному, в том числе среди самих русских, да и всех россиян, стереотипу, сущностным свойством российской цивилизации являются не крайности, а именно умение найти меру возможного, отойти от напыщенных деклараций к реальной жизни (чаще всего, не отвергая их, а просто игнорируя) — отсюда и скептическое отношение к букве закона. (И даже это умение тщательно, подсознательно скрывая внешним шумным размахом и драматичностью страстей).

Ныне, во времена тяжелого, цивилизационного кризиса, эти навыки начали слабеть. Крикливый шовинизм ущемленного — это признак слабости, а не силы. Но и слабость бывает опасна, тем более, что она имеет свойство усугублять самое себя, в данном случае — когда истерическими окриками и обвинениями отталкивают друзей и союзников. Когда силу не накапливают, а имитируют: «Боится — значит, уважает!». «Ах, еще и не боится! А знаете ли вы, что мы самые первые, древние, лучшие»! И Орлов, по моему впечатлению, активно вписывается в этот процесс.

Я далек от мысли, что цель ослабления своего народа осознается им, или даже его спонсорами. Нет, просто в эпоху, когда организм нации слабеет творчески, большинство начинает прибегать к пути наименьшего сопротивления, «искать ниши». В том числе в науке и публицистике. А такие пути, как правило, ведут к усугублению болезни, потому что для выздоровления всегда нужно, наоборот, сверх-усилие, умение идти «против течения», осторожность («не навреди!») и чувство меры. Потому что самое сложное — удержаться на лезвии бритвы [И.Ефремов].

Куда легче легкомысленно «критиковать» негласно разрешенное для критики ради сиюминутного политического выигрыша. Это модно и прибыльно. Совершенно не задумываясь о последствиях. Только не нужно притворяться, будто ругать власть, обладающую в нашей республике, что типично для традиционного общества, весьма примитивным уровнем информационной защиты — это и есть «плыть против течения». Почему-то постоянно оказывается, что втайне таким образом «плывет» чуть ли не весь интеллигентско-номенклатурный бомонд. Который сам эти течения и создает. Потому и непотопляем. А к «правительственной» или «оппозиционной» струе относится данная группа в конкретный момент — вопрос, для нас, простых людей, не главный. Это ясно видно на примере самого Н.Швецова: он успел побывать в обеих означенных струях, и не прочь вновь выйти из тени поближе к солнцу. Важно, куда уводят нас эти течения. И плохо, что в данном случае, по моему мнению — в никуда. Этот интеллигентско-диссидентский трюк ныне настолько очевиден для жителей самого Башкортостана, что Орлов для своего оправдания вынужден преувеличивать информационные возможности власти: «Что делать? Раскручивать миф! И поручить это людям энергичным, молодым — с ними легче работается. …Железные менеджеры идут на смену научным лошадкам» [3, с.58]. Если бы, если бы! Если менеджер выучил бойко произносить слова бренд, тренд, хэппи энд, это еще не означает его успешности, а для республики — информационной защищенности. Поэтому мы должны самостоятельно учиться противостоять манипуляции нашим историческим и политическим сознанием. Ставка на этот раз велика, уровень противостояния — уже не идеологический, а культурно-цивилизационный. И мы отстоим нашу общую цивилизацию, дружбу наших народов и наработанную веками политическую культуру их взаимодействия. Включая национально-территориальную автономию в составе России — институт, выработанный нашими предками в муках, творчестве и компромиссах. От нового раскола и новой перестройки. Если научимся разбираться в собственной истории и в самих себе.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1. Орлов С.А. Ликвидация Уфимской губернии: как это было. — Казань, 2006.

2. Орлов С.А. Ликвидация Уфимской губернии: как это было // http: //

3. Орлов С.А. Пирамида Салавата. — Уфа, 2007.

4. Дильмухаметов А.А. Воины против ублюдков. — Уфа, 2007.

5. Лотфуллин И.М., Ислаев Ф.Г. Джихад татарского народа. — Казань, 1998.

6. Швецов Н.А. Критические заметки по истории Башкирии. — Уфа, 2006.

7. Национально-государственное устройство Башкортостана: сб. док. / Авт.- сост. Б.Х.Юлдашбаев, Т.1. — Уфа, 2002

8. Национально-государственное устройство Башкортостана: сб. док. / Авт.- сост. Б.Х.Юлдашбаев, Т.2. — Уфа, 2002.

9. Национально-государственное устройство Башкортостана: сб. док. / Авт.- сост. Б.Х.Юлдашбаев, Т.3. — Уфа, 2006.

10. Иголкин А.А. Символы исторической памяти на страницах советских газет // Труды Института Российской Истории. Вып. 6. М., 2006.

11. Роднов М.И. Крестьянство Уфимской губернии в начале ХХ века (1900 – 1917 гг.) — Уфа, 2002.

12. Азнабаев Б.А. Интеграция Башкирии в административную структуру Российского государства (вторая половина XVI – первая треть XVIII вв.). Монография. — Уфа, 2005.

13. Кульшарипов М.М. Заки Валидов и образование Башкирской Автономной Советской Республики (1917 – 1920 гг.) — Уфа, 1992.

14. Ишбердина Г.Н. Формирование мировоззрения А.-З.Валидова. — Уфа, 2006.

15. Еникеев З.И. Правовой статус Башкортостана в составе России. Монография (историко-правовое исследование). — Уфа, 2002.

16. Заки Валиди Тоган. Воспоминания. Борьба народов Туркестана и других мусульман-тюрков за национальное бытие и сохранение культуры. Кн. 1. / Пер. Г.Шафикова, А.Юлдашбаева. — Уфа, 1994.

17. А.А.Валидов — организатор автономии Башкортостана (1917-1920 гг.). Документы и материалы. Ч.I / Сост. Н.М.Хисматуллина, Р.Н.Бикметова, А.М.Галеева, Ю.Р.Сайранов. — Уфа, 2005.

18. Таган Г. Башкиры в Забайкалье // Ватандаш. 1997. № 8-10.

19. Кляшторный С.Г, Султанов Т.И. Народы и государства евразийских степей. Древность и средневековье. — М., 2004.

20. Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. Деникин. Юденич. Врангель. — М., 1991.

21. Юнусова А.Б. «Великий имам Дальнего Востока» Муххамад-Габдулхай Курбангалиев // Вестник Евразии. 2001. № 4 (15).

22. Кожинов В.В. Правда сталинских репрессий. — М, 2006.

23. Кара Мурза С.Г. Пpоект будущего и кpитика советского стpоя // Наш современник. Февраль, 1999.

24. Красная звезда. 4 октября 1997 г.

25. Буровский А.М. Евреи, которых не было. Кн.2. — М. - Красноярск, 2004.

26. Деникин А.И. Очерки русской Смуты // Вопросы истории. 1994. №3.

27. Муртазин М.Л. Башкирия и башкирские войска в Гражданскую войну. — М., 2007.

28. Гвоздикова И.М. Башкортостан накануне и в годы Крестьянской войны под предводительством Е.И.Пугачева. — Уфа, 1999.

29. Хусаинов А.Г. Галимьян Таган // Уфа. 2007. № 5.

30. Будницкий О.В. Колчаковское золото: конец легенды // Труды Института Российской Истории. Вып. 6. М: Наука, 2006.

31. Фархшатов М.Н. Галимджан Таган в эмиграции. — Уфа, 2003.

32. Заки Валиди Тоган. Воспоминания. Борьба народов Туркестана и других мусульман-тюрков за национальное бытие и сохранение культуры. Кн. 2. / Пер. А.Юлдашбаева. — Уфа, 1998.

33. Письма А.-З. Валидова и М. Чокаева (1924-1932 гг.) / Сост., предисл., примеч. С.М. Исхакова. — М., 1999.

34. Белое дело. Дон и Добровольческая армия. П.Н.Краснов. Всевеликое войско Донское. А.И.Деникин. Белое движение и борьба Добровольческой армии. — М., 1992.

35. Егоров А.В. К вопрсу об эвакуации большевиков из Уфы в июле 1918 года // Башкирский край. Сборник научных статей. — Уфа, 1993. С.101-131.

36. История Башкортостана с древнейших времен до 60-х годов XIX века / Ответственный редактор Х.Ф.Усманов. — Уфа, 1996.

37. Башкирское народное творчество. Т.2. Предания и легенды / Сост., всупит. Ст., коммент. Ф.А. Надыршиной. — Уфа, 1987.

38. Рахимов Р.Н. Отечественная война 1812 года в современном сознании // Ватандаш. 2000. № 3.

39. «Любезные вы мои…». Сборник документов, посвященных участию башкир в Отечественной войне 1812 г. / Сост. А.З.Асфандияров — Уфа, 1992.

40. Материалы по истории Казахской ССР. Т.IV. — М.-Л., 1940.

41. Даль В.И. Повести и рассказы. Уфа, 1981.

42. Раимов Р. История Башкирской АССР. — М., 1952.

43. Кара Мурза С.Г. Гражданская война (1918-1921) — урок для ХХI века. — М., 2003.

44. Буровский А.М. Крах империи. — М. - Красноярск, 2004.

45. Демография башкирского народа: прошлое и настоящее. Материалы межрегиональной научно-практической конференции, посвященной II Всемирному курултаю башкир. — Уфа, 2002.

46. Акманов И.Г. За правдивое освещение истории народов. — Уфа, 1995.

47. Пикуль А.И. «Дорогой Валентин Саввич!..» — М., 1998.

48. Валиди А.А. История башкир. История тюрок и татар. — Уфа, 1994. (на башк. яз.)

49. Присоединение Среднего Поволжья к Российскому государству. Взгляд из ХХI века. «Круглый стол» в ИРИ РАН. — М., 2003.

50. Закиев М.З. Происхождение тюрков и татар. — М., 2003.

51. Федотов Г.П. Будет ли существовать Россия? // О России и русской философской культуре. — М., 1990. С.450-462.

52. Закиев М.З. Об установлении и подтверждении 1000-летия Казани // Россия и Башкортостан: история отношений, состояние и перспективы. Материалы международной научно-практической конференции, посвященной 450-летию добровольного вхождения Башкирии в состав России. — Уфа, 2007. С.102-104.

53. Бердин А.Т. Молоток для кривых зеркал. Авторский историко-критический сборник. — Уфа, 2006.

54. Гревингхольт Й. Республика Башкортостан. Становление авторитарного режима. — Казань, 2006.

55. Письмо Батырши императрице Елизавете Петровне. — Уфа, 1993.

56. Башкирское национальное движение 1917-1920 гг. и А. Валиди (Зарубежные исследования). (Сост. И вст. ст. И.В. Кучумова) — Уфа, 1997.

57. Байкара Т. Заки Валидии Тоган / Сост., пер. на рус. яз., допол. указ. Р.М. Булгакова, А.М. Юлдашбаева. — Уфа, 1998.

58. Ямаева Л.А. Мусульманский либерализм начала ХХ века как общественно-политическое движение. — Уфа, 2002.

59. Башкиры // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1890.

60. Самородов Д.П. Переселение крестьян Вятской губернии в Башкирию во второй половине XIX века // Башкирский край. Сборник научных статей. — Уфа, 1993.

61. История административно-территориального деления Республики Башкортостан (1708-2001). Сборник документов и материалов. — Уфа, 2003.

62. Синенко С.Г. Город над Белой рекой. — Уфа, 2002.

63. Нефедов Ф.Д. В горах и степях Башкирии. — Уфа, 1988.

64. Трепавлов В.В. «Белый царь»: образ монарха и представления о подданстве у народов России XV-XVIII вв. — М., 2007.

65. Материалы по истории Башкортостана. Т.VI. — Уфа, 2002.

66. Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. — М, 1989.

67.Филиппов В.Р. Критика этнического федерализма. — М., 2003.

68. Пушкин А.С. История Пугачева. Собр. соч. в 6 томах. Т.6. — М., 1950. 69. Янгузин Р.З. Этнография башкир. — Уфа, 2002.

70. Уметбаев Р.Г. Генерал Кусимов. Документальная повесть.

71. Григорьев Д.В. Немцы Башкортостана в конце XIX- XX вв. — Уфа, 2002.

72. Западные башкиры по переписям 1795 – 1917 гг. / Сост. А.З.Асфандияров, Ю.М.Абсалямов, М.И.Роднов. — Уфа, 2001.

73. Злобин С.П. Салават Юлаев. Исторический роман. — Уфа, 1978.

74. Башкирская АССР. Государственно-правовое устройство — Уфа, 1988.

75. Эйхе Г.Х. Опрокинутый тыл. — М., 1966.

76. Толстой А.Н. Петр Первый. Роман. Собр. соч. в 10 томах. Т.VII.— М., 1959.

77. Байназаров И.Н. Алдарбай Исекеев и некоторые вопросы его биографии // V Валидовские чтения. Материалы межрегиональной научно-практической конференции. — Уфа, 2005. C.110-117.

78. Толстой Л.Н. Повести. Рассказы. — М., 1985.

79. Бабель И.Э. Избранное. — М., 1957.

80. Кара Мурза С.Г. Советская цивилизация. Т. I. — М., 2001.

81. Образование БАССР. Сборник документов и материалов / Под. ред. Б.Х. Юлдашбаева. Уфа, 1959.

82. Рычков П.И. История Оренбургская. — Оренбург, 1986.

83. Кожинов В.В. Победы и беды России. — М., 2005.

84. Конституция РБ. — Уфа, 1993.

85. Обыденнов М.Ф. Тайны уфимских холмов. — Уфа, 1989.

86. Муххаметсалим Уметбаев. — Уфа, 2000. (на башк. яз.)

87. Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — М., 1974.

88. Филлипов В.Р. Критика этнического федерализма. — М., 2003.

89. Гвоздикова И.М. Салават Юлаев. Исследования документальных источников. — Уфа, 1982.

90. Зиновьев А.А. Запад. — М., 2007.

91. Бердин А.Т. Некоторые особенности интерпретации истории Башкортостана в рамках традиций либерального консерватизма // Культура народов Башкортостана: история и современность. Сборник научных статей. — Уфа, 2003. С.42-44.; Он же. К вопросу о методологии изучения истории Башкортостана // Вестник АН РБ. 2007. Т. 12. № 2. С.24-29.

92. Акманов И.Г. Башкирские восстания в XVIII веке. — Уфа, 1987.

93. История дипломатии. Т.1. — М., 1959.

94. Оруэлл Д. Эссе. Статьи. Рецензии. — Пермь, 1992.

95. Александер Джон Т. Башкирия в восстании Пугачева // Ватандаш. 2007. № 6.

96. Нольде Б. Усмирение Башкирии // Ватандаш. 2000. №2.

97. Пушкин А.С. Критика и публицистика. Автобиографическое. Собр. соч. в 6 томах. Т.5. — М., 1950.

98. Балабуха А.Д. Когда врут учебники истории. Прошлое, которого не было. — М., 2005.

99. Феннел Д. Кризис средневековой Руси. 1200-1304. — М., 1989.

100. Ильин И.А. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948-54 гг. М., 1992.

101. http: // /news/history/274/

102. Лоссиевский М.В. Из неизданных арабских и татарских хроник // Оренбургский листок. 1881.

103. Валянский С.И., Калюжный Д.В. Русские горки. Возвращение в начало. — М., 2004.

104. Кулбахтин Н.М. Из истории гайнинских башкир. — Уфа, 1999.

105. Кулбахтин Н.М. Юлай-атаман, Салават-сардар, Кинзя-абыз. — Уфа, 2004.

106. Геродот. История. — Л., 1972.

107. Васильев И. Башкиры и мишари в походе на Пруссию // Ватандаш. 2000. № 2.

108. Сидоров В.В. Был героем Салават. — Уфа, 2003.

109. Васильев Л.С. Феномен власти-собственности К проблеме типологии докапиталистических структур // Типы общественных отношений на Востоке в средние века. — М., 1982.

110. Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. — М., 1986

111. Межкультурный диалог на евразийском пространстве. Материалы международной научной конференции. — Уфа, 2002.

112. Рычков П.И. Топография Оренбургской губернии. — Уфа, 1999.

113. Буканова Р.Г. Города и крепости Юго-Востока России в ХVIII веке. — Уфа, 1998.

114. Кара Мурза С.Г. Антисоветский проект. — М., 2002.

1Исключение — приемлемое по уровню, но испорченное тенденциозной фрагментацией, политической редакцией, неверным переводом названия и добавлениями Н.Швецова, исследование Й.Гревинхольта, превращенное из политологического труда в дешевую агитку, и возможно, работа Т.В.Ланкиной (с последней я не ознакомлен).

2 Окринт — окружной интендант. Звания типа «замкомпоморде», «наштаокр», ввели отнюдь не большевики, они использовались во всех лагерях Гражданской войны, в особенности эсерами Белой Народной Армии. Белые отнюдь не считали себя контрреволюционерами, только их идеалом был Февраль.

3 Говорится в смысле «я сделал это не для вашей выгоды, а для собственной». — Прим. В.Скотта.

4 Примечательно, что в Башкирии бытовало и понятие «новый башкир» — добровольно записавшиеся в башкиры тептяри и любые иноплеменники. Отношение к ним настоящих башкир долго оставалось насмешливым.

5 В данном случае я намеренно употребляю книжное, ненародное произношение этого слова, тиражируемое в СМИ, т.к. обозначил им современное, чисто политическое явление — «исламские общины» «ваххабитского» толка, открыто противопоставляющие себя государству, распространенные ныне на Кавказе, и даже в Татарстане. Само по себе мусульманское понятие «община», «ямагат» (башк.) ни у кого осуждения вызвать не может.

6 Первая была для них естественна, а второе на них не распространялось.

7 Эта команда сражалась под Гросс-Егерсдорфом и Пилау. Под Кунерсдорфом ее, скорее всего, не было.

8 Исключение — особая ситуация с некоторыми представителями татарстанской науки. Обстоятельство, весьма для нее печальное.

9 «Брошюра может быть использована в качестве учебного пособия при изучении курса «История Башкортостана»» [1, с.2].

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. За всё заплачено

    Сценарий
    Панорама города с высоты птичьего полета. Кое-где переливаются всеми цветами радуги буквы неоновой рекламы. Одинокие автомобили иногда нарушают почти ночной покой просыпающегося города.
  2. «Народная художественная культура»

    Документ
    История кино: учебно-методический комплекс / автор-составитель Н. П. Соколова; Тюменская государственная академия культуры, искусств и социальных технологий,
  3. Виталий Александрович Симонов

    Документ
    В преданиях, легендах, мифах древних народов содержится множество загадочных сведений об историческом прошлом нашей цивилизации, которые невозможно объяснить с позиций современной науки.
  4. Госдума РФ мониторинг сми 21 мая 2008 г

    Документ
    ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСДУМЫ ПО КОНСТИТУЦИОННОМУ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ И ГОСУДАРСТВЕННОМУ СТРОИТЕЛЬСТВУ ВЛАДИМИР ПЛИГИН: "ПОЛИТИКИ ДОЛЖНЫ СТАТЬ СОВЕРШЕННО ПРОЗРАЧНЫМИ".

Другие похожие документы..