Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Правила дорожного движения – рядовой нормативный правовой акт. По статусу Правила находятся в самом низу пирамиды законов. Конституция, «Конвенция о ...полностью>>
'Документ'
Формы и системы оплаты труда и эффективность их использования на Коммунальном предприятии «Управления капитального строительства Администрации Заводск...полностью>>
'Учебно-методический комплекс'
Юрист должен уметь решать зада­чи, соответствующие его квалификации и квалификационным тре­бованиям, указанным в п.1.3 настоящего государственного об­...полностью>>
'Документ'
За допомогою директиви компілятора $L можна виконати компоновку програм або модулів на мові Паскаль та процедур і функцій на мові асемблера. З початк...полностью>>

Алексей Сергеевич Нилогов, студент философского фа­куль­тета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова (спецот­деление). И в начале интервью

Главная > Интервью
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Алексей Нилогов

30 апреля 2005 года

Передо мной лежит книга, на обложке которой написано «Сплошной ressentiment (те­нью странника)» и запечатлён молодой человек, сидящий в позе со­временного мыслителя, ка­жется, … на унитазе. Книга посвящена автографу Сергея Александровича Шар­гуновасовременного моло­дого писателя, лауреата премии «Дебют».

Передо мной сидит автор этой книги, Алексей Сергеевич Нилогов, студент философского фа­куль­тета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова (спецот­деление). И в начале интервью я хочу привести несколько мне особенно понравившихся эгоафоризмов на­шего сегодняшнего гостя (эгоафоризм, по его словам, это афоризм о себе и для себя):

«Я не исследователь, а естествоиспытатель, ибо лишён систематического мышле­ния»;

«Я счастлив, когда не могу себя предвидеть»;

«Я пришёл в этот мир для того, чтобы разрушить его своим несовершенством»;

«Вся предшествующая философия суть большой комментарий моего Я»;

«Люди жаждут сохранить независимость, чтобы иметь возможность отдаваться»;

«Я начинаюсь там, где мне не видно конца»;

«Оставить себя я могу лишь наедине с самим собой»;

«Моим уделом должна стать просветлённая УСТАЛОСТЬ»;

«Я есмь транс-дискурсивный эклектик»;

«Ницше есть моё отхожее место»;

«Очиститься от скверны душевных переживаний»;

«Распластавшись в собственной индивидуальности»;

«Постоянная настройка мотивации»;

«Скучно с теми, у кого основания превосходят следствия»;

«Существуют мысли, на которые нельзя даже сослаться»;

«Не в наших силах побороть томление духа, но наши потребности превосходят возмож­ности своей реализации»;

«В начале было слово “фальстарт”»;

«Будущее – за проигрышем».

Д. Ф. В своей книге «Сплошной ressentiment» ты делаешь совершенно чудовищ­ные за­мечания в адрес Ницше. Не спрятана ли за ними твоя любовь к нему?

А. Н. Главное – это избрать правильный метод, чтобы не раскидываться словами просто так.

Д. Ф. История твоего знакомства с Ницше? Ты прочёл все работы или что-то выбо­рочно? И вообще, как тебе дался твой разговор с Ницше, как ты поговорил с ним?

А. Н. Сначала я познакомился с ним как со стереотипом, включая и связь его имени с фашистской идеологией. А потом начал читать, начал с «Еcce Нomo». Дальше – «Так говорил Заратустра», и, наконец, все остальные основные произведения. Он захватил меня своей мане­рой философствования, поскольку ни с чем подобным я ни разу не встре­чался. И хотя с афо­ризмами я, разумеется, был знаком, но это были скорее сентенции на некие житейские темы. Форма же ницшевского афоризма выделяется особо, афоризм Ницше под стать ницшеанству – ницшеанский, «ницшеанствующий».

Д. Ф. Название книги «Сплошной ressentiment» и её подзаглавие «тенью стран­ника» напрямую указывают на Ницше как на со-автора. Тема «Ницше» проходит красной нитью сквозь весь текст, а полемика с ним, обращение к нему составляют добрую поло­вину повество­вания. Как это понимать: как отклик, как рецензию, как противопоставле­ние, как магнит, как молот, как что? Ты нападаешь, пародируешь или смотришь со сто­роны?

А. Н. Ницше здесь не столько красная нить, сколько красная тряпка. А тема ressentiment’а, на мой взгляд, является квинтэссенцией философствования как такового. Любое философствование – это уруинивание предшественников, чтобы на руинах их «мысли» создать нечто новое (хотя в последнее время «принцип руин» отрицается как по­стмодернистский прин­цип – здесь мы имеем дело с уруиниванием самого «принципа руин»). Моей книгой заимство­вана доброжелательная форма, а не содержание и не пафос ницшевского философствования (всё ещё впереди?). В этом смысле книга ревнует к фи­лософии, к стилю философствования против Ницше, против его монополии на такой спо­соб философствования. Так реактивно, так взрывоопасно Ницше писал только в своей «Воли к власти». Моя же манера больше деструк­тимонная, основанная на постулате о деструктивной этимологии слова.

Д. Ф. Давай сначала поговорим о книге, а затем вернёмся к Ницше. В твоём тексте ог­ромное количество новояза. Он буквально наводнён выдуманными тобой словами и иг­рой с языком.

А. Н. Да, именно игра с языком, игра в язык, а не пресловутые языковые игры, ко­торые общеприняты в философии, преобладают в книге. «Мой стиль – русский язык», по­этому я без­ответственен за своё словотворчество. К тому же это подспудная попытка пе­реиграть извест­ный принцип бритвы Оккама (запрет на умножение сущностей без необ­ходимости), ведь не­реализованные сущности как раз и умножают рессентимент, способ­ствуют накапливанию злобы и мстительности и могут выливаться в нечто особое, что, вы­рвавшись на свободу, уже ничто не остановит – даже ничто. Я не хотел бы, чтобы фило­софская мысль была ограничена не столько русским языком, сколько языком вообще.

Русский язык – это и мой дискурс философствования. Я не вижу себя вне русского языка. Это является причиной того, что я не изучаю иностранные языки, о чём, кстати, совето­вал тот же Ницше, говоря, что человек, изучающий иностранный язык, лишается стилистиче­ских красот своего родного языка. В истории были две великие нации, которые стилистически превзошли все остальные, – это греки и французы, и именно эти нации не изучали иностранные языки, а совершенствовали свой собственный. Поэтому Ницше и сам постоянно обращается в языке за помощью к грекам и французам, постоянно крити­кует немцев за то, что они так и не создали ничего по-настоящему стилистического. (К слову, Карл Шпиттелер впоследствии не нашёл у Ницше ничего, кроме стилистики. Ап­ломб Ницше – это исключительно филологиче­ская переоценка ценностей, воля к власти – в филологии.)

Д. Ф. А как насчёт твоего филологического прошлого?

А. Н. Я закончил Хакасский государственный университет имени Н. Ф. Катанова (фило­логический факультет по специальности «русский язык и литература»). Сейчас по­лучаю второе высшее образование по философии.

Д. Ф. От филологии к философии в своё время прошёл и Ницше.

А. Н. Эта аналогия с Ницше скорее не в мою пользу. Меня пугает сухость и чёрст­вость невесёлой науки, хотя кое-чего в ней я уже успел добиться. По филологии у меня вышло три учеб­ных пособия:

1. Нилогов А. С. Система тестовых заданий по дисциплине «Историческая фонемо­логия цепи славянских языков, связанных отношениями «предок – потомок», от праиндо­европейского в лице его протославянского диалекта до русского»: Учебное пособие для студентов филологи­ческих факультетов высших учебных заведений / Научный консультант и редактор Бурмистро­вич Ю. Я. – Абакан: Издательство Хакасского государственного университета имени Н. Ф. Ка­танова, 2003. – 216 с.

2. Языковеды мира: краткий биобиблиографический справочник-указатель / Автор-со­ставитель А. С. Нилогов. – 1-е издание, намеренно недоисправленное и недоработанное. – Аба­кан: Издательство Хакасского государственного университета имени Н. Ф. Ката­нова, 2003. – 288 с.

3. Нилогов А. С. Сборник-задачник по «Слову о полку Игореве». – Абакан: Изда­тельство Хакасского государст­венного университета имени Н. Ф. Катанова, 2004. – 224 с.: ил.

Меня всегда захватывала свобода философствования. «Сплошной ressentiment» – моя первая самодостаточная (по выражению Ф. И. Гиренка) работа по философии, кото­рую я не столько писал, сколько записывал в течение года.

Д. Ф. В твоём тексте большое внимание уделено физиологии, телу, которое везде даже выделено большими буквами. Ты хочешь этим сказать, что вся философия под­спудно диктуется телесными проявлениями? Тело диктует философию?

А. Н. Философия диктуется не столько ТЕЛЕСНЫМИ проявлениями, сколько сдержи­ванием ТЕЛА в пределах философии. Философия есть предел для ТЕЛА. ТЕЛО хочет жить и радоваться жизни, а философия не даёт ему полностью реализоваться. Го­воря словами Ницше, настоящую жизнь заслуживает тот, кто всё время отрицает саму жизнь; и любому человеку в конце его жизни, перед смертью, открывается шанс такой жизни, который, к сожалению, больше виртуален. Но если Ницше призывает вернуться к ТЕЛУ, то я собираюсь придержи­ваться клас­сической традиции – игнорирования ТЕЛА, аскетизма ТЕЛА, отчуждения ТЕЛА от человека и его фило­софии. ТЕЛО – не союзник, а искуситель философии, за счёт трения с кото­рым, за счёт преодо­ления которого и возможно её разви­тие. ТЕЛО должно быть принесено в жертву фило­софии. ТЕЛО, ПОХОТЬ, УСТАЛОСТЬ (слова, пишущиеся заглавными буквами) – это злые боги, кото­рым нужно постоянно при­носить жертвоприношения.

Д. Ф. «Культура есть обретение архетипичности, втравленной в потентику ТЕЛА». Очень долго приходится вдумываться в такие обороты речи.

А. Н. Я ещё сам не научился читать свои собственные тексты и от этого стра­даю силь­нее, чем мои читатели, поскольку они это «читают» в меньшей степени. Мой текст – это поток соз­нания за год, причём не произвольный, а намеренно из себя выдавливае­мый, – словесный гной философствования.

Д. Ф. А мог бы ты пояснить тему неадекватности и пустоты, которая постоянно присут­ствует в этом самовыдавливании?

А. Н. Я проповедую культ неадекватности. Не люблю адекватного поведения, а по­тому призываю к любым проявлениям, к свободе в сартровском пони­мании – к возможности отри­цать что-то как данность, а не делать выбор между одним и/или другим.

Д. Ф. Вся неадекватность сводится к пошлому сексизму, к кручению языка вокруг био­логических отправлений человека (мочеиспускание, испражнение, секс во всех фор­мах), чей диапазон простирается от высокопарности до мата..?

А. Н. Мат (обсценная лексика) в философию вводится не вульгарно, а стили­стиче­ски. У меня же можно найти и первое матерщинное философское руга­тельство.

Д. Ф. А ты понимаешь, что культурно-настроенные люди должны твою книжку сразу выбрасывать на помойку?

А. Н. Больше всего я страшусь равнодушия. Смерть читателя меня не интересует. Чер­новик чтения – на совести у тех, кого до сих пор гложет червь сомнения.

Д. Ф. Может быть, плотность сексуальных отправлений, присутствующая в твоём тек­сте, ясно говорит читателям о твоей молодости и соответствующем ей спермотокси­козе?

А. Н. Спермоинтоксикозе!.. Без стереотипов дискриминации тут, конечно же, не обой­тись. Без комментариев? По ходу разговора мы к этому ещё вернёмся? Уточнишь во­прос?

Д. Ф. Является ли это формой эпатажа, или данью постмодернистской моде на по­шлость, или особым стилем, или квинтэссенцией всего содержания – единственно имма­нентной формой выражения раз-адекватности и свободы, или ещё чем-то?

А. Н. Меняемся местами. Интервью наоборот: писатель задаёт вопросы читателю.

Д. Ф. Но только на время.

А. Н. Неужели книга пошли́т?

Д. Ф. Да, в книге создана атмосфера пошлости языка, какой-то экстремальной по­хаб­щины. Сортиры перемешаны с Сартром, а неподмывающиеся бабёнки с фундамен­тальными во­просами философии. Каша очень несъедобная.

А. Н. Таково моё философское мировоззрение. В книге должно быть интересным не то, какой человек её написал, а то, какое место в ней отведено языковой свободе – лин­гвистической некомпетентности её создателя. Я был сориентирован именно на это, а не на сексуальные предпочтения, которыми сегодня почти никого не удивишь.

Д. Ф. Не является ли такая форма выражения последней степенью декаданса и вы­рожде­ния философии и её языка? Не является ли твоей скрытой целью доведение дека­данса до того последнего уровня, с которого открывается горизонт распада самого дека­данса?

А. Н. Возможно, однако я не вполне уверен, что ниже некуда. Пока слова не упи­раются в вычитательные смыслы, когда любое прибавление только вычитает, можно де­лать всё, что угодно. Этимология разрушения слова – это попытка сочетать его с такими словами, которые подрывали бы его внутреннюю форму, осуществляли его самораспад. Таким образом я веду борьбу против дискурсивной формы философствования, отстаиваю философию вне дискурса. Подспудная задача книги – полное разрушение дискурса через поток сознания.

Д. Ф. Книгу читать не просто трудно, а невозможно. Мне понадобилось огромное усилие воли для того, чтобы в неё вникнуть. Хотя к концу чтения я получил странное удо­вольствие от прохождения по тексту, в котором язык буквально разваливается на глазах.

А. Н. Философия – это самый искушённый, самый изощрённый дискурс насилия. По мне самому в своё время прошлись и Ницше, и Сартр, и Хайдеггер. Та степень терпе­ния и кротости, которую я в себе выработал, автоматически отразилась на книге – отмще­ние за собственный читательский опыт.

Д. Ф. Таким образом, твой стиль становится твоим содержанием, поскольку в книге нет никаких позитивных утверждений. Твой поток сознания – это просто инстру­мент разрушения? Он только разрушает язык и философский дискурс, основанный на нём, или пытается ещё и что-то утверждать?

А. Н. Передо мной – девственный текст деструктивного типа, центральной темой кото­рого является проблема(тизация) небытия. Когда имеешь дело с небытием (или того хуже – с влечением к небытию, с влечением к концу), трудно писать как-то иначе. Тут действует обрат­ная воля к власти. Если ты боишься отказаться от воли к власти и вынуж­ден о ней постоянно грезить – рано или поздно понимаешь, что агентом этой воли к вла­сти выступает именно ТЕЛО, стремящееся расширить себя во времени и пространстве.

Д. Ф. Тогда очень странно звучат предисловия-эпиграфы к книге, взятые из того же Ницше, причём из самых его сильных мест. Например, то место, где Ницше говорит о фи­лосо­фах будущего как о великих искусителях. Такова новая философия? Таково сего­дняшнее иску­шение?

А. Н. Нет, таково то общее место, которое мне под силу смастерить из Ницше? Среди философов очень мало филологов, мало знатоков языка, а тем более стилистов. Моя философия – это восполнение подлинной лингвистической некомпетентности в фи­лософии. Я могу даже говорить о лингвистической МЕТАФИЗИКЕ – прояснении не столько языка философии, сколько философское осмысление общей теории языка (языко­вости) и языка будущего – футу­рояза (метод лингвистической футурохронии).

Д. Ф. Так у тебя появляется некое новое ощущение философии?

А. Н. Нет, это утопическая задача, особенно для русской философии. Задача-мини­мум – создание собственно философских текстов, впору браться за монографию по иссле­дованию со­временной русской философии. Когда западных постмодернистов от филосо­фии обвиняют за бесконечное количество симулякрных текстов, надо понимать, что в России никакого такого «количества» нет. Поэтому надо философствовать так, как не фи­лософствовали на Западе, но только на русском языке. Ещё раз: РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ – ЭТО ФИЛОСОФИЯ НА РУС­СКОМ ЯЗЫКЕ.

Д. Ф. То есть ты хочешь продолжать в том же духе и формате?

А. Н. Я не оптимист. Чистоплотность – прежде всего!

Д. Ф. Мне трудно представить себе – что дальше? В конце концов, человек попа­дает в некий особый транс, который возникает из-за того, что его лишили воз­можности пони­мать и воспринимать свой собственный язык.

А. Н. Это такой стиль философствования, который нельзя читать не только вслух, но и про себя. Его можно читать только тогда, когда он записывается.

Д. Ф. Зачем же тогда публиковать одноразовость?

А. Н. Гипнотизирование текстом носит весьма творческий характер, потому что, когда вчитываешься, хочется продолжать писать прямо там, где читаешь. Философия ро­ждается здесь и сейчас, здесь и сейчас воюет против языка.

Д. Ф. У тебя нет никакой связи со входящим сейчас в моду нейро-лингвистическим про­граммированием? Несколько мест в твоей книге содержат прямые соответствия мето­дике НЛП.

А. Н. Нет. Я не собираюсь механически переманивать методику НЛП в филосо­фию. В моей книге рождается философия, которая борется против языка. И хотя эта за­дача достаточно абсурдна, она всё-таки необходима. Я опасаюсь не столько тех мысли­телей, которые занима­ются философией, сколько тех, которые занимаются определива­нием, ограничением филосо­фии, когда, согласно Канту, разум начинает довлеть над опы­том. Для них уже всё написано и продумано и ничего, кроме поверхностных интерпрета­ций, нам от них не останется. Выдаётся одно: вышибать клин клином – бороться против языка языковыми же средствами, поскольку именно в языке сосредоточена вся сущность человека и весь его потенциал.

Д. Ф. Но кроме задачи разрушения прежнего разве не стоит всегда задача созида­ния но­вых ценностей? У того же Ницше это заявляется и реализуется в полной мере. Разве могут ни­гилизм и декаданс быть ценностями по себе?

А. Н. Могут, если они доведены до логического конца. О моей книге, кстати, мно­гие го­ворят как о самодостаточной. И то, что книга больше ничего не требует, на мой взгляд, очень хороший результат. Но на деле всё ещё гораздо сложнее – это текст-автовампир.

Д. Ф. Ничего удивительного, ведь нигилизм – это то, что вытягивает и поглощает любую энергию. А вот созидание энергии есть дело позитивных ценностей. Говоря сло­вами Ницше, подлинные философы всегда повелители и законодатели, они простирают свою творческую волю в будущее, их познавание есть созидание, их воля к истине есть воля к власти. И наобо­рот, все «заражённые усталостью инстинкта» всегда работают на ничто, на то, чтобы отбирать чужую энергию и жить за счёт неё.

А. Н. Стоит отнять энергию у всех любителей философии Ницше, чтобы исправить то, что уже исправить невозможно. Нужно возрождаться к жизни через бунт против языка, бунт против предрассудков и морали, в том числе и ницшеанских. Повторюсь: я хочу пре­вратить Ницше в общее место, затёртое до дыр, отсюда – столь частое его цитирование. Не за каждое слово в своей книге я несу ответственность, отчего сам многого не(до)понимаю.

Д. Ф. Ницше часто ставит знак равенства между усталостью и серьёзностью. Им он про­тивопоставляет смех и избыток как условия будущности. Ты писал книгу от из­бытка или из рессентимента?

А. Н. Писал, пока писалось, а главное – пока читалось. Подручными средствами, всухо­мятку, – вследствие огромного скарба нереализованных возможностей. По мере сил стараюсь над тем, чтобы глубины своего одиночества расширить до границ личного опыта каждого.

Д. Ф. Чтобы все устали и, прочитав эту книгу, просто валились с ног?

А. Н. Если читать её на ночь – не заснёшь, будет мучить бессонница. Это странная, нервная УСТАЛОСТЬ. Книга рассчитана на философов с лингвистическим чутьём, с хо­рошим чувством языка, чтобы опознавать те каноны, которые нарушены гимном апофеозу лингвисти­ческой беспочвенности. Человек, не знакомый с лингвистикой, кроме МЕТА­ФОР и игры в слова, ничего другого там не найдёт. Кроме того, люди не склонны идти в чём-либо до конца, и в данном случае до такого конца, когда начинает действовать вычи­тательная семантика. На­пример, чтобы попасть в поле тавтологии, обычно достаточно двух одинаковых слов подряд, а дальше начинает подташнивать. Опыт прочтения пяти тысяч трёхсот семидесяти двух употреб­лённых кряду слов «философия» вряд ли у кого-то имеется, но уже в моей будущей книге будут обыгрываться аналогичные случаи вычита­тельных смыслов. Такой опыт прочтения уникален, поскольку пишущий или набирающий на компьютере все эти слова, никогда не находит вре­мени на то, чтобы прочесть текст це­ликом. Получается, что ни писатель, ни читатель не прочи­тывают книгу полностью, а просто пробегаются по ней диагональным взглядом.

Д. Ф. Так называемая смерть автора?

А. Н. То, что автор отчуждается в книгу и то, что книга живёт своей жизнью, – давно общее место. Все подобные книги будут однажды стоять на очереди у костра в ал­фавитном по­рядке. Дожить до аллергии на пыль с собственных книг мало кому удаётся.

Д. Ф. Ницше: «Остаётся один вид деятельности, который охотно представляют в каче­стве совершенно бесцельного, а именно игра и склонности, которые сюда относятся. Игра про­тивополагает себя духу серьёзности и кажется установкой, не пригодной к овла­дению чем-либо; она отнимает у реальности её реальность». Твоя игра с языком тоже от­нимает у него его реальность. Книга была написана по внутренней необходимости, в су­губо сознательной игре или игре как способе пребывания бытия в избытке?

А. Н. Всё вместе. Это очищение сознания, выписывание его для того, чтобы мысли не держались в голове, не загнаивались, – законсервировать свои мысли в тексте, чтобы иметь возможность обращаться к ним постоянно и узнавать себя таким, каким ты был в то весёлень­кое время (например, сейчас вся работа сосредоточена вокруг проблемы АНТИ­ЯЗЫКА).

Д. Ф. Писать как способ избавиться от собственных мыслей… Писательству как тако­вому тобой даётся отрицательная оценка. Раз кто-то сел писать – значит он уже не очень хо­рошо чувствует себя в жизни. И в этом ты не делаешь исключения и для себя.

А. Н. Да, конечно.

Д. Ф. Но разве такой книгой ты не хочешь прекратить своё писательство? Разве ты не хочешь ею послать на три буквы всех философов и писателей?

А. Н. Послать надо так, чтобы услышали, а написать так, чтобы прочитали. В дан­ном случае боюсь не столько непонимания, сколько понимания. Когда большинство из прочитав­ших книгу говорит мне о том, что читать её невозможно, это хороший знак – я на верном пути.

Д. Ф. Да, к твоему языку очень трудно привыкнуть. Как к языку классической фи­лосо­фии привыкаешь только после нескольких её томов, так и тут нужно привыкнуть к сверхлек­сике постмодернизма, в которой он сам выплёскивается из собственных же бере­гов и заливает восприятие чем-то невоспринимаемым. Ведь постмодернизм, как известно, не открывает новых явлений и вещей, он их просто выдумывает. И весь этот поток новых терминов (различАние, аберрация, симулякр, трансгрессия, логоцентризм и т. д.), вошед­ших в новые философские сло­вари и переиначивающих привычные философские понятия, есть не что иное, как философские фантазии их авторов. А сам-то ты хорошо разбира­ешься во всех этих новых терминологиях или лепишь их у себя в тексте просто так?

А. Н. Мне кажется, что труднее лепить словосочетания, не понимая, чем понимая. Пять лет каторги на филологическом факультете, который мы прозвали «гадюшником филологиче­ского порока», выработали у меня очень бережное отношение к языку.

Д. Ф. Если проводить параллели к литературе, то бросается в глаза тождествен­ность твоего текста с текстами Владимира Сорокина. Та же самая девальвация связей ме­жду словосо­четаниями и актуализация сексуальных отправлений и соответствующих им мотивов языка (ведь раньше в философии присутствовало негласное табу на психоанали­тический дискурс). Такова методология «нового слова» – разрушение всяческих ожида­ний, разрушение всех тра­диций?

А. Н. Любой созданный текст есть сам по себе некая традиция, но я делаю попытку не­возможности создания на основе моего текста некоей новой традиции, – отвергаю тра­дицию и как та́ковую, и как такову́ю. Это непросто и, видимо, мне придётся рано или поздно смириться с тем, что какое-то место в этом «разрушении» я всё же займу.

Д. Ф. То есть ты ощущаешь себя в некотором смысле великим творцом? По Ницше, «Быть великим – значит давать направление». Ты даёшь направление или ты не согласен с такой формулировкой Ницше?

А. Н. Ницше нужно прочитывать до конца. Быть великим – это давать направле­ние, но при этом не быть систематическим философом. Нужно создавать не систему, а за­чатки новых философий, которые сам философ не в состоянии развить, но желает, чтобы их подхватили и продолжили специализирующиеся философы.

Д. Ф. А Ницше можно отнести к таким несистематическим философам? Не Ницше ли предтеча постмодернизма?

А. Н. Да, так считается, хотя истоки постмодернизма тянутся ещё дальше – в ан­тичность. Такое направление мысли существовало всегда, но наибольшее своё развитие получило лишь в недавнее время. В истории философии всегда существуют неявно обна­руживаемые традиции, которые впоследствии развиваются в более крупные направления. Ницше подготовил постмо­дернизм, но авторских прав на постмодернизм у него, естест­венно, нет.

Д. Ф. Не стоит упускать очевидное: постмодернизм – это кризис, призванный до­разру­шить всё здание классической философии до основания, девальвировать её по факту. Искать в постмодернизме истоки будущего можно лишь в негативном смысле. До какой степени дест­руктивная тенденция может продолжаться, чтобы родилось нечто настолько новое, что снимет собой всё это нигилистическое и пессимистическое направление мысли? Чувствуешь ли ты себя эдаким мыслителем-искусителем (по Ницше)?

А. Н. Это было предопределено уже моим рождением. И имя, и характер, и знак зодиака – все вместе говорят именно об этом. Например, моя фамилия библиографиче­ским шифром за­писывается тремя шестерками – 666 (по двум первым слогам), – отпадает необходимость в псевдониме. Постмодернистская критика логоцентризма логоцентрист­скими же терминами по­родила такое множество перформативных парадоксов (самоизо­бличающихся высказываний), какого раньше в философии никогда не было. Это, несо­мненно, тупик, но тупик – презумпци­онный.

Д. Ф. Твоё письмо по настроению порою поражает и веселит: «Писать-как-на-фуршете-мазками-аппетита», «(Непревзойдённое: из ненаписанного.)». Можно сказать, что книга напи­сана, писалась – «по настроению», и всё же в ней выдержано некое единое на­строение…

А. Н. Книга посвящена небытию и попытке дать ему исчерпывающее определение. В ней дано 231 определение небытия (соответствующая глава), некоторые – рассыпаны по всей книге, а 469 дефиниций по-прежнему ждут-с.

Д. Ф. В книге часто звучит концепция «АКТУАЛЬНОГО БУДУЩЕГО», которое также текстуально выделено. Что это такое? Несколько месяцев, недель, дней, часов (по­следнее – для людей типа алкоголиков)?

А. Н. Меня всегда интересовал процесс постижения читателем смысла написан­ного, как он пытается понять какое-либо сочетание слов. Наверняка, берёт словарь, вы­писывает значения слов… Моё «АКТУАЛЬНОЕ БУДУЩЕЕ» – это то будущее, которое лежит вне реализации, ко­торым живёшь в статусе его нереализованности. Это то нереали­зованное будущее, которое ока­зывает на тебя воздействие. Ты знаешь, что его никогда не будет, и этим осознанием подменя­ешь его в жизни.

Д. Ф. А что такое твоя «спонтанность»? Что означает у тебя «успонтанниться»?



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Международная Книга предлагает Вашему вниманию очередной каталог книжных новинок по художественной литературе, философии, религии, истории, политике и праву, экономике, научно-технические издания и прочим рубрикам (13)

    Книга
    Международная Книга предлагает Вашему вниманию очередной каталог книжных новинок по художественной литературе, философии, религии, истории, политике и праву, экономике, научно-технические издания и прочим рубрикам.

Другие похожие документы..