Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Регламент'
Конвенцією ООН про права дитини, ратифікованою Верховною Радою України в 1991 році, в ст. 24 регламентовано необхідність "забезпечення інформаці...полностью>>
'Программа'
В целях создания благоприятных условий для эффективного развития субъектов малого и среднего предпринимательства и в соответствии с Уставом Липецкой ...полностью>>
'Документ'
г. Москва ПОСТАНОВИЛИ (единогласно): 1....полностью>>
'Документ'
Вийшла книжка Михайла Гориня «Запалити свічу» (Харківська правозахисна група; Упорядник В. В. Овсієнко. Художник-оформлювач Б. Є. Захаров. – Харків, ...полностью>>

И если на дороге пулемет, то дай нам Бог дожить до пулемета!

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

И если на дороге пулемет, то дай нам Бог дожить до пулемета!..

Ким Каневский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛАГЕРЬ

Глава 1. ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ПЕРИОД

Если нельзя, но очень хочется, то можно.

Поговорка

Неужели это был он?

Ледяная чистота венецианского стекла отшлифованного во второй половине семнадцатого века, покрытая рукой мастера тонким слоем серебра, превратившего прозрачность хрусталя в беспощадную жестокость зеркала. Бездонное озеро, загнанное в берега тяжелой багетной рамы с облупившейся позолотой, раскинулось перед ним. Все бы еще ничего, если бы не оно. То, что стояло, лежало, валялось в сорока шести квадратных метрах давно не ремонтированной комнаты с двумя зарешеченными окнами, было из Его времени, правда, в нелепом количестве и в разном состоянии годности, но, безусловно, настоящее...

Первые дни он просто ходил и осторожно прикасался ко всем этим вещам, не тревожась беспорядком, раздражавшим окружающих. Вокруг него пахло бунтом, войной, революцией – истеричный беспорядок негаданных отступлений с паникой и грабежами, яростных штурмов с захватом под штабы первых приглянувшихся домов, жадный результат любого мало-мальски крупного погрома.

И все это принадлежало ему.

Впервые в жизни его охватил восторг обладания вещами. Он стаскивал их отовсюду в сырую, плохо освещенную комнату, отведенную под реквизит, заполнял ими неровные, наспех сколоченные полки, бросал на корявый, некогда паркетный пол, вешал на стены и балдел...

Было что-то мистическое в том, что происходило. Он не мог не верить в реальность окружающего и, очевидно, поэтому на миг, на самое крошечное мгновение его жизни ему показалось, что наконец дождался...

Нет, он, конечно, не обманывался насчет происходящего, иначе можно было свихнуться вконец, но он, к несчастью, был в трезвом уме и твердой памяти.

И достаточно хорошо осознавал действительность.

Но вещи, их осязаемая достоверность, их пыль и измятость, ковыльный запах, осенняя желтизна писем и документов, писанных старинным полууставом или еще черт знает какими почерками, которыми сейчас никто и не пишет вовсе, разве что он сам...

Вот каким воздухом дышал он в первые дни, задыхаясь от давно не испытываемого счастья победы, от неведомого доселе отрицания последних пятнадцати лет жизни, в течение которых все становилось сложней и невыносимей, но с чем примирялся каждый прожитый день, уносясь все дальше от того, что мелькнуло в глубине голубого венецианского стекла...

Прозрачно и звонко, как перебор по струнам диковинной гитары с изогнутым, как у бандуры, грифом. И плотно сдвинутые скамейки осеннего сквера, когда от лета остались одни песни. А они вокруг сладкоголосого националиста с висячими усами, бывшими вместе с гитарой протестом против повседневности. Все до одного явившиеся на первую внелагерную «Голубую лампу», заранее приготовившиеся говорить правду, как их приучали говорить ее целое лето.

И он сам, такой же неистовый, крепко сжимающий рукоятку воображаемого маузера. Тогда никто не хотел верить, что все уже кончилось, хотя все хорошо понимали это, но не примирился только он один.

И, как выяснилось, до сих пор.

Все прошедшие пятнадцать лет, как мина с часовым механизмом, тихо и размеренно в ожидании своего часа тикая внутри, жила его непримиримость, холодная ярость всеми забытого Комиссара.

И вот рука сама собой потянулась к правому бедру, и даже директор в те дни боялся взглянуть в белые от бешенства глаза, сунуться в забитую вещами комнату, ставшую крепостью, наглядным подтверждением справедливости его Веры. И Комиссара оставили в покое, наедине со временем, которого он ждал так долго.

И даже в названии было что-то от долгого ожидания – Подготовительный период.

Только для всей остальной группы – это был просто отрезок времени, в который нужно исполнить определенный объем работ, а для него последний шаг перед принятием решения.

И каждый день помреж Аллочка меняла цифры на доске показателей, и время катилось вперед под ее длинными пальцами с острыми наманикюренными ногтями. И директор кричал в очередной раз, что съемки на носу, а нет никакой ясности с артиллерией! И что танки можно получить только в Алабино и то – только в конце октября, а такой проволочки никакая смета не выдержит! А тут еще в реквизиторской черт ногу сломит и никакой ясности с телеграфными аппаратами...

И он слушал, как музыку, сухое звучание слов: «Тачанки пригонят из Харькова, конница подойдет позже, лошадей будем брать у местного населения... » И в упор глядел из-под густого казачьего чуба в бегающие глаза директора, как может глядеть комиссар на бывшего штабс-капитана интендантской службы, военспеца недобитого, обозного жука, а тот, как и положено ему, тушевался под взглядом комиссара и вдруг неожиданно замолкал на полуслове, не понимая, что же происходит.

И по ночам директор просыпался в холодном поту от страшного чувства, что если чего-то не будет вовремя – его расстреляют.

А между тем время шло своим чередом, и Комиссар оживал, распрямлялся, как инфарктник под действием уколов и вливаний, как будто и вправду выздоровел и можно всю жизнь и любовь, и ненависть, и надежду с самого начала...

Фиг!

Вот тут-то оно и появилось.

И в отраженном хаосе окружающих вещей на мгновение, на один самый маленький миг его жизни мелькнула в нем, как обрывок кинохроники, узкая полоса песка между морем и лиманом с шестнадцатью большими армейскими палатками б/у, выстроившимися на ней в какие-то полчаса, пока разгружались грузовики; и он сам в разгульном восторге реального действия, когда впервые в жизни каждой твоей команде подчиняются «слепо и безвозвратно », а каждое твое слово сиюминутно обретает силу приказа; и История застыла за плечами в ожидании твоего следующего блестящего шага.

И еще что-то, совсем уже неуловимое, но болезненное, как ожог, мелькнуло, перед тем как совсем исчезнуть, в том проклятом роскошном зеркале, оставив на полированной глади только его отражение посреди погромной разрухи восемнадцатого года.

И тогда он понял, что и вещи обманули его, как обманывали все вокруг вот уже пятнадцать лет после того счастливого лета одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

И началась морока – безмолвное сражение между беспощадной ясностью зеркала и суровой неясностью судьбы.

Он навел порядок в комнате; стер пыль с вещей, все, что нуждалось в ремонте – сдал в починку, что-то подкрасил сам, подштопал, покрыл лаком, обрел ясность с телеграфными аппаратами – и как-то утром бывший прохвост из интендантского ведомства, оглядев хозяйским глазом его вещи, снизошел до похвалы бывшему комиссару.

Так закончился подготовительный период.

Глава 2. ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ

Когда на Востоке умирает глава семьи, долго обсуждают: кто виноват...

Он открыл дверь и зашел.

Перед ним в конце, покрытой красной ковровой дорожкой, лестницы начиналась новая жизнь. И он ступил на первую ступеньку, не самозванец какой-то, уведомленный в вежливой форме письмом с просьбой явиться, факт сам по себе относящий его к избранным. И теперь лишь какие-то пять минут подъема по обкомовской лестнице отделяют его от Большого Будущего, которое ему пока что и представить себе трудно. Просто его воспаленное воображение неустанно рисовало ему фантасмагорические картины невиданной по размаху деятельности. Ведь теперь каждый день даже в центральных газетах писали такое, о чем его отец даже и подумать не смел.

И все уже точно знали, кто был во всем виноват, и говорили, что срочно нужно наверстывать и как можно скорее исправлять ошибки допущенные культом, и с такой нелегкой задачей управиться чрезвычайно трудно, она, быть может, потребует всех наших сил, а значит, всем найдется дело. А им, избранным: поднявшимся, поднимающимся, и еще только подходящим к ковровой обкомовской лестнице – им эти дела возглавлять.

И еще говорили везде, что нужно возрождать, что пора уже, и только что вышел сборник поэтов погибших в Великой Отечественной, и у всех на памяти звенела литая когановская строфа: «Есть в наших днях такая точность, что мальчики иных веков наверно будут плакать ночью о времени большевиков... », – и ему действительно хотелось плакать, потому что их время удивительно подоспело к его восемнадцати годам, и ему возрождать его. И хотя исправлять чужие ошибки ни Бог весть какая радость, но кому-то же необходимо искоренить чудовищную несправедливость, допущенную отцами, проглядевшими, как у них из-под носа увели Революцию.

Их собрали в кабинете первого секретаря, рассадили вдоль стоящего буквой «Т» полированного стола и оставили одних, чтобы они привыкли друг к другу и осознали огромность задачи. Они привыкли и осознали. И скованную поначалу тишину нарушили резкие, охрипшие от повседневных споров, еще ломающиеся голоса; и время потекло счастливой волной, потому что ответственные за их будущее люди недаром собрали их вместе, и они вовсю старались оправдать возложенные на них надежды.

Инструкторы, то и дело заглядывающие в кабинет, с одобрением наблюдали за рождением истины. И когда с совещания вернулся хозяин кабинета, слово «Республика» стало уже привычным.

Первый сказал, что рад, тут, можно сказать, прямо на глазах возрождаются коммунарские традиции, что отцы и деды пронесли на своих плечах все тяготы революции и гражданской войны, а так же Великой Отечественной… О культе он, вопреки ожиданиям, не говорил, потому что он-то родился в тридцать шестом и тут не партийное собрание, чего насиловать себя перед пацанами...

А сам он хорошо помнил Человека, на которого глядела, не отрываясь, вся Красная площадь, когда батя, вызванный в Москву получать премию Его Имени, взял его с собой. И он вместе со всеми во все глаза смотрел на Него. А батя в это время стоял там же на высокой трибуне всего в шаге от Вождя. И в глазах у него, кроме слез, светилась такая преданность, что, пожимавший ему руку, Великий Человек похлопал его по плечу и что-то шепнул на ухо, от чего батя расцвел весенним цветом.

И свои слезы, горькие, честные слезы, когда не стало Великого Человека, и чувство невозвратимой потери помнил. И свою ненависть к врачам-евреям, проводившим какие-то эксперименты над живыми людьми, за что и были справедливо осуждены в пятьдесят первом, и вот теперь не уберегшим вождя; и как он кричал соседу по двору Соломону Марковичу, что мало вас, жидов, в войну постреляли!.. А младший брат Тимка, плача навзрыд, все спрашивал: «Что, Вовка, теперь опять война будет?»...

Вот так-то, несмышленые братцы-гражданочки, будущие коммунары будущей «Звездной Республики», вот мы сейчас у вас забираем Веру, а взамен выдадим игрушки... А в Революцию нельзя играться, ее, разлюбезную, нужно либо делать, либо бежать от нее со всех ног.

Последнюю фразу он произнес вслух. И с интересом глядел, как встрепенулись эти птенцы, услышав произнесенные им магические слова, которые так любил повторять батя, изживавший теперь у себя в Союзе писателей последние пережитки культа.

– Вот так-то, братцы-гражданочки... – удовлетворенно повторил секретарь и вдруг столкнулся со светлыми глазами, глядевшими на него в упор из-под казацкого чуба и, отведя, не выдержавшие испытания его взглядом, свои глаза, Первый подумал: «Что с того, что у нас веры разные, ведь не может же у таких глаз не быть своей веры, и фиг ее отнимешь. Значит, остается одно – уничтожить!»

И после их ухода он спросил у инструктора:

«Как звать?»

И запомнил:

«Ким Каневский»…

Глава 3. КАНДИДАТ В НАПОЛЕОНЫ

А хоть куда, а хоть в десант...

Ю.Визбор

В каком веке появилось это слово?

Чем являлось в своем первоначальном значении? Что было его синонимом? Неожиданность? Или пожары, грабежи, насилия и убийства? Простое, немудреное слово, которое стоило только произнести, как на голову начинали валиться всякие неприятности, прямо с безоблачного неба, перебирая шелковые стропы и стреляя еще в воздухе...

А может смерть?

Самая нежданная, как нож, пущенный в спину, или петля удавки, мгновенно перетягивающая сонную артерию. Или же огненная, орущая стихия, внезапно вырвавшаяся в ночи из тела прекрасного коня. Ведь, очевидно, первым десантником был все же хитроумный Одиссей.

Через пять лет, когда большинство всё постаралось забыть, и прошлым мучились лишь немногие, рано постаревший с бульдожьими щеками и пегой сединой в давно немытых волосах Алька Бейдерман, удобно и пьяно расположившийся в кресле первого, недавно открывшегося в городе бара, вдруг захлебнулся трубочным дымом, неожиданно вспомнив лагерь, и на газете «Знамя коммунизма», прочитанной перед тем, написал стихи.

Те самые, которые потом в той же газете пытался напечатать Юра Михайлик, с дурацкой подписью: «Авторизованный перевод с новогреческого», потому что тогда в Греции к власти пришли «черные полковники», и потому в советских газетах передовые статьи были полны гневом и возмущением по этому прискорбному поводу. Трудовые коллективы по всей стране в знак солидарности с пролетариатом Греции выходили на субботники и воскресники, заработная плата с которых полностью поступала в фонд помощи греческим коммунистам. А на всех танцплощадках, очевидно, также в знак солидарности, танцевали греческий танец «Сиртаки» под музыку Микиса Теодоракиса. И Михайлик подумал, авось проскочит.

Но стихи «Десант» все равно, даже с новогреческой припиской, так и не появились на газетных страницах «Знамени коммунизма». Очевидно те, кто отвечал за идеологическую девственность газеты, посчитали, что печатный орган обкома партии не место для ностальгических инсинуаций бывших коммунаров.

Но когда Аликовы стихи дошли до Комиссара, и он прочитал: «Как не было ни мыслей, ни печали – темна дорога... Я стою в начале. Даст Бог – повеет ветром дождевым, даст Бог – вернутся разум и рассудок... Ликуйте, братцы, все мы прощены и можем спать в любое время суток.

Поэты, вы творите чудеса: в шестнадцать десять – выброшен десант, в шестнадцать двадцать – был он обнаружен, в шестнадцать тридцать – он обезоружен, в шестнадцать сорок – к стенке стал десант, расстреляны в шестнадцать пятьдесят...

Ликуйте, братцы, все еще мы живы! Не страшно то, что мы живем паршиво. Не страшно то, что нас сомненья мучат. Не страшно то, что в нас покоя нет... А страшно то, что мы на каждый случай имеем недвусмысленный ответ», – а потом перечел еще раз, он заплакал.

У Алика была слабость – он любил спать.

Но не простая физическая потребность в отдыхе владела им, то был страстный пароксизм смотрения снов, которые снились ему в таком количестве и разнообразии, что он перестал ходить в кино, говоря, что такого ни в одном фильме не увидишь. Он предавался сну глобально: со скандальным пропуском уроков, свиданий и назначенных встреч.

Он даже языки учил во сне – и выучивал.

Если бы его время от времени не будили, а дали спать без остановки, он бы к концу жизни проснулся энциклопедически образованным человеком.

И больше ни в чем не надо искать причину мятежа. Потому что из всех коммунаров только один Алик не разделял восторга по поводу работы в таком сумасшедшем режиме – по двадцать часов в сутки. Он с тоской и отчаянием проклинал тот день, когда сам напросился в их вонючий пресс-центр, подавшись на приманку внешнего лоска. Еще бы, роскошное название – «Служба Солнца», персональный флаг, на котором, ощетинившись штыками, выстроился отряд на фоне пылающей солнечной короны и такой же нагрудный знак, да еще молнии на погонах. И надо же не углядел за всей этой парадно-праздничной формой кошмарного содержания – беспросветного существования под ничего не прощающим гнетом фанатика, сероглазого максималиста в отцовской пилотке.

Да ему бы только взглянуть в его стальные глаза и тут же бежать за тридевять земель, хотя бы в «Первенец» к Наташке Корчагиной, у которой в отряде «на десять девчонок по статистике девять ребят», а может и того меньше. И сама Наташка «потолочная» девчонка. О Господи, только бы выспаться как следует, а там кто бы ему помешал? Он и языки во сне учит, и стихи пишет, – да он бы там такую музыку себе устроил, такую замечательную жизнь со всевозможным комфортом и женской лаской.

А теперь все: дело сделано, попробуй вырвись, у Комиссара хватка мертвая, он его не то что в «Первенце», за Хароновым перевозом достанет. И устроит он ему, братцы-гражданочки, диктатуру пролетариата на всю оставшуюся жизнь...

И хорошо знакомый с историей Алик решил противопоставить этой самой развеселой диктатуре белый террор.

Вот так родилась контрреволюция.

...Алик шел на десант, как на Голгофу, тяжело переставляя усталые ноги, сгибаясь под тяжестью своего креста – впереди восемь часов беспросветного труда на солнцепеке, а позади каторжная ночь писания идиотских лозунгов, призывающих повысить производительность этого самого труда. И вдобавок, свое добровольное рабство они еще и назвать умудрились паскудно – «трудовой десант».

У Алика начиналась аллергия уже при одном звуке этих слов, но остальные, как идиоты, летели вперед, как будто за поворотом пыльной Дофиновской дороги их ждал вражеский город, который «взятый на шпагу» будет отдан дожившим десантникам на три долгие заполненные вином и женщинами дня и три белые от пожаров ночи.

И отрядные барабаны, покрытые серой дорожной пылью, без устали стучали сигнал атаки, забивая охрипшие на ветру, захлебывающиеся собственным плачем, истеричные трубы. Отряды шли на штурм огуречного поля, чтобы весь пупырчатый, нахлорофилленый харч собрать без потерь, превращая тем самым голубую мечту многих тысяч алкашей о малосольной сладкой закуси в объективную реальность.

Алик не любил допускать исторических ошибок, считая, что и до него их совершили достаточно. Он предпочитал на них учиться; и не его вина, что так уж исторически сложилось, что белые мятежи проваливались один за другим – и пришлось ему, как и многим его предшественникам, идти на поклон к иностранцам и блестящий опыт разгрома Французской революции привел его в восторг. Он обобщил чужой опыт, спокойно, не спеша, приладил его к текущему моменту и, когда уже все, казалось, было готово, вдруг страх черной испуганной кровью разлился по венам.

Он поднял глаза и обмер.

Из-под косого ножа гильотины на него неистово понеслись светлые от бешенства глаза Робеспьера. И, не вынеся смертельной ненависти Комиссарского взгляда, он бежал за тридевять земель, осторожно ступая на цыпочках большими ногами в сандалиях детского фасона сорок пятого размера, и старость уже тогда поставила на нем свою первую отметину.

Но разве до старости в семнадцать лет, когда повышенная норма сна чередуется с регулярными приемами высококалорийной пищи, плюс морские ванны и нелимитированный отдых в окружении женской половины комсомольского актива. И все это тебе практически на халяву – всего лишь за твои стихи и знание языков, которые тебе ровным счетом ничего не стоят: и любовь, и ласка, и понимание, и сочувствие...

Все у него было в «Первенце», и не было только покоя.

Это надо же: все учел, все рассчитал – и все-таки ошибся. В его огромной кудлатой голове с высоким Сократовским лбом, где среди волн неуемной фантазии и стихийной гениальности вовсю носились подленькие мыслишки, не могло уложиться, что неукротимый Комиссар оставит его в покое. Сразу, безоговорочно. Вернее, моментально забудет, вычеркнет из памяти, как будто и не существовало у него в отряде падлючего дезертира, неистребимого лентяя, метр восемьдесят три, с тяжелыми бульдожьими щеками и с грустными еврейскими глазами русского поэта.

Вдруг оказалось, что его сослали, что он эмигрант. И тогда пришла ностальгия – жгучее желание вернуться. Во что бы то ни стало, любым способом и ценой, не останавливаясь ни перед какими средствами, все отдать, предать – но вернуться.

Победителем.

И когда стало совсем невмоготу, он как-то под вечер пришел к Наташке Корчагиной в ее комиссарскую палатку и начал читать стихи, зная силу своих слов, а потом как-то незаметно свел весь разговор на него. И чем он больше говорил, тем яснее становилось Наташке, что так больше продолжаться не может, что такое недопустимо вообще, а уж в комсомольском лагере в первую очередь. Как же это она сама раньше не замечала, какой пример он подает подчиненным, а еще комиссар, и таким неприступным прикидывался, например, в ее сторону никогда даже и не глядел...

И после этой, горькой, как английская соль, мысли Наташке вспомнились его стальные глаза, густо-черные волосы, и как однажды в автобусе их прижали друг к другу, и всего лишь пять минут невольной физической близости до сих пор мучили ее по ночам сладким кошмаром.

Алик, внимательно исподлобья наблюдавший за нею, увидав злой и одновременно мечтательный блеск в ее глазах, понял, что дело сделано, «посев пророс, настало время жатв...», как писал он в одном из своих стихотворений, а значит делать ему тут больше нечего.

Тогда он встал и ушел.

А Наташка после его ухода еще долго думала, что подобное недопустимо... и какой пример... и что надо бороться... Но все ее комсомольское негодование то и дело побеждала одна навязчивая мысль: чем же я хуже этой шлюхи Ленки?..

А Алик между тем пошел дальше и зашел к Славке Калигаеву и как-то невзначай навел Славку на мысль, что Каневский подрывает его авторитет, узурпировав власть во вверенной ему, Вячеславу Калигаеву, комиссару отряда «Звездный», по кличке «Каллигатор», агитбригаде. И Славка тут же решил принять экстренные меры по восстановлению подорванного авторитета. А по лагерю уже поползло что-то темное, зловонное, и кто-то, правда, за спиной, но все же явственно уже произнес: долой!..

И никто не заткнул сказавшему рот.

Алик забежал на минутку в «Плюс, минус» к Володьке Гулакову, и Володька, забыв, что Ким ему друг, решил, что истина дороже, а за Натку Корчагину он пасть порвет хоть десятку друзей, тем более друзей ему не занимать, и если какая-то падла лезет к его девчонке...

И тут уже мысли одна гадостнее другой засвистели в буйной Володькиной голове, а в лагерном воздухе запахло порохом генеральной драки.

Тактика и стратегия белого террора, больше похожая на придворную интригу, опутала лагерь снизу доверху, втянув в свою паутину всю коммунарскую братию и достаточно было одной искры, одного вовремя сказанного слова, чтобы вспыхнул мятеж.

И Алик произнес нужное Слово.

Он сказал: «Кандидат в Наполеоны» – и прозвище осталось на всю жизнь, как все что он потом писал, потому что чего-чего, а таланта этой симпатичной заспанной сволочи было не занимать.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Азования и науки кыргызской республики II том "зачем нам чужая земля " русское литературное зарубежье хрестоматия учебник. Материалы. Бишкек 2011

    Учебник
    Работа создана в помощь изучающим литературу русского зарубежья, необычна и отличается от аналогичных работ. Ее охват – от посланий князя Курбского до наших дней – дает возможность представить многообразие русской литературы, существующей
  2. Книга первая. За иорданом доколе Господь не даст покоя братьям вашим, как вам, и доколе и они не получат во владение землю, которую Господь, Бог ваш, дает им

    Книга
    "Исход" - история о сражающемся народе, о людях, которые не просят прощения ни за то, что рождены евреями, ни за то, что хотят жить, не теряя чувства собственного достоинства.
  3. Я раненое сердце на рваной душе

    Документ
    В двадцатые годы Персия окончательно потеряла свою самостоятельность, шахиншах Персии стал вассалом русского царя. Долгие годы Персия развивалась под русским вассалитетом — и, занятые своими Восточными территориями, мы не обращали
  4. Издательский Дом «Нева» (1)

    Книга
    Книга известного петербургского журналиста Е. Прудниковой представляет собой журналистское расследование, посвященное мифам о Сталине. Совсем другим предстает на страницах книги «вождь всех времен и народов» — бескорыстным романтиком
  5. Александр викторович белаш, виктор федорович белаш дороги нестора махно

    Документ
    После того, как 16 декабря 1937 г. в г. Краснодаре арестованный глубокой ночью работниками ГПУ мой-отец, Белаш Виктор Федорович1, бесследно исчез и в доме забрали все представляющее какую-то ценность: письма, рукописи, книги, вплоть

Другие похожие документы..