Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Бороться с однобокой подачей материалов в СМИ по национальным вопросам и преступности. Противодействовать созданию устойчивых стереотипов и образов п...полностью>>
'Реферат'
Історичний екскурс у минуле економічної думки показує, що люди завжди прагнули теоретично усвідомити економічні умови свого існування, мотиви господар...полностью>>
'Документ'
При реализации проекта «Урал Промышленный – Урал Полярный» будут использоваться инновационные технологии для удешевления железнодорожного строительст...полностью>>
'Анкета'
3.1. Осуществление кредитной организацией мер по противодействию легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию террор...полностью>>

Тезисы докладов алексеев Андрей Николаевич

Главная > Тезисы
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Кафе “Сайгон” как пристанище негативной свободы

В докладе представлены результаты исследования, посвященного так называемой сайгонной культуре. Эмпирические данные составили 25 глубинных биографических интервью с завсегдатаями кафе и членами их семей, а также тексты “сайгонной литературы” (мемуары, статьи, эссе, стихи) и автобиографические заметки.

Кафе «Сайгон» 1970-х годов рассматривается как одно из пристанищ неформальной публичности в советском обществе. Пристанище – физическое место в пространстве городской среды - обретает социальное тело и вместе с ним формируется альтернативная публика. Сайгонное сообщество создает пространство реализации негативной свободы – свободы от подавления, угнетения, долженствования. Автор реконструирует образ жизни сайгонной публики, анализирует ее отношения с миром официальной идеологии, профессиональных достижений, социалистической экономики, советского быта. Автор пытается реконструировать «цену негативной свободы» в контексте позднесоветского общества. Добровольное отчуждение от советских практик предполагало формирование социальной среды, среди ценностей которой не только неприятие советского, но и попытки трансгрессии - другая культура, другая экономика, другая семья. Дистанцирование от советских образцов сочеталось с богемным образом жизни, самодеструктивными практиками, дауншифтингом, которые оказались нелегким испытанием для жизни завсегдатаев Сайгона.

«Сайгон» открылся 1 сентября 1964 года и просуществовал до 1989 года. Сейчас на этом месте расположена гостиница Рэдиссон SAS. Само месторасположение углового кафе на пересечении Невского и Владимирского проспектов, между двумя станциями метро, делало его центром притяжения фланеров. Часы работы с 9.00 до 21.00. Качество кофе, по слухам, лучшее в городе – машины автоматы. Маленький двойной с сахаром - 14 копеек. Высокие столы с мраморными круглыми столешницами, широкие подоконники.

Собственно сайгонная жизнь начиналась после пяти пополудни, когда на фоне обычной публики появлялись поодиночке и группами завсегдатаи. Некоторые часами простаивали у столиков. Другие сидели на подоконниках, покуривая исподтишка, наблюдая за публикой, кто-то вечно маячил у входа, поджидая знакомых. Другие прибегали, обменивались вещами и словами, спешили дальше. «Конечно, не Монпарнас 19, но хоть что-то… место откуда не гонят, где вокруг «свои», хотя не слишком комфортно».

Сайгонная публика пестра и живописна. Там хватало места всем: правым, левым, жуликам, мошенникам, наркоманам, поэтам, художникам, фарцовщикам, дельцам-крутежникам, глухонемым, уголовной публике. Каждый выбирал свою компанию, у каждой был свой столик, каждый брал свой кофе. Хотя условная дистанция между компаниями сохранялась, но в центре сайгонной среды - люди с выразительными физиономиями, с определенной конфигурацией жизненного пути, для которого характерны сломы и зигзаги. Для биографий представителей ядра сайгонной публики очевидны эффекты статусной неконсистентности.

Условный тип «сайгонного человека» - «личность, прошедшая нерядовой жизненный путь, либо обладающая какими-то психологическими особенностями, которые не вписывались в общий ранжир. Такая личность попадала туда, где могла иметь чувство «принятости», определенной защищенности…Непринятость в большой профессиональной среде и узость рамок этой профессиональной среды..., выдавливала очень многих людей, имеющих потенции к творчеству» (УЖ)…

В центре «сайгонного мира» 1970-х годов – люди слова. В «Сайгоне» любили поэтов не за то, что их нигде не печатали, и не за то, что они обязательно сочиняли крамолу, их любили за то, что они болели Словом. Впрочем, любили не только стихотворцев, но и поэтическое мировосприятие, умение слушать и говорить» (УС).

Потребность обрести собственное коммуникативное пространство приводило в это место разнообразных маргиналов, всех тех, кто не вписывался в советский обиход. Движимые центростремительной силой, они приходили сюда поодиночке из разных уголков города. В этом месте «ты не изгой, ты не чужой, ты не должен фальшивить и лицемерить, как на работе или в семье» (ЕИ).

По вечерам Сайгон был местом встречи всех тех, кто потом отправлялся в близлежащие кафе, ресторации творческих союзов, на поэтические и художественные квартирники.

Дух Сайгона – атмосфера необязательной взаимной дружественности индивидуалистов- маргиналов. Слово «тусовка» еще не было в ходу, но соответствующие практики уже бытовали. Здесь процветал «нетребовательный коммуникативный гуманизм», замешанный на негативной идентичности и открытости.

«Сайгон» согревал и подкармливал за копейки, знакомил, и предоставлял ночлег на короткое время, сдавал квартиры для игры в карты, случайно любви и семейной жизни.

«Сайгон» открывал пространство для приключений – отрывая от домашней рутины семейного долга и унылых трудовых обязанностей.

«Сайгон» создавал культурные события… Книжка прочитанная, кем-то фильмы, которые непременное нужно посмотреть. Все это обсуждалось, легитимировалось сайгонной компанией.

«Сайгон» был коммуникативной средой обмена информацией, в том числе той, которая маркировалась как нелегальная и антисоветская.

Эпатаж был частью сайгонного хабитуса – он символизировал стилистическое неприятие советского. Здесь было принято бравировать своей исключенностью из мира официальной публичности. Богемный стиль саморепрезентации в этой среде был нормой.

С точки зрения социолога «Сайгон» был маркером неформальной публичной сферы – совокупности социальных практик негативной свободы, противопоставленных официальной публичности. Идеальный тип сайгонного человека составлен из многих отрицаний: это не член КПСС, не член советского коллектива, не активист комсомольских строек. Многие могли быть сочтены тунеядцами или, стараясь избежать преследования по этой статье и иметь постоянный, хоть и небольшой, доход, работали сторожами вневедомственной охраны и операторами газовых котелен. В их трудовых книжках записи сменялись довольно часто, но продвижения по должностной лестнице не просматривалось. Многие зарабатывали нелегально – как репетиторы, натурщицы, машинистки (в т.ч. и для самиздата, и тамиздата), фарцовщики, и пр. Они знали правила советского теневого рынка.

Известный тележурналист рассуждает о социальном смысле сайгонной культуры, к которой он в молодости был причастен: «Сайгон» был символом второго общества…, которое научилось жить абсолютно автономно от государства - в этическом, эстетическом и экономическом смысле, т.е. тотально, построило параллельную цивилизацию не только культурно, но и экономически» (ММ).

«Сайгон» оказался функционален и с точки зрения власть предержащих. Власти терпели «Сайгон», хотя несложно было закрыть кафе и посадить за тунеядство, нарушение общественного порядка и распространение АСЛ пару-тройку завсегдатаев. Однако времена были «относительно вегетарианскими». Да и большинство сайгонной публики не относило себя к диссидентам. «Сайгон» позиционировался властями как показатель либерализации советского режима. Ведь богема и тоталитаризм - две вещи несовместные. О «Сайгоне» не упоминали в советских медиа, но его и не закрывали. С другой стороны, пространственная концентрация маргиналов в городе позволяла эффективнее контролировать тусовки. Свободы «Сайгона» были возможны, поскольку они не подрывали устои и сопровождались самодеструктивными практиками завсегдатаев.

Подытожим. В «Сайгоне» находили пристанище те, кто не был в достаточной мере социально интегрирован. Большое общество той поры оказывало жесткое идеологическое и политическое давление на граждан. Вертикальная мобильность требовала множества компромиссов. Поскольку существующие критерии социального отбора не подходили тем, кто ценил свободу в различном ее проявлении (творческую, прежде всего), аутсайдеры выстраивали альтернативную коммуникативную нишу, топонимическим знаком которой стало кафе «Сайгон». Структуры советской экономики – теневой рынок и низкоэффективная система занятости также создавали возможности для сайгонной культуры. Практики реализации негативной свободы были ресурсно затратными. Они включали не только альтернативное творчество, но и обиход тусовок, сопровождающийся самодеструктивными практиками. Жизнь сайгонного человека часто предполагала внесемейное бытование с элементами бездомности, разнообразные формы наркотической зависимости, (алкоголь воспринимался как оптимальное средство подъема духа творчества, духа свободы, коммуникативной атмосферы), столкновения с представителями власти, стесненность в материальных средствах, отсутствие публичного признания. Такова цена свободы в позднесоветском обществе.

Этот e-mail защищен от спам-ботов. Для его просмотра в вашем браузере должна быть включена поддержка Java-script

Лёзина Евгения Владимировна

IMT (Институт высших исследований)

Lucca Institute for Advanced Studies

Италия / Россия

«Недомысленное» разномыслие постсоветской России?

Признание роли разномыслия (или инакомыслия) в подтачивании монопольной советской системы государственного устройства, не снимает, тем не менее, вопрос о реальном (или потенциальном) влиянии подобного «брожения умов» на дальнейшее общественно-политическое развитие страны. Не менее важным, чем исследование ситуации, когда отдельные люди начинают «в своем сознании отделять себя от коллективного тела, от единомыслия, от единодушия, которое насаждалось принудительно» (Б.М. Фирсов), представляется анализ последствий и роли тех альтернативных идей, которые зарождались в недрах несвободного общества.

Если понятие «разномыслие» все же подразумевает не только попытки отдельных индивидов ослабить властный контроль, «остаться собой» в ситуации государственного гнета, но и выработку альтернативной программы общественной реальности, утверждение иных ценностей и норм, то особое значение приобретает анализ степени влияния этих отличных от насаждаемых государственной пропагандой идей, их протестной глубины на культурно-политическую жизнь страны.

В современной России, прошедшей через спорадические периоды ослабления государственной «хватки» и вновь оказавшейся в ситуации вертикально-заданного устройства и государственной монополии над общественно-политическим пространством, причисление распада советской системы к заслугам различных циклов разномыслия представлется, хотя и важным, но не вполне достаточным. Гораздо более значимым с перспективы сегодняшнего дня видится осмысление причин утраты не только потенциала разномыслия (который, очевидно, был несравнимо сильнее в прежние эпохи, чем сегодня), но и идей, будораживших когда-то общественное сознание. Невольно напрашивается вопрос: как так случилось, что «заряды», возникшие в «стенах общества» и «рванувшие в середине 1980-х гг.», не привели ни к воцарению иной реальности, ни, что важнее, к формированию новой общественной системы ценностей?

Факт того, что в пост-советской России не был сформирован общественный дискурс ни в отношении проблем прежней эпохи, ни в отношении связанных с ними проблем нового времени (такими как характер тоталитарного государства; ГУЛАГ и холокост; война, социальная память и забвение; массовая ксенофобия и государственный геноцид; изоляционистские мифологемы «простого человека», «великой державы» и «особого пути»; личность и государство), требует постановки вопроса о имевшем возможно место «недомысленном разномыслии» («недомыслие» разномыслия здесь связано с проблемой незакрепленности и дальнейшего нераспространения альтернативных ценностей и идей, с их недоведенностью до общественного сознания и до институтов культурно-политического воспроизводства).

Выбор Сталина среди главных имен страны и воприятие сталинской эпохи в качестве “золотого века” (см. исследования социологов «Левада-центра» и Смольного института свободных искусств и наук) является наиболее ярким свидетельством нерелевантности идей, легших в основу всех прежних циклов разномыслия, в современном российском обществе, их неинституционализированности в рамках нового общественного договора. В подобной ситуации, как представляется, важность анализа преображающего потенциала феномена разномыслия невозможно переоценить.

Маколи Мэри

University College of London

Какофония мыслей в России в ранних 90-ых годах: взгляд со стороны

Тезисы моего доклада состоят в следующем:

во-первых, после крушения коммунистической системы, в России возникла какофония мыслей.

в-вторых, корни этого необыкновенного социального явления лежат в наследии поздне-советского взаимодействия официальной идеологии, разномыслия и групповых отношений (или социальных идентификаций граждан).

Самым главным в этом наследии стала неструктурированная система социальных идентичностей.

Какофония мыслей отражала эту социальную реальность и одновременно способствовала её продолжению.

На основе короткого анализа состояния позднесоветской системы и материалов, которые собирались в 1990-1994 годах в ходе исследовательского проекта об изменениях политической системы в российских регионах, автор предлагает «взгляд со стороны» на эту сложную тему.

Мукусев Владимир Викторович

Государственный институт Искусствозания

Москва

Телепрограмм «Взгляд» как источник вызовов властям и перестроечному времени

2 октября 1987 года на Центральном телевидении СССР вышел первый выпуск новой телевизионной передачи, которая через два месяца обрела свое название, а сегодня, спустя более 20 лет, известна многим из тех, кто родился после ее закрытия. Программа «ВЗГЛЯД».

Программа родилась в недрах Главной редакции программ для Молодежи, изначально планировалась высшим партийным руководством страны как некий магнит для тех молодых советских людей, которые часами слушали «вражеские голоса». «Взгляд» очень быстро превратился в, фактически, единственный мостик, соединивший власть и общество. Благодаря этой передаче, архитекторы Перестройки через своих сторонников пытались объяснить стране свои цели и действия. Однако, очень скоро гости «Взгляда», яркие представители общества того времени смогли предъявить власти свои претензии и предложить пути реализации того, на что вынужденно решился Кремль.

За четыре года существования небольшой по объему, еженедельной, идущей в ночное время телевизионной передачи впервые за много десятилетий, были обнародованы и многократно обсуждены в прямом эфире на многомиллионную аудиторию прежде запретные темы. Сталинские репрессий и хрущевская «оттепель», однопартийность и «выборность» высших органов власти, декларируемое единодушие и очевидное разномыслие. Причем не только в среде «продвинутой» интеллигенции, но и глубинном сознании как минимум половины СССР.

Так что же это было – «Взгляд»? Разрешенное и культивируемое, дозируемое и подконтрольное «льзя», выпуск пара, просчитанная и продуманная чекистско-партийная акция? Или искреннее желание трех десятков журналистов, редакторов, режиссеров «Молодежки», проработавших не один год в самом центре идеологического гнезда под названием ЦТ СССР или «Останкино» реализовать возможность, данную внезапно и резко поумневшей властью объяснить стране, что же собственно эта власть хочет. В чем смысл понятия «реформа», «гласность», «демократизация»? Попробуем разобраться.

Рожанский Михаил Яковлевич

Центр независимых социальных исследований и образования

Иркутск

Разномыслие последнего советского поколения: отложенный выбор

Осознанные фазы первичной социализации тех, кто родился в 1972-1978 годах, приходятся на период «перестройки» и распада советской системы. Для многих из этих подростков второй половины 80-х соотношение советской нормативности и собственного социального опыта, общественная дискуссия вокруг прошлого и настоящего ставили мировоззренческие вопросы, порождали экзистенциальные проблемы.

На основе биографических интервью мы определяем данную когорту как последнее советское поколение, для представителей которого интеллектуальная независимость стала императивом публичного поведения. Вторичная социализация поколения приходится на 90-е годы и его представители принимают утверждающуюся корпоративистскую стилистику как императив, формирующейся социальной нормативности. Так образуется та внутренняя трудность, которая требует различных форм компромисса или выбора между двумя императивами.

Пока можно говорить об этом поколении как потенциальном, но названное противоречие принятых представителями поколения императивов, может стать существенным фактором общественной жизни, если произойдут события, которые потребуют публичного подтверждения выбора между разномыслием и корпоративностью.

Суслов Иван Владимирович

Саратовский государственный технический университет

Практики инакомыслия в контексте культурной памяти шестидесятников:

анализ кинорепрезентации

Споры российских интеллектуалов о советском строе, начавшиеся еще на кухнях «оттепели», не утихают и спустя семнадцать лет после развала СССР. В одном лишь 2008 году вышли две серьезные монографии, посвященные советскому инакомыслию – «Разномыслие в СССР 1940–1960 гг.» Б. Фирсова и «Диссиденты, шестидесятники и свобода в СССР» А. Шубина. Оба автора поставили своей целью пересмотреть традиционную концепцию тоталитарного советского общества, что вызвало многочисленные дискуссии, а также обосновало необходимость поиска новых подходов к исследованию советской социальной реальности.

В данном докладе мы обратимся к анализу кинематографических источников, представив визуальную реальность в качестве культурного конструкта, подлежащего «чтению» и интерпретации (В. Митчелл). Объектом исследования выбран фильм «Убить дракона» (1988), своеобразный взгляд шестидесятников на советский проект. Анализ кинорепрезентаций в представленном исследовании будет погружен в контекст традиционных исторических источников (мемуары, тексты самиздата, отчетные записки властных инстанций), а также биографических нарративов, вольномыслящих саратовских интеллигентов. Насыщенное описание повседневности советского инакомыслия, содержащиеся в устных историях, в отдельных деталях вступает в конфликт с кинорепрезентацией.

Продукт киноиндустрии рассматривается в качестве свидетельства ментальных установок эпохи Застоя. «Убить дракона» становится источником реконструкции либерального дискурса шестидесятников, в котором зашифрованы идеологические посылы (А. Усманова). Действительно М. Захаров, перерабатывая пьесу Е. Шварца (1943) в киносценарий, сделал важный шаг, достроив литературную метафору аллюзиями на современное кинорежиссеру советское общество, пережившее за эти годы коренные трансформации.

Анализ позволяет вскрыть ключевые культурные коды, при помощи которых интеллектуалы позднего застоя и перестройки интерпретировали место и роль диссидентов в социальной структуре советского общества. В фильме раскрываются противоречивость общественного положения шестидесятников, и их боязнь потерять свои статусные позиции в случае открытого сопротивления диктату бюрократических структур. Эпизод троекратного вызова Дракона на бой отображает особенности правозащитного движения в СССР, высвечивая причины, «толкавшие» социальных акторов на рискованную борьбу с государством за справедливость. Решение выступить против власти связано с нравственной потребностью и вызвано внутренним протестом против оскорбления личного достоинства. Кроме того в ключевых диалогах фильма проясняется сущность диссидентского вызова государству: призыв к расширению числа инакомыслящих, заявляющих открытый антисистемный протест.

Визуальные источники позволяют воссоздать дискурс шестидесятников о сущности периода Застоя; тогда как реконструкция мировоззрения критически настроенных интеллигентов позволяет, в свою очередь, дополнить расшифровкой культурных кодов их повседневности наше понимание контекста советского инакомыслия.

Травина Елена Михайловна

Травин Дмитрий Яковлевич

Европейский университет в Санкт-Петербурге

Разномыслие как предпосылка перестройки

Прошло почти четверть века после начала горбачевской перестройки, но вопрос о том, какие же причины породили столь радикальную трансформацию советской системы, по сей день остается дискуссионным. Различные трактовки той эпохи зависят в значительной степени от того, какова специализация исследователей.

Первой и наиболее популярной в настоящее время трактовкой является, пожалуй, экономическая. Она выводит начало перестройки из случившегося в середине 80-х гг. падения цен на нефть. Сокращение притока нефтедолларов обусловило дополнительные трудности в и без того крайне плохом снабжении советских граждан товарами народного потребления. Соответственно, возникла необходимость в осуществлении экономических реформ, способных наполнить прилавки магазинов продукцией отечественного производства.

Данная трактовка, бесспорно, основывается на реальных фактах. Кроме того, ее популярность в последнее десятилетие объясняется еще и тем, что зависимость российской экономики от цен на нефть стала главной темой многих дискуссий. Однако, теория нефтяной зависимости не может объяснить некоторые важные процессы конца 80-х – начала 90-х гг. ХХ века.

Например, она не может объяснить той весьма широкой поддержки, которой пользовалась перестройка среди советских граждан. Если бы проблема сводилась только к выпадающим из-за снижения цен на нефть бюджетным доходам, вряд ли могли бы получить общественную поддержку попытки экономических реформ, основывающихся на расширении самостоятельности предприятий и, позднее, на внедрении рыночных начал. Советское общество не просто пассивно воспринимало идущие от партийного руководства страны инициативы, но тем или иным образом осмысливало их и, в свою очередь, направляло снизу вверх импульсы, на которые начальство вынуждено было реагировать. Более того, известная часть советского общества позитивно восприняла идею политической реформы, которая непосредственно вообще не была связана с товарным голодом.

Вторая трактовка перестройки может быть названа внешнеполитической. Советский Союз не выдержал гонки вооружений, проиграл соперничество Соединенным Штатам и по сей причине вынужден был трансформироваться.

Данная трактовка объясняет, почему СССР в определенный момент перестал бороться за раздел мира со своим заокеанским противником. Более того, глядя на политику российского руководства времен благоприятной нефтяной конъюнктуры 2000-х гг., мы можем понять, что мечты о биполярном мире в конце 80-х гг. не исчезли совсем, а лишь были отправлены в дальние уголки кремлевского сознания на то время, пока отсутствовали необходимые для этого ресурсы.

Тем не менее, на наш взгляд следует признать, что и внешнеполитическая трактовка перестройки не является достаточной для объяснения происходивших в конце 80-х – начале 90-х гг. процессов. Переход нашей страны в разряд держав локального значения не тянул за собой с неизбежностью кардинальную трансформацию экономической и политической систем. Думается, что жесткая увязка одного с другим в размышлениях аналитиков является следствием ошибочного понимания позиции США и стран НАТО того времени.

Иногда исследователям кажется, будто Запад сильно давил на Кремль, вынуждая его двигаться в сторону демократии и рынка. Но на самом деле не существует доказательств того, что такого рода давление было достаточно жестким. Напротив, ряд фактов показывает, что при всей желательности для Запада демократической и рыночной России, политические руководители стран НАТО вели себя сравнительно индифферентно при принятии конкретных (дорогостоящих) решений.

Мы в данном докладе хотим обратить внимание на третью возможную трактовку перестройки. Ее можно назвать ментальной. Суть данной трактовки сводится к тому, что преобразования во многом стали следствием того разномыслия, которое уже существовало в СССР перед началом горбачевских преобразований. В книге «Разномыслие в СССР. 1940-е – 1960-е годы: История, теория и практики» проф. Б.М.Фирсов показал, в частности, что даже в самый неблагоприятный с точки зрения свободы выражения мнений период в нашей стране имелись различные политические взгляды. Используя разработанный Б.М. Фирсовым подход, мы можем придти к выводу, что к 1985 г. в головах людей уже «расцветали сто цветов», хотя продемонстрировать их открыто еще не было возможности.

Разномыслие формировалось не столько как жестко противопоставленное официальной советской пропаганде инакомыслие (диссидентство), сколько как общая, весьма размытая, плохо оформленная в сознании неудовлетворенность системой. Прежде всего, неудовлетворенность экономической стороной жизни.

Думается, что можно выделить четыре принципиальных момента, определивших готовность значительной части советского общества к перестройке.

Во-первых, безусловная гибель коммунистических идей в сознании поколения «семидесятников», т.е. тех, кто вошел в сознательную жизнь уже после сворачивания хрущевской оттепели.

«Светлые идеалы» не имели для этого поколения практически никакого значения, а, значит, на первый план выходили текущие бытовые вопросы – карьера, зарплата, доступ к различным дефицитным благам и т.д. «Семидесятники» не являлись принципиальными противниками коммунистической системы, но они легко готовы были с ней расстаться в том случае, если «властители дум» докажут, что карьерные, зарплатные и бытовые перспективы окажутся не слишком радужными без радикальной трансформации.

Во-вторых, наличие достаточно полной, несмотря на «железный занавес» информации о западной альтернативе советской системе.

Данная информация в первую очередь приходила из зарубежных фильмов, которые в 70-х – 80-х гг. весьма активно демонстрировались в СССР. Это был уже не итальянский неореализм, показывающий быт, не сильно отличающийся от советского. Это были преимущественно американские и французские фильмы, действие которых происходило в самом «сердце» формирующегося общества потребления. Советская цензура обращала свои ножницы против постельных сцен, но оставляла главное из того, что влияло на менталитет – просторные дома и квартиры главных героев, наполненные прилавки магазинов, хорошо одетую публику, перегруженные автомобилями широкие проспекты и т.д. Неудивительно, что в головах даже политически индифферентных граждан зарождалось представление о возможности лучшей жизни.

В-третьих, обладание частным пространством для формирования разномыслия, которое обеспечило ускоренное жилищное строительство.

Советский человек получил к этому времени отдельную квартиру, где мог – пусть на кухне, в тесноте – сравнительно свободно обсудить и переварить те отрывочные мысли, которые формировались в головах людей, получивших некоторое представление о западном обществе и испытывавших абсолютное неудовлетворение своим текущим положением дел. Кухонные разговоры не готовили оппозицию, но они явно способствовали подготовке миллионов умов к тому, чтобы отдаться первому же «властителю дум», способному четко сформулировать альтернативу «совку».

В-четвертых, потребность в идентификации с сильными, яркими лидерами, каковыми уже никак не могли считаться руководители КПСС и советского государства времен так называемой «пятилетки похорон правительства».

Любой человек испытывает потребность в идентификации с неким сообществом и его лидерами. Тем или иным образом он стремится поделить мир на «наших» и «не наших». Для советских интеллектуалов 70-х – начала 80-х гг. было практически невозможно решить проблему самоуважения и повышения собственной гордости посредством идентификации с национальными лидерами. Слишком уж жалко они в то время выглядели. Поэтому традиционный для России раскол по линии власть-интеллигенция в эту эпоху резко усиливался. Этот раскол в поколении «семидесятников» ослаблял формирование национального сознания и усиливал интернациональное. Иными словами, общество, презиравшее собственных лидеров, готово было позаимствовать из-за рубежа любые рецепты, способные приблизить нас к тому обществу потребления, которое наглядно демонстрировалось на экранах кинотеатров.

Фирсов Борис Максимович

Европейский университет в Санкт-Петербурге

Циклы и периоды разномыслия в СССР и в постсоветской России

Роль разномыслия в судьбах советского и постсоветского общества представляется крайне важной [1]. Оно помогло разрушить броню принудительного единодушия, в которую страна была закована репрессивным сталинским режимом. И хотя в сути своей современный человек остался уязвимым, ничуть не прибавив эмоционально, душевно, интеллектуально, но все же след от высвобождения энергии разномыслия остался в форме обертонов нового мирочувствия«длящегося отторжения от какой бы то ни было единой доктрины, общей идеологии, от маршировки строем» [2, 11-12].

Разномыслие изменяется по тем же правилам, что и самосознание общества. Потому можно говорить о его определенных циклах. Катакомбный период советского цикла разномыслия охватывает последние годы сталинской власти и период хрущевского правления - времена, отмеченные печатью неготовности общества к восприятию идей либерализации, когда по выражению Л.Алексеевой «путь у всех по-прежнему был один» [3, 13-14]. Если считать разномыслие индикатором двух умонастроений, одно из которых не более, чем постепенное осознание того, что идея принятая, было, человеком гаснет, теряет свою энергию; второе - предчувствие того, что на место угасающей приходит новая идея, то годы советской истории, вплоть до смерти Сталина, связаны с первым из названных умонастроений, хрущевское время – со вторым. Апофеоз разномыслия этого периода – шестидесятничество [4].

Следующий период советского цикла разномыслия придется на застойное брежневское время. Брожение умов в эту пору стало причиной ряда переходов, каждый из которых необратимо приближал крах советской идеи. Переход-1 – появление оппозиционных идеологий [5], кристаллизовавшихся в виде триады альтернативных программ: “подлинного марксизма-ленинизма”, “либерализма” и “христианской идеологии”. Переход-2 связан с появлением диссидентства [6, 111-124], в рамки которого вместились все значимые и оппозиционные (правозащитные по преимуществу) выступления. Переход-3 связан с тем, что в недрах послесталинского авторитарного общества выстраивалась «нонконформистская» культура. Ее носителями были, наряду с диссидентами, многие деятели культуры, искусства и науки, сознательно вставшие на путь оппозиции в форме не возмущающего власть противостояния [6, 14-15]. Синонимами этих переходов будут «выветривание» партийно-государственных доктрин, постепенный отказ от социалистических ценностей, расфокусировка советской ментальности, настроенной на волну строительства коммунизма, что и приведет, в конечном итоге, к финалу советской истории. Именно тогда впервые в советской истории потребность самосознания заявит о себе сильнее, чем потребность сдерживать ее проявления.

Последний цикл советского разномыслия совпал с эпохой горбачевской перестройки и гласности, когда началось болезненное разрушение советской системы, а имевший место формационный сдвиг вызвал «глубочайший культурный разрыв» (Л.Ионин). Распад привычной картины мира в сознании повлек за собой массовую дезориентацию, утрату идентификации на индивидуальном, групповом и уровне общества в целом. Однако, несмотря на радикализм общественных настроений, разномыслие этой эпохи оказалось неспособным изменить стереотипы советской ментальности.

Новая тема социологии ХХI века - пост советский цикл разномыслия. Спонтанность, а лучше сказать, самопроизвольность выражения мнений и настроений в ельцинское время заметно контрастирует на фоне попыток президента Путина придать многим проявлениям социальной жизни, включая широко понимаемое волеизъявление народа, регламентный, «разрешительный» характер. История, которую когда-то назвали «пророчеством назад», позволит объяснить этот контраст. Сквозь призму последних лет периоды хрущевского, горбачевского и ельцинского правления воспринимаются как оттепели, стимулировавшие волны вольнодумства. Сопоставляя эти времена с настоящим, нельзя не почувствовать «холод» атмосферы путинской России. «Метеосводки» социологов, равно как и собственные наблюдения автора за общественным климатом страны, указывают на «подмораживание демократии» (Т.Заславская) - рост авторитаризма и монополии на политическую, экономическую и информационную власть, резкое падение либеральных тенденций, усиление бюрократизма в государстве и обществе, нарушение дарованных Конституцией России свобод. Но как быть с тем, что люди продолжают выражать разные мнения? Сказать, что они по-прежнему нуждаются в единственно верном и непобедимом учении, было бы уж слишком беспомощно и по-советски.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Фирсов Б.М. Разномыслие в СССР 1940-е – 1960-е годы. История, теория, практики. – СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге; Изд-во Европейского дома, 2008.

2. Вайль П. Карта родины. – М.: КоЛибри, 2007.

3. Алексеева Л., Голдберг П. Поколение оттепели / Пер. с англ.- М.: Захаров, 2006.

4. Шестидесятники. Материалы научного семинара Евгения Ясина. Части 1-2 // (http://60desjatniki_jasinsem-21.5.2006.html).

5. Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? - Амстердам, 1969.

6. Россия/Russia. Новая серия. Вып.1(9). Семидесятые годы как предмет истории русской культуры. Под ред. Н.Г.Охотина. - М.,1998.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Тезисы докладов (11)

    Тезисы
    д-р. ист. наук, профессор Кащенко С.Г., канд. ист. наук, доцент Шишкин В.В., канд. экон. наук Иваненко В.А.,. канд. экон. наук, доцент Летуновская М.Е.
  2. Алексеев Александр Николаевич, Руководитель аппарата общественного движения Человек и закон

    Закон
    Бадовский Дмитрий Владимирович, Член Комиссии Общественной палаты Российской Федерации по социальной и демографической политике (по экономическому развитию и поддержке предпринимательства с правом совещательного голоса), Заместитель
  3. А. Н. Арапова Тезисы доклад

    Тезисы
    В настоящее время исследовательская деятельность учащихся рассматривается как один из наиболее эффективных инструментов повышения качества общего образования, одно из главных средств формирования компетентности, а её результативность
  4. Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Между двух революций" - лучшее, что написано Белым после "Петербурга", - утверждает автор первой советской книги о Белом Л.
  5. Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Станислав Пшибышевский Франк Ведекинд Бегство из Мюнхена Париж Я - в пансиончике Жан Жорес На экране (Манасевич-Мануйлов, Гумилев, Минский, Александр Бенуа) Болезнь Предотъездные дни Глава четвертая.

Другие похожие документы..