Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
- раскрытие субстанциональных, универсальных, структурных, детерминационных и функциональных закономерностей – всеобщих взаимодействий правового быти...полностью>>
'Документ'
В книге ставится проблема соотношения культур как единства в многообразии, освещаются те стороны мировоззрения древних китайцев и древних греков, кот...полностью>>
'Документ'
Вступление в законную силу нового Уголовного кодекса Российской Федерации, внесение существенных изменений и дополнений в Уголовно-процессуальный код...полностью>>
'Документ'
Благодарим Вас за проявленный интерес к нашим программам нового тран-спортного строительства. При более близком ознакомлении Вы увидите очень интерес...полностью>>

Ериалы опроса первых сорока свидетелей в Москве, нам предстоит более внимательно оценить дальнейшие возможности нашей работы как в России, так и за ее пределами

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Международный неправительственный трибунал
по делу о преступлениях против человечности и военных преступлениях
в Чеченской Республике


Комитет обвинителей

Материалы опроса свидетелей

Вторая сессия

Москва, 20-24 апреля 1996 года

Дополнительные
слушания


Третья сессия

Прага, 24-26 мая 1996 года

Общественный фонд "Гласность"
Москва 1997

1

ISBN 5-88445-013-3

Редакция
выражает искреннюю признательность
за помощь в издании книги
издательскому дому "Салмус"
и его генеральному директору
Хоже Гериканову

Материалы опроса свидетелей публикуются в сокращении

Редакторы: Лилия Исакова, Елена Ознобкина
Корректор: Луиза Лаврентьева

Издание книги осуществлено при финансовой поддержке Демократической программы Tacis

© Общественный фонд "Гласность", 1998

2

Сергей Григорьянц,

председатель оргкомитета трибунала

ЦЕЛИ И ВОЗМОЖНОСТИ
НЕПРАВИТЕЛЬСТВЕННОГО ТРИБУНАЛА

Дорогие друзья, сегодня, когда наши усилия приобрели более прочное основание, и мы сумели выработать наиболее удобные в нашем положении формы работы, когда мы уже имеем за плечами опыт принципиально важных организационных заседаний и рабочих встреч, а также результаты регистрации трибунала в Стокгольме и материалы опроса первых сорока свидетелей в Москве, нам предстоит более внимательно оценить дальнейшие возможности нашей работы как в России, так и за ее пределами.

Мы уже уяснили сами себе и, кажется, объяснили другим, почему проведение самого трибунала в России представляется и нежелательным, и, вероятно, недостаточно эффективным с правовой и рабочей точек зрения, а в какой-то степени даже опасным вмешательством в и без того мучительную политическую жизнь страны. Оргкомитет трибунала не ставит перед собой политических задач, хотя правовые и гуманитарные цели трибунала в реальной жизни неизбежно приобретают политический оттенок. Кроме того, позиция ни одной из политических партий в России от Коммунистической до более или менее эфемерного Демократического союза не представляется нам бесспорно близкой задачам и позиции трибунала.

Ни злобно-агрессивная роль либеральных демократов Жирино-вского (какое замечательно название для партии придумал Крючков!), ни спекулятивное неприятие войны Гайдаром при выгораживании, когда это представляется выгодным, тех или иных явных ее виновни-ков, ни уклончивая позиция "Яблока", столь явно несовпадающая у различных его лидеров, ни безумные речи Новодворской, призы-вающей всех русских воевать на стороне чеченцев — ни одна позиция в этом, казалось бы, разнообразном спектре не является бесспорно привлекательной (кроме позиции отдельных политических лидеров, не вполне выражающих мнение своих партий) и убедительной для оргкомитета трибунала. Необходимость независимости и беспри-страстности трибунала требует отстраненности от всех российских политических движений.

3

С другой стороны, столь же бесспорна для нас необходимость дистанции по отношению к влиятельным зарубежным политическим движениям. В первую очередь это относится к Соединенным Шта-там Америки и тем западно-европейским государствам, которые в течение многих лет в основу своей внешней политики полагали во-прос о соблюдении прав человека и, в первую очередь, по отноше-нию к странам Восточной Европы. Сегодня вопросы, связанные с правами человека, перестали быть приоритетом реальной внешней политики Запада. Поэтому гражданами России столь болезненно воспринимаются объятия президента Клинтона с российским пре-зидентом — человеком, по чьему распоряжению убиты и замучены десятки тысяч ни в чем не повинных мирных жителей Чечни.

Конечно, необходимо отдавать себе отчет в том, что президенты США, Франции, Германии и других западных стран избраны своими народами по преимуществу для защиты прав и интересов своих со-граждан, а не граждан России, и что их ратование за соблюдение прав человека в России всегда было отчасти связано с националь-ными интересами своих держав, с прямой угрозой, исходившей от Советского Союза. Сегодня, по мнению правительства США, Россия не способна представлять серьезную угрозу для западного мира, но стабильность России (как и при Горбачеве) остается весьма жела-тельной, поэтому в отношениях США к России преобладает прагма-тизм, доходящий временами до цинизма. "Коммунисты — хорошие ребята, с ними можно иметь дело", — говорит помощник Клинтона г-н Тэлбот и при этом делает все, чтобы поддержать Ельцина в борьбе с коммунистами. Все это называется мудрой государственной по-литикой, игнорирующей, однако, возможность для России других пу-тей, кроме коммунистического или уголовно-авторитарного, а также игнорирующей бесспорный ущерб для демократических государст-венных устоев Соединенных Штатов от столь прямолинейного пре-зрения принципов, на которых они были основаны.

Европа к России ближе, там больше понимают эти противоре-чия, поэтому и европейская политика (в первую очередь Франции, добившейся присутствия миссии ОБСЕ в Грозном) много разумнее американской. Сказывается это и в различиях позиции Организации Объединенных Наций и Совета Европы, Европейского парламента, ОБСЕ по вопросу о преступлениях в Чечне. Европейскому полити-ческому сознанию гораздо ближе осуждение преступлений, со-вершенных в Чечне, стремление благотворно влиять на климат в России. И это при том, что зависимость от России (т.е. понимание опасности, исходящей от нее) ощущается в Европе гораздо более остро, чем в США.

Мы исходим из того (и это осознают многие европейские и аме-риканские общественные лидеры), что близость наша на земном

4

шаре становится все большей, соответственно и преступления в Чечне — это внутренняя проблема всех европейских демократий, и в зависимости от ее решения будут расшатаны или укреплены ос-новы европейского миропорядка. Именно поэтому необходим был столь влиятельный состав членов трибунала и тех юристов и обще-ственных деятелей, которые принимают в его работе практическое участие. И именно поэтому стали все более доступными для нас разнообразные правовые национальные и международные меха-низмы, делающие более эффективными усилия оргкомитета. Мы далеко не одиноки в своем стремлении придать строгий правовой характер оценке совершенных и продолжающихся совершаться в Чечне преступлений.

Так, г-н Михаэль Соул, участник Лоуэнштейнского правозащит-ного проекта при Правовой школе Йельского университета, пред-ложил продолжить работу, которую они уже завершают в отноше-нии сербских лидеров Младича и Караджича, в отношении виновников чеченской войны. Дело в том, что американское законо-дательство позволяет возбуждать уголовные дела в отношении граждан, находящихся за пределами США и совершивших преступ-ления вне территории США. Сербы уже осуждены американским судом на уровне штата, и теперь их адвокаты перенесли дело в Федеральные судебные органы.

У нас устанавливаются стабильные рабочие отношения с Евро-пейским комитетом содействия созданию Международного Уголов-ного Суда (организуемого по решению ООН). Один из инициаторов создания Международного Уголовного Суда, эксперт ООН профес-сор Игорь Блищенко является экспертом трибунала. Кроме того, Сахаровский фонд планирует в 1997 году провести в США с нашим участием большую конференцию, посвященную разработке прин-ципов международного законодательства, регламентирующего практическую реализацию провозглашенного ООН права наций на самоопределение, т.е. законодательства, предупреждающего пре-ступления, подобные совершаемым ныне в Чечне.

Все больший интерес к нашей работе проявляют члены Евро-пейского Парламента, а мы, в свою очередь, не прекращаем попы-ток найти европейское правительство, которое согласилось бы пре-дставить материалы трибунала в Страсбургский суд по правам че-ловека. Пока эти поиски не дают осязаемых результатов. Скажем, правительство Чехии, к которому мы обращались, проявляет понятную осторожность, но мы не прекращаем процесс поиска в Европе такого правительства.

Наконец, фонд "Гласность", на организационной основе кото-рого работает трибунал, присоединился к чрезвычайно интерес-ной инициативе французской организации "Международная ответ-

5

ственность". По поручению этой организации широко известный в европейских правозащитных кругах адвокат Оливер Росбах уже дважды обращался к правительству Швейцарии как стране-депозитарию с просьбой о создании в соответствии с Женевскими конвенциями 1949 года специальной межправительственной комиссии по проверке сведений о нарушениях Женевских конвенций в ходе войны в Чечне. Правительство Швейцарии ответило ничего не значащими с юридической точки зрения отписками. Однако Же-невские конвенции предусматривают право граждан тех стран, которые подписали конвенции, требовать создания такой комиссии, и г-н Росбах по поручению организации "Международная ответственность" и Общественного фонда "Гласность" намеревается обратиться в суд с иском к правительству Швейцарии, которое, не вы-полнив взятые на себя обязательства, не создав предусмотренной Женевскими конвенциями комиссии, нарушило наши гражданские права.

Таким образом, круг дополнительных возможностей правового решения вопроса о преступлениях в Чеченской Республике довольно широк. Сегодня он далеко не ограничивается хотя и обязательной, но малоэффективной, исходя из нашего опыта, передачи собранных нами материалов в Генеральную прокуратуру Российской Федерации*. Основной нашей задачей на сегодня остается опрос новых свидетелей, получение необходимых экспертиз, фото- и видеоматериалов, их обнародование и, главное, проведение завершающего заседания Международного неправительственного трибу-нала по Чечне, который, оценив собранные нами материалы, вынесет тот или иной вердикт об этих чудовищных событиях, не-вольными свидетелями которых мы являемся.

* Несмотря на наши неоднократные обращения, Генеральная прокуратура РФ отказалась ознакомить нас хотя бы с частью материалов, которыми она располагает. Однако позже первый заместитель секретаря Совета безопасности М.А. Митюков официально передал трибуналу материалы о совершенных в Чеченской Республике преступлениях, подготовленные для Совета безопасности Российской Федерации Федеральной службой безопасности РФ (см. приложение 4).

6

Вторая сессия

Москва, 20-24 апреля 1996 года

7

День первый

20 апреля 1996 года

Опрос свидетельницы Патриции Крокол*
Член общества квакеров в Москве, Лондон

Серноводск (октябрь 1995 г.). **

П. КРОКОЛ. Я родилась в Австралии, в Сиднее, но сейчас живу в Англии, Я представитель квакеров, которые уже триста лет выступают против войн и насилия. Меня и моего коллегу, молодого американца Джона, послали из Лондона в Москву два года тому на-зад. До этого я была в Югославии. Моя работа — образовательные миротворческие программы, поддержка миротворческих групп. Два года назад мы получили приглашение из Грозненского университета и из Назрани вести семинары по проблемам ненасилия.

В двадцатых числах октября 1995 года мы приехали в Грозный, но студентов нашли там с трудом. Потом была поездка в Серноводск, во время которой мы видели вертолеты. Не зная, что это означает, мы, тем не менее, понимали, что ничего хорошего. В село нас не пустили. У блокпоста мы долго объясняли, что мы журналисты-иностранцы и аккредитованы сюда, но нас тем более не пропустили.

24 октября мы вернулись в Назрань. А на другой день узнали, что в этот день с вертолетов был обстрелян аэропорт. Убили одного и ранили пятерых человек. На другой день мы посетили больницу и говорили с ранеными. Потом узнали, что из вертолетов выпрыгнули люди и стреляли из автоматов. У человека, который лежал в больнице, была в спине пуля, пробившая кузов машины. Удивительно, что он выжил после такого ранения. Брат одного из них показал нам эту машину.

Мы расспрашивали военных в аэропорту. Сначала они говори-ли, что это были не российские вертолеты, потом сказали: "Это бы-ли наши вертолеты, но мы не стреляли". И третий вариант: "Да, это были наши вертолеты, но мы стреляли, только защищаясь".

25 октября мы поехали к беженцам, которые живут в Назрани в вагончиках. У нас была программа по поддержке женщин. Там бы-ли и мужчины, но пожилые. Мы провели с ними почти весь день.

* При опросе свидетелей председательствующий обращался к каждому из них со следующими словами: «Трибунал призывает вас давать правдивые показания. Просим рассказать все вам известное о событиях, происходивших во время ведения военных действий в Чечне. Мы просим свидетельствовать о том, что видели вы сами».

** 4,8,9,13,42 — здесь и далее см. приложение 1: «Тематический указатель».

8

На следующий день мы снова попытались попасть в Серноводск. Нашли человека, который нас туда отвез через поле. В 11 утра попа-ли в Серноводск, а через 40 минут и эту дорогу перекрыли, поста-вив 14 танков. В Серноводске мы встретили старых знакомых, раз-говаривали и с другими людьми. Потом пошли в лагерь Марша Мира. Его устроили прямо на дороге, в 200 метрах от поста, через который прошлый раз нас не пустили. Лагерь был хорошо органи-зован, была кухня, туалеты. Была и мечеть, где круглые сутки моли-лись мужчины, и женщинам там тоже было отведено свое место. Вечером они танцевали, это был танец мира. Все это было удиви-тельно. И прямо из лагеря были видны 14 танков, которые стояли на дороге. И никто не знал, что будет дальше.

На БТРе приехал российский генерал. Он спросил встретившего его коменданта: "Чьи это танки?". Комендант ответил: "Если это не ваши и не мои, тогда почему мы с вами их не уничтожим?".

Из Серноводска нас не выпустили, и мы там ночевали. Мы слышали выстрелы, бомбежку, но нападения не было. Чтобы вы-ехать из Серноводска, я оделась, как чеченка. Мой фотоаппарат был в пластмассовом пакете, а сверху лежал хлеб. Я прошла через пост, и на меня никто не обратил внимания. Женщины громко говорили по-чеченски, а я не говорила ни слова. Комендант помог Крису и Джону выехать из Серноводска на машине. Русские сол-даты попросили, чтобы они купили им хлеб, сигареты.

В. БОРЩЕВ. В качестве одного из аргументов обстрела Серно-водска приводился факт скопления там боевиков. Вы видели там боевиков? Наблюдали ли вы подготовку к каким-то военным дейст-виям? Каким было настроение людей?

П. КРОКОЛ. Я не видела ни одного боевика в Серноводске. Я видела только мирных жителей. Там был базар, люди, обычные люди, которые жили нормальной жизнью. Жили мирно. Конечно, было тревожно, но никаких разговоров о том, что люди к чему-то готовятся, я не слышала. Там были нормальные семьи, в одной семье, например, готовились к свадьбе.

В. ГРИЦАНЬ. Как население Чечни называет "боевиков" и как русских солдат?

П. КРОКОЛ. Своих просто "наши мальчики", "наши защитники", русских солдат "мальчики", "мальчики-солдаты". Меня удивило, что не было злобы на них. Чеченские матери часто приглашали российских солдат на чай. Мы были в одном доме, когда услышали: "Мальчики пришли" — это были три русских солдата, которые пришли и попросили что-нибудь из продуктов — и им дали яблок.

9

Опрос свидетельницы Аяты Эсмурзаевой

Жительница г. Грозного

Марш оппозиции на Грозный и его последствия (ноябрь 1994 г.).

Штурм Грозного и осада президентского дворца (январь 1995 г.).

Урус-Мартан: случай убийства мирных жителей (май 1995 г.). *

А. ЭСМУРЗАЕВА. Я чеченка. Родилась в 1941 году в Ачхой-Ма-ртановском районе. С двухлетнего возраста была лишена родите-лей. При первом выселении я находилась в детском доме. Сейчас во второй раз испытываю геноцид. Меня лишили жилья, имущества, я вынуждена проживать у дочери, в доме студентов МГУ.

Воспитывалась я в детском доме. Первым языком у меня был русский. Россию я считала своим родным домом и своей родиной. Я жила в Грозном, проработала там 30 лет. Были среди нас русские, армяне, чеченцы, ингуши, татары, но между нами никогда не было вражды — ни религиозной, ни межнациональной. Для меня русский народ был таким же родным, как и чеченский.

С 1992 года мы были лишены всех прав в связи с блокадой, установленной Россией. Мы были лишены права на медицинское обслуживание, на образование, лишены возможности трудиться. Мы не получали ни зарплаты, ни пособий, ни дотаций, ни пенсий.

25 ноября 1994 года начали бомбить Грозный. Я жила в центре, на ул. Ленина. Я видела с балкона, как бомбили самый высокий, густонаселенный 16-этажный жилой дом по улице Лени-на. Разрушили два этажа. Бомбежка продолжалась 26, 27 и 28 ноября. Очень низко над городом летали самолеты. Они были белые и блестели. Когда начиналась бомбежка, мы прятались в подвалах.

26 ноября 1994 года на площадь Минутка вдруг ворвались тан-ки. В этот день к остановке "Минутка" перед нашим балконом ополченцы подогнали пушку. (На протяжении всей войны боевиков я не видела, я видела только ополченцев.) Установили они пушку, и на них двинулись со стороны Ханкалы два танка. Сзади шла пехота. Все это я видела с балкона. Но я тогда не осознала, что начинается война, что будет стрельба. Пушка ополченцев сделала два выстрела, а третьего выстрела у них не получилось, по-тому, что два танка выстрелили по этой пушке, и части тел ополченцев разлетелись до четвертого этажа. Танки двинулись дальше.

Я выбежала на улицу, там было очень много народу, очень много ополченцев. Кто "за", кто "против", непонятно. Знаете, как в гражданскую войну: брат на брата. И вдруг выбежал один парень и говорит: "Я не хочу в своих стрелять! Спрячьте меня". Молодой 18-

* 4,7,8,9,10,11,13,14,15,16,17,25,26,27,45,51.

10

летний мальчик, ополченец из оппозиции. Я выбежала ему на-встречу, схватила его и говорю: "Не сдавайся в плен дудаевцам!". Он шел с этими танками, танкисты были русские. Я его хватаю и говорю: "Давай быстро в подъезд! Я тебя спрячу". Он говорит: "Нет, я мужчина. Я не должен прятаться". И тут его подхватили дудаев-цы, то есть тоже ополченцы: "Мы его поведем в комендатуру". Не знаю, куда они его увели, но они у меня его отняли.

Я все время находилась на улице — то забегала в подъезд, то опять выходила на улицу, потому что бомбили с самолета. Около одного дома была установлена зенитка. Откуда она взялась, неиз-вестно. И вдруг один военный говорит: "Нам приказали отступить, якобы наша миссия закончилась".

Я спросила человека в военной форме: "Кто вам дал приказ от-ступить? Что это значит?!" А он говорит: "Не знаю. Сейчас посту-пил приказ: "Немедленно отступить. Ваша миссия закончена".

В. ГРИЦАНЬ. Кто находился в танках?

А. ЭСМУРЗАЕВА. Стояли два разбитых танка и стояла пушка, тоже разбитая. В танках сидели русские. Я подходила и смотрела.

Прошло несколько дней. Я ходила на базар, торговала. И вот 8 декабря вдруг подходит ко мне молодой человек в военной форме и говорит: "Уходите, сейчас будет обстрел!". Я спрашиваю: "Отку-да обстрел?". А он говорит: "Со стороны Ханкалы". Я и другие ему не поверили, мы продолжали стоять. Буквально через час со сто-роны Ханкалы летит огненный шар. Как оказалось, это была ша-риковая бомба. Она залетела в соседний жилой дом на 6-й этаж. Осколки разлетелись. Мы чудом остались живы, но погибли де-вушка, которая стояла около ларька, и в доме муж с женой.

Когда Грачев сказал по телевидению, что ему надо всего два часа, чтобы взять город, ему поверили. Люди хватали детей и уво-зили. Город не воевал. Кто мог, выехал в села. И вот весь город начали бомбить из всех видов оружия: "Град", артиллерия, мино-меты, огнеметы... У нас во дворе валялись ракеты длиной около метра, которые сбрасывали с самолета.

Я сама лично наблюдала обстрелы. Я находилась в подвале по улице Ленина, дом 136, в 8-м подъезде вместе с жителями этого дома (25 взрослых и трое детей). Бомбежка продолжалась беспре-рывно. Я видела мародеров. Они были и из местных, и из русских (военных). Когда я к ним обратилась со словами: "Что вы делаете, почему вы забираете вещи, ведь вы совершаете преступление, люди эти вещи зарабатывали тяжелым трудом". Они мне сказали: "Тетя, эти вещи принадлежат нам — здесь будет мертвый город, уносите ноги отсюда". Это было в первых числах января.

До 15-16 января в Грозном были ополченцы. Я им говорила: "У вас нет оружия, вы не сможете защитить свою землю, вы не смо-

11

жете защитить меня, уходите". — "Если нам дадут оружие, мы бу-дем защищать нашу землю," — отвечали они. Я подошла к одному парню и спросила: "Сколько вас?" — "Нас десять человек", — отве-тили мне. "Кто вам дал оружие?" — "У нас нет оружия. Мы просили оружие у Дудаева, но нам сказали: "Если ты распишешься за пять автоматов, дадим один. Получилось, что один автомат на пятерых".

Эта бойня продолжалась беспрерывно. Мы сидели в подвале: я одна чеченка, один ингуш, остальные русские — жители этого дома. Не знаю, как я выжила. Я сердечница, мне было очень трудно. Я не хотела умирать в подвале и тем более не хотела умирать от русско-го брата. И вот 6 февраля утром в половине пятого мы вышли из подвала, ходить я могла с трудом: ноги, руки отекли. И когда мы начали выходить, то увидели такое, что я не могу передать словами. Было непонятно — не то день, не то ночь. Темное облако. Дышать было невозможно. С неба сыпалось что-то серо-черное.

Это была бойня без правил, без закона. Я не могу назвать это войной. С 7 февраля Минутку бомбили три недели подряд. Было очень страшно. Мы снова сидели в подвале. Все уже знали, ко-гда бьет пушка, когда зенитка, когда обстреливают с вертолета.

7 февраля на Минутку вошли российские войска. Я потом узнала, что это была первая разведка. На головах каски, сетки, все закрыто, видны одни глаза. Они зашли к нам в подвал, было раннее утро, ничего не видно. Я подумала, раз они пришли, будет мир. Но не тут-то было. Я спросила, что они тут делают. И они, услышав чеченскую речь, направили на меня автомат с криком: "Назад!". И первое, что я услышала дальше, это было: "Деньги есть? Доллары есть?". Я думала, что ослышалась, но мой сосед подтвердил, что они спросили про деньги. Откуда у нас деньги, когда три года мы их не получали?

Они были сутки, потом ушли. Все были в форме без опознава-тельных знаков. Я поняла, что один из них офицер, и говорю: "Как же так, мы же с вами россияне, как вы могли вероломно напасть, как на чужое государство, на такую маленькую территорию Чеч-ни?". Этого офицера звали Миша, он был из Краснодара. Он ска-зал: "Я все понимаю, я против этой бойни, но приказ есть приказ".

После них пришла морская пехота, они стояли две недели. Гово-рили: "Идет чистка". Я свидетельствую, что словом "чистка" называ-лся грабеж, снайперский обстрел, уничтожение народа, жителей Грозного, и не только чеченцев. Вот что такое чистка. Две недели шла эта чистка. Никто не мог выехать с этого участка Минутки, никто не мог туда заехать.

Я попросила у Миши разрешения пройти в соседний дом, где магазин "Руслан", дом 137. Он мне говорит: "Мать, сиди, там ра-ботают снайперы". Тогда я не знала, что такое снайпер, что такое пушка, что такое огнемет, что такое "Муха". Теперь знаю все. Я

12

говорю: "Ну и пусть работают, разве я им мешаю". Они засмея-лись. Спасибо Мише, я не ушла тогда из подвала!

После того как пришла морская пехота, это было 10 февраля, я пошла, наконец, домой. Железные двери были изрешечены, я нашла сто гильз у своих дверей. Они стреляли, чтобы открыть дверь. Что они там могли искать? Я 25 лет жила без мужа, воспи-тывала дочь, я никогда не держала оружие. Мне русские соседки сказали, что двери открыли спецназовцы. Все женские прина-длежности, все было перевернуто, разграблено. Но Бог им судья...

Затем я опять пришла в подвал. Стрельба продолжалась. Были и такие моменты, когда пехота со спецназовцами между собой воева-ли. Ополченцев в городе уже не было. Я задавала вопрос военным: "Почему вы так сильно стреляли? Ведь здесь давным-давно никого нет. Ополченцы давно ушли. Вам нужно было убивать нас?". Они отвечали: "Скажите спасибо, что мы вас гранатами не закидали в подвале".

В. ГРИЦАНЬ. Вы можете назвать места, где это происходило, где

бросали гранаты?

А. ЭСМУРЗАЕВА. Это было на Дзержинском, где гостиница "Кавказ". Подвалы домов по улице Ленина закидывали гранатами.

В середине февраля один из офицеров сказал мне: "Уезжайте, мать, отсюда, это не скоро закончится, я вам советую, уезжайте". Он правду сказал. В феврале после 20-го был очередной этап. При-шел спецназ. Стояли БТРы, люди в черных платках, в черных ком-бинезонах, спецназовцы. До их прихода кадровая армия, военные говорили нам, что мы-то стреляем, куда нам прикажут, а вот после нас придут каратели, они сметут на своем пути все. И правда, кадровая армия не поджигала, — они бомбили, взрывали, бывало, что убивали и мирных жителей, как они говорили: "Снайпера ра-ботали". Еще у них были слова: "Пустить врасход". А вот после 20 февраля наступил новый этап, это были спецназовцы, настоящие каратели. Они поджигали, взрывали, уничтожали все, даже ком-муникации — говорили, что якобы туда дудаевцы уходят.

Напротив моего дома стояли четыре БТРа — пост. Посты были в Грозном на каждой остановке и даже между ними. Какие террори-сты могли проезжать при таких кордонах? Если, например, от Ми-нугки я еду до Аргуна, то проезжаю несколько постов. Чтобы нас пропустили, водитель дает деньги стоящим на посту военным. День-ги дашь — пропустят. Подрабатывают. Из Гудермеса в Аргун тоже не пропускают, пока не дашь деньги. Дашь — проедешь. Идет гра-беж. И это тоже — "чистка". Никаких правил — просто грабят и убивают. Никакого военного режима, никакого комендантского ча-са, — никто ничего не знает, не объявляют. Жителей даже не стес-нялись, заходили в подвал, спрашивали у нас "Где есть "видик", где

13

есть магнитофон?". Заходят в квартиру, очистят все, а потом под-жигают и уходят. Самые опасные были спецназовцы, которые поджигали дома на Минутке. 26 февраля подожгли мою квартиру.

В. ГРИЦАНЬ. Чем они поджигали?

А. ЭСМУРЗАЕВА. Огнеметом. Я видела, как поджигали дома. Я убирала стекла. Как только они выстрелят — пять этажей горят.

В. ГРИЦАНЬ. Что именно вы видели? Был ли это именно пучок огня, вылетающий из какого-то орудия?

А. ЭСМУРЗАЕВА. Наверное. Когда я первый раз увидела, — это летел шарик в 9-этажный дом, крутился со страшным грохотом — и огонь. Шарик — и огонь. Они залетали, и моментально горело все.

И. ГЕРИХАНОВ. Скажите, у вас не сохранилось, например, ос-колков, от которых распухали руки? Сохранились ли какие-то ве-щественные доказательства?

А. ЭСМУРЗАЕВА. Нет, я не могла тогда представить, что это может понадобиться. Но когда мы вышли из подвала, то мин было очень много и разорвавшихся, и неразорвавшихся (они сделаны как гармошка). Дорога была буквально усыпана ими, нельзя было шагу ступить.

И. ГЕРИХАНОВ. Может быть, вы наблюдали или слышали, как со стороны боевиков, так и со стороны федеральных войск, чтобы применяли пытки в отношении мирного населения, унижали чело-веческое достоинство?

А. ЭСМУРЗАЕВА. На улице Гарданова, 97 произошел такой страшный эпизод (у меня есть об этом письмо). Мужчина 42 лет, отец десятерых детей, охранял свой дом. 8 февраля 1995 года на двух БТРах подъехали спецназовцы, привязали его к двум танкам и живого разорвали. Это видела моя тетя, которая там живет, со-седи. У меня на руках заявление жены убитого. В этом же доме 17 апреля, когда вернулись родители со своими детьми, думая, что война закончилась (федеральные войска находились в городе и, как они говорили, "все пункты были очищены"), снайпер убил 13-летнюю девочку. У меня есть письмо от родителей.

М. ПОЛЯКОВА. Скажите, не возникало ли у вас и ваших соседей желания на время военных действий уехать из Грозного?

А. ЭСМУРЗАЕВА. Конечно, возникало. Но нами никто не за-нимался, мы никому не были нужны. Мы смогли выехать только тогда, когда 10 марта 1995 года в нашем Октябрьском районе поя-вилась комендатура. Только после этого люди понемногу стали выезжать.

14

Опрос свидетеля Александра Осовцова
Депутат Государственной Думы ФС 1-го созыва

Штурм Грозного,
Буденновск.
Серноводск.*

А. ОСОВЦОВ. 30 декабря 1994 года в составе достаточно боль-шой группы людей, среди которых были депутаты, журналисты, общественные деятели, я приехал в Грозный. 31-го утром должны были начаться переговоры с представителями руководства Чечен-ской Республики об освобождении пленных и о возможных путях мирного урегулирования ситуации. Полномасштабных военных действий тогда еще не велось.

31 декабря в город прорвались танки федеральных войск, и на-чался новогодний штурм. Нас попросили спуститься в подвал пре-зидентского дворца.

В новогоднюю ночь я, как и мои спутники, был в подвале. Первого утром я вышел на площадь. В этот момент шел доста-точно громкий бой. Федеральные части, практически одни тан-ки, вели огонь по дворцу, а оттуда им отвечали. В результате дворец разрушили — взять его таким способом было трудно. Когда наступил перерыв в стрельбе — примерно с 8 до 10 часов каждое утро было относительно тихо, — я увидел кошмарное зрелище: вся площадь перед дворцом была буквально забита сгоревшей, полусгоревшей, в общем, уничтоженной бронетех-никой, лежало огромное количество трупов солдат российской армии. Я полагаю, их было около семидесяти. Но это только снаружи — в сгоревшие танки я не лазил. Я заглянул лишь в один или два. Трупы там тоже были. Я пытался посчитать по-гибших. К моменту, когда снова началась стрельба, я остановил-ся на цифре 63. Всех сосчитать не удалось.

В эти же дни в подвал постоянно приводили пленных. Интере-сно, что первые пленные (один младший офицер и два рядовых) вообще не знали, где они находятся. Не знали, в каком они городе! Их привели и позвали нас: "Вот первые русские пленные. По-говорите с ними". Я к ним подошел, достал сигареты, даю им и говорю: "Ребята, успокойтесь". Один из них наклоняется ко мне, берет сигарету и тихо спрашивает: "Скажите, пожалуйста, кто здесь с кем воюет?". На мой недоуменный вопрос "Что значит, кто с кем?) Ты, конечно, не генерал, ты ответственности не не-сешь, но ваньку-то не валяй" — сказал я ему. Он объяснил, что он из Самарского 81-го мотострелкового полка. Эта часть практи-чески вся была уничтожена. И он рассказал, что их ночью подня-ли, собрали, отвезли на военный аэродром, погрузили в самолеты

* 2,4,8,9,10,13,14,17,18,24,32,34,51.

15

и там, ничего не объясняя, сказали, что летят они в район "горя-чей точки", где будут охранять дороги.

Потом где-то выгрузили, привезли в какое-то поле, там, кроме проселочной дороги, никакой другой дороги не было. Дня 3-4 они провели в этом поле без горячей пищи, в самых диких условиях, в грязи. Потом их посадили в БМП. Экипажи сформировали прямо на месте. Никто друг с другом не был знаком. Уже в БМП они увидели, что там не было боекомплек-та. Назначенный командиром этой БМП младший сержант спросил: «Где боекомплект?». Ему сказали: "Боекомплект тебе не нужен — пушка все равно не работает, поворотный механизм сломан. Вот тебе боевой приказ — следуй за командир-ской машиной". Они и следовали за командирской машиной, выехали в зону огня. Когда командирскую машину подожгли, они попытались выехать из-под обстрела... И вот кто-то посту-чал по броне, увидев, что они не стреляют, и сказал: "Вылезай-те или мы вас сейчас сожжем". Они вылезли, и их привели в подвал. Больше они действительно ничего не знали.

Это далеко не самый яркий пример того, как была организована эта, с позволения сказать, война.

Потом привели капитана, затем подполковника. Дело дошло до скандала, потому что чеченцы стали требовать у них боевые карты. Они говорят: "У нас их нет". Позвали нас: "Поговорите со своими офицерами, они не отдают боевые карты". Мы им говорим: "Чего уж тут упираться, раз попали в плен, отдайте им карты". Они говорят: »Да нет их у нас". Подполковник, командир батальона, не имеет офицерской карты! "Но этого же не может быть", — говорим мы. А он уже в истерике: "Да может, может! Мне сказали: давай чеши по этой улице, там будет такое большое здание в конце, не перепутай — это и есть президент-ский дворец".

В результате такой организации военных действий случи-лось то, что случилось. Город был почти полностью разрушен в первые дни, и его разрушение продолжалось все остальное время. В эту новогоднюю ночь 131-я бригада воевала с Самар-ским полком (чеченцы лишь слегка помогали). Выяснилось, что они воюют друг против друга только под утро, когда и те, и другие стали требовать авиационной поддержки. И тогда уже летчики робко попросили руководство операции уточнить, действительно ли они должны атаковать, бомбить обе стороны, может быть, это какая-то ошибка. Тогда и выяснилось, кто с кем сражался в районе железнодорожного вокзала.

Второго января, утром, с материалами, которые к этому времени собрала наша группа, я стал выбираться из города. Но машины не оказалось. Через мост мы перебежали под обстре-

16

лом снайперов. В районе дворца шел бой, тем не менее продолжались артиллерийский обстрел, авиационные налеты. Особенно гнусное впечатление производило то, что вертолеты на малой высоте летали над городом и охотились за отдельны-ми людьми, особенно не разбираясь, военные это или гражданские люди. Правда, возможно, с вертолета это и нельзя разобрать.

М. ПОЛЯКОВА. Как вы это наблюдали?

А. ОСОВЦОВ. Например, я иду по улице и в это время над нами начинает снижаться вертолет. Я тут же падаю около стены дома. Английский журналист в трех метрах от меня лежит у этой же стены. И с вертолета над нами в полутора метрах в эту стену — пулеметная очередь. Такое происходило и с другими, я сам это видел...

А дальше трое ребят, лет по 15-ти, с автоматами, на "Рафике" довезли меня до Самашского поста. Хочу заметить, что впоследствии в Грозный или из Грозного я ни разу не шел пешком и не передвигался на велосипеде — я всегда ездил на каком-то транспорте, с двигателем внутреннего сгорания, самое маленькое — на "Рафике". И ни разу никто нигде не проверил, что находилось в "Рафике" или в автобусе. На автобусе можно было в Грозный провезти атомную бомбу. И нас пропускали не потому, что мы — депутаты. Никто даже не интересовался, и никаких постов не было. И ездил я не по каким-то проселкам, а в основ-ном по так называемой гострассе Ростов-Баку.

9 января я вернулся в район конфликта. Тогда с 10 января, с 9 часов утра, было объявлено перемирие на двое суток. Но уже на Минутке было слышно, что никакого перемирия нет. Стрельба была в полном разгаре. Наш микроавтобус с белым флагом и красным крестом тоже обстреливали из всех видов оружия, разве что кроме тяжелого. В результате у автобуса не осталось ни одно-го стекла, металлические части были продырявлены, валил пар. Чудо, что никого не убило. Все лежали на полу, пока он ехал туда и обратно.

В подвале обстановка была такой же, как и неделю назад. Много было русских раненых, их приносили туда чеченцы. Они относились к пленным и особенно к раненым в высшей степени гуманно. К русским, относились с сочувствием. Некоторые жен-щины, которые за ними ухаживали, говорили: «Наши хоть понят-но, за что воюют, а эти за что?». Количество пленных и раненых увеличивалось.

В следующий раз я приехал из Назрани в Грозный 12 января. Теперь я уже наблюдал то, чего раньше не было: массовые ар-тиллерийские обстрелы Минутки. Минутка была местом, где со-

17

бирались журналисты, просто граждане, куда приезжали из Ин-гушетии машины с хлебом, куда приезжала "скорая помощь".

При мне там произошел такой эпизод. Один гаубичный 122-миллиметровый снаряд упал с недолетом метров на 150, вто-рой — с перелетом. Я понимал, что следующий рванет в середи-не. Это классическая артиллерийская "вилка". Никуда убежать я уже не успевал. Но снаряд зацепился за 12-этажный жилой дом, стоящий на улице Ленина, и разорвался раньше времени. Этот игольчатый снаряд добил раненого, которого в это время грузи-ли в "скорую помощь", водителя машины "скорой помощи" и еще кого-то ранил. От этого снаряда, если бы он не зацепился за дом, было бы как минимум 20-30 жертв — площадь была за-бита людьми. Военных формирований там не было, хотя я не могу утверждать, что там не было вооруженных людей.

В. ГРИЦАНЬ. Как это можно объяснить?

А. ОСОВЦОВ. Очень просто. Наверняка эта площадь есть на любой карте. Когда гаубичная артиллерия бьет по квадрату — нетрудно попасть в площадь. Надо только знать, что на этой площади в это время что-то есть. А там каждый день с утра до ночи и с ночи до утра были толпы народа. Кто-то хотел ехать в Ингушетию, кто--то приезжал искать своих родственников, хлеб привозили, "скорая помощь" приезжала.

Ночью с 12 на 13 января с горки в районе 30-го квартала я смотрел на центр. Он был освещен, как Бродвей, — большое ярко освещенное пространство. Несмотря на объявленное перемирие, работала тяжелая артиллерия, авиация, вертолеты, "Град", "Ураган", "Смерч". Не было перерывов ни на полчаса, ни на минуту, ни на секунду.

Гибла масса людей. Значительное число погибших составляло русскоязычное население, во имя спасения которого была продек-ларирована эта грязная война.

Многое можно вспомнить. Вот только один эпизод. Старик-полковник в отставке, полуобожженный, ему было 83 года, его принесли в подвал чеченские ополченцы. Они его сняли с балкона, он пытался связать простыни и спуститься с горящего дома. Он рассказывал, что его парализованная жена сгорела. Жена — участ-ник войны, военврач, прошла Сталинград и все на свете. Она сго-рела в этой квартире, он не смог ей помочь.

В. ГРИЦАНЬ. Предыдущая свидетельница рассказывала о том, что с неба что-то сыпалось. Вы видели это? Что это было?

А. ОСОВЦОВ. Это были какие-то химикаты. Какой-то беловатый порошок сыпался после пролетевшего самолета. Насколько мне из-вестно, эти химикаты использовались для того, чтобы, как выра-

18

жаются военные, "зеленку уничтожить", то есть, чтобы с деревьев осыпалась листва, и чеченским боевикам негде было прятаться, Потому что они устанавливали самодельные грузовики, на них ставили спаренные пулеметы для использования в качестве зенитных орудий, и все это они старались спрятать под деревь-ями в парках, скверах.

М. ПОЛЯКОВА. Когда самолет рассыпал этот препарат?

А. ОСОВЦОВ. Это было в январе. И потом уже летом мы видели участки без листвы в горной Чечне. Гам я сам не видел, как что-то сыпалось с самолета, но видел участки в 4-5 квадратных километров без листвы. Например, около поселка Зандак.

В. ГРИЦАНЬ. Вы как депутат наверняка разбирались, выясняли, кто конкретно из должностных лиц отдавал приказы, кто руководил операцией. Что вам удалось выяснить?

А. ОСОВЦОВ. Каждый из тех, с кем мне довелось говорить, включая генерала Квашнина, говорил о том, что выполняет приказ. Одновременно никто ни разу не показал и не сказал, что он лично имеет письменный приказ.

В. ГРИЦАНЬ. Вы выясняли вопрос, кто отдавал команду о бом-бардировке Грозного?

А. ОСОВЦОВ. Были попытки это выяснить. Но вызванные в Ду-му ответственные лица каждый раз нам отвечали, что есть "указ президента" или, скажем, приказ министра обороны. Ничего более конкретного не сообщалось.

М. ПОЛЯКОВА. Располагаете ли вы информацией о том, что федеральные власти предпринимали какие-то попытки обеспечить возможность мирному населению покинуть город на время воен-ных действий?

А. ОСОВЦОВ. Я утверждаю, что такие попытки не предприни-мались. Жители делали, что могли, по собственной инициативе.

В. БОРЩЕВ. Мой вопрос касается Буденновска. Как вы пом-ните, считалось, что премьер-министр выступил как миротворец, но тем не менее штурм больницы был. Скажите, кто причастен к штурму и кто причастен к переговорному процессу?

А. ОСОВЦОВ. Все было довольно просто. Ковалев постоянно пытался дозвониться до Черномырдина из Буденновска и это ему в первые дни не удавалось. Вроде бы Черномырдин хотел повлиять на ситуацию в сторону мирного разрешения, но и никаких активных действий не предпринимал. Более того, он все время уклонялся от каких-то существенных договоренно-

19

стей с Ковалевым и придания ему полномочий для ведения пе-реговоров. Я не утверждаю, что он это делал по собственной инициативе. К тому же известно, что силовые министры пре-мьеру не подчиняются. Тем не менее никакой активности до штурма премьер-министр не проявлял. Премьер-министр начал проявлять активность государственного руководителя только тогда, когда стало понятно, что штурмовать не получается. По-сле этого начались переговоры, и они прошли очень быстро, успешно. Ковалев и Басаев достигли соглашения, и текст, ко-торый был ими подписан и зафиксирован свидетелями, потом дословно по телефону был апробирован как соглашение между Черномырдиным и Басаевым. Так что роль Черномырдина бы-ла позитивной, но, на мой взгляд, отнюдь не решающей, ско-рее функциональной. Содержательно все было сделано Серге-ем Адамовичем Ковалевым.

Особенно неприглядной в Буденновске была роль таких лю-дей, как Ерин, Степашин и Кузнецов — глава местной краевой администрации. Мы сидели в РУВД в ожидании, когда нас пропустят обратно в больницу, потому что соглашение уже было подписано. Но силовые руководители все оттягивали возможность нашего возвращения в больницу. Я полагаю, что они добивались разрешения на второй штурм. Ничем иным я не могу объяснить то, что нас возили взад-вперед, взад-вперед. Говорили: "Все, вы можете ехать в больницу. Через три часа отправляйтесь, автобусы готовы". Нас довозили до линии оце-пления, а посты нас не пропускали. Странно, согласитесь: если министр внутренних дел и руководитель службы безопасности страны говорят "все нормально, езжайте", а капитану на посту об этом ничего не известно. Я думаю, что это было умышлен-ное затягивание.

Там был, например, такой эпизод. Мы смотрим "Вести", Степашин сидит напротив меня. Входит Кузнецов (в то время когда Ковалев находился в больнице и заключал с Басаевым соглашение, Кузнецова не было в Буденновске), подходит к Степашину и спрашивает его тихонечко: "Скажите, Ковалеву удалось чего-нибудь добиться?". Тот отвечает: "Ничего". Это была прямая ложь. И вот, как только передача закончилась, Кузнецов вскочил, как чертик из табакерки, и произнес гнев-ную тираду: "Ввиду того, что народ Ставропольского края счи-тает деятельность г-на Ковалева предательской, я предлагаю г-ну Ковалеву немедленно покинуть территорию края. Я передаю смысл сказанного, могу ошибиться в каких-то конкрет-ных словах. И после этого: "Казаки, сопроводите г-на Ковалева до границы Ставропольского края!". Однако два человека в ка-зацкой форме особой отваги не проявили. Более того, в Буден-

20

новске все время собирались митинги, на которых требовали "покончить с преступной деятельностью группы Ковалева". И каждый раз резолюция этого митинга дословно совпадала с выступлением главы администрации Кузнецова по местному краевому телевидению!

В. ГРИЦАНЬ. В объяснениях руководителей государства, ру-ководителей силовых структур, министра обороны Грачева с первых дней этого военного конфликта доминировал аргумент, что Дудаев вооружен современнейшим оружием, и поэтому не-обходимо адекватно действовать, применяя всю мощь оружия.

Вы видели чеченцев, видели их отряды, как они были воору-жены?

А. ОСОВЦОВ. За все время я видел у чеченцев два танка Т-72. Это было в районе дворца. Но у них уже 2 января кончилось горючее. Я не видел ни самолетов, ни вертолетов, не видел тя-желой артиллерии, не видел систем залпового огня. Правда, са-ми они говорили, что один "Ураган" у них есть.

В. ГРИЦАНЬ. А ракеты "земля — воздух"?
А. ОСОВЦОВ. Нет, ничего подобного я не видел.

В. ГРИЦАНЬ. Чем же они поджигали танки?

А. ОСОВЦОВ. Гранатометом. Это несложное дело, как я убе-дился. В условиях городского боя из подвала можно поджечь танк "Мухой" или "Шмелем".

И. ГЕРИХАНОВ. Скажите, действительно ли был штурм пре-зидентского дворца? И были ли там укрепления, которые надо было уничтожать с помощью авиации?

А. ОСОВЦОВ. Это был вовсе не штурм. Это был обстрел. Здание ходило ходуном, в подвале осыпалась штукатурка. Утром я увидел, что обстреливают только танки, и понял, что ничего страшного для тех, кто находится в подвале, нет. Было очевидно, что танкисты не вылезут из танков и не побегут штурмовать здание.

Никаких укреплений во дворце не было. Это было обычное здание, бывший обком. Подвал использовался как убежище. Не было никаких бойниц, перископов, ничего такого, что те, кто там прячется, могли бы использовать в качестве дота или дзота. Чеченские ополченцы тоже там были, но они там отдыхали. Дворец не был крепостью. Я видел только подготовленные огне-вые точки из мешков с песком или из обычных строительных бетонных блоков, то есть то, что может быть уничтожено гранат-тттьами, пулеметами и для чего не нужна авиация.

21

И. ГЕРИХАНОВ. У вас не создалось впечатления, что город в осаде?

А. ОСОВЦОВ. Впечатления осады не было. Можно было ездить по городу, возить туда оружие и все, что хочешь. Но при этом в го-роде шел постоянный бой. А городской бой — это слоеный пирог. Там нет линии фронта. И убить тебя могут в любой момент и неиз-вестно кто.

На улице Красных фронтовиков в одном из укрытий сидел ка-кой-то человек, который стрелял из автомата по всему, что шеве-лится. И никто не знал, кто это: чеченец или обезумевший федерал. Так город жил. Любой выход за водой или по нужде был чреват ги-белью.

И. ГЕРИХАНОВ. Не случалось ли вам наблюдать, как, к при-меру, с пролетающего вертолета или самолета громогласно заяв-лялось, что там-то и там-то будет бомбежка? Были ли попытки оградить мирное население от массированной бомбежки?

А. ОСОВЦОВ. Нет. Я ничего подобного не видел и ни разу ни от кого не слышал о подобном. Не видел объявлений, не читал публикаций — ничего.

М. ПОЛЯКОВА. Препятствовали ли федеральные власти гражданам, если они пытались покинуть город?

А. ОСОВЦОВ. В первых числах января автобусы, направленные правительством Ингушетии, развернули на блокпосту при подъезде к окраине Грозного. Вообще же создавалось впечатление, что у федеральных войск в Чечне нет централизованного и единого руково-дства. Одни пропускают, другие останавливают и заявляют, что бу-дут "стрелять на поражение"...

И. ГЕРИХАНОВ. Я хочу вернуться к событиям в Буденнов-ске. Штурм больницы был самодеятельным шагом тех руково-дителей, которые там находились, или же им был кем-то отдан приказ?

А. ОСОВЦОВ. О какой самодеятельности можно говорить, когда в Буденновске находилось высшее руководство силовых структур, члены правительства: министр внутренних дел, руководитель Феде-ральной службы контрразведки, Буденновск — это не Москва и не Нью-Йорк. Не услышать, что начался штурм, находясь в городе, нельзя.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы считаете, что приказ был отдан этими руко-водителями?

А. ОСОВЦОВ. Я не могу утверждать, что приказ был ими от-дан, но могу утверждать, что с первой секунды начала штурма,

22

если они были в этот момент в сознании, — они точно знали, что штурм начался. А то, насколько они его контролировали, зависело от их воли и умения, которые я бы оценил не слишком высоко.

И. ГЕРИХАНОВ. После переговоров с Шамилем Басаевым был ли прекращен огонь со стороны боевиков до конца урегулирования? Вели ли огонь в это время федеральные войска или это были одиночные выстрелы?

А. ОСОВЦОВ. В Буденновске боевики стреляли, когда ворвались в город. В больнице они стреляли один раз во время штурма, судя по всему, по команде. После этого они не стреляли.

Первое, что было сделано местными властями — в больнице была отключена вода и свет. Но в одном кране вода была — во всей больнице только в одном. Чтобы попасть к этому крану, нужно было пройти по коридору, а в конце коридора было окно. И когда кто-нибудь появлялся у этого окна для того, чтобы набрать воды, — а ведь это лето, жара, юг, сотни больных людей, вода нужна, — раз-давался выстрел. Там убили несколько человек. Кровь была на полу у окна, много крови, куски мяса, мозги на стенах.

И. ГЕРИХАНОВ. Вам известно, что заложники вместе с депута-тами подлежали уничтожению между Курской Ставропольского края и Братским, если бы они подписали тот документ, который навязывал генерал Ерин?

А. ОСОВЦОВ. Мне не известно, что мы подлежали уничтожению-нинию. Но когда мы увидели "расписку": "Добровольно присоединяю-юююсь к партии Шамиля Басаева, осознаю всю меру ответственности за свои действия...", — мы сразу заявили, что подписывать это не будем. Мы предприняли также все от нас зависящее, чтобы никто этого не подписывал. Это был карт-бланш. С теми, кто подписал эту бумагу, можно было сделать все, что угодно. Там был человек по фамилии Черненко, по должности замминистра по национальностям. В тот день, когда мы уезжали, он появился в генеральской форме. Когда он увидел, что нам дают эти расписки", он истошно заорал офицеру, который это делал: "Я же сказал, депутатам этого не давать!"

А. ЛАРИН. Я хотел бы обратиться к вам с вопросом как к офицеру артиллерии. Что вам было известно об игольчатых бомбах в тот период, когда вы овладевали этой специальностью?

А. ОСОВЦОВ. Мне было известно, что это "варварское преступное оружие, которое американские империалисты используют против борцов за свободу Вьетнама".

А. ЛАРИН. А о том, что оно есть у нас на вооружении, вы узнали только в Грозном?

23

А. ОСОВЦОВ. Я слышал о том, что у нас тоже есть это оружие. Но впервые увидел его в Грозном.

А. ЛАРИН. Какие можно найти подтверждения тому, что там действительно применяли игольчатые бомбы, в частности, может быть, кто-то отобрал образцы осколков этих бомб?

А. ОСОВЦОВ. Много образцов привозили в Государственный Исторический музей, который возле Красной площади. Отдали туда мы и кассету — там есть съемка и самого снаряда, и иголок, лежащих на ладонях у разных людей.

А. ЛАРИН. А о шариковых бомбах?

А. ОСОВЦОВ. Я отдал в музей также взрыватель от кассетной бомбы, пластмассовый взрыватель — другой тип оружия такого не имеет.

А. ЛАРИН. Чем снаряжена кассетная бомба, чем поражает лю-дей?

А. ОСОВЦОВ. Может поражать и шариками, может и осколка-ми. Но эффективность ее не в этом, а в том, что от одной бомбы идет несколько взрывов с интервалами.

А. ЛАРИН. Это считается запрещенным оружием?

А. ОСОВЦОВ. Да, запрещенным.

А. ЛАРИН. Вам известно что-нибудь о медицинском документи-ровании поражений людей запрещенными средствами, скажем, шариковыми бомбами, игольчатыми бомбами?

А. ОСОВЦОВ. Известно. Только я не знаю, насколько эти доку-менты выдержаны в соответствии с процедурными нормами со-ставления таких документов.

А. ЛАРИН. От кого трибунал мог бы затребовать и получить ак-ты судебно-медицинского исследования трупов или живых раненых людей, в которых фиксировались бы ранения и игольчатыми бом-бами?

А. ОСОВЦОВ. От работников ингушской "скорой помощи", а также от той группы медиков, которая работала в подвале прези-дентского дворца.

24

Опрос свидетеля Андрея Миронова
Независимый журналист, Москва

Бомбежки Серноводска (март 1996 г.).

Применение напалмовых бомб.

События в Самашках (март 1996 г.). *

А. МИРОНОВ. С 5 до 21 марта я находился в Ингушетии, в Слепцовской, и на чеченской территории рядом с Серноводском, в сам Серноводск я не попал. Был один день в Грозном.

Серноводск был хорошо виден с самолета, когда мы подлетали 5 марта к аэропорту в Слепцовской. Самолет заходил на посадку поч-ти над Серноводском, поселок был справа по борту, и видно было, как он горел. Это наблюдали пассажиры самолета, большинство из которых ехали узнать что-нибудь о своих родственниках, находя-щихся в Серноводске. По дороге из аэропорта мы видели, как вер-толеты стреляют неуправляемыми ракетами по Серноводску. Это было удивительно. Серноводск я знаю очень хорошо, это было от-крытое село. Через него свободно проезжали все, в том числе и российские военные, и никаких заслонов, кордонов, проверок там не делали.

Я расскажу о том, что видел начиная с 5 марта. После перелета я отправился на ближайшую горку с биноклем посмотреть, что происходит. Видел, что особенно сильно обстреливали из орудий и бомбили с воздуха курорт Серноводска — с вертолетов, а не с самолетов. Особенно хочу отметить, что я видел взрыв напалмо-вой бомбы. Я убежден, что это была напалмовая бомба либо ка-кое-то другое зажигательное средство, сравнимое с напалмом. Доказательство такое. Мы видели вертолет, который, медленно снижаясь, с высоты метров сто сбросил бомбу. При этом поднял-ся огненный гриб 15-20 метров высотой. Такого рода пламя не бывает при взрыве обычной бомбы. Здесь необходимо большое количество какого-то горючего материала — только тогда образу-ется грибовидное облако. А были именно грибовидные огненные облака. Я наблюдал их между 16-ю и 17-ю часами 5 марта. Позже я разговаривал с бывшим мэром Серноводска, которому удалось через несколько дней выбраться оттуда буквально ползком. Он сказал, что видел 16 таких взрывов. Он подробно описал и другие зажигательные средства, которые там применялись.

В. БОРШОВ. Вы рассказывали об этом наблюдении специали-стам, консультировались с кем-нибудь?

А. МИРОНОВ. Да. Все, с кем я говорил и кто имеет отношение к военному делу, подтверждали, что мое описание соответствует кар-тине взрыва напалмовой бомбы.

* 4,6,7,8,10,13,15,17,21,27,38,39,45,48

25

В. БОРЩЕВ. Опишите подробнее.

А. МИРОНОВ. Это выглядит так. Снижается вертолет. Видно, что он заходит на атаку, а затем под ним поднимается огненное облако высотой примерно 10-20 метров. Как я уже говорил, облако имеет грибовидную форму. Взрыв раздается в тот же момент, но так как я находился на расстоянии примерно 4 км, то звук доносился поз-же. Обычное взрывчатое вещество не производит такого мощного пламени, как зажигательное средство, по той причине, что горю-чее в зажигательных снарядах или бомбах находится в избытке. Именно это избыточное горючее всасывается наверх в процессе взрыва и образует грибовидное облако. То есть в этой бомбе бы-ло не просто взрывчатое вещество, а был избыток горючего мате-риала, причем такого, который сразу же распыляется или имеет газообразную форму. Напалм — это же на самом деле всего только- сгущенный бензин. Это обычно смесь бензина со стеаратом, скажем, кальция или какого-то другого материала. Можно смешать бензин с парафином — тоже будет напалм. Его буквально руками смешивают, его можно самому приготовить дома. Ничего хитрого он собой не представляет. То, что я видел, очень просто и легко узнаваемо.

В. БОРЩЕВ. Что вы можете сказать об обстановке в Серновод-ске, о настроении его жителей?

А. МИРОНОВ. Общеизвестно, что жителям Серноводска было сказано от имени завгаевской администрации, что соглашение фактически достигнуто, остается только формально подписать его. Все жители говорили одно и то же: "В первый раз за последние полгода мы легли спать, раздевшись". Однако в 6 часов утра началась массированная атака — танковая и вертолетная. Кстати, во время этой атаки был убит российский полковник и у него была захвачена подробная карта нападения по одному из трех направлений. Атака осуществлялась в трех направлениях. Копия этой карты находится в Москве в распоряжении "Мемориала". На карте были и такие чрезвычайно ценные сведения, как расположение минных полей в окрестностях Серноводска. Само наличие такой кар-ты дает неоспоримое основание утверждать, что нападение на Серноводск готовилось долго. Это не было решено в одночасье. Подготовка такой операции, какая изображена на этой карте, занимает много времени. Военные говорят — до месяца.

От жителей Серноводска требовали выдать сотни боевиков, от-дать какие-то БТРЫ, а главное — зенитную установку. Да если бы она там была, ни один вертолет не приблизился бы к Серноводску ближе, чем на 5 км! А они спокойно летали на малой высоте, на ко-торой легче всего подбить вертолет, даже на высоте 100 м и ниже. Они нисколько не опасались зенитных средств, знали наверняка,

26

что там нет ни одного пулемета Калашникова, которого достаточно, чтобы отогнать боевые вертолеты типа МИ-24, а тем более приспо-собленные для ведения боевых действий вертолеты МИ-8. Это оз-начает, что в Серноводске не было ни одного даже легкого ручного пулемета, не говоря уже о специальных зенитных средствах. То есть предлог был абсолютно надуманным, и у жителей Серноводска специально требовали того, чего они не могли отдать.

В. БОРЩЕВ. Вам что-либо известно о погибшей журналистке Надежде Чайковой?

А. МИРОНОВ. Я ее видел 17-18 марта на перекрестке, где мы собирались, пытаясь пробраться, кто в Серноводск, кто в Самаш-ки. Но отношение к журналистам изменилось к худшему, и через перекресток проехать было невозможно. Ясно было, что был ка-кой-то приказ не пропускать журналистов ни при каких обстоя-тельствах, Мирных жителей пропускали, а нас нет. Мы обсужда-ли с Надеждой, как пробраться в Самашки. Она пыталась туда попасть. У нее была, например, идея дать взятку российским омо-новцам и проехать туда на БТРе. Я посчитал это совершенно не-приемлемым. Как это я, например, приеду на российском БТРе? Как на меня местные жители будут смотреть?! Да и взятку давать противно. Потом она тоже отказалась от этой идеи. Немного по-годя она села в машину и уехала. Больше я ее не видел.

С нами был Михаил Замятин. Он учил ее пользоваться видео-камерой. Мемориальцы дали ей видеокамеру, чтобы она могла тай-но снимать в Самашках. Женщине легче было туда проникнуть, притворившись местной жительницей. Была идея достать доку-менты, что она местная жительница. Видимо, она потом так и сделала. Это было нетрудно. Надо было представить справку о том, что паспорт сгорел. Мы вынуждены были пользоваться таки-ми средствами, потому что иначе вообще ничего не сделаешь.

О Самашках я могу рассказать на основе своих бесед с жителя-ми села, с беженцами и на основе своих наблюдений, так как нахо-дился недалеко. Во-первых, там постоянно происходили бомбежки. Как правило, были довольно низкие облака и было трудно разгля-деть, какие летят самолеты. Я лишь по звуку различал, что это не СУ-25, а СУ-24. Но один раз 17 марта, на третий день массирован-ных атак на Самашки, я видел именно низко летящий сверхзвуко-вой фронтовой бомбардировщик СУ-24, он шел очень быстро при-мерно на высоте ста метров. Обычно они бомбят с малой высоты. В 10.30 этот самолет пролетел над Слепцовской, а примерно через полминуты раздалась серия взрывов тяжелых бомб в Самашках. Женщины, находившиеся в это время у поста недалеко от Сама-шек, видели, как именно этот самолет сбрасывал бомбы. Я с ними беседовал позже.

27

Самолеты типа СУ-24 берут 8 тонн бомб, если они поднимаются с дальнего аэродрома, и 11 — если с ближнего. Причем налеты с бо-мбардировщиков СУ-24 проводились сериями. Они шли буквально один за другим. И за 40 км можно было слышать взрывы тяжелых бомб. Даже относительно небольшая полутонная бомба оставляет в зимнем грунте воронку глубиной 9 метров, диаметром 15 метров. А ведь в Самашках частные дома, и в подвалах не укроешься.

Когда 15 марта я возвращался из Грозного, я увидел тракторы с беженцами, машины. Оказалось, это бегут из Самашек. От бежен-цев я узнал, что им дали на выезд два часа. Но за два часа даже оповестить 16 тысяч жителей Самашек невозможно, не говоря уже о том, чтобы им удалось выйти.

В. БОРЩЕВ. Кто оповещал жителей?

А. МИРОНОВ. Военные на блокпосту им сказали: «Будем об-стреливать ваше село, уходите! И скажите своим, что будем об-стреливать».

И начался массированный обстрел. Я считал взрывы. Сначала это был один взрыв в секунду, потом больше. Дней шесть село обстреливалось. Из них примерно пять дней — один взрыв в се-кунду или немного чаще (1-2 взрыва в секунду), то есть не менее 70 тысяч снарядов в сутки. А один день (с 17 на 18 число) с 2 до 6 часов утра был просто постоянный грохот, когда невозможно бы-ло различить отдельные разрывы. Такой интенсивности и такой продолжительности огня я не помню даже в Грозном. И кроме этого — постоянные налеты бомбардировщиков. Я подчеркиваю: не только штурмовиков, но и бомбардировщиков. Об этом мне рассказали сами пострадавшие.

Теперь о показаниях жителей. 19 марта группа женщин из Са-машек, которые не находились там в момент атаки 15 числа, дого-ворилась с военными пройти в село и забрать своих детей. Они на-правились туда утром. Где-то к часу дня они подошли к 13-му блокпосту, последнему на пути в Самашки. Им был обещан кори-дор, чтобы до пяти часов вечера они могли вернуться. Однако, ко-гда они подошли на 150 метров к блокпосту, их обстреляли из ав-томатического гранатомета ДГС, причем 10 человек были ранены. Когда они повернули назад, им вдогонку выстрелили из тяжелого орудия (из какого — они не знают, может быть, это был танк, мо-жет быть, еще что-то), но снаряд лег чуть в стороне.

Я всегда обращал внимание на настроения людей. Если раньше антирусских высказываний практически не было, то сейчас они появились. Люди теряют терпение. Появились антизападные и антиамериканские настроения. Это связано с тем, что многие считают, что американцы дают деньги России при попустительстве Международного валютного фонда.

28

Местные жители говорят, что американцы могли бы остано-вить эту войну, используя свое влияние. Причем интересно, что даже малограмотные крестьяне были осведомлены о том, что в Москве находится Государственный секретарь США, что он улы-бается президенту Ельцину и ни слова не говорит о Чечне. Я впервые отметил резкие антиамериканские настроения в Чечне.

Нарастает отчаяние, нарастает воля к сопротивлению. Из Сер-новодска, где никогда не было большого числа воюющих, очень многие ушли в горы. Называют цифру в несколько сотен человек, у некоторых моих знакомых ушли дети. Потому что произошло ужесточение войны, разгромлены были Самашки и Серноводск, резко изменилась тактика ведения войны.

Захват Самашек был диким и ненужным действием с точки зрения здравого смысла. Кроме того, чеченцев воодушевило взятие Грозного. С одной стороны, они увидели усилившуюся жестокость российских военных, с другой стороны, — их беспомощность. Эти два фактора способствовали тому, что многие люди взяли оружие. Сейчас гораздо больше людей воюет против российской армии, чем два месяца назад.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы спрашивали кого-либо из военных, для чего все это делалось? Ради чего происходило это насилие?

А. МИРОНОВ. Я пытался говорить с солдатами и с омоновца-ми. Замечу, что не всегда это возможно, потому что их отношение к журналистам примерно такое же, как к чеченцам. Чеченцам они говорят: вы все бандиты, а журналистам — вы все врете. Но иногда все-таки удавалось поговорить. Солдаты сами не видели в
этих операциях никакого смысла и ничего не понимали.

И. ГЕРИХАНОВ. Вам известно количество жертв в Самашках как среди мирных жителей, так и в федеральных войсках?

А. МИРОНОВ. Во время массированного обстрела невозможно подсчитать все жертвы. Но беженцы утверждали одно: огромное количество трупов на улицах. Врач, оказывавшая помощь в Са-машках, называла цифру — около 600 человек. Это лишь пример-ная оценка. На чем она основана, мне не известно. Я не могу точ-но судить о том, сколько людей погибло в Самашках.

И. ГЕРИХАНОВ. Сколько забрали в фильтрационные лагеря, в том числе и школьников?

А. МИРОНОВ. Мне называли цифру 125 человек по состоянию на 17 марта.

29

Опрос свидетеля Михаила Леонтьева
Газета "Сегодня", Москва

Состояние российской армии, воюющей в Чечне.

Организация ведения военных действий у федеральных войск.*

М. ЛЕОНТЬЕВ. Я был в Чечне три раза. Дважды в январе 1995 года и один раз в феврале под Аргуном.

Существует колоссальная разница между тем, что происходило в начале января в Грозном, и тем, что происходило потом, я имею в виду, как вели себя солдаты, как вело себя население. Я видел офи-церов спецназа, старших офицеров, прошедших по пять локальных войн, бывавших под пулями, они находились в состоянии глубокого шока. Один из знакомых офицеров сказал: "Вы чего сюда приеха-ли? Это вам не Абхазия! Здесь нас "мочат". Он был на грани исте-рики. Я считаю, что люди, которые послали в Грозный солдат, кото-рые отвечали за выполнение этой операции, могут по всем основа-ниям подозреваться в предательстве. Потому что, полагаю, реаль-ной целью этой акции было поражение России в Грозном. То есть войска должны были войти в Грозный и там остаться, и на следую-щее утро Дудаев сказал бы, что нет больше российской группиров-ки, она ликвидирована. Как выяснилось, там были укрепрайоны, там были практически три года обучавшиеся вооруженные силы.

Конечно, не все чеченские ополченцы являются профессионала-ми, но ядро, на которое натолкнулась российская армия, — это бы-ли люди, ничуть не хуже, а, как правило, гораздо лучше подготовле-нные, чем основная часть российской армии, и они были вооруже-ны. То есть российскую армию в Чечне встретили вооруженные силы, структурированные в гораздо большем соответствии с задача-ми той военной кампании, которую они собирались вести и ведут.

Авиация, как вы знаете, была уничтожена на аэродроме в пер-вый же день. Кстати, это был единственный, известный мне, случай точечного бомбометания с применением современных средств. Все остальное бомбометание было похоже на все ту же смесь иди-отизма и предательства, Например, бомбежка консервного завода (командовали там из штаба рохлинской группировки). В этот сезон в Чечне была чрезвычайно плохая видимость, и бомбить было бес-смысленно. Существует зона соприкосновения войск, а вся осталь-ная территория никем не контролируется. Там вперемежку все — и какие-то укрепрайоны российских войск, и чеченские боевики, и гражданское население. Шансов попасть в чеченских боевиков практически не было. Шансы попасть в мирное население были. Но самые высокие шансы были попасть в нашу армию.

* 1,2,6,30,34,49,51.

30

У меня создалось впечатление, что летчики просто не имели опыта налета, они боялись возвратиться с боезапасом и под видом боевой задачи сбрасывали эти бомбы лишь бы сбросить. Я знаю случаи, когда российские офицеры в Моздоке били летчиков. Я, на-пример, знаю, что спецназ ВДВ первые свои потери понес от атаки нашей авиации на четыре первых головных БТРа, где шли как раз элитные части. Четыре первых БТРа были уничтожены атакой рос-сийской авиации. Тут они попали "точечно". Погибли люди, каж-дый из которых дорого стоил для армии, батальона, полка.

Хочу рассказать, как осуществлялась Грозненская операция. В город должны были войти с четырех сторон четыре группировки. Две из них по неизвестным причинам просто не вошли. Приказ был, но они не вошли. Одна из группировок вошла с востока, со стороны железнодорожного вокзала. Там погибла Майкопская бри-гада в полном составе. Утверждают, что погибло 76 человек, я видел около 30 человек, оставшихся от этой бригады. Это была сожжен-ная бригада. Бабичев старался вызволить остатки этих солдат.

Северная Рохлинская колонна. Приказ был такой: сосредото-читься в определенных точках для штурма зданий. Но город оборо-нялся хорошо обученными чеченскими формированиями, имевши-ми всю информацию о наступлении, знавшими конкретно по именам почти всех командиров боевых машин. Мне рассказывали, что в наушниках в БТРах слышались обращения по-русски по име-ни и отчеству с указанием должностей и званий, иногда с указани-ем адресов. Психологическое давление от этого было колоссальное.

Более того, в феврале под Аргуном военные говорили, что, когда они ведут переговоры с полевыми командирами, те знают все. Они узнают через 2-3 дня о перемещении, передислокации. Они знают всю оперативную информацию по средним и младшим офицерам, по командирам рот, взводов. Источником такой информации могут являться соответствующие штабные инстанции, в которые эта ин-формация поступает.

В. ГРИЦАНЬ. Вы контактировали с обеими сторонами?

М. ЛЕОНТЬЕВ. Только с российской. Меня не интересовала противоположная сторона. Вместе с тем я считаю, что в любой нормальной стране военачальники, проводившие операции таким образом, должны быть судимы военным судом, — не с точки зре-ния гуманитарного права, а с точки зрения того, как они руково-дили. Мне кажется, что можно было бы обеспечить выполнение тех же самых задач гораздо меньшей ценой.

Безусловно, российская армия в Чечне имеет противником людей, которые сегодня мирное население, а завтра — немирное. Понять, кто они, невозможно. Какие-то действия, естественно, необходимы. Другой вопрос: как они проводятся и кем.

31

Опрос свидетельницы Елены Масюк
Тележурналистка НТВ, Москва

Преступное отношение руководства рос-сийских войск к своим солдатам.

Преступления против мирных жителей Чечни.

Обстрелы Шали, Чечен-аул, Гази-Юрт (дека-брь 1994 г., январь 1995 г.).

Применение игольчатых снарядов.

Фильтрационные пункты.

Положение журналистов на чеченской войне.*

Е. МАСЮК. Если вести речь о преступлениях против человеч-ности на необъявленной чеченской войне, то можно говорить по крайней мере о двух вещах. О преступлении против чеченского народа и о преступлении российского руководства, направленном против собственной российской армии. Что я имею в виду во втором случае? После того как в ноябре 1994 года "оппозицион-ные" танки вошли в Грозный и были направлены против Дудаева, министр обороны Грачев сказал: "Я бы никогда не допустил, что-бы танки вошли в город. Это безграмотность дикая". Тем не ме-нее в ночь с 31 декабря 1994 на 1 января 1995 года штурм прези-дентского дворца начался при помощи бронетехники.

Я была со съемочной группой в президентском дворце 1 янва-ря. И вот, когда мы должны были выйти оттуда, к главному входу подъехал танк, и чеченцы сказали: "Подождите, мы его подобьем, и тогда вы сможете выйти". Я не военный человек, но мне было понятно, что пускать бронемашину на штурм огромного бетонно-го здания абсолютно бессмысленно. Не знаю, что руководило сол-датами, которые сидели в танке, приказ или какая-то агония вой-ны. Но на узких улицах города в этот день мы видели огромное количество подбитой бронетехники: около дворца, на улице Ле-нина, на площади Минутка. Рядом с этой бронетехникой лежало много убитых солдат, не считая тех, кто сгорел в бронемашинах.

Приведу пример безответственного отношения военачальни-ков к своим солдатам, к своим подчиненным. В начале января в госпитале в селе Старые Атаги (это недалеко от Грозного) мне давали интервью четверо спецназовцев 22-й бригады из Ростова. Они рассказали о том, что в их бригаде было сорок человек, их сбросили в предгорья с вертолетов и сказали, что задание им дадут на месте. Была зима, было холодно, у них не было пищи и никаких средств к существованию. Три дня они проходили по этому предгорью и добровольно сдались в плен чеченцам. Чет-веро из них были больны и находились в селе Старые Атаги. Эти солдаты рассказали мне, что прежде чем идти на эту опера-

-

* 6,7,8,13,17,18,20,21,22,28,30,31,32,37,40,42,44.

32

цию, командиры приказали им сдать их военные билеты, объяс-нив это тем, что если чеченцы обнаружат военные билеты, то они по этим фамилиям выяснят адреса их родственников и бу-дут мстить. У этих спецназовцев не было никаких жетонов, ни-каких медальонов на шее, поэтому если бы с ними что-то случи-лось, то выяснить имя этого человека, этого погибшего солдата было бы невозможно.

Один из омоновцев рассказал мне, как ему и солдатам из его части командир приказывал закапывать в траншее убитых солдат. Так российская армия относится к телам погибших солдат в Чечне. Сколько солдат лежат неопознанными, сколько просто исчезли с лица земли и находятся в братских могилах, а матери, приезжаю-щие в Чечню, пытаются их найти...

В селе Алханкала в первых числах февраля 1995 года (это в 10 километрах от Грозного) мы снимали последствия боя, который был за 10 дней до этого. Там было огромное количество подбитой бронетехники, какие-то оставшиеся сожженные части трупов на-ходились еще внутри бронемашин. И мы встретили там старика, который нам показал могилу одного солдата. Этого солдата вы-бросило взрывной волной из танка, и он лежал около танка не-сколько дней. Голодные собаки (так было и в Грозном) объели те-ло, и, как рассказывал старик, дети играли костями. Для того чтобы это прекратить, старик захоронил то, что осталось от по-гибшего солдата. Он поставил православный крест из прутиков. Но, видимо, он не смог собрать все останки, разбросанные по этому полю, — и мы увидели там человеческую нижнюю челюсть. Зубы все были целы, — это был молодой человек. Части костей были все еще разбросаны около этой бронемашины.

Операции по взятию Грозного и других населенных пунктов были абсолютно не подготовлены. В конце мая 1995 года я дела-ла репортаж о вертолетчиках, которые вылетали на боевые за-дания в Сержень-Юрт, в Шатойский район, когда шло, как это называется на языке военных, "активное вытеснение боевиков" в горы, а потом с гор. Правда, куда вытесняли, непонятно. Вертолетчики мне сказали, что их боевые вертолеты МИ-24 на-ходятся на вооружении российской армии уже более 15 лет. Все они практически отслужили свой срок, и нет никакой уверенно-сти, что эта машина вернется обратно в исправности на свой вертолетодром в Ханкалу. Эти вертолеты не оборудованы сис-темой защиты от тепловых ракет противника. На задание летчи-ки вылетали только с половиной боекомплекта, потому что был недостаток боеприпасов. Они совершали по 5-6 вылетов в день по 45 минут. Они называли себя "камикадзе".

Что можно требовать от солдат, какой дисциплины и идеи, если армия просто голодала? На одного солдата в день Министерство

33

обороны выделяет 1 доллар 80 центов. Практически все солдаты поражены педикулезом. По много месяцев они живут в землянках. Лица молодых парней покрыты сажей, и непонятно, белый это че-ловек или чернокожий. Бронежилеты выдаются солдатам без защитных пластин.

Российская армия поражена коррупцией, и это не новость. Я видела у чеченцев много НУРСов — неуправляемых ракетных сна-рядов. Русские продавали их чеченцам по 50 тысяч рублей, обмун-дирование можно было купить за 80 тысяч рублей. Особенно де-шевым оружие было во время проведения переговоров, когда рос-сийская армия полагала, что уходит из Чечни и надо было иметь хоть какие-то деньги. Именно в то время — это было в сентябре 1995 года — Басаев мне сказал, что он купил БМП за 700 долларов.

Солдаты на постах просят у проезжающих еду. Фраза: "Нече-го ли солдатику подать?" стала традиционной. Хотя нам, журна-листам, запрещено было куда-то проезжать, но достаточно было дать солдату пару шоколадок или несколько апельсинов, чтобы он пропустил. Однако это не касается контрактников, которых можно подкупить исключительно водкой.

Осенью чеченцы мне говорили, что они договариваются с ко-мандирами дивизий, которые располагаются по соседству с ними, что они не будут друг в друга стрелять. И если какой-то пост про-дает оружие полевому командиру, то они договариваются: "Ты в мою сторону не стреляй, вот там находится другой блокпост — туда, пожалуйста, стреляй...".

Теперь о преступлениях против чеченского народа.

В селе Шали 4 января 1995 года я нашла шариковую бомбу. Накануне, 3 января, там погибло более 100 человек. Когда я прие-хала туда 4 января, я сама видела останки, простите меня, мозгов, которые просто валялись, на разбитых обгоревших машинах. Там был авторынок, где продавали запчасти, и туда пришелся один из бомбовых ударов.

В первых числах января так называемым точечным ударом был разгромлен уличный рынок, который находился на трассе около села Чечен-аул. Там погибло 12 человек, в основном женщины и дети. До этого, 11 декабря, было обстреляно село Гази-Юрт — ин-гушское село, которое находится в 6 км от Назрани и проходит по трассе Ростов — Баку. По этой трассе российские войска шли в Чечню. Это село позже неоднократно подвергалось как бомбар-дировкам, так и обстрелам тяжелой артиллерией. В феврале находились в этом селе в течение примерно двух часов, и все время над селом летали вертолеты. Люди, которые жили в это селе, нам говорили: скорее бы уж российская армия пошла про-тив нас, потому что терпеть то, что она творит в Ингушетии, ста-новится невозможным.

34

Во второй половине мая 1995 года я была в горах Шатойского района. Мы ночевали у боевиков в батальоне смертников. Всю ночь самолеты сбрасывали бомбы. Прилетали каждые 40 минут. Во время одного из наших выездов в районе села Итум-кале в семь утра стали взрываться бомбы — те, которые сбрасывали но-чью. То есть это были бомбы с часовым механизмом, потому что самолеты летали до трех-четырех утра. В этом селе продолжали жить люди. Там были дети, женщины, старики. Периодичность взрывов составляла 7-10 минут. Думаю, это были многотонные бо-мбы, потому что воронки были шириной с проезжую часть дороги.

В июле 1995, уже после событий в Буденновске, я была в селе Беной Ножай-Юртовского района, где на дороге нашла много иголок, Мне потом военные сказали, что это сбрасывали не с воздуха, что такими иголками были напичканы снаряды тяжелой артил-лерии. Иголками была усеяна вся дорога, проходящая через село. В этом селе мы были через три дня после обстрела. Население выно-сило мне собранные иголки — их было огромное количество.

В. ГРИЦАНЬ. Какие последствия имело применение снарядов с иголками?

Е. МАСЮК. Я не могу назвать точную цифру. Там погибло не-большое количество людей, но были разрушены все дома, распо-ложенные вдоль дороги. Мне говорили, что несколько человек ра-нены, но их отвезли к родственникам. Погибло не так много лю-дей, потому что все происходило на рассвете.

Теперь о фильтрационных пунктах. В первой половине февра-ля 1995 года я снимала человека, который прошел через "фильтр". Это следователь Сунженского района Чечни старший лейтенант Альви Баташев. 23 января 1995 года он был задержан российским ОМОНом. Он рассказал, что вначале пьяные ОМОНовцы его из-били, затем его и еще 13 человек из этого района отвезли в Моз-док, в так называемый столыпинский состав. По словам Баташева, в тот момент там находилось более 100 человек, которых забира-ли из домов, с дорог и привозили в этот фильтрационный пункт.

В то время в Чечне находился Константин Боровой, он мне по-казывал списки на обмен с российской стороны, где перечислялось огромное количество людей, которые просто по возрасту не могли брать в руки оружие. Военные называли этот список "материалом для бартера". На вопрос Борового, зачем они задерживают мирное население, военные ответили: "А как же нам иначе вызволить на-ших военнопленных? ".

Альви Баташев находился в передвижном СИЗО, о чем ему вы-дали справку, когда освободили. Его держали там 7 дней. По его словам, его спасло только то, что он юрист и смог доказать полную несостоятельность своего ареста. Ему выдали справку, что он нахо-

35

дился в СИЗО, причем справку выдали как бы из села Знаменское, оппозиционного района в Чечне, а не из Северной Осетии, не из Моздока, где он находился. По словам Баташева, его кормили в "фильтре" водой, иногда давали хлеб и банку килек в томате на двоих на один день.

Что касается беженцев, хочу привести одну цифру. На каждого беженца полагается 20 тысяч рублей единовременного пособия, но даже эта сумма не всегда выдается. Беженцы находятся и в Ингушетии, и в Дагестане, они передвигаются и по самой Чечне. Если бомбят Грозный, они едут в горы, если бомбят горы — едут в Грозный и т.д.

В селе Карабулак в Ингушетии я встретила молодую женщи-ну по имени Мария. У нее трое детей и она ждет четвертого. Когда разбомбили ее дом в Грозном, она убежала в Ингушетию, где ее годовалая дочь заболела. Она сказала мне, что желала смерти своей дочке и молила Аллаха, чтобы этот ребенок умер. На мои слова: "Как же так, ведь это же ваш ребенок!" она отве-тила: "Ну и что? Лучше бы у меня осталось двое детей. И я должна родить еще этого ребенка. Так нам было бы легче...". Слава Богу, девочка выжила.

Теперь я бы хотела сказать о положении журналистов в Чечне. С самого начала российские власти сделали все, чтобы журнали-сты не могли работать в Чечне и освещать чеченский кризис. Один пример. Чтобы получить аккредитацию для работы в Чечне, нужно было попасть на военный аэродром в Моздоке, где выда-вали аккредитации, — но для того, чтобы проехать на аэродром, нужно было эту аккредитацию уже иметь. Замкнутый круг, кото-рый разомкнуть было практически невозможно. Поэтому многие журналисты, которые хотели работать в Чечне, ехали на чечен-скую сторону, где, слава Богу, не было никаких препятствий. Мы ехали в Грозный через Дагестан.

Существует запрет на проезд журналистов через российские блокпосты в тех районах, где идут обстрелы и бомбежки. Напри-мер, в июне прошлого года мне нужно было взять интервью у Ба-саева после Буденновска. Чтобы попасть в чеченское село, где, по моим предположениям, находился тогда Басаев, мне нужно было в обход российских блокпостов пройти 12 километров пешком: Обратно мы выезжали как местные жители, спрятав камеру в мешок с картошкой, а кассеты ехали на другой машине, их нам помогали увозить чеченцы. Поэтому я не удивляюсь, когда жур-налисты переодеваются местными жителями и проезжают блок--посты. Часто это единственный способ попасть в зоны, которые контролируются чеченцами.

30 или 31 мая 1995 года около станицы Ассиновская нас аре-стовали сотрудники ФСБ за то, что мы снимали позиции россий-

36

ских войск, хотя мы это делали с разрешения командира дивизии. Водителю Батыру (ингушу) связали руки и сказали, что, если он сделает хотя бы одно движение, будут стрелять без предупрежде-ния, Нас доставили в фильтрационный пункт. Про водителя, ко-торый работал с нами с февраля, сказали: «Это материал для ФСБ. Он возит их уже много месяцев». Находились там мы часов шесть. Нас отпустили после того, как пришел какой-то полковник. Но водителя задержали, объясняя это тем, что все ингуши заодно с чеченцами и его надо проверять.

В декабре в Нальчике на митинге Федерации горских народов против введения войск в Чечню ОМОН Кабардино-Балкарии за-брал у нас камеру, запретив нам этот митинг снимать.

Еще один немаловажный отрицательный момент: чеченцы в каждом журналисте видят агента ФСБ. Я практически все время работаю на чеченской стороне, и мне было неприятно узнать, что меня подозревали в сотрудничестве с ФСБ. Меня об этом предупредила в начале октября Надежда Чайкова. Она расска-зала мне по телефону, что общалась с полевыми командирами. У чеченцев есть информация, что я работаю на ФСБ, поэтому лучше мне больше туда не ездить — неизвестно, чем это может закончиться. Я ей ответила, что, наоборот, поеду, иначе чеченцы действительно будут убеждены, что я агент ФСБ.

На октябрь у меня намечалась командировка в Чечню, и пер-вое, что я сделала, это нашла Абу Мовсаева, начальника госбезо-пасности Чечни и задала ему прямой вопрос, действительно ли он верит, что я работаю на ФСБ. Если да, то я прекращаю всякую работу на чеченской стороне и больше не приезжаю.

Они сказали, что проверили по своим каналам — все оказалось выдумкой, запущенной уткой. Тем не менее я знаю, что многих журналистов, которые работали на чеченской стороне, сами че-ченцы подозревают в сотрудничестве с ФСБ.

Что же касается российской стороны, то, если ты работаешь на чеченской стороне, военные считают тебя предателем. На-пример, главный редактор газеты "Щит и меч" написал, что я за деньги делала интервью с Басаевым и Дудаевым, что я езжу к врагам и что брать интервью у Басаева то же самое, что и у Геббельса.

С каждым месяцем, с каждой неделей работать журналисту в Чечне становится все труднее. Все сложнее становится добывать информацию и быть уверенным, что она достоверна, что тебя не хотят использовать и что, наконец, эта информация все-таки дойдет до зрителя и до читателя, потому что в последнее время по средствам массовой информации в основном идет ложь о том, что происходит в Чечне. То же самое было в январе 1995 года: программа "Время", или "Новости", как она тогда называ-

37

лась, в 21 час сообщала, что президентский дворец взят и на нем водружен российский флаг. На самом же деле там продолжали находиться чеченцы, а президентский дворец был взят много дней спустя.

На похоронах Надежды Чайковой хорошо сказал Явлинский: "Если в стране и дальше будет так продолжаться, то считайте, что вы находитесь на репетиции собственных похорон".

И. БЛИЩЕНКО. Скажите, оружие, о котором вы говорили, в ча-стности шариковые, игольчатые бомбы, применялось по инициати-ве самих командиров или в результате правительственной политики оснащения армии таким оружием?

Е. МАСЮК. Во-первых, я уверена, что это не чеченское ору-жие, что не чеченцы бомбили собственные села. А почему там в начале войны оказались шариковые бомбы, которые запрещены, об этом надо спросить у Грачева. Думаю, что это он отдавал по-добные приказы или, возможно, кто-то из его заместителей.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы разговаривали со многими чеченцами. Ка-ково восприятие тех, у которых вы брали интервью — считают ли они российских военных "освободителями", "оккупантами" или как-то иначе?

Е. МАСЮК. Когда 12 декабря вводились войска в село Знамен-ское, то женщины вышли встречать колонну бронетехники и бросали вслед муку, называя их освободителями. Но когда пьяные офицеры из Пятигорской дивизии расстреляли нескольких мир-ных жителей, то с освободительной миссией было покончено. Я слышала, как военных называли оккупантами. Я слышала разные эпитеты.

Однако я рада, что пока нет всеобщей ненависти между че-ченским и русским народами. Меня это всегда поражало: несмот-ря на то, что идет война, когда мы приезжали в чеченские села, люди нас кормили тем немногим, что у них было, особенно в го-рах. Я себя чувствовала как-то неловко, потому что для чеченцев я была все же человеком с враждебной стороны. Если война будет продолжаться, боюсь, все перейдет в настоящую ненависть и войну народов.

И. ГЕРИХАНОВ. Как вы объясните разницу в обращении че-ченцев с солдатами, контрактниками и спецподразделениями?

Е. МАСЮК. Контрактников ненавидят как сами дудаевцы, так и местное население. Контрактники стоят на блокпостах, действительно берут взятки и обогащаются. У меня был случай в конце мая, когда мы пытались проехать в горы. Нас остановил пост контрактников. Поскольку мы ехали два дня, то у меня был

38

пакет с моими личными вещами. Один из контрактников, пере-рыв весь пакет, нашел лак для волос. Он сказал: «Хороший лак, я возьму его себе».

Он знал, что я журналистка. Я сказала: «Положи на место, это женский лак». Он ответил: «Ничего, я отвезу его в Россию жене». Если он разговаривал так со мной, с журналисткой, то можете представить, как он разговаривает с местными жителями. Я виде-ла много блокпостов, на которых стоят контрактники. После часу дня все они уже в нетрезвом состоянии. С этими людьми просто опасно разговаривать и пререкаться, — ненависть в их глазах на-столько сильна, что нажать на курок им ничего не стоит.

Что касается солдат на постах, то обычно они стоят голодные, Их жалеют в Чечне. Дудаевцы к ним относятся со спокойным со-жалением.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы бывали в местах, где находятся военно-пленные российской армии. Как к ним относились формирования Дудаева? Знаете ли вы примеры жестокого обращения с ними?

Е. МАСЮК. Я слышала от своих коллег журналистов, что сейчас чеченцы издеваются над военнопленными. В декабре 1995 года в Чечне я снимала двух российских военнопленных.

Один был прапорщик, другой солдат, они занимались хозяйст-вом, жили у командира фронта дома. Их кормили, относились к ним хорошо.

До этого я снимала префекта Веденского района, который тоже был арестован людьми Басаева и находился в плену. К не-му тоже хорошо относились. Даже если кого-то из них избива-ли, то вряд ли в присутствии боевиков они мне об этом сказали бы. Им предстояло оставаться у этих людей. Но следов побоев я не видела.

В. БОРЩЕВ. Известны ли вам случаи, когда страдали лечебные учреждения?

Е. МАСЮК. 3 января в Шали были сброшены шариковые бом-бы на больницу, в частности, пострадало родильное отделение. Были разгромлены госпиталь в селе Старые Атаги и больница в Шатое.

В. ГРИЦАНЬ. Что вам известно о массовых захоронениях не-опознанных трупов солдат и мирных жителей?

Е. МАСЮК. В мае 1995 года я ездила с группой по розыску без вести пропавших российских солдат. Ее создала Елена Ва-сильевна Федосеева из Владивостока. Тогда через чеченцев она нашла останки тридцати российских солдат и как-то по одежде, по каким-то отметкам выясняла их фамилии. Один раз мы при-

39

сутствовали на эксгумации. Это было недалеко от Грозного. Ос-танки завернули в фольгу и увезли.

У Федосеевой был собран большой банк данных. Все сведения о том, где находятся массовые захоронения, она получала от чечен-цев, в доверительных беседах.

Один раз, когда мы ездили с ней в поле, мы нашли офицера, он лежал в нижнем белье, тело разлагалось. Она к нему подошла и стала осторожно смотреть: оказалось, что к его половым орга-нам привязано взрывное устройство. А потом в "Комсомольской правде" появилась статья о том, что когда эта женщина работала в Комитете солдатских матерей, она призывала солдат, которые де-зертировали из армии, приходить к ней, говорила, что поможет, а потом сдавала их в военкомат. После этой статьи ее отстранили от работы.

М. ПОЛЯКОВА. Скажите, вам известны какие-либо факты, ко-гда со стороны российских федеральных властей или с чеченской стороны чинились препятствия попыткам выхода мирных жителей из зоны военных действий?

Е. МАСЮК. Да, известны. Я была в Серноводске в конце ноября 1995 года. До этого там было очень неспокойно. Шли обстрелы, и село было окружено российскими войсками. Солдаты были в мас-ках. Когда жители поселка, в том числе женщины, пытались оттуда выйти, им не разрешали даже подойти к блокпосту. Они хотели пойти за своими детьми, которые находились в Слепцовской, но российские солдаты их не пустили. Судя по возрасту, это были контрактники. В тот момент там уже не было активных обстрелов, но люди хотели выйти оттуда, а их не пускали.

В. ГРИЦАНЬ. Вы говорили о бомбежках больниц. Может быть, наши летчики или артиллеристы каким-то образом выделяли музеи, памятники и как-то щадили их?

Е. МАСЮК. Нет. В мае 1995 года мы снимали в Музее этногра-фии. Он находился практически в центре Грозного. Хранитель му-зея сказал, что все музейные постройки разрушены и от них ниче-го не осталось. Работники музея пытались что-то спасти, относили экспонаты к себе домой, прятали в подвалах. Я видела по крайней мере два музея, которые находятся рядом. Они были полностью разрушены.

40

День второй
21 апреля 1996 года

Опрос свидетельницы Петры Прохазковой

Чешское информационное агентство "Эпицентрум"

Бомбежки Грозного (декабрь 1994 г.)

Бомбежка Шали 3 января 1995 г.

Жертвы среди мирных жителей.

Преступления против мирных жителей.

Массовые захоронения в Грозном.

Выборы в Чечне (декабрь 1995 г.).*

П. ПРОХАЗКОВА. Я — гражданка Чешской Республики, про-живаю в Москве. В Чечню приехала 13 декабря 1994 года, через два-три дня после вступления войск, и была там до 24 декабря. 22 декабря я наблюдала первую бомбежку Грозного. Именно тогда погибла наша коллега Синтия Элбаум. Бомбежка была около часа дня, на так называемом трамвайном мосту в центре Грозного, не-далеко от президентского дворца. Для меня это была первая дневная бомбежка, до этого мы их снимали ночью. Я видела соб-ственными глазами восемь погибших людей. Наверное, погибло больше, но я видела этих восьмерых. Мы видели самолет, кото-рый бомбил. Мы ехали в машине, которая была от этой бомбежки повреждена. На место, где погибла Синтия, мы прибыли, когда она уже была мертва. Потом несколько дней мы не могли вывезти ее из Грозного.

У меня есть свидетельства о второй бомбежке, которая была 3 января в Шали. По поводу этой бомбежки мы даже заявляли в Генеральную прокуратуру, но ответа не получили. Мы приехали в Шали 4 января, утром. Нас сразу повели на рынок автозапчастей. Там еще лежали части трупов, и мы начали снимать — ноги, ру-ки, Потом мы попросили главного врача местной больницы Заура Муслуева, чтобы нам показали морг и сказали, сколько раненых и погибших. Морга там не было, и нас завели в палатки, где лежали трупы. Там оставались только те, кого еще не увезли родственни-ки. Всех чеченцев уже увезли. Мы видели четыре трупа русских людей. У одного мы даже нашли документы и зафиксировали на камеру его фамилию и имя. Это был гражданский, а не военный.

Мы собирали свидетельства по поводу этой бомбежки, опро-сили около 20 человек и все интервью фиксировали на камеру. Все говорили, что никаких боевиков в момент бомбежки там не

* 1,6,8,10,11,15,17,18,19,36,38,40.

41

было. Заур Муслуев написал нам список погибших из 23 человек, зафиксированных в больнице. Про раненых мы уже не спраши-вали, их было очень много. Заур — прямой свидетель не только той одной бомбы, которая упала на рынок, но еще и той, которая упала в центре Шали, Две ракеты попали также в больницу и разрушили ее. Эти разрушения мы тоже снимали. Была разрушена часть роддома.

В. БОРЩЕВ. Вы считаете это умышленными убийствами людей?

П. ПРОХАЗКОВА. Не знаю, было ли это умышленное убийство или они просто ошиблись, не знали, что бомбят рынок. Но ведь рынок — это огромное пространство.

В. БОРЩЕВ. Там были военные объекты?

П. ПРОХАЗКОВА. Рядом с Шали есть бывший танковый полк и есть военная часть российской армии. Возможно, там могли быть боевики. Но это на другой стороне, километрах в десяти от Шали, Что касается больницы, то она в центре Шали и достаточно боль-шая. Это типичная больница, которую можно легко распознать, по-тому что рядом с ней много специальных зданий, как рядом с лю-бой обычной больницей. По-моему, ошибиться невозможно.

В. ГРИЦАНЬ. Что, по вашим наблюдениям, подвергалось бом-бежке? Это были военные или какие-либо другие объекты?

П. ПРОХАЗКОВА. У меня создалось впечатление, что разни-цы никто не собирался делать, нацеленных бомбежек не было. Когда мы были в Грозном, над городом просто летала туча само-летов и что-то бомбила, — это была сплошная, без определенно" цели бомбежка, чтобы уничтожить определенную территорию, но не определенный объект. Грозный бомбили систематически, поквартально.

В. БОРЩЕВ. Видели ли вы после бомбежек раненых женщин, детей, пожилых людей?

П. ПРОХАЗКОВА. Видели. В марте мы приехали на грузовик с гуманитарной помощью из Праги. Тогда мы ездили исключительно по больницам. Мы были в больницах в Гудермесе, Шали Курчалое. Мы видели много раненых мирных жителей. Неверо-ятное количество раненых было в больнице в Курчалое — сотни людей. Много женщин, около 15 детей. Конечно, были и мужчи-ны, наверное, были и боевики. В больнице в Хасавюрте было то-же много раненых, которые попали под бомбежки, много детей.

Потом мы были в Ведено. События уже начали переноситься в горные районы. Там мы снимали прежде всего беженцев, которые жили в школе. Их было очень много — несколько сотен человек.

42

Мы фиксировали их показания, где и какие бомбежки были, отку-да они бежали.

В. БОРЩЕВ. Вы говорили с врачами. Были ли случаи, когда больной или раненый нуждался в помощи более квалифицирован-ной, чем ему могли оказать в данной больнице, когда его надо было вывезти, а этому чинились препятствия?

П. ПРОХАЗКОВА. Да. Я помню такой случай в Шали. Мы на своей машине (это был микроавтобус) по просьбе врача Муслуева повезли раненую женщину в Хасавюрт, где больница была лучше обеспечена. Муслуев нас предупреждал, что есть проблемы с русски-ми постами на границе, что они не пропускают. Он нам говорил, что до этого они уже вывозили людей на своей "скорой помощи" и что именно на этой границе их не пропустили русские солдаты, поэтому им пришлось воспользоваться каким-то объездом. Тогда мы проехали почти без проблем. Однако были проблемы с русскими солдатами, когда мы везли гуманитарную помощь. Они нас не пропускали, гово-ря, что мы привозим это для боевиков. И мы были вынуждены ехать через горы, через Ножай-Юртовский район.

В. БОРЩЕВ. Как военные мотивировали отказ пропустить ране-ную женщину, раненого ребенка или же гуманитарную помощь?

П. ПРОХАЗКОВА. Нас не пускали под предлогом, будто мы со-трудничаем с боевиками — это был основной довод.

Во время следующей поездки, в начале октября 1995 года, мы сделали съемки мест массовых захоронений на православном кла-дбище в Грозном. Были и свидетели, которые говорили, что людей туда еще привозят. Мы сообщили об этом в ОБСЕ. Действитель-но, на кладбище мы видели большие ямы, где лежали по несколь-ко десятков трупов. В одной яме мы нашли свежие трупы, приве-зенные 3-4 дня назад. Был труп женщины, одетой в гражданскую одежду. Поскольку нас предупредили, что это место может быть заминировано, мы сняли то, что было видно сверху. Все это было в октябре, когда не происходило никаких боевых действий.

Я не видела, как привозили туда этих людей. Есть только пока-зания чеченцев, снятые на видеопленку, что на российских ма-шинах ночью привозили эти трупы. Потом я спрашивала русских солдат, и они говорили, что это жертвы бомбежек. Однако этого не могло быть, потому что тогда бомбежек еще не было.

В. ГРИЦАНЬ. Какого характера повреждения были на трупах?

П. ПРОХАЗКОВА. Там был труп женщины, на котором не бы-ло никаких повреждений. Трупы лежали один на другом. Рассмот-реть в отдельности их было невозможно. Для этого надо было их вытащить. Был труп молодого мужчины с зеленой лентой на лбу,

43

его ноги были связаны, Мы снимали и на православном кладбище в Старопромысловском районе. Там действительно были жертвы бомбежек, это все знали. На наших глазах из ямы вытащили де-ревянные ящики с маленькими косточками. Это тоже снято на видеопленку.

А. ЛАРИН. Кости были обгоревшие, со следами действия огня?

П. ПРОХАЗКОВА. Да, похоже обгоревшие. Мы сообщили об этом в ОБСЕ и показали наши съемки по чешскому телевидению.

В. ГРИЦАНЬ. Вы были в Чечне в декабре 1995 г. Хотелось бы более подробно узнать о выборах.

П. ПРОХАЗКОВА. 15 декабря должны были начаться выборы, До 17 декабря мы были в Шали. В Шали официально разрешено было проводить выборы. Приехав в Шали 14 декабря, мы хотели своими глазами увидеть ящик для голосования. В течение всех трех дней нам не удалось этого сделать. Не удалось нам найти ни одного человека, который бы проголосовал, а мы говорили с сотнями людей. Не удалось нам найти и место, где они могли го-лосовать. Единственное, что там было — это постоянный боль-шой митинг против выборов. Это было на центральной площади в Шали.

М. ПОЛЯКОВА. Вы опрашивали людей, и они говорили, что не голосовали?

П. ПРОХАЗКОВА. Именно так. Кроме того, в Шали был пред-ставитель Завгаева. Он был в дружественных отношениях со все-ми — иначе он не смог бы там быть. Мы и его спросили о выбо-рах. Он сказал, что, конечно, в Шали никаких выборов не будет, там даже ящик не могут поставить. В это время в Шали были боевики — те, которые жили в Шали, которые имели там дома и семьи. Скорее их можно было назвать ополченцами. Они заявля-ли, что не должно быть никаких выборов. Я даже не представляю, где тогда в Чечне могли происходить эти выборы.

В. ГРИЦАНЬ. Вы бывали в Чечне и до начала военных действий, Как вы полагаете, была ли Чечня той "криминальной страной", которую нужно срочно приводить в порядок с помощью военной си-лы?

П. ПРОХАЗКОВА. Я не знаю такой страны, куда надо было бы вводить танки, что бы там ни происходило. Такой страны просто нет.

Конечно, приводились разные аргументы. Например, что в Чечне ущемлялись чьи-то права. Я не могу сказать, что до войны. там все любили Дудаева или что там все было в порядке. Но у

44

меня не было впечатления, что Чечня накануне гражданской войны и вот-вот расколется надвое, одна половина народа нач-нет убивать вторую. Еще до войны мы были достаточно долго в Ведено. Там было спокойно, был префект, которого они выбра-ли. Когда мы спрашивали жителей, за кого они голосовали, по их реакции было видно, что это их не интересовало — им никто не мешал жить, как они хотят. Мы были во многих деревнях и везде было одно и то же. Там были старейшины, которые наво-дили порядок.

М. ПОЛЯКОВА. Были ли вы свидетелем фактов, когда военные препятствовали в чем-то мирному населению?

П. ПРОХАЗКОВА. Да, много раз. Начну с Грозного. Я была свидетелем первых боевых действий в Грозном. Люди, как и мы, хотели уехать, мы пытались вывезти трупы, старались найти ка-кой-то выход. Сначала мы пробовали остановить хоть какую-то машину, которая появлялась на трассе в направлении Хасавюрта. Тогда ехало много людей. Они покидали Грозный, не надеясь на то, что будет лучше. На посту между Грозным и Слепцовской по-стоянно была страшная толчея. Некоторых возвращали, некото-рых заставляли подолгу ждать и мучиться в неизвестности. Мы наблюдали это и в других местах.

Летом, например, мы были в станице Ассиновская, которая не-понятно почему была полностью окружена. Боевых действий там не было, но люди жаловались, что ночью солдаты ездят по деревне и стреляют в воздух. Потому люди стремились выехать оттуда. В станицу мы приехали с российским заместителем командующего по просьбе жителей. Когда мы ехали с этим русским генералом, все было нормально — нас пропустили. Но он уехал, и на обратном пу-ти нас не хотели выпускать — мы несколько часов сидели на посту. У других тоже возникали серьезные проблемы с выездом.

М. ПОЛЯКОВА. Были среди них женщины, дети?

П. ПРОХАЗКОВА. Там были именно женщины. Мужчины к постам не подходили — опасались. В последнее время я вообще очень редко видела молодых мужчин. Я видела раз, как русские военные брали парня лет 15-16, у которого не было необходимых документов. Они хотели вытащить его из автобуса и увезти, а женщины вышли из автобуса и устроили митинг на посту. Не знаю, чем это кончилось.

45

Опрос свидетеля Мусы Абдулвахабова

Следователь УВД Восточного округа г. Москвы

Бессудные расстрелы и преступления про-тив мирных жителей.

Издевательства в фильтрационных пунк-тах. *

М. АБДУЛВАХАБОВ. После начала войны я был в Чечне 21 ян-варя — 3 февраля 1995 года. У нас исчез брат, и мы поехали в Пе-тропавловскую, в наш дом, туда, где он жил с нашими родителями, братьями и сестрами. Война там шла с 22 декабря 1994 года, и ста-ница была занята российскими войсками. 18 января там провели "чистку". Когда мы приехали, то увидели наш разрушенный дом и рядом несколько воронок от ракет — стреляли с вертолетов.

Как нам рассказали, омоновцы зашли в наш двор. Моего отца 1928 года рождения (его зовут Борзали) и троих братьев поставили к стенке. Внешне наиболее здоровому из них, Мураду (25 лет), на-несли несколько ударов по голове, засунули в БТР и увезли. До сих пор мы о нем ничего не знаем. Из российских инстанций ответа о его местонахождении нет.

При въезде в станицу нас с братьями обстреляли из пулеметов. Там находилось какое-то подразделение. Мы, естественно, оста-новились, включили в салоне машины свет, чтобы нас было вид-но. Через полчаса подошли офицер и два солдата. Офицер не мог стоять на ногах. Он взял документы и подошел к свету, чтобы посмотреть. Немного наклонился и упал. Мы были метрах в двух-стах от своего дома. Нас отпустили, и мы зашли в дом, а через некоторое время опять подъехал БТР, и нам сказали: «Садитесь, мы повезем вас проверить». Я попросил их, чтобы они забрали только меня. Я взял документы всех троих, и меня куда-то повез-ли. Я просил разрешить мне поговорить с командиром части, пол-ковником Григорьевым, чтобы объяснить цель нашего приезда. Но со мной не стали разговаривать и дали срок до утра, «чтобы нашей ноги в Петропавловской не было».

Утром мы уехали в Знаменское, Мы пытались найти брата в фильтрационных пунктах Знаменского и Моздока. Искали его до 3 февраля, но в направлении Грозного нас не пускали — там шли боевые действия. Мы видели, как вели артиллерийский обстрел из системы "Град" от села Толстой-Юрт через перевал в направлении Грозного. Я наблюдал, как вертолеты барражировали над Петро-павловской и обстреливали ракетами окраинные дома. Видел, как в купол мечети в Петропавловской попал снаряд.

На территории подразделения, которое находилось рядом с Петропавловской, было закопано шесть или семь танков, разве-

* 6,8,14,15,16,20,21,22,23,29.

46

рнутых в сторону Аргуна. Стояли тяжелые дальнобойные ору-дия. Стрельба в сторону Аргуна шла постоянно, без перерывов. Кроме того, солдаты, окопавшиеся там, в ночное время постоян-но посылали пулеметные очереди в жилые дома станицы.

3 февраля примерно в час дня мы в очередной раз вернулись в Петропавловскую. Не успев доехать до дома, мы увидели, что у во-рот каждого дома стоят солдаты и группами ходят спецподразделе-ния, ОМОН или СОБР (их трудно различить), до зубов вооружен-ные. Нашу машину остановили лейтенант в пятнистой форме и два солдата. Старший брат был после операции и при проверках не всегда выходил из машины, а просто показывал документы. Мы вышли с другим братом. Я стою, руки в карманах дубленки, под ней видна милицейская форма. Мы предъявили свои служебные удостоверения — мы все трое работники МВД. Старший брат — -полковник (в то время он был начальником отдела МВД РФ), млад-ший — лейтенант, я — подполковник. Военные по связи вызвали группу, подошло пять-шесть человек. Один из них закричал на лей-тенанта, который проверял наши документы: «Как он у вас стоит?». И мне: «Ну-ка, вынь руки из карманов, сволочь!». Объясняю, что я подполковник милиции. Он в ответ: "А мне плевать. Кому сказал, вынь руки из карманов". Я разозлился и не подчинился, тогда он выпустил очередь из автомата поверх моей головы.

Затем нам приказали следовать на окраину Петропавловской. Мы сели в машину, а за нами встал БТР — таким образом нам дали понять, что, если мы попытаемся уехать, будут стрелять без преду-преждения. Мы приехали на окраину станицы Петропавловская, туда, где кладбище. К этому времени "чистка" станицы была за-вершена, и подразделения внутренних войск в пятнистой форме и СОБР собирались там. Здесь же стояла техника. У омоновцев — у кого из кармана торчит видеокассета, у кого за плечом сумка с ве-щами, кто часы несет, кто видеомагнитофон. Вот такая картина. Мы поняли, что это чужое имущество. Я сам лично видел все это. Естественно, я стал возмущаться. Тогда мы не отдавали себе отчета в том, насколько это опасно и что нас там могут и убить.

Я работал в учебном полку внутренних войск. Был командиром роты, начальником штаба. После этого перешел в милицию. Я ду-мал, что уж я-то все знаю, сам занимался обучением. Естественно, что я возмущался. Я ведь старший офицер. В ответ я услышал: «А у вас документы поддельные! Почему вы находитесь в зоне чрез-вычайного положения?», Я говорю: «Это называется не чрезвы-чайным положением — вы просто мародерствуете». В ответ на это офицер, с которым я говорил, приказал: «Отведите его в рас-ход». Двое омоновцев повели меня, но я слышал, как старший брат их начал уговаривать, мол, опомнитесь, у нас брата забрали, мы находимся здесь с целью его поиска, ничего противозаконно-

47

го, в отличие от вас, мы не делаем. Я не знаю, как брату удалось их уговорить, почему они нас отпустили. Напоследок сказали: «Чтоб вашей ноги здесь не было, иначе расстреляем».

В этот день из эвакуации вернулись моя мать и сестры. Вер-нулись и соседи — русские. Они тоже уезжали в Ведено. И вот к нам стали приходить то один, то второй, то третий и говорить: этого расстреляли, этого. В тот день военные расстреляли пять человек. Вот их фамилии:

Умаров Усман Алгилиевич, 1964 г. р.;

Хушулаев Баяли Абусаидович, 1957 г. р.;

Денхалов Супен, 1962 г. р.;

Мосеев Ибрагим, 1972 г. р.;

Дудигов (его данные мы не смогли узнать).

Денхалова, как нам рассказали, расстреляли за станицей. Там пашня, его заставляли бежать и из БТР стреляли под ноги, и так издевались почти полчаса, а потом расстреляли. У Хушулаева -шестеро детей. Когда они стали разливать солярку, он сопротивлял-ся, потом стал упрашивать омоновцев не поджигать дом, умолял их на коленях. Так стоящим на коленях его и застрелили. Расстрел они снимали на видеокамеру, об этом говорил один очевидец.

Второй раз я ездил в Чечню в командировку — находился там с 16 марта по 16 мая 1995 года в составе временных федеральных органов внутренних дел Чеченской Республики. Отвечал за соз-дание следственных органов. Мы выезжали в сельские районы — Ачхой-Мартан, Шали, Гудермес, где проводили аттестацию.

Видел я фильтрационный пункт, который находится около кон-сервного завода в Грозном. С начальником этого я был знаком. По моей просьбе оттуда выпустили задержанных из Петропав-ловской и трех несовершеннолетних ребят из поселка Катаяма. Я видел людей, находившихся в этом фильтрпункте, после их осво-бождения. Там происходили постоянные издевательства, избие-ние. Отбивали все внутренности. Издевались и так: не давали пить, а когда люди просили пить, им давали мочу в стакане.

В апреле я из Грозного приехал в Петропавловскую и в тот день узнал, что два пьяных прапорщика соревновались в стрельбе по ме-стным жителям. Там стояло подразделение, которое окопалось у околицы. Оттуда они начали стрелять из пистолетов Макарова. Ра-нили местного жителя Далбасова — прострелили грудную клетку. Пуля прошла навылет и застряла в телогрейке. Я повез его в распо-ложенную рядом часть к медикам, которые обработали рану. Как следователь я начал собирать материал, чтобы передать его в воен-ную прокуратуру. К тем прапорщикам меня не допустили — их сразу увезли оттуда. Что с ними стало потом, не знаю. На законном основании я изъял пулю, провел медицинское освидетельствование

48

Далбасова. Если бы в Петропавловской опять была "чистка" и об-наружили, что он ранен, его бы расстреляли. Боясь этого, мы увез-ли Далбасова в сторону Наурского района, в станицу Николаев-скую. Там у него родственники. И пока он не выздоровел, пока обстановка немножко не нормализовалась, он оставался там.

В то время в Грозном был создан отдел по розыску пропавших без вести. Родственники записывали своих пропавших, но их никто не искал. Этот формально созданный отдел состоял из работников ВД, но поисками они не занимались, лишь заносили данные в жур-нал. Там я встретил своего. знакомого, он искал трех своих бра-тьев. Они выехали из Урус-Мартана в сторону Грозного, как он говорил, две недели назад и не вернулись. Позже во дворе быв-шего здания Октябрьского райисполкома г. Грозного нашли их обезображенные трупы в колодце. Трупы всех братьев. Их фа-милия Умаровы. Они были зверски убиты омоновцами.

В фильтрационном пункте в Моздоке побывал еще один мой знакомый Такаев. Я встретил его в Грозном. Он похудел на 26 ки-лограммов. 31 декабря он ехал с Изриповым Вахидом, Бисултано-вым Асланбеком и Андреем (фамилии не знаю) в сторону кон-сервного завода на машине "Нива". Их обстреляли и задержали. Бисултанову удалось убежать, а остальных взяли. И эти сутки до часу дня они стояли во дворе привязанными к столбам. Со слов Такаева, я знаю, что их в КамАЗе повезли в Моздок, их уложили штабелями чуть ли не в шесть рядов. Когда кто-то начинал шеве-литься, его били по голове. Мочились прямо на головы задержан-ных. В пути следования Изрипов Вахид начал возмущаться, и его застрелили в лоб из пистолета. Потом Андрей говорит: «Что вы делаете, почему его застрелили?» — «Ах, ты, сволочь! Ты за чер-номазых?». И его тоже застрелили. Позже, месяца через два, же-на Изрипова нашла их в одном захоронении.

В. БОРЩЕВ. Вы подавали эти материалы в прокуратуру?

М. АБДУЛВАХАБОВ. Все материалы, допрос этого потерпевше-го я передал в следственное управление, которое там создавалось, для передачи в прокуратуру. Дальнейшего хода дела я не знаю.

А. ЛАРИН. В какой должности вы состояли, когда поехали по личным делам в Петропавловское, и состоите сейчас и какой у вас стаж работы в органах внутренних дел?

М. АБДУЛВАХАБОВ. Я состоял и сейчас состою в должности старшего следователя по особо важным делам следственного от-дела УВД Восточного округа Москвы. Стаж работы 20 лет.

М. ЛАРИН. Вы могли бы дать характеристику процедуре, назы-ваемой "чисткой", — что это за следственные действия? Что они собой представляют по форме и по существу?

49

М. АБДУЛВАХЛБОВ. После того как в Петропавловке я уви-дел, как прошла эта "чистка", я считаю, что это абсолютно неза-конные античеловечные действия. Юридически я могу охарактеризовать их как преступление — как умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

А. ЛАРИН. Но там они "чистили" не только людей...

М. АБДУЛВАХАБОВ. В тот день, 3 февраля, кроме расстрела этих пяти человек, они сожгли 14 домов, а всего там разрушено 86 домов. Я достоверно знаю, что 8 февраля 1995 года такая же "чистка" проводилась в Старой Сунже. Там было расстреляно 14 человек. Я абсолютно точно знаю, что расстреляли двух братьев-спортсменов Атаевых. Я встречался с женой одного из них (Ас-ланбека). Сперва им кувалдой раздробили колени, потом в них выстрелили, а потом их, еще живых, бросили в колодец и туда же кинули гранату. Граната попала между спиной одного из них и стенкой и разорвалась... Я видел этот колодец. Когда омоновцы покинули село, один из братьев был еще жив, потом он скончал-ся. Это было чудовищно. Есть очевидцы этого преступления.

И. ГЕРИХАНОВ. В станице Петропавловской, насколько я знаю, не было ни широкомасштабных, ни локальных военных действий. Как вы объясняете отношение к мирному населению со стороны спецподразделений? Что побуждало их издеваться над ним?

М. АБДУЛВАХАБОВ. Полагаю, что велась целенаправленная по-литика на уничтожение молодых людей. Другими причинами я это объяснить не могу.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы, человек, обладающий спецподготовкой, искали брата и не могли найти. Я думаю о простых смертных, ко-торые такой возможностью не обладают. Скажите, сколько неза-конных постоянных или временных фильтрпунктов вы видели? Каково было количество людей, которые там содержались?

М. АБДУЛВАХАБОВ. На территории Моздока, около железнодорожного вокзала, находилось два вагона. Это были спецвагоны, где содержались задержанные. Одновременно в них могло нахо-диться до 18 человек. Но это был пересыльный пункт. Там они за-держивались ненадолго. По моим сведениям, отправляли их в Пя-тигорск, в Нальчик, в Ставрополь, в Ростов-на-Дону и даже в Волгоград. В отличие от других у меня были большие возможности для поиска. Я запрашивал по спецсвязи все области России. И мне отвечали. За подписью генерал-лейтенанта Шумова я направлял ту-да шифротелеграммы и оттуда отвечали: «Не содержится».

50

Опрос свидетеля Руслана Хасбулатова

Бывший председатель Верховного Совета РФ

Провокационный характер ноябрьской 1994 года военной операции Временного совета ЧР.

Попытки мирного разрешения конфликта и их срыв российским руководством.

Ущерб, нанесенный ЧР.

Жертвы среди мирного населения. *

Р. ХАСБУЛАТОВ. Полагаю, что и общественность, и в будущем историков будет интересовать то, что связано с началом войны. Как, каким образом российская армия и российская государствен-ная машина оказались вовлеченными в эту войну?

В августе 1994 года мне стали известны планы военного ко-мандования в отношении Чечни: что скоро туда будут введены войска, по моим сведениям, в конце сентября — начале октября. Именно поэтому, откликнувшись на призыв многих людей, я воз-главил миротворческую группу и поехал в Чечню. Мы были близ-ки к тому, чтобы достичь взаимопонимания между различными силами в чеченском обществе. За исключением одной. Я точно знал, что в Чечне в качестве провоцирующего фактора будет ис-пользован Временный совет, созданный в июне 1995 г. и полу-чивший официальное признание со стороны российских властей.

Предполагалось, что этот Временный совет затеет несколько кровавых столкновений с войсками и отрядами президента Ду-даева и на этом основании российские войска будут введены в действие. События подтвердили правильность тех сведений, кото-рые мне стали тогда известны. В начале осени было пять или шесть опасных локальных конфликтов. Но каждый раз вмешива-лись наши миротворческие группы, мирили, занимались локаль-ным обменом — нам удавалось все каким-то образом сглаживать.

Сильное чувство опасности возникло 15 октября, когда отряды Автурханова — Гантамирова вторглись в Грозный. Это было именно в тот период, когда миротворческая группа вела серьезные перего-воры со всеми политическими кругами, с командирами отрядов при, насколько я знаю, неофициальном согласии Дудаева. С ноября начала складываться предгрозовая обстановка, все яснее станови-лась перспектива ввода войск.

К середине ноября мы уже договаривались с представителями официального режима о созыве всечеченского съезда народных представителей. В конце ноября — начале декабря этот съезд дол-жен был определить судьбу Чечни. И мы намечали встречу с Ду-даевым как раз на конец ноября 1994 года.

Все полевые командиры (или почти все) вели со мной перего-воры. У нас были достаточно хорошие отношения, и речь шла

* 1,2,3,9,10,48

51

уже о конкретном механизме упорядочения отношений с Российской Федерацией, о выборах новых органов власти, переходных и т.п. Мы вели беседы с Гелаевым, с двоюродным братом Басаева, с другими командирами, с Али из Гудермеса (позже убитым), министрами правительства Дудаева, которые были присланы им официально для переговоров с миротворческой группой.

В этот период в нашу штаб-квартиру приехал Хаджиев. Как раз в это время у меня были представители из Грозного, в том числе представители властей. Хаджиев прямо сказал: «Меня прислала Москва с пятьюдесятью танками, чтобы я военным путем захватил Грозный. Никакой власти народу мы не намерены давать, и вообще, что такое народ? Здесь народа нет, здесь быдло. Все эти игры с Дудаевым и его людьми по поводу мирной передачи власти народу ничего не стоят, Москва ни в коем случае не согласится на это...».

В течение двух последующих дней я вместе со своими соратниками уговаривал и Автурханова, и Хаджиева не делать этого танкового рейда. Я не военный, но и мне было очевидно, что их силы будут разбиты и что все это затеяно только для того, чтобы втянуть армию в войну.

В. ГРИЦАНЬ. Почему для вас был очевиден такой исход планируемой операции?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Хотя бы потому, что я прекрасно знал со-стояние вооруженных сил Чечни, подготовку, оснащение, командиров, Шалинский танковый полк, Афганский полк, Абхазский батальон и множество других. Мне было известно, что там служат люди, прошедшие бои, побывавшие во многих горячих точках.

Кроме того, все эти планы были известны командирам Масхадова и Дудаева. За несколько дней до начала операции командиры приходили к Дудаеву и говорили: "Попроси их не делать этого, мы их разобьем и потом мы понимаем — вторгнется российская армия. Пусть нам дадут время до конца ноября, и мы договоримся по всем вопросам. Мы считаем, что сумеем найти общий язык с российскими федеральными властями. Нам тоже ни к чему ходить с грузом амуниции за спиной, мы хотим мирной жизни...".

27 ноября намечалась встреча со всеми командирами. За два дня до этого я встретился с Автурхановым и Хаджиевым. И вот, когда я их уговаривал не совершать рейда, пришел радист и принес перехваченный документ из Моздока. Нынешний замминистра внутренних дел Шкирко (он командовал всей операцией) отправил теле-грамму: "Хаджиеву, Автурханову, Гантамирову. Торопитесь выступлением на Грозный. Хасбулатов ведет переговоры с Дудаевым и его командирами по мирному урегулированию конфликта".

Я показываю им эту телеграмму и говорю: "Что вы делаете? Ведь мы ведем переговоры, чтобы не возникла война". Они ответи-

52

ли мне так же откровенно: "Нам не нужен мирный уход Дудаева, мы хотим свергнуть его военным путем. Нам нужна русская армия (представляете, какой человеконенавистнический характер носило это с самого начала!), чтобы она уничтожила эту уголовную про-слойку населения". Это были слова Хаджиева и Автурханова.

М. ПОЛЯКОВА. Где эта телеграмма сейчас? Вы ее видели?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Я видел ее. И не только я, но и нынешний зампремьера Бугаев, правда, не знаю, подтвердит ли он это. Эту телеграмму радисты принесли как раз в момент моих сложных споров по поводу того, как все урегулировать. Они говорили мне: "Это очень сложно, Москва приняла решение провести 26 ноября эту операцию". Я сказал им: "Давайте напишем с вами представление Ельцину, попробуем хотя бы на две недели, на неделю от-тянуть операцию. Если будут три подписи — Автурханов, Хаджи-ев, Хасбулатов, — тогда к нам наверняка прислушаются". Но они отказались. "Нет, — говорят, — ничего не сделаешь, эта операция уже утверждена и нам придется идти". Замечательную фразу сказал тогда Хаджиев: "Мы обречены на победу".

В. БОРЩЕВ. Операция, по словам Хаджиева, была "Утверждена". Кем, каким органом: ФСК, президентским окружением?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Хаджиев все время оперировал именем Черномырдина. Он говорил: "Мне Черномырдин дал 50 танков", это его слова.

Мне представляется, что, если бы сразу серьезно отнеслись к этой проблеме, и прежде всего депутаты, война могла бы и не начаться. Потому что, насколько я разобрался позже, колебания, начинать эту войну или не начинать, были большие. Если бы в ноябре было оказано серьезное давление, возможно, операция и не состоялась бы. А если бы война не началась, то, конечно, можно было бы договориться. И Дудаев, и его сподвижники шли в это время на переговоры и готовы были подписать соглашение.

Из своих источников я знаю о том, что Дудаев тоже переда-вал целый ряд телеграмм, говорил о своей готовности найти общий язык, он не был сторонником войны. Но кто-то на российской стороне, видимо, считал, что коль скоро чеченская сторона склонна к переговорам, к уступкам, к каким-то компромиссам, значит, она очень ослабела. Этот примитивный подход победил. Та же ситуация, кстати, повторилась сразу же после заключения договора 30 июля 1995 года. Когда российская сторона увидела готовность Дудаева идти на компромисс, она сочла, что это говорит о его слабости, значит, надо добиваться всего военным путем. Всякое стремление чеченской стороны идти на компромиссы рассматривалось в Кремле почему-то как слабость этой

53

стороны. Так в большой политике расчеты не строятся. Этот примитивизм политического и военного мышления очень опасен для общества в целом.

М. ПОЛЯКОВА. Вы не могли бы назвать имена людей, которые по своему должностному положению могли принять ключевые ре-шения по ведению военных действий в Чечне?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Это известные лица. Но дело в том, что поче-му-то недооценивается роль самих чеченских сторонников ведения войны, а от них очень многое зависело и зависит. Скажем, от Зав-гаева зависело, быть второму витку войны или не быть. Точно так же в самом начале очень многое зависело от Автурханова и от Хаджиева.

В. ГРИЦАНЬ. Вы сказали, что Хаджиев и Автурханов говорили вам, что они заинтересованы в том, чтобы в результате военных действий была уничтожена "уголовная прослойка". Насколько от-ражала реальную ситуацию позиция Хаджиева и Автурханова?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Объективно нет и не было причины для того, чтобы говорить о "социальной прослойке" с какими-то пре-ступными бандитскими наклонностями, которую следует унич-тожить как таковую. Конечно, власть может искусственно создавать возможности для того, чтобы целые слои, в том числе профессиональные слои, действительно обогащались и транжи-рили национальное достояние. Но сейчас этих слоев в коллабо-рационистских структурах власти гораздо больше, чем было в то время. И они выступают союзниками федеральных властей.

Когда Автурханов говорил о криминальном слое, то речь шла практически о всем чиновничестве, о тех, кто работал с Дудаевым. В том числе это и часть религиозных деятелей, которые его под-держивали. В общем, эти его планы на меня произвели в букваль-ном смысле страшное впечатление.

В. БОРЩЕВ. Многие говорят, что Чечня была разделена на город и село, на сторонников и противников Дудаева, что она находилась в преддверии гражданской войны. Насколько серьез-ным было противостояние и насколько реальны были возможно-сти его избежать? Можете ли вы сказать, что были все возможности для альтернативного пути решения этих проблем?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Возможности были на все 100 процентов! В связи с деятельностью нашей миротворческой группы Тол-стой-Юрт стал как бы второй столицей. К нам потянулись очень многие верующие из дальних горных селений, они приезжали послушать, о чем мы говорим. Когда мы ввели в действие свое телевидение, стали выпускать свою газету, даже религиозные

54

деятели, вначале выступавшие против нашей миссии, стали про-сить принять их в состав миротворческой группы. Приезжало много военных. Все шло к тому, чтобы выработать пакт о граж-данском согласии. С ноября стремительно складывалась новая обстановка, благоприятная для мирного решения проблемы.

М. ПОЛЯКОВА. Вернусь к вопросу о федеральных властях. Кто лично причастен к принятию ключевых решений по Чечне?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Здесь надо быть конкретным. Конечно, преж-де всего причастен сам Ельцин. Это частная война Ельцина, потому что правительство не объявляло войну, парламент не объявлял вой-ну, И вся война развернута по приказам, по указам одного полити-ческого деятеля.

И виновны, конечно, все эти широко известные лица — все эти Грачевы, Куликовы, Лобовы, Филатовы, Егоровы. Все они готовили зги решения. Ведь для политического деятеля решение готовит большой круг лиц. Когда имеешь повседневные возможности пре-подносить информацию в соответствующей упаковке, то влияние того или иного лица резко повышается.

На первом этапе Министерство обороны, его руководство не было задействовано. Они были задействованы уже позже, когда обнаружилась слабость военного обеспечения. А на первом этапе действовали спецслужбы и некоторые части МВД.

В. ГРИЦАНЬ. Кто несет персональную ответственность за то, что Дудаеву было оставлено оружие? Это обвинение часто произ-носят в ваш адрес.

Р. ХАСБУЛАТОВ. Шапошников и Грачев. Я считаю, что именно они несут за это персональную ответственность. Они скрывали правду, говоря, что оружие вывезено. Будучи Председателем Вер-ховного Совета РФ, я давал соответствующие поручения. Они лгали мне, они скрывали правду. Они оставили на территории Чечни это оружие, в том числе тяжелое оружие.

В. ГРИЦАНЬ. Известны ли вам мотивы их поведения?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Могу догадываться, но точные мотивы мне не известны. Они объясняли это тем, что якобы не могут контролиро-вать состояние дел. Но тогда почему они скрывали распоряжения, которые давали командующему военным округом? Почему они да-ли указание оставить 50 процентов вооружения? Почему они не говорили мне: "У нас возникли сложности. Дудаев требует полови-ну оружия оставить у себя..."? Я бы наверняка мог найти какие-то возможности, чтобы помочь им вывезти это оружие.

М. ПОЛЯКОВА. Известно ли вам о том, что федеральные власти предпринимали попытки вывезти мирное население из

55

зон боевых действий, предоставляли транспорт, подготавливали гостиницы?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Об этом мне ничего неизвестно.

В. ГРИЦАНЬ. Известно ли вам об установке на уничтожение мужского населения Чечни, о чем говорили некоторые свидетели.

Р. ХАСБУЛАТОВ. Такую конкретную установку в большой по-литике вряд ли кто-то будет давать. Другое дело высказывать свою точку зрения, породить определенную философию, определенные действия в этом направлении. На международной конференции "Каспийская нефть и международные трубопроводы", проходившей под эгидой российского правительства, один из ведущих сотрудников крупного института, некто Г. Овчаренко заявил (это было до начала войны): "Если мы прокладываем международный трубопро-вод и этот проект противоречит интересам какого-то народа, то руководство Российской Федерации не сочтет трагедией исчезно-вение этого народа". Так и заявил. Это высказывание родилось не на пустом месте. Вряд ли он высказал бы такую точку зрения, не имея мощной политической поддержки.

Когда рождаются такие откровенно человеконенавистнические идеи, невозможно найти документ. Но философия тоже имеет свой адресат и своего автора. В данном случае несомненно проглядыва-ется определенная концепция: довести войну до физического ист-ребления части чеченцев, а потом рассеять оставшуюся часть. Рас-членить территорию, северную часть присоединить к Ставрополю. А потом дойдет очередь и до других северо-кавказских народов. Поскольку северные отроги Главного Кавказского хребта населяют, согласно этой философии, нелояльные народы. Вот и ставится за-дача, чтобы эти нелояльные народы исчезли. Такой, наверное, замысел. Но где найти доказательства?

М. ПОЛЯКОВА. Из каких фактов можно сделать вывод, что проводился именно геноцид чеченского народа?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Фактов огромное количество. Как иначе объ-яснить то, что произошло в Самашках, в Новогрозненском, да и в каждом селе. Убивают людей, бомбят авиацией. Это и есть пре-ступление против человечности, самый настоящий геноцид.

М. ПОЛЯКОВА. Предпринимались ли федеральными властями попытки оказывать медицинскую или материальную помощь мирному населению, пострадавшему в зонах боевых действий?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Формально идет огромная помощь — три-ллионы рублей. Но они не доходят до населения. Деньги попа-дают в руки тех же коллаборационистских властей. Люди рас-сказывают, что даже из тех 100 тысяч рублей, которые им по-

56

лагаются, половину у них забирают те, кто их выдает, — та-мошние чиновники.

У меня есть сомнения по поводу последнего взятия Грозного. Прошла буквально неделя и завгаевская власть представляет Мо-скве счет чуть ли не на 50 триллионов рублей ущерба! Есть кос-венные доказательства, что Завгаев послан для "отмывания" денег. И что эти 16 триллионов рублей и 1 миллиард долларов, которые выделены, предназначены не для восстановления республики, а совсем для других целей — для этого Завгаев и нужен.

В. ГРИЦАНЬ. Как российских складов оружия хватило на так-кккукую длинную войну? Существует информация о том, что большая часть оружия, которое попало к Дудаеву, была переброшена из бывшей западной группы войск. Что вам известно об этом?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Стрелкового оружия там должно было быть порядка 50-60 тысяч стволов — это много. Но не забывайте, что были абхазская, карабахская войны. Активно шла торговля оружи-ем. Поэтому к лету 1994 года от оставленного оружия 1991 года вряд ли что осталось, кроме, может быть, артиллерии, танков уста-ревших образцов. Конечно, оружие закупали довольно активно и много. Но, когда говорят об источниках турецкого, арабского про-исхождения, азербайджанского, это вызывает смех.

В. ГРИЦАНЬ. Откуда тогда оружие?

Р. ХАСБУЛАТОВ. А откуда у российской армии оружие? Оттуда и у них. Самая простая схема его получения: заплатил — получи. В селах российские военные раскатывают в танках, на броне кото-рых мелом написано: "Продается". Это не анекдот. Это видели сот-ни людей. И танки, и ракетные установки — продается все. Основ-ной источник оружия на 99,9% — российская армия. Кстати, то же самое было накануне 26 ноября. Мне сообщали, что с одного и того же склада поступает оружие и автурхановским отрядам и другой стороне. То есть существуют силы, заинтересованные в том, чтобы этот военный клинч сохранялся как можно дольше.

В. ГРИЦАНЬ. В ст. 69 Конституции (когда вы были Председа-телем Президиума ВС это изменение было внесено в Конститу-цию РФ) Российская Федерация гарантирует права малочислен-ных народов в соответствии с общепринятыми принципами и нормами международного права. Вы председательствовали и на конференции, которая приняла Декларацию о государственном суверенитете России, где в п. 4 говорится о праве народов России на самоопределение "в избранных ими национальных и государ-ственных и других формах". Однако после 1991 года началась не-объявленная блокада Чечни. Инструментами российской полити-ки стали Хаджиев, Автурханов, Завгаев. Эта политика привела к

57

войне. Как все это можно квалифицировать с точки зрения меж-дународного права?

Р. ХАСБУЛАТОВ. С моей точки зрения, это произвол, это пол-ный отказ от принятых деклараций, от основных их принципов, Это нарушение права как внутреннего, так и международного. Несомненно. Это и геноцид, и этноцид.

А. ЛАРИН. Уточните, где происходили ваши разговоры с Хад-жиевым и с Автурхановым по поводу телеграммы Шкирко?

Р. ХАСБУЛАТОВ. В моем кабинете — у меня была большая ре-зиденция в Толстой-Юрте — в клубе на втором этаже.

А. ЛАРИН. Следовательно, ваш радист и принес это? Каким об-разом обеспечивались перехват и дешифровка телеграмм?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Дело в том, что мы достали машину — КШМ, и я с очень большими трудностями договорился о том, что будет общий код для работы, а в селе мы нашли прекрасных радистов, которые когда-то служили в армии на такой же машине.

А. ЛАРИН. Но ведь обычно перехват и дешифровка — это меры, которые предпринимаются в отношении военного противника...

Р. ХАСБУЛАТОВ. Я не военный, и не знаю тонкостей, но благо-даря доступу к радиоэфиру у нас было много интересных сведений.

В. ГРИЦАНЬ. Вы экономист. Пытались ли вы посчитать ущерб, нанесенный Чеченской Республике, ее населению?

Р. ХАСБУЛАТОВ. Если иметь в виду первый этап войны, до 30 июля, то есть до появления первого соглашения, то, по расчетам экономистов Академии им. Плеханова, ущерб, нанесенный респу-блике — порядка 25-27 миллиардов долларов и ущерб армии, то есть ее расходы, затраты, потери, — порядка 12-15 миллиардов дол-ларов. Это весь ущерб, в том числе и экологический. Но это расче-ты десятимесячной давности. Сейчас мы уточняем эти цифры.

Число прямых жертв среди мирного населения по нашим рас-четам составляет порядка 60 тысяч. Плюс косвенные жертвы — погибшие от ран, от душевных травм и т.п. Мы собираем данные по каждому селу, по отрядам. Используем для подсчета сочетание различных методик. С XII столетия у нас существуют народные счетчики — об этом мало кто знает. Их нещадно расстреливали, убивали во времена царизма, при Сталине гноили в Сибири. Несколько человек осталось. И у них историческая память о народе, о чеченцах, сведения с XII века. Они не вправе говорить о чем-то, о ком-то, о себе, о них никто не знает. Их сведения по поводу ги-бели чеченцев мы тоже учитываем.

58

Опрос свидетеля Александра Трушина
Корреспондент «Общей газеты», Москва

Убийство журналистки Надежды Чайковой Последняя зачистка Самашек.*

А. ТРУШИН. В Чечне я бывал много раз, начиная с августа 1994 года. Последняя моя поездка состоялась в апреле нынешнего года и была связана с исчезновением и, как мы потом выяснили, гибелью нашей коллеги Надежды Чайковой.

Мы с фотокорреспондентом "Общей газеты" Михаилом Кле-ментьевым летели через Махачкалу, седьмого апреля утром мы пересекли границу Чечни, и с этого момента начались наши по-иски. Кроме портрета Надежды, у нас не было других средств ро-зыска. Мы имели информацию от Яромира Штетины, сотрудника чешского информационного агентства Эпицентрум, о том, что 20 марта Надежда отправилась в Самашки. После этого она не вышла на связь с редакцией в условленное время. Сначала мы че-рез СМИ объявили о розыске, а затем поехали в Чечню.

Мы расспрашивали представителей администрации разных сел, расспрашивали на блокпостах, связывались с пресс-центром прави-тельства Чеченской Республики, с пресс-центром территориального управления федеральных войск, федеральных органов в Чечне. К сожалению, от них мы не получили никакой дополнительной ин-формации и практически никакой помощи. С 7 по 10 апреля мы обследовали села в основном Ачхой-Мартановского, Урус-Марта-новского и Шалинского районов. Мы разговаривали с главами сельских администраций, с врачами местных больниц. В ходе этих разговоров нам удалось получить подтверждение того, что 20 и 21 марта Надежда находилась в селе Самашки. При ней была видео-камера, как потом нам удалось выяснить, эту камеру ей дал Алек-сандр Черкасов, представитель "Мемориала". С этой камерой она ушла в Самашки. Предположительно, она попала туда через кори-дор из Нового Шароя.

Одну ночь она переночевала в этом селе и на следующее утро ушла. Точно установить, в каком доме она ночевала, к сожалению, нам не удалось. Объясню почему. Глава админист-рации села Самашки сказал, что Надежда была у них, и попро-сил приехать к нему через день. Он должен был показать нам хозяина дома, в котором она ночевала. В условленный день мы подъехали к селу Самашки, но нас остановили на блокпосту федеральные войска. У нас отобрали документы, и начальник поста пошел звонить генералу, который сказал, что нас про-пускать в это село нельзя. Я спросил у капитана: «Вы доложи-

* 7,8,10,16,32,38.

59

ли, зачем мы едем, с какой целью?» Он ответил: «Да, генерал в курсе, и тем не менее приказано вас не пропускать». Фамилия этого генерала — Артемьев, но, как нам объяснили, это не фа-милия, а псевдоним.

Затем в селе Катыр-Юрт водитель автомашины, которую мы наняли в Грозном, привез нас к своим друзьям. Друзья посмот-рели портрет и сказали, что кое-что о ней знают. После этого хозяин дома взял фотографию и уехал примерно на час. В ка-ком направлении, он нам не сказал. Через час он вернулся и сказал, что в селе Гехи недавно похоронили русскую журнали-стку. Я спросил, откуда эти сведения, и он ответил, что ему ска-зали об этом боевики. Я повторяю дословно: «Боевики сказали, что в селе Гехи похоронили русскую журналистку». Он также сказал нам, что в районной милиции есть фотография убитой. Как мы потом уточнили, эта фотография была не в милиции, а в прокуратуре Урус-Мартановского района. Там было заведено уголовное дело по ст. 103 по факту обнаружения трупа неиз-вестной женщины. Уголовное дело ведет следователь Иса Маго-мадов, старший следователь Урус-Мартановской прокуратуры.

Утром 30 марта жители села Гехи обнаружили под бетон-ным водоводом оросительной системы труп неизвестной жен-щины. Они сообщили об этом в райцентр, и следователь Иса Магомадов немедленно выехал на место. Он произвел осмотр и составил протокол. В протоколе записано, что убитой была молодая женщина от 30 до 35 лет, рост 163 см, среднего тело-сложения. Сначала он решил, что был произведен выстрел в затылок. На самом деле потом выяснилось, что это был вы-стрел в лоб. Рядом с трупом была обнаружена гильза от писто-лета Макарова. Одежда ее была испачкана в крови. В общем, следователь сделал вывод, что убита она была в другом месте, а сюда привезена перед рассветом и подброшена. Тело лежало под этим бетонным водоводом. Там от земли очень небольшое пространство, и живого человека засунуть туда и застрелить — довольно сложно.

Три дня тело Надежды находилось в сарае при деревенском кладбище. Жители окрестных сел приходили для опознания, но никто ее не узнал, и тогда местный житель Усам Исманович Шахсаитов похоронил ее по мусульманскому обычаю.

Когда мы приехали в Урус-Мартан и нашли следователя Ису Магомадова, он показал нам уголовное дело, и сразу по фотогра-фии мы узнали Надежду

Следователь сам предложил нам произвести эксгумацию на следующий день. Для опознания мы взяли с собой Михаила Шевцова, корреспондента "Итар-ТАСС", и Владимира Долина, корреспондента агентства "Постфактум". Утром в пятницу 12

60

апреля следователь Иса Магомадов в присутствии понятых с нашим участием произвел эксгумацию. Когда развернули прос-тыню, в которую было завернуто тело, мы все четверо узнали Надежду Чайкову.

В субботу утром в городе Грозном в республиканской больнице была проведена судебно-медицинская экспертиза, которая устано-вила, что Надежда Чайкова убита выстрелом из пистолета в лоб (входное отверстие впереди у границы роста волос, выходное от-верстие в области мозжечка).

Еще одна деталь. У нее были завязаны глаза ее же собственным платком. Это было в момент обнаружения. И следователь сделал вывод, что такой выстрел мог быть произведен, когда жертва стоя-ла на коленях с завязанными глазами.

Журналистка Надежда Чайкова была расстреляна. Пока мы не знаем, кто это сделал и по каким причинам. У нас нет информации о том, где находилась Надежда с 21 по 29 марта.

Смерть наступила около 4 часов утра 30 марта. Обнаружили ее примерно в 7 утра. Она не была спрятана так, что ее долго нужно было искать. Жители этого села говорили, что ее было видно с дороги примерно за 150 метров, — торчала рука из-под водовода.

В. БОРЩЕВ. Были ли ей причинены телесные повреждения?

А. ТРУШИН. Да. в протоколе зафиксированы ссадины или след от удара на правой стороне лица. Повреждений костей или пере-лома носа нет. Но, очевидно, какой-то удар по правой стороне ли-ца был.

В. БОРЩЕВ. Никто из жителей села не говорил, что он ее видел раньше?

А. ТРУШИН. Ее держали три дня для опознания местными жи-телями. Живой ее из них никто раньше не видел. Одновременно в этих селах был распущен слух, что якобы эта женщина торгова-ла на базаре черемшой. Но следователь Иса Магомадов сразу этот слух опроверг, он обратил внимание на ее чистые руки.

М. ПОЛЯКОВА. Были ли на месте обнаружения еще какие-то следы насилия: кровь, следы волочения и т.д.?

А. ТРУШИН. Следователь обнаружил, во-первых, след волоче-ния. Он остался и на земле, и на одежде. Обнаружил также очень незначительное количество крови, — трава была чуть-чуть испач-кана кровью. На водоводе тоже были кровяные полосы — видимо, когда ее туда засовывали, испачкали бетон кровью. След волочения шел от дороги, вернее, от того места, где машина просто проехать не могла. Однако следов машины не обнаружено. Следователь был на месте через два часа после того, как обнаружили труп.

61

В. БОРЩЕВ. Можете ли вы предположить, что Надежда Чайко-ва стала жертвой из-за сведений, которыми она располагала?

А. ТРУШИН. В ее статьях не было секретных сведений. Она описывала то, что реально происходило.

А. ЛАРИН. Кому, каким силам информация, которую она давала, могла не понравиться?

А. ТРУШИН. Трудно сказать. Надежда, безусловно, симпатизировала жителям Чечни, сочувствовала им, их горю и страданию. Ее отношение к этим событиям было однозначно негативным. Конеч-но, ее информация носила обличительный характер в отношении действий российских войск. Гибель Надежды Чайковой мне пред-ставляется самым загадочным случаем из всех смертей журнали-стов в Чечне. Там погибло 16 человек.

В. БОРЩЕВ. Какие вам известны и с одной, и с другой стороны факты преступлений против человечности, нарушений правил ве-дения войны, факты бомбежек населенных пунктов, применения оружия массового поражения?

Вы были в Чечне как журналист. Как относилась та и другая сторона к журналистам, к их профессиональной деятельности?

А. ТРУШИН. Вначале я кратко отвечу на второй вопрос.

Я не сталкивался, за исключением последнего случая в Са-машках в связи с поисками Надежды Чайковой, со значитель-ными препятствиями с той или с другой стороны. Хотя, может быть, это связано с тем, что я редко обращался за помощью к официальным органам во время этих командировок. Мне удава-лось все время добираться своим ходом, проезжать, получать необходимую информацию. Были случаи задержек, переговоров на блокпостах с представителями федеральных войск. Но, как правило, через 15-20 минут мы расходились, чаще всего мирно.

Что касается чеченской стороны, мне много приходилось ра-ботать там и во время штурма Грозного, и в другие дни и месяцы. Но я ни разу не встретил какого-то значительного препятствия.

По поводу применения оружия. 5 января 1995 года в селе Шали после бомбардировки (мы были там вместе с фотокоррес-пондентом Русланом Ямаловым) мы обнаружили на базаре в са-мом центре две большие воронки от авиабомб и рядом с ними на земле мелкие иголочки. Такие же иголки в эти же дни мы находили в Грозном, в местах бомбардировок и артобстрелов.

Дважды я был в Самашках. Первый раз — в июне 1995 года, после первой "зачистки". Я осмотрел тогда улицы, которые подверг-лись разрушениям, опрашивал местных жителей. Был свидетелем митинга, видел плакаты, слышал требования, возмущения и т.д. Но то, что я увидел во второй раз, 10 апреля 1996 года, меня просто по-

62

трясло. Я был свидетелем, как восстанавливалась школа в Самаш-ках, — она пострадала во время первой "зачистки". Когда мы прие-хали на этот раз — она была разрушена до основания. Разрушен был и Дом культуры.

Мы проехали по селу, и я не увидел там ни одного целого дома. Потом мы прошли этот путь пешком, внимательно все ос-матривая, и снова нам не попалось на глаза ни одного целого дома. Михаил Клементьев фотографировал. Прямо посреди ули-цы была огромная воронка диаметром 8-10 метров. Я полагаю, что это след авиационной бомбы. Рядом лежал труп коровы.

В этот же день мы были в селе Катыр-Юрт. В самом центре села мы тоже видели воронку от авиабомбы, видели снесенные взрывом дома.

В. ГРИЦАНЬ. Сколько жертв в Самашках было на этот раз?

А. ТРУШИН. Никто не мог сказать точно. Местные жители на-зывали цифры: три тысячи, четыре тысячи. В селе Катыр-Юрт одна такая бомба унесла 11 жизней.

В. ГРИЦАНЬ. Известны ли вам случаи пыток, издевательств, глумления над трупами и т.д. со стороны дудаевских боевиков?

А. ТРУШИН. Я могу по этому поводу сказать следующее. Во время штурма Грозного мы с коллегой Русланом Ямаловым рабо-тали на чеченской стороне, но только потому, что была возмож-ность туда проехать. Мы въезжали в зону боевых действий, и нас останавливали на блокпостах. Нам говорили: «Сюда нельзя, а вот сюда можно. Мы ехали, куда можно, и в конце концов въехали в Грозный со стороны Черноречья. Поэтому мы много общались с чернореченским батальоном ополченцев — их было человек со-рок, вооруженных автоматами Калашникова и гранатометами "Муха", но называли они себя "батальоном". Через несколько дней после нашего с ними знакомства у них появилась БМП, ко-торую они отбили у федеральных войск.

Как раз эти ополченцы показали нам раненых русских солдат. Они давали адреса, фамилии. Они передавали нам документы, ко-торые брали у убитых солдат для того, чтобы мы, вернувшись в Москву, сообщили родным о том, что мы узнали. У них было три раненых солдата, которые находились в Черноречье и в селе Ал-ды и о которых они просили сообщить родным. Они передали нам несколько документов. Это была в том числе книжка коман-дира отделения, где были записаны фамилии солдат. Я видел, как раненых солдат лечили, кормили. Один был очень тяжелый, его буквально выхаживали в селе Новые Атаги. Случаев пыток, бес-судных расстрелов, глумления над трупами со стороны чеченцев я не видел и о таких случаях достоверно не знаю.

63

Опрос свидетельницы Галины Шалдиковой
Председатель Совета родителей военнослужащих России, г. Саратов

Освобождение пленных солдат.

Преследования освобожденных военно-пленных в России, в частности органами ФСБ.*

Г. ШАЛДИКОВА. Мне пришлось выехать в Чечню 26 февраля 1996 года по просьбе матери военнослужащего, который служил в Хабаровске. Мать приехала ко мне за помощью из Приморского края — сын попал в плен. 7 февраля по телевидению в "Вестях" сказали, что ее сын попал в плен еще с четырьмя солдатами. Мы обратились на телевидение, взяли этот сюжет и через министра обороны просили оказать помощь в поездке в Чечню.

26 февраля мы прибыли во Владикавказ, а оттуда в Ханкалу. Попросили доставить нас в то место, где сын находился в пле-ну. Мы приехали в 34-й полк, где встретились с замполитом, а также с комендантом села Чири-Юрт. 1 марта мы попали в се-ление Комсомольское к Махаеву, чтобы забрать пленного домой. Ждали Махаева, потом с ним побеседовали. Он сказал: "Отдаю вам последнего пленного, и мы готовимся к боевым действиям". Я спросила, можно ли будет матерям проводить обмен пленными солдатами? Он ответил: "Нет. Мы готовимся к боевым действиям. Поэтому обмена больше не будет".

Этого парня отпустили. Мать попала домой с сыном 5 апре-ля. Вид у сына был измученный, парень был заторможенный. Затем мать сообщила, что сына забрали сотрудники ФСБ. Бы-ли сведения из полка, что воинскую часть он оставил с автома-том. Сейчас парень находится под следствием. В плену он был с 14-15 декабря и до нашего приезда, то есть до 1 марта.

В. БОРЩЕВ. Хочу отметить, что представители Военной проку-ратуры в Государственной Думе дали обещание, что на тех плен-ных, которые освобождаются, будут заводить какие-то дела только в крайних случаях.

* 2,33.

64

Опрос свидетеля Руслана Ахтаханова
Советник Д. Дудаева по экономическим вопросам, председатель
Демократической прогрессивной партии Чечни, Грозный

Подготовка российским руководством во-енной операции в Чечне.

Роль С. Филато-ва и Е. Севастьянова.

События в Самашках (март 1996 г.).

Выборы в ЧР (декабрь 1996 г.).*

Р. АХТАХАНОВ. Прежде чем приступить к рассказу, я хо-тел бы дополнить ответы Руслана Имрановича Хасбулатова на те вопросы, которые ему были заданы и которые касаются и меня. Остановлюсь на отношении Сергея Александровича Филатова и Евгения Владимировича Севастьянова, бывшего заместителя ФСБ России, начальника Управления ФСБ по Москве и Московской области, к данной войне. Я работал у Дудаева советником по экономическим вопросам и в 1994 го-ду был тем человеком, который старался наладить российско-чеченские отношения, в чем был поддержан Дудаевым. Я имел встречи и постоянную связь с господином Филатовым, я всегда напрямую общался с ним, но в двадцатых числах ноября 1994 года меня решили, вероятно, проверить, может быть, потому, что со мной, когда я пришел к Филатову, был еще один человек из Чечни.

Впервые в жизни я попал в ФСБ, к г-ну Севастьянову, ко-торый упорно выяснял у нас, чего мы хотим от Филатова. В результате долгого разговора я понял, что этот человек воз-главляет военную часть операции в Чечне. Потом мне это под-твердили в моем селе Знаменском. Десятки моих друзей сказа-ли, что Севастьянов постоянно находится в Моздоке и Зна-менском, только ходит в спортивной форме. За провал опера-ции 26 ноября Ельцин его снял своим указом. Только после Севастьянова мы попали к Филатову. Связь с Ельциным по каждому вопросу, связанному с Чечней, тогда была только че-рез Филатова. Схема была такая: я — Филатову, Филатов — Ельцину, Филатов от Ельцина — мне, а я — Дудаеву. Такая бы-ла связь. Чечней тогда практически занимался Ельцин, а не Че-рномырдин. Все проходило с подачи Филатова. Я могу утвер-ждать, что операцию 26 ноября курировал Филатов, имея пря-мой выход на Ельцина, а военная ее часть на совести г-на Се-вастьянова.

Теперь что касается событий последнего месяца в Чечне. В марте этого года я поехал домой в Чечню, где попал в очень сложное положение, и поэтому ровно на месяц там задержал-

* 1,3,13,14,15,20,22,23,36.

65

ся. Я стал свидетелем ряда новых преступлений против человечности в нашей республике. В Грозный я прилетел 7 марта. На моих глазах в аэропорту выгружали 17 самолетов с наемниками, брошенными, видимо, на помощь военным. Нас вместе с женщинами, детьми, с экипажем самолета загнали в угол аэропорта, где объявили, что в городе идет резня и они не могут отвечать за нашу жизнь. Это объявил нам комендант республики. На улицах — танки, а около танков или БТР стояли сотни и тысячи вооруженных людей, готовых к бою. Нам объявили, что мы останемся в аэропорту, пока в Грозном не закончатся военные действия. В аэропорту не было света, четвертый день не было воды. В ответ на малейшее наше движение солдаты
щелкали затворами. "Стоять! А то пристрелим!". Многие пассажиры вынуждены были купить обратные билеты и на этом же самолете полететь обратно. Нас осталось человек 60. После мучительных и длительных переговоров нас вывезли ночью на машинах на окраину города и там оставили. Мы переночевали в чеченских семьях, а затем каждый, как мог, стал добираться домой.

22-23 марта 1996 года я был в Самашках. По словам сотен людей, с которыми мы там встречались, только один раз 15 марта дали коридор для вывода мирных жителей, но многие не верили что могут быть "вторые Самашки", второй этап «зачистки», поэтому вышло очень мало людей. Потом собрали одних мужчин, 104 человека, якобы для вывода из села, но их сразу увезли в Пятигорск в концентрационный лагерь. Это были мужчины от 16-17 до 55 лет. Затем обратились к женщинам, сообщив, что их будут вывозить. Их собрали на месте бывшего консервного завода (в прошлом году после первого боя завода не стало) и окружили танками, затем прилетели вертолеты, и женщин начали отстреливать с вертолетов. По словам людей, там было 400 трупов женщин и детей. Оставшихся в живых за волосы затаскивали на танки, которые, прикрываясь этими женщинами, въезжали в село. По свидетельству жителей села, в этих танках не было ни солдат, наемников. В них находились лысые люди в возрасте от 17 до 60 лет, многие беззубые, с наколками. Можно предположить, что это были заключенные из тюрьмы, откуда их выпустили, сказав: "Останетесь живы — пойдете домой". Я своими глазами видел надписи на танках, которые входили в Самашки и возвращались обратно. На некоторых было написано: "Ермолов был прав", "Месть за Буденновск". Атака на Самашки началась с химического оружия желтого дыма. Мы опросили 40 человек. Они рассказывали, что появился какой-то желтый дым, ничего не было видно, на теле при любом прикосновении вскакивали волдыри. У людей начиналось головокружение, одышка. А потом (уже в нашем

66

присутствии) в течение 48 часов шла усиленная бомбардировка и артобстрел села.

По свидетельству тех, кто вышел оттуда, ямы от бомбы оставля-ли воронки глубиной не менее семи метров. Как они нам расска-зывали, десять большегрузных КамАЗов с гравием не могли бы за-сыпать эту яму. Многих людей просто пристреливали на месте. Обращались в подвал: «Есть ли живые?». Если слышали ответ, что есть, то бросали гранаты со словами: "Привет вам из Буденновска". По свидетельству оставшихся в живых, в прошлом году была лишь "легкая прогулка". Бомбежка продолжалась пять суток, после чего в селе осталось шесть тысяч жителей. А было более десяти.

С 31 марта по 6 апреля 1996 года я находился в Грозном. До 31 марта самолеты бомбили ряд сел, но с 1 апреля в Чечне начался страшный ад!

Наверное, в сотни раз увеличилось число самолетов! С 1 по 6 апреля я не мог заснуть, потому что над Грозным все 24 часа беспрерывно летали самолеты и бомбили. Шла настоящая война, очередной ее виток.

Хотелось бы обратить внимание еще на один момент. На Чечню списано порядка семи триллионов рублей. Но до сего-дняшнего дня ни правительство Хаджиева, ни правительство Завгаева не получило ни одной копейки. 30 процентов людей в Чечне один раз получили по 100 тысяч рублей — и все, а ос-тальные 70 процентов за полтора года даже положенных 100 ты-сяч не получили. Как эти деньги расходуются? В Грозном сидят два представителя строительных министерств России, которые якобы восстанавливают Чеченскую Республику. Сегодня даже глава республики Завгаев не имеет права посмотреть сметы, не говоря уже о том, чтобы принять какой-нибудь готовый объект. Правда, Дом правительства, где сидит Завгаев, часто белят.

В. БОРЩЕВ. Что вы можете сказать о выборах в Чечне?

Р. АХТАХАНОВ. Жители Самашек говорили, что у них в селе выборов не было. Что они даже не слышали о них. Ни один чело-век в Самашках 17 декабря не голосовал. Никто бы и не позволил голосовать.

Но через неделю после назначенных выборов господин Зав-гаев, сидя в телестудии, благодарил население республики, которое так бурно -его поддержало. И сказал, что больше всего поддержало — 70-80 процентов населения — это село Са-машки. Жители села начали думать: "Как же так, мы же не голосовали!" И в-спомнили, что за неделю до этого по селу про-ходили люди вместе с членами сельсовета, собирали списки и обещали, -что на днях выдадут по 100 тысяч. Все показывали паспорта, всех заставили писать фамилию, имя, отчество, год рождения, роспись, — что они просят выдать 100 тысяч. Вот

67

эти списки есть. Нам не позволят добраться до Центризбирко-ма, но 99 процентов голосовавших 17 декабря — из этих спи-сков на выдачу 100 тысяч. Повторяю, население республики не голосовало.

В. ГРИЦАНЬ. Как воспринимали в республике объявление Ельцина о прекращении боевых действий? Почему военные действия не прекратили? Почему Завгаев не доставил известие о прекращении боевых действий в местные органы республики?

Р. АХТАХАНОВ. Для господина Завгаева с его командой, сло-жившейся еще в 1991 году, прекращение войны и вывод войск смерти подобны. Они должны оказаться в Москве раньше этих войск. Поэтому они делают все для того, чтобы удержаться. Ни ра-зу глава республики, сколько бы и какие села ни бомбили, ни разу не осудил ни одну акцию.

Скажем, подписывает соглашение Шалажи. А потом якобы с космического корабля видят через бинокль, как в этом селе бое-вик пробежал… И начинается уничтожение всего и вся. Эти со-глашения сегодня являются как раз той основой, на которой продолжается геноцид. Если до подписания такого соглашения любой житель любого села мог предъявить счет российской стороне за вандализм, то после подписания они лишены этой возможности. Всегда виновная сторона может юридически вы-крутиться, обвинив другую сторону в нарушении подписанного соглашения.

68

День третий
22 апреля 1996 года

Опрос свидетепя Курейша Хажгириева

Член Комиссии по вызволению незаконно удерживаемых

и розыску без вести пропавших, ЧР

Бомбардировки села Катыр-Юрт в марте 1996 г.

Массовые преступления против мирных жителей.

Эксгумация массовых захоронений.*

К. ХАЖГИРИЕВ. Я старший из двенадцати душ в семье Хажги-риевых, проживающих в селе Катыр-Юрт. 28 марта 1996 г. я был в Грозном. В этот день в 8 часов вечера была произведена трагиче-ская бомбардировка по нашей семье, по нашим домам. В одном общем дворе мы проживали вместе четыре семьи. Все четыре дома были полностью разрушены.

Один из этих домов стал могилой для семьи моего брата. Ли-шены жизни 11 душ, включая двух детей, которые должны были вот-вот появиться на свет. Факт этой варварской акции зафикси-рован представителями прессы, в том числе зарубежной, предста-вителями регионального управления военной прокуратуры.

Я работаю в Комиссии по вызволению незаконно удерживае-мых и розыску без вести пропавших, организованной нынешним правительством. Наша группа в составе трех человек занимается эксгумацией трупов. Я ежедневно вижу следы этой войны, этого геноцида. Нам приходится выкапывать трупы, составлять их из оставшихся костей, по одежде пытаться опознать человека. Мы не разбираем, чеченец это, ингуш или русский. Нам важно уста-новить его личность и отдать труп родственникам. Я ежедневно вижу свидетельства варварских бомбардировок. Я не могу слы-шать, как генерал Дейнекин кощунственно заявляет, что они не бомбили. Я слов не нахожу! Позор генералу.

Откуда же появляются самолеты? В Чечне нет самолетов. Про-сто идет запланированное уничтожение чеченского народа, по--другому назвать это нельзя. Нападают без разбора — ночью, пе-ред рассветом, когда народ спит. Выискивают такие моменты и на расстоянии ведут обстрел, говорят, что якобы там находятся бое-вики. Находят какие-то поводы, уничтожают село. Потом детям или старикам приносят документ — так называемое соглашение. И получается, что это село подписало "трехстороннее соглашение".

* 4,8,10,13.

69

Это преступление. Народ верит, что война в конце концов закон-чится. Но сейчас он уже убедился, что цель российского руково-дства — как можно меньше чеченцев оставить на чеченской земле. Другого смысла происходящего я не вижу, как не видят и многие другие.

В. БОРЩЕВ. Могли бы вы нарисовать картину бомбардировки, во время которой погибли ваши родные, как это произошло?

К. ХАЖГИРИЕВ. Это было в 8 часов вечера. Я был в Грозном на работе, все остальные были дома. К гулу самолетов, к их регуляр-ным вылетам мы привыкли. Мы знали, на какой высоте они проле-тали. Можно было залезть на крышу и видеть, как все горит. От нас в трех километрах Бамут и Орехово. Мы знали, если самолет летит на большой высоте, значит он летит на Бамут или Орехово.

Два самолета пролетели в сторону Бамута, следом шел третий. Он летел на маленькой высоте, поэтому все начало дрожать и трястись. Как только появился этот шум, сразу последовали взры-вы. То есть он бомбил с малой высоты. Упали две бомбы: совсем рядом с нашим двором и через улицу — во двор соседей. Это бы-ли очень большие бомбы — они оставили воронки диаметром 5-7 метров, глубиной около 2 метров. У нашего села стояли военные. Даже они потом говорили, что удивились такому большому взрыву.

В. БОРЩЕВ. Как вы полагаете, с такой высоты можно было уви-деть, что это населенный пункт, а не расположение дудаевцев?

К. ХАЖГИРИЕВ. Конечно. Ведь горел свет. У нас через день по очереди села получают свет. В тот вечер свет был.

В. БОРЩЕВ. Расскажите подробнее о работе по эксгумации.

К. ХАЖГИРИЕВ. На сегодняшний день в Грозном нашей служ-бе известно более 60 мест, где производились массовые захоро-нения. У нас есть письмо от главы администрации Заводского района с просьбой произвести эксгумацию на территории одного детского сада. Там захоронено более 30 трупов. Но нам мешает не только отсутствие техники, оплаты, но и военные действия, постоянные выдумывания нападений на блокпосты, комендатур. Из-за постоянных обстрелов мы не можем работать.

Я работаю по эксгумации с октября 1995 года, с того времени, как познакомился с Хусейном Хамидовым. Он искал двух своих сыновей. Нашел их, закопанных, на территории Заводского района, похоронил, как полагается. И с тех пор он добровольно организовал при Хаджиеве государственную службу розыска без вести пропавших.

В Грозном есть кладбище рядом с консервным заводом. Там было более 900 трупов. Более 500 было эксгумировано нами вместе с

70

группой специалистов, судмедэкспертов — работников ГУОШ МВД России. Были заведены специальные карточки, сделаны описания внешности, примет, одежды. После описания производились пере-захоронения. Вся информация об этом есть у Хамидова.

В. ГРИЦАНЬ. Указываете ли вы причину смерти и характер по-вреждений?

К. ХАЖГИРИЕВ. Конечно. Обычно это признаки насильствен-ной смерти. С нами работают специалисты. Они пишут: "Смерть насильственная", "Расстрелян", "Сгорел". Есть трупы с огнестрель-ными, есть с ножевыми ранениями, есть трупы без головы. Я вы-езжал в Ростов, в Северо-Кавказскую военную медицинскую лабо-раторию. Там находятся трупы, привезенные из Грозного еще в ян-варе 1995 года Федосеевой. Там были трупы не просто без головы, но и со следами взрыва. В рот, видимо, вкладывали какие-то взрыв-чатые предметы, и после взрыва по плечи не оставалось ничего. Это проделывалось со здоровыми людьми крупного телосложения:

В. БОРЩЕВ. Мне известно, что много трупов было извлечено из заваленных подвалов. Не располагаете ли вы информацией, сколько погибло в заваленных подвалах?

К. ХАЖГИРИЕВ. Такой цифры у меня нет Но я знаю, что трупы сотнями вывозили и на Восточное, и на Карпинское кладбище (западная сторона). Из Чернореченского дома престарелых вывозили бабушек, дедушек, которые погибли под бомбами. Группы людей подбирали на улицах и увозили туда, где в тот момент было безо-паснее. Велся обстрел. Трупы трупами, но никто не хотел риско-вать.

Т. КУЗНЕЦОВА. Как вы полагаете каковы общие потери среди чеченского населения?

К. ХАЖГИРИЕВ. Трудно сказать. Мы не знаем последних дан-ных по селам. Например, мы не знаем, сколько погибло в Самашках, Серноводске или в Орехове. Говорят, бомбят опорные пункты Дудаева, а это люди в лес за дровами или за черемшой поехали или скотину пасут. Гибнут люди, но мы не можем поехать в Аршты или в Бамут, или в горы. Только в черте города мы можем что-то опре-делить, и то, если позволяют военные. Когда мы вскрываем массо-вые захоронения, выкапываем людей, укладываем их в ряд, то ви-дим, что там и стар, и млад, и военные, и гражданские.

В. ГРИЦАНЬ. Что вам известно о "расстрельной стене" генерала Бабичева?

К. ХАЖГИРИЕВ. Части генерала Бабичева размещались неда-леко от ДК Ленина и стадиона Орджоникидзе. Там был штаб, там

71

же и расстреливали людей. Забирали на улицах, приводили, ста-вили к стенке и устраивали себе веселье. Очевидцы утверждают, что людям завязывали глаза и расстреливали. Ночью люди слыша-ли оттуда выстрелы, крики. Мало кто выходил оттуда. Но трупов мы там не нашли. Найден был только один, была установлена его личность. Это был пожилой армянин, пенсионер. На территории ДК им. Ленина нашли его личные вещи, очки, деньги и прочее.

В. БОРЩЕВ. Кто может подтвердить факты расстрелов?

К. ХАЖГИРИЕВ. Местные жители ходили туда за водой, жен-щин пускали с тыла до определенного расстояния. Они видели, как водили туда молодых ребят с завязанными глазами. Есть рус-ская женщина, которая очень хорошо знает всю эту историю, есть чеченка, которая видела. Многие оставались в городе в тече-ние военных действий. Есть следы, которые ни в каких коммен-тариях не нуждаются — кровь на стене, где расстреливали. Есть автограф на стене под следами пуль: «Курганский ОМОН».

В. БОРЩЕВ. Очевидцы видели, как заводили людей. А сам про-цесс расстрела они видели?

К. ХАЖГИРИЕВ. Нет. Они видели лежащие трупы, слышали звуки выстрелов, крики. Военные оставляли трупы лежать на 1-2 дня. Куда они их потом девали, никто не знает. Есть один свиде-тель, который сейчас скрывается. На территории ДК им. Ленина есть ресторан "Терек", так вот он спрятался там в холодильнике и остался жив. Каким-то образом ночью он оттуда выбрался.

И. ГЕРИХАНОВ. Было ли заключено какое-либо соглашение между федеральными органами власти и администрацией вашего села до начала бомбежки, за несколько дней или, скажем, за ме-сяц? Был ли какой-нибудь ультиматум командования войск, кото-рые стояли в полутора километрах от села, предъявлен селу?

К. ХАЖГИРИЕВ. Никакие соглашения не заключались, но род-ные мне рассказывали, что с села требуют такое-то количество ав-томатов, десять военнопленных, которых не было в селе и быть не могло. То есть это был искусственный повод, ставились условия, которые невозможно было выполнить. Так же было и в Катыр--Юрт, и в Серноводске, и в Чири-Юрт.

И. ГЕРИХАНОВ. Нет ли у вас сведений о том, что у военных был негласный приказ или указание уничтожать лиц мужского по-ла чеченской национальности?

К. ХАЖГИРИЕВ. Таких сведений у меня нет.

72

Опрос свидетельниц Зайнап и Мадины Байсаевых

Жительницы села Самашки, ЧР

События в Самашках (март 1996 г.).

Убийство солдата российских войск своими же.*

З. БАЙСАЕВА. У нас в селе Самашки 15 марта этого года боевые действия велись по той же тактике, что 31 января и 7-8 апреля 1995 года. 13-14 марта администрация села была уведомлена о встрече с военными для подписания соглашения. Жители села собрались у здания бывшего Дома культуры. Начали договариваться. Нас спро-сили: "Сколько нужно времени, чтобы подготовиться. Мы пойдем по домам — делать осмотр, проверять паспорта. Вы подпишите мирный договор, и мы вас оставим". Это было во вторник 14 марта. Дали срок до понедельника. А 15 марта они собирались сделать проверку села Закан-Юрт (в шести километрах от нас). Попросили прийти туда наших старейшин, чтобы они были очевидцами того, как это делается. Наши старики с главой администрации приехали в Закан-Юрт. Российские военные проверили паспорта, оружие и спокойно уехали. Старики вернулись и на собрании сельчан сказа-ли нам, что нас не потревожат и что все будет нормально.

И вдруг на следующее утро в 4.15 мы услышали сильный гул тан-ков, БТРов. Я вскочила и вижу метров в пятидесяти от нашего ого-рода (мы живем на окраине села) очень много техники, группиров-ки военных. Все село встало на ноги. Все были ошарашены. Таким образом село было блокировано в четверг, то есть на второй день после переговоров, а договоренность была о понедельнике.

Глава администрации и старейшины начали снова договарива-ться. Но им сказали: "У вас есть боевики, поэтому мы вас блокиро-вали. Пусть они сегодня ночью уйдут, мы им предоставим коридор, потом проверим паспортный режим, как договорились, и выйдем". За этот коридор на час они запросили, как мне говорили, 58 мил-лионов рублей. Эти деньги собрали с жителей села. Мой брат отдал миллион — последнее, что он заработал, больше не было. Все день-ги передавались на блокпост, тому, кто там командовал.

Все, кто узнал о коридоре — кто на тракторе, кто на лафете, кто на машине, подъехали к блокпосту. Но дорога уже была перекры-та — стояли наемники и задерживали лиц мужского пола от детей 6-9-го класса до мужчин 65 лет. Мы с сестрой были единственными из семьи, кто сумел выйти из села, остальные родственники оста-лись там — два брата и все дети, в том числе 9-месячный ребенок.

В. БОРЩЕВ. Их не выпустили или они не успели уйти?

З. БАЙСАЕВА. Они не успели уйти. Выбежал тот, кто успел. Бы-ло 11 часов, когда перекрыли дорогу и начали обстреливать село,

* 5,10,11,16,17,20,46,47.

73

люди в панике начали отступать, некоторые побежали обратно. Все кричали, кто-то сказал, что женщин вроде бы захватывают для жи-вого щита, чтобы войти в село. И потом начался обстрел из всех ви-дов орудий. Начали задерживать сельских ребят. Я видела, как зас-тавляли их строиться, а потом из строя кого-то выбирали то ли по одежде, то ли по телосложению и задерживали. Как в картежной игре, кому повезло, кому нет. Стояли шесть автозаков с овчарками, с военными, и задержанных сразу сажали туда. У нашего главного бухгалтера уже второй раз взяли сына. Он сказал: "Ребята, что вы делаете?! Какая вас мать родила, вы же люди все-таки!". Тогда они схватили и его, а ему 75 лет. Я побежала помочь старику. Наши женщины, которые там были, не отдавали его, мы с трудом его от-били. Они сверху били нас автоматами, но мы отобрали старика.

По селу стреляли из всех видов орудий: использовали самоле-ты, вертолет, глубинные бомбы, ракеты "воздух — земля", ужасно, что творилось! А один солдат улыбается и говорит мне: "У вас же много поселян? Считайте, тот, кто там остался, будет похоронен".

Я вернулась в село 6 апреля одна из первых. Из нашей семьи был убит дядя, двоюродный брат. От нашей улицы Калинина, как и от всего села, остались только руины. Почти 20 лет я работала бухгалтером, все покупала на свою зарплату, хотела жить, как люди. Отец с матерью с трудом после Казахстана построили в нашем дворе дом — ничего не осталось!

Все, кто остался в селе, выбежали на главные дороги села. Людей было очень много. А они сверху начали бомбить их ракетами. Там было убито много людей, более 80-ти было ранено. Раненых детей держали на лафетах, чтобы сразу, как только это будет воз-можно, везти в больницу в Ачхой-Мартановский район.

Один из наших односельчан переплыл через Сунжу и сообщил префекту района и администраторам близлежащих сел, что идет массовое убийство, что уничтожают все дома и всех людей. Раненых, женщин и детей оттуда смогли вывезти только на девятый день. А стариков и мальчиков, даже 12-летних, не выпускали.

В. БОРЩЕВ. Почему все-таки некоторых мужчин выпускали, а некоторых нет? У них были какие-то списки?

З. БАЙСАЕВА. Да, у них были списки, и всегда бывают. Но почему и кого задерживают — непонятно.

В. ГРИЦАНЬ. Сколько человек было убито в Самашках во время этого обстрела?

З. БАЙСАЕВА. Точно сказать не могу. Почти в каждой семье есть кто-то убитый.

В. ГРИЦАНЬ. Здесь с вами 10-летняя девочка (Мадина Байсаева), она ранена. Как это произошло?

74

З. БАЙСАЕВА. Это был день, когда вошли военные. Они забира-ли вещи и жгли дома. А сноха у меня, русская, с 9-месячным ребен-ком, говорит им: "Ребята, что вы делаете? Заберите все, только не сжигайте дом. Нам некуда деться, другой крыши нет". Они начали ее ругать: "Ты за чеченца, за бандита вышла замуж и будешь нам указывать! Иди в подвал, откуда вышла. В тот момент, когда она подошла к подвалу, туда бросили гранаты. Она еле успела отбе-жать. Военные делали это, чтобы обезопасить себя от тех, кто, воз-можно, там находится.

Из подвала вышли женщины, старики, мои братья и родствен-ники, соседи. Всего там было человек сорок. Всех заставили встать около стены, пока они осматривали все помещения. Потом военные вышли со двора, закрыли ворота и приготовились, чтобы забросать через забор наш двор гранатами. Прежде чем они это сделали, один из них, молоденький солдат, закричал (Мадина это видела и слышала): "Ребята, что вы делаете? Там же дети малые, грудные". Там было четверо наших детей и соседские дети. Этот молоденький солдатик кричит, а те, которые в масках, начали бросать гранаты. Девочка нам потом сказала, что видела, как его убили. За то, что ему стало жаль детей. Это было 17 марта на ул. Калинина, 16. Тогда Мадина и была ранена — в глаз попал осколок гранаты.

В. БОРЩЕВ. (вопрос Мадине Байсаевой). Как убили солдата?

М. БАЙСАЕВА. Русский сказал: «Не стреляйте, тут мирные лю-ди, дети, там нет боевиков». А они бросили гранаты. Солдат сказал: «Я не могу смотреть, как мирные люди умирают» и побежал по улице вниз и на поле. И они его застрелили из автомата. Они по-бежали за ним в поле и там его застрелили.

В. БОРЩЕВ. Ты видела, как застрелили?

М. БАЙСАЕВА. Да. Потом они увезли его, я не знаю куда. Они его звали Иваном.

В. БОРЩЕВ. Как тебя ранило?

М. БАЙСАЕВА. Они нас вывели за ворота, потом сказали: «Идите назад». Мы пошли назад. Потом сказали: «Стойте там, где ворота». Мы встали, Они сказали: «До свидания, мы уходим», — и бросили в ворота гранаты.

И. ГЕРИХАНОВ. Кого еще ранило?

М. БАЙСАЕВА. Отца, маленького брата, мать, старшего брата, ему 13 лет, дядю, жену дяди и еще много родственников.

И. ГЕРИХАНОВ. Сколько лет маленькому брату?

М. БАЙСАЕВА. Ему девять месяцев.

75

Опрос свидетельницы Зинаиды Байсаевой
Жительница села Самашки, ЧР


События в Самашках (март 1996 г.) *

З. БАЙСАЕВА. Я хочу дополнить рассказ предыдущих свиде-тельниц. В этом дворе на улице Калинина были дети с трех-четырех улиц. Раненые истекали кровью. К ним никто не мог подойти почти пять часов. Соседка, сама раненная в голову, чтобы спасти моего брата, легла к его спине и закрыла его своим телом. Она думала, что раз она женщина, то их оставят в покое. Но они все равно бро-сали гранаты.

Только через пять часов они смогли пробраться в комбикормо-вый сарай и укрыться там. Грудной ребенок несколько дней ни-чего не ел. Брат мой специально кричал, как баран, чтобы думали, что там скотина. А те ходили и прислушивались. Даже детей не щадили. Они сжигали трупы. Военные говорили: "Ваше село со-жжено дважды, всему миру оно известно, как и Хатынь". Ника-ких боевиков среди жителей села не было. Были беженцы из Ба-мута, Новогрозненского, Серноводска. Видимо, боевиками были мы: женщины, дети, старики. Они поджигали подвалы — били по ним из огнеметов. Сейчас 99 процентов домов в Самашках не существует.

В. БОРЩЕВ. Сколько мужчин, женщин и детей было во дворе?

З. БАЙСАЕВА. Мужчин было 7-8 человек. Самый старший — Гани Лабазанов, 80 лет. Самым младшим был мой племянник — 30 лет. Было 10-15 детей. Остальные были женщины, были инвалиды. У моей подруги Шейман Гечиевой, 34 года, был врожденный порок сердца. Ее убили. Потом убили и ее отца — он вышел, чтобы похоронить свою погибшую дочь. Снайпер застрелил моего дядю Насипова Сайпулу — он открыл ворота посмотреть, что происходит. Он лежал наполовину на улице, наполовину во дворе. Четыре дня мы не могли его вытащить, так как шел непрерывный обстрел. Там же, на улице Калинина, 16, лежала наша сноха — она боялась пошеве-литься, иначе бы ее пристрелили. Ее муж попытался вытащить ее. Тогда они стали стрелять из автомата и прострелили ей коленную чашечку. Так она потеряла ногу. А ей 34 года, и у нее двое детей. Это были самые настоящие карательные действия.

Т. КУЗНЕЦОВА. У вас не было впечатления, что они находятся в необычном состоянии? Такая невероятная жестокость!

З. БАЙСАЕВА. Они были пьяны, и не только. Вели себя, как из-верги. После них оставались шприцы. Моя сестра, которая прие-хала из города, взяла эти шприцы, чтобы показать правительству.

* 11,14,16,20.

76

И. ГЕРИХАНОВ. Сколько раз с апреля прошлого года население Самашек откупалась от федеральных войск, чтобы не бомбили се-ло?

З. БАЙСАЕВА. Приблизительно 9-10 раз мы давали деньги, чтобы нас не бомбили. Но нас все равно обстреливали каждую ночь — то со стороны Ассиновской, то с Серноводска, то с хреб-та. И в тот день, чтобы вывезти людей, два дня находящихся на дороге под пулями, мы хотели собрать последнее, чтобы их про-пустили. Отдавали не только деньги, но и машины.

В. БОРЩЕВ. Сдавали ли вы оружие и откуда его брали?

З. БАЙСАЕВА. Отдавали, например, гранату, которую дети на-шли, какой-то автомат, который купил и держал у себя старик. Продавали корову, чтобы купить оружие и, сдав его, спасти свой дом. Что только ни делали! Наши односельчане предложили 100 миллионов денег и машину "шестерку", чтобы вывезти раненых и тех, кто остался, через Новый Шарой. Но они не согласились, по-тому что был приказ: на Самашках поставлен крест, село должно быть уничтожено, как и Серноводск. Сейчас в селе палатки ста-вятся, чтобы те, кто вернулся или остался, имели какой-то кров.

Т. КУЗНЕЦОВА. Какой была численность населения в Самашках до всех событий?

З. БАЙСАЕВА. До всех событий там было 18,5 тысяч человек.

Т. КУЗНЕЦОВА. Как вы считаете, сколько погибло?

З. БАЙСАЕВА. Не могу сказать точно, не хочу врать. Очень мно-го, потому что от кладбища до дороги раньше было далеко, а сейчас осталось расстояние одной линии. Людей хоронили экскаваторами — не могли хоронить по одному, сил не было.

К. ПАЛЬМЕ. Вы могли бы узнать кого-то из солдат, которые на вас нападали, которые приходили в ваш двор, бросали гранаты?

З. БАЙСАЕВА. Не смогу. Потому что в основном они были в ма-сках. А тех ребят, которые на краткосрочной службе, они их даже не слушали. Извините за такие слова, но все они были с оди-наковыми мордами, потому что у всех были зверские морды. У них не было человеческого лица, и ничего человеческого не было.

И. ГЕРИХАНОВ. Сколько мужчин было увезено в район Пяти-горска?

З. БАИСАЕВА. Больше ста человек. Среди них были школьники, ученики 9-11 классов — по виду взрослые, но на самом деле подро-стки.

77

Опрос свидетеля Олега Мустафина

Помощник депутата Совета Федерации РФ В. Курочкина, Москва

Совет Федерации перед вводом войск(декабрь 1994 г.).

Ввод войск (декабрь 1994 г.)

Отсутствие эвакуационных мероприятий.

Обстрелы мирного населения (декабрь 1994 г.).

Грозный (31 декабря 1994 — 1 января 1995 г.).*

О. МУСТАФИН. Я родился в Грозном, закончил там школу, она была в 50 метрах от дудаевского дворца, и жили мы рядом с ним.

10 декабря 1994 года вместе с Виктором Васильевичем Куроч-киным я приехал в Грозный. Мы понимали, что остались букваль-но считанные часы до введения войск. Попытки инициировать в Совете Федерации отправку в Чечню официальной делегации встретили категорический отказ председателя палаты В. Шумей-ко. Накануне отъезда Курочкин беседовал с Шумейко. И тот бук-вально сквозь зубы процедил: "Ехать туда не надо — там будут разбираться профессионалы". В конечном итоге мы улетели без официальной командировки.

В Грозном нас привезли к председателю парламента Идигову. В то время город уже активно бомбили. Нас сразу же провели к Дудаеву, на 12-й этаж. Мы имели с ним приватную беседу. Он знал, что войска войдут в город. Достав из нагрудного кармана листок, он показал его нам: "Здесь у меня подробная рекогносцировка того, какие силы федералов сосредоточены против Чечни". Он заявил нам тогда: «Я готов к переговорам, что бы ни случилось». Показал нам полученную за неделю до нашей встречи телеграмму Абдула-типова, который приглашал его приехать в Москву. Но заметил, что это не тот уровень, и нет никаких гарантий его безопасности. Он сказал, что если его пригласят, например, Шумейко или руко-водители парламента и обеспечат его безопасность, то он готов, даже приехать в Москву.

Напомню, что на 12 декабря 1994 года были назначены перего-воры во Владикавказе с дудаевской стороной, которые начались вполне нормально. Членами делегации были зам. предс. Комитета по конституционному законодательству Федосеев и зам. предс. Ко-митета по Федеративному договору и делам Федерации Штейн. Они приехали несмотря на то, что войска уже вошли и было по-нятно, что переговоры не будут иметь успеха.

В. ГРИЦАНЬ. Дудаев знал о дате ввода войск?

О. МУСТАФИН. Точную дату не знал, но по своим разведдан-ным четко представлял, какие силы против него сосредоточены… Утром 10 числа мы уже слышали, что окрестности города бомбят.

* 1,2,3,5,8,10,38,41,44.

78

Потом это продолжалось каждую ночь. Мы просыпались — шел артиллерийский обстрел, наносились авиаудары. Мы останови-лись в простом жилом доме в районе одноэтажных построек, в поселке Калинина. 12 или 13 декабря днем разбомбили дом в не-скольких сотнях метров от нас. Это был ничем не выделяющийся, небольшой жилой дом. Его разбомбили на глазах хозяина. Он вышел на несколько минут из дома, чтобы зайти к соседу. В этот момент в дом угодила то ли бомба, то ли ракета. Мы осмотрели этот дом, видели металлические части снаряда среди груды кир-пичей. Нас тогда это поразило, хотя это были только цветочки.

Мужское население Грозного в эти дни ходило с оружием. Но они обращались с ним очень аккуратно. Мы ни разу не были сви-детелями ложного срабатывания оружия, разборок между людьми на повышенных тонах. Была атмосфера внутренней дисциплины. Никто не скандалил. Чтобы от кого-то попахивало спиртным — этого невозможно было себе представить, хотя водка на рынках, как и оружие, продавалась. В городе была спокойная обстановка. Было видно, что люди готовы умереть, но от своего не отступятся. Об этом мы потом докладывали на Совете Федерации.

Войска начали наступление с трех сторон. Мы поехали на-встречу колонне, которая шла из Ингушетии. Позже ее возглавил генерал Бабичев. Фраза, которая облетела потом все средства массовой информации: «Я не хочу наматывать на гусеницы тан-ков женщин и детей», была сказана как раз в разговоре с нами. Это было в районе Ачхой-Мартана.

Мы выезжали и навстречу той группировке, которая шла че-рез станицу Червленая. Нас поразило, что в голове каждой ко-лонны были люди, лица которых были закрыты черными маска-ми, либо черными повязками. Они были лучше экипированы — -на них были фирменные танковые шлемы, была лучше форма, под которой виднелись бронежилеты. Создавалось впечатление, что эти люди как-то "подпирают" командиров, которые возглав-ляют колонну, контролируют все, что там происходит. Они обяза-тельно находились рядом, когда мы приезжали, и все слушали.

Когда мы переходили большой мост через Терек, то увидели бежавших навстречу нам журналистов, в том числе иностранных, операторов с телекамерами. Они бежали в панике, наклонившись к земле. Мы попытались спросить, что там? Но они, не отвечая, бежали мимо нас. В нашей группе было человек шесть-семь, в том числе представители чеченской стороны, глава администрации района. Перейдя через мост, мы подошли к группировке, которая стояла рядом. Люди в черном скомандовали: «Стой!». Взяли ору-жие на изготовку. Виктор Васильевич достал свое удостоверение сенатора, показал его издалека и сказал: «Я член Совета Федера-ции». Над нашими головами раздалась очередь.

79

Такое случилось с нами в первый раз — это было более чем неприятно. К командованию нас не допустили. Говорить с нами отказывались. Мы сумели встретиться только с Бабичевым. Когда войска остановились у Ачхой-Мартана, он нам сказал: "Я буду стоять здесь до утра, дальше никуда не пойду". Действительно, в нескольких сотнях метров от него безоружные чеченцы перего-родили шоссе и стояли в несколько рядов, говоря, что не уйдут, держали плакаты: "Стойте! Остановитесь! Мы никуда не уйдем"

Я хочу сказать об эвакуации из Грозного. В город можно было попасть свободно, без проверок — никаких блокпостов в то время не было. Иногда встречались посты дудаевского ополчения на участке шоссе Ростов — Баку между Назранью и Грозным, прове-ряли документы и без препятствий пропускали всех.

В Грозном я встретил своего школьного товарища, коренного грозненца из русской семьи. Он сказал, что завтра, 11-го, уезжа-ет, у них были билеты на автобус. Он увозил своих престарелых родителей, представителей грозненской интеллигенции. Но 11-го автобусы не уехали. Выехать позже было уже невозможно только на попутных машинах. Общественный транспорт с этого числа не ходил. И всю войну они пережили в Грозном. Их квар-тиры были разрушены.

Об эвакуации. Я сам слышал объявление по телевидению, когда выступали чеченцы, жители села Старые Атаги. Председатель сельсовета говорил: «Мы понимаем, что в Грозном сейчас оста-лись русские (это было после 11 декабря), им деваться некуда. Мы, жители села Старые Атаги, готовы принять у себя 200 рус-ских семей, обеспечить их кровом, едой». Потом эта цифра уве-личилась до 600.

К 15 декабря мы поняли бесплодность нашего пребывания в Грозном. Мы пытались связаться с должностными лицами в Мо-скве. Нам удалось поговорить с Шумейко. Мы сказали ему: «Сделайте что-нибудь, чтобы это остановить. Люди здесь готовы умереть, но не сдаться. Будут ужасные последствия, будет катаст-рофа». Нам это было очевидно, ведь даже 12-летние дети ходили с, автоматами по улице. В Министерстве обороны нам удалось переговорить только с Борисом Громовым, который сказал, что уже не контролирует ситуацию. Аппараты же правительственной связи, должностных лиц просто не отвечали...

Накануне отъезда мы были свидетелями артобстрела станицы Первомайская, которая находилась в непосредственной близости к Грозному. Это казачья станица, там в основном проживало рус-ское население. Мы поехали туда вечером на нескольких маши-нах. Это был кортеж из 3-4 автомобилей. Было уже темно. Когда мы выезжали из Грозного, нам сказали, что дальше ехать нельзя, опасно. Мы выключили фары и поехали дальше. На обочине мы

80

видели группы вооруженных людей, посты ополчения. А потом перед нами предстала горящая станица — было огромное зарево, горело много домов. По нашим данным, там было 20 убитых. Бы-ло разрушено несколько десятков домов. Ополченцы нам сказали, что войска бьют прямой наводкой по дороге, по всему движуще-муся, что у них есть приборы ночного видения.

Днем с вертолетов или самолетов ракетами расстреливали лег-ковой транспорт. Случаев уничтожения транспорта было много. В частности, был уничтожен автомобиль-фургон, который вывозил раненых и трупы. Группа парламентеров периодически ходила с белым флагом рядом с этим фургоном. На нем был нарисован большой крест — было понятно, что это за автомобиль. Чеченцы всегда забирали своих покойников. Они обходили все лесополосы вокруг дороги, по договоренности с командованием собирали трупы и увозили. Вот такой расстрелянный фургон с ранеными мы видели. От него остался только обгорелый остов.

В следующий раз мы приехали в Чечню 30 декабря. Мы объе-динились с группой Ковалева и встречали там Новый год. В ново-годнюю ночь мы наблюдали, как горит Грозный. При этом теле-программа "Вести" — единственное, что принималось в подвале дворца, — говорила голосом Сорокиной: «Похоже, чеченский кри-зис близится к развязке. Новогодняя ночь в Грозном, несмотря на противостояние сторон, видимо, пройдет спокойно. Активность с обеих сторон снижается...». И больше ни слова. Именно в этот мо-мент можно было, рискнув, подняться из подвала, выйти на пло-щадь и видеть, как горит буквально весь Грозный. Не горело, как оказалось, одно-единственное здание напротив парадного подъез-да дворца — гостиница "Кавказ". Но из этой гостиницы нещадно лупили снайперы. В мраморном парадном холле Рескома, с его ог-ромными окнами, я чувствовал себя очень неуютно, как мишень.

В подвал приносили не только чеченских раненых, но и ране-ных российских солдат, которым оказывали там помощь, прино-сили русских мирных граждан. Самое сильное впечатление оста-вил старик Обозин. Через площадь стоял дом, который в Грозном назывался "Пятое жилстроительство" — огромный пятиэтажный дом, занимающий весь квартал между двумя соседними площадя-ми. Он горел трое суток — с 31 декабря по 2 января. Этот старик сумел выбраться оттуда с четвертого этажа. Он был весь обож-жен, ему было 87 лет, он говорил, что командовал полком в Вели-кую Отечественную войну. Старик этот оставил в горящем доме свою парализованную жену, военврача. Он не мог ее вытащить. Еще одна женщина была из дома неподалеку. Я спросил у нее: "Может быть, у вас был какой-то штаб, вооруженные солдаты?" Говорит: «Ничего не было. Был простой жилой дом. Нас там оста-валось несколько человек, дом был в основном покинут. Мне не-

81

куда было деться. У меня ни родных, никого». Она рассказывала, что подъехал БТР, развернулся, шарахнул по окнам — и все. Она была изранена. Как-то добралась до дудаевского дворца, и ее прове-ли в медсанбат. Она плакала — одна, лишенная всякого имущества.

А. ЛАРИН. Вы сказали, что слышали от Бабичева такое своеоб-разное гуманистическое высказывание о нежелании наматывать людей на гусеницы танков. А наш предыдущий свидетель говорил, что во дворе штаба Бабичева расстреливали чеченцев. Как вы пола-гаете, можно ли совместить столь взаимоисключающие вещи?

О. МУСТАФИН. Я не могу сказать, что это взаимоисключаю-щие вещи в свете того, что происходило. Но сам Бабичев во вре-мя разговоров с нами произвел на нас хорошее впечатление. У него не было жесткого неприятия ни к депутатам, ни к журнали-стам. У него не было резко отрицательного отношения как у дру-гих. Более того, командиры делали ему доклады в нашем присутс-твии, в том числе сообщали о потерях. Тогда нам бросилось в гла-за, что данные о потерях, которые объявляли официально по те-левидению, не соответствовали тому, что мы слышали в военных частях. Реальные потери были по крайней мере на порядок, если не на два, выше того, что официально объявлялось. Бабичев при нашей первой встрече сказал нам следующее: "От меня ничего не зависит. Я получил приказ. Давайте так — я завтра до восьми ут-ра отсюда не тронусь. Езжайте в Грозный, связывайтесь с Моск-вой, и пусть в Кремле решают, пусть остановят это. Я вам обе-щаю, что я до этого времени никуда не пойду".

Мы действительно сели в машину, стремглав полетели в Гроз-ный и всю ночь пытались дозвониться до Москвы... Колонна Ба-бичева стояла на месте едва ли не две недели. И потом он не по-ехал по шоссе, не давил людей, он пошел вокруг и по полям вышел на Грозный. Относительно этих расстрелов я не знаю, что сказать. Думаю, что и чеченские ополченцы не ангелы.

И еще один эпизод тех дней. Мне довелось побывать в святая святых — радиорубке в подвале дворца. Мы были вместе с Ковале-вым, когда шли переговоры по радио с командирами остатков час-тей 131-й Майкопской бригады. Шли переговоры о том, как со-хранить им жизнь. Чеченцы наконец сказали: «Мы вас отпускаем даже с боекомплектом, уходите и расскажите, что здесь делается».

Это было 1-2 января, когда майкопцев на окраинах Грозного: фактически добивали. Чеченцы действительно были полны решимости отпустить к своим. Но вокруг была полная неразбериха, и не всегда можно было разобрать, кто в кого стреляет. Пленные солдаты, которых я видел в подвале здания у Дудаева, не знали и не понимали, где они находятся...

82

Опрос свидетельницы Хеды Мацаевой

Педагог, жительница Грозного

Бомбежки лагерей беженцев в с. Шалажи.

Бомбежки и артобстрелы Грозного и его пригородов до ввода войск (ноябрь-декабрь 1994 г.).

Гибель мирных жителей, преступления про-тив мирных жителей.

Фильтрационные пункты. *

Х. МАЦАЕВА. Сначала я хотела бы рассказать о некоторых со-бытиях со слов моей сестры Яхи, которая присутствовала, когда обнаружили труп Надежды Чайковой. 1 апреля 1996 года она еха-ла из Грозного в селение Шалажи. Утром около 9 часов у поворо-та к селению, в пятнадцати метрах от дороги, собралась толпа лю-дей. Женщины причитали, кричали, что обнаружили труп женщины. Они говорили, что эта женщина не из селения Гехи. Они останавливали по дороге машины и просили подойти и опо-знать труп.

Яха подошла ближе. По ее рассказу, это был труп молодой женщины лет 30, руки у нее были в глине. Ни маникюра, ничего на руках не было. Но с внутренней стороны были следы уколов. Я переспросила сестру, потому что не слышала от других про такое. Она сказала, что точно, были. Она занималась медицинской по-мощью и не могла спутать. Были следы от уколов. Из этого мы заключили, что над ней, видимо, издевались наркоманы, кололи ее, а потом убили. Местные жители говорили, что труп появился ночью.

В этот день в селении Шалажи был сход граждан. Приехали представители федеральных войск, наши старейшины. Заключался- договор. Яха рассказывает, что люди боялись подписывать его. Они слышали, что в Катыр-Юрте отдали 150 млн. руб. и машину джип за то, чтобы подписать договор. В Шалажи такого не было. Они договорились. Было признано, что селение было всегда оппо-зиционно Дудаеву, и то, что было в Катыр-Юрте, повториться не может. Но все были настороженны. В Шалажи было много бе-женцев — из Орехово, из Старого Ачхоя.

Однако опасения оправдались. В ночь с первого на второе по-летели самолеты. Раздались взрывы на окраине села. Через неко-торое время в небольшую больницу села Шалажи (это скорее ма-ленькая санчасть, где могут оказать первую помощь) привезли раненых. Их везли с другого конца села на машинах, не включая фары, потому что боялись привлечь внимание. Раненых было очень много. Но могло быть больше. Слава Богу, заранее были

* 4,8,9,13,18,17,20,28,38.

83

подготовлены подвалы, и люди прятались в них. Была ранена женщина, которая бежала в подвал. Она скончалась до того, как ее привезли в больницу. Старик Гелани Ваганов скончался в больнице, Кейна Ваганова, его сестра, умерла сразу. Было много раненых детей. Они буквально истекали кровью, их не успевали перевязывать. Одному ребенку осколок попал в почку. Были очень тяжелые ранения. Конечно, те, кто оказывал помощь, были бессильны, но доставить людей туда, где бы им оказали более квалифицированную помощь, они не могли.

Все происходило поздно ночью. Шум, крики, гам. Яха говори-ла, что она чувствовала полную безысходность. После бомбежки все заволокло дымом, и от этого дыма горчило во рту, было тяже-ло дышать, люди задыхались. Те, кто находился на вершине, спус-кались вниз, в село, потому что там было легче дышать.

На следующий день приехало много журналистов, они отсняли подвалы, в которых укрывались беженцы, так как в основном по-страдали беженцы. Следующей ночью в 18.40 и в 24 часа было две бомбежки. Были разгромлены те подвалы, в которых люди скрывались в первую ночь. Все село было возмущено.

Воронки, по описанию сестры, были 7-8 метров глубиной и 10-12 метров диаметром. По ее рассказам, треть села полностью раз-рушена. Лагеря беженцев "Рассвет" и "Раздолье", которые нахо-дились на территории Шалажи, тоже полностью уничтожены. Точное количество жертв ей посчитать не удалось. По ее словам, ранено было около 80 человек, погибло в ее присутствии трое.

Я сама с северо-запада Чечни, и поэтому у меня очень много родственников в селах, которые подвергались бомбежкам. Я знаю свидетелей этих бомбежек. В Рошни-Чу я побывала сама. Результаты бомбежек везде чудовищны. По образованию я историк. Меня возмущает эта война. Она ведется без всяких правил. Это самая циничная из известных мне в истории войн.

В начале войны, до 26 декабря, я находилась в Грозном, так что первые бомбежки были при мне. В самом начале мы даже не умели прятаться, бегать в подвал. Я вообще боялась подвала — боялась, что там нас засыпет. Казалось, что эти бомбы летят именно на нас.

Первая бомбежка, которую я помню, произошла до официаль-ного объявления ввода войск — между 26 ноября и 11 декабря. Точную дату я сказать не могу, но уже тогда были первые жертвы. Я проживаю в районе, где жил Дудаев. Этот район особенно подвергался артобстрелу. Бомбилась Старопромысловская трасса. Еще ходил транспорт, пассажирские автобусы. И первыми жерт-вами были пассажиры автобуса. В результате такого авианалета погибли трое, и среди них Липиева Ирина, жительница Грозного, моя соседка.

84

М. ПОЛЯКОВА. Это был просто пассажирский автобус, без во-енного сопровождениями?

Х. МАЦАЕВА. Тогда не было военных, не было никакого сопро-вождения, обычный рейсовый автобус. Там были дети, женщины. Было много раненых.

В двадцатых числах декабря авианалеты стали чаще повторяться. Уже были налеты на город. А потом стали наноситься точечные удары по коттеджу, где проживал Дудаев. Все коттеджи вокруг до-ма Дудаева были разнесены до кирпичика. Население, которое там проживало, в основном было русское. Погибли мирные жители. А дудаевский дом остался цел.

В селении Шалажи я находилась с 26 декабря. Это селение ос-тавалось более или менее спокойным, как и Орехово, Старый Ач-хой, где не было боевиков и куда уезжали мирные жители. До се-редины февраля мы жили довольно спокойно, налетов не было, мы видели только зарево пожарищ со стороны Грозного. А с се-редины февраля федералы начали беспокоить и эти районы.

В конце февраля был очередной авианалет. Бомбы упали на до-рогу недалеко от селения Орехово, на повороте к селению Шала-жи. Бомба разорвалась рядом с автобусом. Погибли две женщины и ребенок. Было много раненых. Взрывы были видны с крыши на-шего дома. Было видно, как самолеты сбросили эти бомбы и улете-ли. Потом мы узнали о жертвах.

Было два самолета, как в кино, как будто это были ино-странные самолеты. Прилетали, сбрасывали бомбы и улетали. Они были черного цвета, как семечки. Делали три-четыре кру-га, вылетали бомбы, а потом огненные шары. Потом это стало для нас обыденной картиной. Даже увидев эти самолеты, мы не бежали в подвал. Была какая-то боязнь, страшно было бежать. Они летели, и мы видели пулеметчиков, которые там сидели и стреляли. Поселки не только бомбили, но и расстреливали с самолетов.

В. ГРИЦАНЬ. Но сейчас нет таких самолетов, чтобы с них из пу-лемета обстреливали...

Х. МАЦАЕВА. Может быть, у меня богатое воображение. Но с самолета шли пулеметные очереди. Это точно. Может быть, как го-ворится, у страха глаза велики. Но самолеты летали очень низко и оттуда были пулеметные очереди.

В феврале и в Шалажи стало трудно оставаться. Войска при-ближались к этому району, а население, эвакуировавшееся сюда, уже металось в разных направлениях по республике, люди иска-ли, где безопаснее. Куда бежать, мы не знали и вернулись домой.

Дома у меня оставался отец. Он уже преклонного возраста. Он пережил в Грозном все ужасы вертолетных обстрелов, зачисток,

85

прошел через все. В городе зимой не было ни газа, ни воды, на ог-не готовили пищу. Непонятно, как люди выжили в этих условиях. А в середине февраля в городе была зачистка.

В. ГРИЦАНЬ. Какие части ее проводили, армейские или МВД?

Х. МАЦАЕВА. Ее проводили в разных местах разные части. Но скорее всего это были внутренние войска. Отец мне говорил, по у них на голове были косынки. По описаниям разных людей, они были в разной военной форме. По рассказам отца, нашу улицу прочесывали более или менее лояльные части.

М. ПОЛЯКОВА. В чем это прочесывание выразилось?

Х. МАЦАЕВА. Это прочесывание выразилось в том, что нас ог-рабили. Но телесных повреждений отцу не нанесли.

Одна из зачисток проходила в жуткой форме. Они были с со-баками. Половина из них была в масках, другая половина — без масок. У нас на "Березке" есть базар, продуктовый рынок. Там отлавливали юношей 14-15 лет и старше. Якобы проверяли пас-портный режим. Их сажали в автобусы, на грузовики. Матери старались отбить сыновей. Крики, лай собак. В общем, страшная, картина. Я была свидетельницей такой облавы.

Еще эпизод из нашей фронтовой жизни. У нас в районе был донос — и в очередной раз оцепили квартал. Где-то нашли ору-жие, и по подозрению к причастности были задержаны трое мо-лодых людей. Насколько они были виновны, это их было оружие или нет, судить не берусь. Джанчураев Ахъят, ему 80 лет, являет-ся старейшиной в нашем районе пользуется очень большим авто-ритетом. И вот его тоже забрали в ГУОШ, может быть, потому, что он попросил, чтобы этих ребят не брали. Люди были очень возмущены этим фактом: он старик, у него в эту войну погибла дочь — пошла за водой, и ее убил снайпер, он и так сгорбленный от всех несчастий этой войны... Его поместили в фильтрационный лагерь, в ГУОШ в районе "Березки": И мы, женщины, человек 40, собрались и пошли с требованием, чтобы его освободили. Там стоит особая часть. Там вообще непонятно, кто в какой форме — кто в майках, кто в плавках. Забор оцеплен колючей проволокой" охраняется собаками. Когда мы туда пришли, там уже находилась группа женщин, которые требовали выдать своих родственников. Одна русская женщина требовала выдачи своего мужа. Они вы-пустили собак, и дальше мы не могли пройти. Пулеметчик сидел на заборе и направлял на нас пулемет, смеялся, фотографировал. Это была отвратительная картина. Мы никак не могли дождаться кого-нибудь из командиров, чтобы поговорить о судьбе этого ста-рика. Мы стояли там четыре часа. В конечном итоге нам удалось его освободить.

86

М. ПОЛЯКОВА. Скажите, предупреждало ли федеральное ко-мандование местное население о начале боевых действий, чтобы люди могли на это время покинуть свои дома?

Х. МАЦАЕВА. Со стороны федеральных войск не было никаких попыток в этом отношении. Местная администрация, муниципаль-ные власти давали автобусы. Предлагали выехать только наши ме-стные власти. Автобусы были предоставлены, в частности, русскому населению одного из районов Грозного. Разумеется, этого было не-достаточно.

М. ПОЛЯКОВА. Известны ли вам случаи, когда со стороны во-енных чинились препятствия мирным гражданам, которые пыта-лись покинуть места боевых действий?

Х. МАЦАЕВА. Таких случаев было много. Моя сестра с детьми пыталась покинуть республику. Их дважды вернули из селения Шалажи — требовали какие-то справки для выезда с детьми. У нее было пятеро малолетних детей.

Еще один факт. 24 февраля этого года я была свидетельницей передвижения большой колонны бронетехники. Это были машины БМП с пехотой — новенькие машины, на них сидели солдаты в одинаковой новой форме. Часть только что вошла в город. Я насчи-тала около 70 машин БМП. Что меня поразило, так это красные знамена на всех этих машинах. Если мы до сих пор видели пере-движение техники в основном с трехцветными флагами, иногда — красным, иногда — с каким-то другим, то здесь все машины были с красными флагами.

И. ГЕРИХАНОВ. Предположим, Грозный отстроят, экологию восстановят. Скажите как педагог, каково восприятие детьми всего происходящего — им в Чечне жить.

Х. МАЦАЕВА. Мои ученики, это дети 14-16 лет, многие из них на войне, многие погибли. Дети бегут из дома на войну и прежде всего дети так называемых оппозиционеров.

И. ГЕРИХАНОВ. Как они воспринимают то, во имя чего поги-бают брат, сестра, отец? Как они это объясняют себе, другим?

Х. МАЦАЕВА. Они знают, что их родные погибают за свою зем-лю. Дети понимают, как есть. Пришел враг, пришел агрессор. От него надо защищаться, от него надо спасаться. А другого выхода, кроме вооруженного сопротивления, они просто не видят.

87

Опрос свидетеля Отто Лациса

Обозреватель газеты "Известия",

бывший член Президентского совета

Неконституционность действий президента РФ.

Роль президентского окружения в принятии государственных решений.

Геноцид. *

О. ЛАЦИС. Я не бывал в Чечне, однако располагаю информа-цией об обсуждении вопроса чеченской войны в Президентском совете, членом которого я являлся.

Прежде всего хочу сказать, что за все время чеченской войны вопрос о ней на совете ни разу не обсуждался, более того, в полном составе он даже не собирался, по крайней мере до моего выхода из совета. Были лишь так называемые встречи президента с отдель-ными членами совета по тем или иным вопросам. Я участвовал в большинстве таких встреч. Там ставились экономические, полити-ческие вопросы, но только не касавшиеся Чечни.

Я входил в группу членов Президентского совета, которая тре-бовала его созыва для обсуждения вопроса о чеченской войне, ко-гда война началась. 27 декабря 1994 года происходило заседание Экспертно-аналитического совета. Он работал более регулярно, и часть его членов была одновременно и членами Президентского со-вета. Заседание было посвящено чеченскому вопросу. Но, как было объявлено, не его обсуждению, а информации по этому вопросу.

Пришел секретарь Совета безопасности Лобов и проинформи-ровал нас о том, что происходило накануне 28 декабря на заседа-нии Совета безопасности, о котором официально сообщалось лишь то, что оно было. Он проинформировал нас тоже не очень подроб-но. Из некоторых его фраз у меня сложилось четкое мнение, что готовится штурм Грозного. Раньше речь шла о концентрации войск в Моздоке, позже о необходимости перехода границы Чечни и кон-центрации сил вокруг Грозного. Но о полномасштабной войне и штурме Грозного открыто не говорили, старались создать впечатле-ние, что все это делается для того, чтобы принудить Дудаева к пе-реговорам о восстановлении конституционного порядка.

Соответствующие ультиматумы, как мы помним, предъявлялись, но согласия от Дудаева никто не ждал. Ультиматум был предъявлен после концентрации войск у границы. Срок его кончался 12 декаб-ря, а наступление началось 10-го, то есть до того, как срок истек. Значит, не хотели и дожидаться ответа Дудаева. Поэтому так называемые демократические политики и протестовали против действий администрации. Они не оспаривали конституционную обязанность президента Б. Ельцина оберегать территориальную целостность

* 1,2,48.

88

России, но были против начала военных действий без того, чтобы были исчерпаны все попытки мирного решения, без того, чтобы было сделано все возможное, чтобы убедить, доказать населению Чечни, что это война против незаконных вооруженных формиро-ваний, а не война против населения.

Мы довольно дотошно расспрашивали Лобова. Он очень на-стойчиво некоторые вещи отрицал и я почувствовал, что именно то, что он отрицает — готовится. У меня создалось впечатление, что штурм вот-вот состоится. И я ему задал прямой вопрос: "Вы должны понимать, что штурм Грозного сейчас имел бы очень тя-желые последствия, это немыслимое дело. Не готовится ли такой штурм? Он сказал: "Нет, никакого штурма не затевается".

Я повторяю: это было 27 декабря, а 28-го начался штурм Гроз-ного. 26-го было заседание Совета безопасности. Я исключаю, что на нем не было принято решение о штурме, который начался че-рез день. Значит, представитель одной президентской структуры в глаза обманывал членов другой президентской структуры.

В этот же день восемь членов Президентского совета, присутст-вовавших на заседании Экспертно-аналитического совета, подписа-ли письмо президенту с просьбой созвать совет для обсуждения положении в Чечне. Письмо было передано Филатову, поскольку он вел заседание этого совета. Он обещал передать его президенту, и я не сомневаюсь, что он это сделал. Но ответа мы не получили.

М. ПОЛЯКОВА. Высказывал ли Филатов свое отношение к этому вопросу?

О. ЛАЦИС. Напрямую и развернуто — нет. Скорее, это были какие-то сочувственные междометия.

М. ПОЛЯКОВА. Кто, кроме вас, подписал это письмо?

О. ЛАЦИС. Среди этих восьми человек был и Юрий Карякин. Накануне он позвонил мне и предложил выйти из совета в знак протеста. Я сказал, что не считаю, что такие вещи надо делать строем. Каждый должен решать для себя сам. Потом я сказал, что не могу исключить, что президент жестоким образом ошибся, что он введен в заблуждение прежде всего Грачевым, который ему обещал легкую и политически выигрышную победу за восемь дней (вы помните, что на восемь дней была объявлена изоляция президента в связи с операцией носовой перегородки). Логика была ясна — общество было бы поставлено перед свершившимся фактом, а победителей не судят.

Поскольку этот план рухнул, у меня было впечатление, что президент в затруднительном положении. И тогда, как бы это ни было неприятно и обременительно, политический долг — содей-ствовать прекращению войны. Мне казалось, что, оставаясь в со--

89

вете, я еще могу этому содействовать. Это письмо подписали и Смирнягин, и Паин, и Чудакова.

В. ГРИЦАНЬ. Скажите, были ли события 26 ноября и декабрь-ские события единой спланированной операцией?

О. ЛАЦИС. Политически единой — да, организационно — вряд ли. 26 ноября работали спецслужбы, которые пытались обойтись без войск. В декабре основной действующей силой стали войска.

Но существуют конституционные ограничения. Президент не имеет права применять войска внутри страны без объявления чрезвычайного положения. Чрезвычайное положение не объявля-лось. В этом также заключается одно из грубейших конституци-онных нарушений, которое президенту ставят в упрек в связи с этой войной. Это, с моей точки зрения, прямое и не единственное правовое нарушение. Указ официально не опубликован, а неопуб-ликованные законы не подлежат исполнению.

На нарушения президент пошел только после того, как не на-шел другого выхода. Ноябрьская операция спецслужб особых проблем не создавала, потому что тогда армия не была вовлечена в конфликт. Он не вовлекал армию до тех пор, пока мог.

Этот официально не опубликованный указ был напечатан в журнале "Новое время". Его подлинность президентской админист-рацией не оспаривалась. Кронид Любарский, первый заместитель главного редактора журнала, сказал мне, что в редакцию звонили из ФСБ с одним вопросом: "Где вы взяли текст?". Это своего рода косвенное подтверждение его подлинности. Согласно этому доку-менту, общее руководство операцией возлагалось на П. Грачева.

В. ГРИЦАНЬ. Свидетель Руслан Имранович Хасбулатов гово-рил о "приватизации" этой войны президентом России. Как вы полагаете, есть ли доля истины в этой формулировке?

О. ЛАЦИС. Хочу оговориться, что здесь мы переходим из области фактов, которые мне известны, в область догадок. Я считаю, что в государстве не может быть ничего частного применительно к президенту. Что делает президент — государственное по определе-нию. В данном случае это отягчающее обстоятельство. Любое дей-ствие президента есть государственное действие. Если и существует что-то частное, то это группа окружающих его политиков, вернее, не одна, а минимум две или больше. Конечно, президент должен советоваться с разными людьми, воспринимать разные точ-ки зрения. Но равносилие иногда нарушается. Во время событий в Первомайской у меня, например, сложилось впечатление, что он слушал один круг, а другие нет, что он слушал как бы одним ухом.

Это скорее была частная война одного из кругов в окружении президента. Не того круга, который связан с его официальным по-

90-

мощником, и не круга правительства, потому что Черномырдин в это время был как бы в стороне. Создавалось впечатление, что одна из целей — оттеснить Черномырдина и выдвинуть Сосковца, если бы операция была успешной, если бы получилась восьмидневная победоносная война. (В самом начале был создан штаб "по коорди-нации действий" во главе с Сосковцом, потом он куда-то исчез.)

Есть некоторые косвенные признаки, показывающие, что кто--то этого хочет. Напомню о письме Коржакова Черномырдину (оно было опубликовано), в котором он прямо дает указание пре-мьеру, что надо поручить решить вопрос (а вопрос этот сводился к контролю над нефтяной промышленностью и нефтяным экс-портом) комиссии во главе с Сосковцом. Однако вопрос этот кон-тролирует, понятно, Черномырдин.

После того как стало известно, что войска идут от Моздока че-рез Ингушетию в Чечню, числа 11 декабря, днем, мне позвонили от имени Сатарова и попросили срочно приехать в Кремль. А я только что по телевидению увидел все, что там происходит. Нака-нуне было странное заявление Илюшина о госпитализации Ель-цина по поводу носовой перегородки. И меня в этот момент не так поразило наступление, как вот это заявление. Было очень по-хоже на 19 августа 1991 года. Вдруг объявляют, что президент бо-лен, что сам он не может об этом объявить. А почему не может, если операция не экстренная, а плановая? И никакого заключе-ния врачей нет. И премьер, который должен заменять президента, не выступает, а выступает всего лишь старший помощник пре-зидента. У нас, правда, нет законной процедуры определения спо-собности или неспособности президента исполнять свои обяза-нности, нет никакой обязательной процедуры обследования со-стояния здоровья высших должностных лиц, как не разработана и процедура замещения. Только указано, что в случае неспособно-сти президента исполнять свои обязанности его должен заместить премьер. Но как это должно оформляться, как происходить — неизвестно... Мне сразу вспомнился Форос...

Когда я приехал, там уже были Сатаров, Смирнягин, Людмила Георгиевна Пихоя — референт президента, и Краснов, который был представлен как руководитель аппарата Батурина. Было сказа-но, что Батурин и Илюхин прийти не могут. Пришел Костиков, как бы по зову сердца, потому что он был освобожден от должности пресс-секретаря, но новый пресс-секретарь еще не был назначен.

Костиков с Сатаровым должны были давать брифинг и для вер-ности хотели посоветоваться, как объяснять то, что происходит, отечественным и зарубежным журналистам, а через них отечест-венной и зарубежной общественности. И вот они с нами хотели советоваться, как объяснять. Я попросил, чтобы сначала они нам все рассказали. Я обратился к Людмиле Георгиевне Пихоя с вопро-

91

сом, зная, что она достаточно близкий к президенту человек: «Скажите, кто управляет страной?», и изложил свои сомнения. Она ответила, что страной управляет Ельцин. Я сказал совершен-но искренне: «Вы меня очень утешили, но ведь у президента была операция». Она сообщила, что Ельцин два часа был под общим наркозом. «Тогда почему же не было передано управление Чер-номырдину?» — спросил я. На что Людмила Георгиевна сказала, что Борис Николаевич никогда никому ничего не передает. Это звучало не очень убедительно. Операция есть операция. Два часа -это много, когда у человека в руках черная кнопка. И, кроме того, ни один врач, даже при самой простой операции, никогда не дает стопроцентной гарантии благополучного выхода из наркоза...

После этого мы заслушали последнюю информацию о том, что происходит в Чечне: из МВД и от других людей. Одна значимая, как мне кажется, деталь: Сатаров сказал, что накануне, то есть 10 декабря, поздно вечером, уезжая из Кремля, он, помощник прези-дента по связям с общественными организациями, был в полной уверенности, что до 12 декабря ничего не произойдет, произошло же 11-го. Эта деталь, известная мне из первоисточника, свидетель-ствует о том, что люди из круга помощников президента в то время были отстранены, не участвовали в принятии решений. Кстати, и в заседании Совета безопасности, принимавшем решение о начале войны, советник президента по национальной безопасности Бату-рин не участвовал. Полагаю, что он не одобрял эту операцию. Но он лояльно не одобрял: он отказывался разрабатывать и поддержи-вать, но не подавал из-за этого в отставку. В это время ему дали другое поручение — он руководил группой, которая готовила и пи-сала текст очередного годичного послания президента Федерально-му Собранию. Этим Батурин и занимался. Он был отстранен от всякого обсуждения разработки операции в Чечне.

М. ПОЛЯКОВА. Скажите, кто по своим полномочиям может и должен участвовать в принятии решения о вводе войск?

О. ЛАЦИС. Решение такого рода, как использование войск в Че-чне, не может принимать никто, кроме президента. Но и он не впо-лне свободен — он должен спросить у Федерального Собрания.

И. ГЕРИХАНОВ. Мой вопрос касается заседания совета 27 де-кабря 1994 года. Конституционным судом Российской Федерации было установлено, что П. Грачев дал слово офицера и министра, обороны, что с 11 по 20 декабря все жители Чеченской Республики встретят танки и войска с цветами и с белыми платками. Доводи-лось ли это его обещание до сведения вашего совета Лобовым?

О. ЛАЦИС. Об этом я не слышал. Лобов говорил только об обсуждении на заседании Совета безопасности 26 декабря.

92

И. ГЕРИХАНОВ. Вопрос о штурме там мог обсуждаться, но принятие решения о вводе войск состоялось 9 декабря 1994 года, когда был принят указ президента.

О. ЛАЦИС. Наверное, это так. Раз движение войск началось 11-го, значит, 9 декабря это решение и могло быть принято.

И. ГЕРИХАНОВ. Скажите, вы не знакомы с документом, где под видом эвакуации жителей города Грозного и населения рес-публики предполагалась так называемая депортация?

О. ЛАЦИС. Нет, я ничего о нем не знаю.

А. ЛАРИН. Стенографировалось ли заседание Экспертно-ана-литического совета, на котором Лобов информировал о положе-нии дел в Чечне и где возникал вопрос о подготовке штурма?

О. ЛАЦИС. Никакого особого порядка на этом заседании не бы-ло. А общий порядок таков: Филатов нам сообщал, что все заседа-ния стенографируются и о них информируется. Заседания прохо-дили рядом с кабинетом Филатова, раньше это был кабинет Горбачева, а еще раньше — зал заседаний Секретариата ЦК. Это пятый этаж в первом подъезде на Старой площади. Длинный стол, где вмонтированы микрофоны. И все, что говорилось, записывалось на диктофон и расшифровывалось без нас. Стенографистки не си-дели, поэтому я не мог видеть, как происходит запись.

А. ЛАРИН. Как в Писании сказано: имеющий уши, да слышит. А вам не доступны были эти тексты?

О. ЛАЦИС. Стенограмм нам никогда не показывали. Мы их не читали и не правили.

В. ГРИЦАНЬ. Как вы полагаете, можно ли говорить о государ-ственном терроризме в отношении чеченского народа?

О. ЛАЦИС. Я не думаю, что государство изначально ставило такую задачу. Цели его субъективно, может быть, были другие. Но фактически идут полномасштабные военные операции, штур-муют населенные пункты, при этом уничтожаются мирные жите-ли. Подобные действия объективно являются государственным геноцидом. То есть целью государства не является уничтожение населения, но целью государства является приведение к покорно-сти путем устрашения. Это государственный террор, не избира-тельный. Он направлен против всего населения для того, чтобы запугать определенные враждебные политические силы. Кроме того, поскольку речь идет о малочисленном народе, об ограничен-ной среде обитания, объективно это есть геноцид.

93

Опрос свидетельницы Марии Эйсмонт
Корреспондент газеты «Сегодня», Москва

Самашки после второй "зачистки".

Бомбежки дорог и населенных пунктов после объявления Ельциным о прекращении боевых действий (апрель 1996 г.).

Состояние мирного населения в Веденском районе (апрель 1996 г.). *

М. ЭЙСМОНТ. Расскажу о моей последней поездке в Чечню, Мы приехали 26-27 марта 1996 года и выехали в Самашки сразу после второй "зачистки". Однако вся западная Чечня была блоки-рована, почти на каждом километре был блокпост. Мы пытались проехать в село с разных направлений, и всякий раз нас останав-ливали, узнав, что мы журналисты. Мы добрались до Серноводска, откуда нас завернули, сказав: "Не надо туда ехать, вам там нечего делать, тем более что там уже совершенно не на что смот-реть". Это говорили ребята, которые участвовали в этой операции.

В Самашки мы попали дней через пять совершенно случайно. С коллегами из "Общей газеты" мы искали Надежду Чайкову и добрались до какого-то села, оказалось, что это Самашки.

Когда мы въезжали, то увидели 2-3 целых дома, похоже, это были единственные сохранившиеся дома. В селе не было ничего, кроме развалин. И среди них ходили люди. Мы обратили внима-ние на это совершенно бесцельное хождение людей по селу. Они тихо говорили, кто-то плакал. Многие имели явные психические расстройства. К нам подошла женщина, было видно, что она со-вершенно безумна. Видимо, она пережила штурм. Другая женщи-на плакала и говорила: «Почему моего сына расстреляли, он нико-гда не был боевиком, ему 20 лет, за что?». Нас окружили, говорили: «Хорошо, что вы приехали».

После штурма 7 апреля 1995 года я тоже была в Самашках. Тог-да там оставалось еще много целых домов. Мы видели воронки необычных бомб. Чеченцы их называют глубинными. Видимо, это фугас, но очень большой. Гигантская воронка радиусом 6-7 метров глубиной 5 метров. По краям воронок лежал убитый скот. Трупы все к этому времени уже захоронили. Люди рассказывали нам ужасы, которые там пережили. Многие жители Самашек по всего пережитого находятся в состоянии тихого помешательства.

31 марта 1996 года вечером выступил Ельцин с объявлением прекращении боевых действий. Кто-то поверил, кто-то нет. Мы ж решили поехать в горы, в район Ведено. Это юго-восточная Чечня. В последнее время там были сильные бомбежки, но мы сочли, что после заявления президента, хотя мы и не очень ему поверили, их

* 1,10,11,13,16,37,38.

94

не будет. И вот 2 апреля мы направились в Ведено через Шали. У выезда из Шали есть блокпост, и обычно по пропуску там пропус-кали. А пропуск берут у главы администрации. Пост был хороший. Его боевики очень любили — за бутылку водки там вежливо про-пускали. Ребята стояли там молодые, им не нужно было ни с кем вступать в конфликт. Нас тоже пропустили. А дальше от Шали до-рога идет через Махкеты, Хатуни, Элистанжи и Ведено, и она не заблокирована.

Должна отметить, что после указа президента интенсивность бомбежек значительно усилилась. Бомбили, как по расписанию, — как только рассеивался туман и вставало солнце. Чтобы пикиро-вать, нужно солнце. В зависимости от погоды они начинали бом-бить с 12-13 часов и заканчивали к 6 вечера. Иногда бомбили каж-дые 15-20 минут. Бомбили дорогу, делая по несколько заходов. До-рога представляла собой ряд воронок от бомб, и эти воронки буква-льно наползали одна на другую. Проехать было очень сложно. Тем не менее мы проехали в небольшой перерыв между бомбежками.

На моих глазах самолеты делали до 30 заходов в день, а, может, и больше. На дороге валялись их железные остовы подбитых машин. При этом официально заявлялось, что, боевые действия не ведутся.

Эта дорога — единственный путь, по которому шли беженцы. Я не видела, чтобы попадали в беженцев. Но местные жители гово-рили, что когда из Дарго эвакуировались люди, то их обстреляли (то ли с самолетов, то ли из танков). Там, рядом с Элистанжи, позиции 506-го мотострелкового российского полка. И там есть совершенно открытый участок поля (примерно километр), где негде спрятаться, и именно этот участок простреливался.

Я не знаю, видят ли те, кто бомбит, тех, кто идет по дороге, ви-дят ли они, что это беженцы, или они просто видят движущуюся цель. Но дорога простреливалась. Никакого коридора — об этом я могу свидетельствовать — до 5 апреля, пока я там была, для бе-женцев предоставлено не было. Это Ножай-Юртовский и Веден-ский районы, юго-восточная Чечня. Дорога действительно не бы-ла заблокирована, но она бомбилась. Причем это единственная дорога, по которой все ездят: и журналисты, и беженцы, и боеви-ки. Это единственная дорога для людей, которые хотят попасть из Махкеты в Ведено и обратно или из Шали в Ведено.

Кроме того, я свидетельствую, что боевые действия не только не прекращались, но увеличилась интенсивность бомбежек. Я свидетельствую, что федеральные войска после 31 марта пред-принимали крупномасштабные войсковые операции. Иначе, как назвать их новый рейд? После 31 марта они заняли Белтогой, по-дошли к Дарго, подошли к Беною. Они продвинулись на 10-15 км вглубь. Это никак нельзя назвать ответом на провокацию боеви-ков. Когда фронт перемещается на 10, 15, 20 километров, это уже

95

наступление федеральных войск, а не превентивные меры против боевиков. Войска стояли в марте под Сая-Саном (Ножай-Юртовс-кий район). После указа Ельцина они прошли дальше и дошли до Дарго. Когда мы там были, они брали Дарго.

Боевики, конечно, просачивались, "как вода сквозь пальцы" — цитирую Басаева. К тому времени, когда мы там были, значитель-ная часть боевиков была опять на равнине. Очевидно, что все эти бомбежки и обстрелы прежде всего задевали мирное население.

Я могу свидетельствовать о состоянии, в котором там находит-ся мирное население. Мы прожили в Ведено три дня. Все дети со страшными бронхитами, все простужены, лекарств нет. Они но-чуют в подвалах. Днем, как только самолеты начинают летать, де-тей снова загоняют в подвал. Бомбежка закончилась — они из подвалов выбегают, а если опять бомбят — опять в подвал. Жите-ли находятся в состоянии стресса.

Я пробыла там три дня, и у меня было состояние на грани сры-ва. Постоянное нервное напряжение. Само Ведено тогда не бомби-ли. Бомбили окраины. Самолет летит, но кто знает, куда он будет бить... Естественно, все кричат, женщины кидаются кто куда, даже овцы в ужасе мечутся, не зная, куда бежать. Дети сидят в подвале и говорят: «А мы учиться хотим, мы в школу хотим. Ну почему они нас бомбят?». Говорят без злобы. Жалко этих детей. Они все больные. Какие-то лекарства у нас были, мы им дали. Был аспи-рин, еще что-то... Дети хотят играть. Они самолеты узнают и слышат, когда я их еще не слышу. Они по звуку скажут, что там летит, кто стреляет. Пятилетние дети! Они могут сказать: «Это — -СУ-25. А это он из пулемета, а это уже ракета, а это — бомба»...

В. БОРЩЕВ. Кроме бомбардировки дороги, что еще препятствовало эвакуации мирного населения из тех районов, которые под-вергались бомбардировке, обстрелу?

М. ЭЙСМОНТ. Больше никаких препятствий не было. Феде-ральных войск вблизи не было. В принципе люди могли уехать, но они рисковали. Никто никакой эвакуацией не занимался. Люди были предоставлены сами себе. Они метались, не знали — то ли им уезжать, то ли нет.

А. ЛАРИН. Вы говорите, что ребятишки хорошо разбираются в музыке самолетов. А вы не научились различать их за время пребывания там? Какого типа самолеты бомбили дороги?

М. ЭЙСМОНТ. Думаю, это были СУ-25. Я немного научилась их различать. Мы жили на окраине Ведено, там был пригорок и вышка, и они сделали три захода на эту вышку. Я хорошо разглядела эти самолеты, да и люди говорили, что это СУ-25.

96

День четвертый
23 апреля 1996 года

Опрос свидетеля Аркадия Янковского

Депутат Государственной Думы РФ, Новосибирск

Встречи с Дудаевым (январь-февраль 1998 г.).

Обстрелы населенных пунктов, преступления против мирных жителей.

Положение пленных российских солдат. *

А. ЯНКОВСКИЙ. Я был три раза на Северном Кавказе, дважды встречался с Дудаевым. Первая поездка была 7-11 января 1996 го-да. На встречу поехали я, мой коллега депутат Константин Боро-вой и трое журналистов, в числе которых была трагически по-гибшая Надежда Чайкова — корреспондент "Общей газеты".

Самое первое впечатление – безумные и бездумные действия вооруженных сил. Мы провели там четыре ночи, останавливались в разных населенных пунктах. И каждую ночь шел обстрел. Не всегда того села, где мы ночевали, но канонаду слышали всегда.

Дорога к Дудаеву была сложной, она проходила через село Бамут. Село было практически уничтожено. Мы сделали там останов-ку перед дорогой через перевал. Мирных жителей там не было был только военный комендант и несколько боевиков. Это не была какая-то серьезная база чеченских формирований, но это было ме-сто, регулярно обстреливаемое из артиллерийских орудий. Во время ночевки в трех километрах от Бамута мы это слышали своими глазами видели последствия.

Наша поездка была опасной. Постоянно была угроза обстрела с вертолетов. Ситуация сложилась парадоксальная: члены парламента России едут под охраной боевиков, тех самых, с которыми воюет Россия. Но мы боялись только удара в спину, потому что угроза нашей жизни исходила от своих.

Еще три ночи мы провели в разных населенных пунктах. Встречу с Дудаевым предваряли некоторые конспиративные действия – несколько ночевок, потом ночной переезд, и днем отдых. -Наконец, в месте, не известном заранее, эта встреча произошла.

Мы встречались со многими чеченцами, я видел разрушенные дома. Приходилось встречаться с людьми, у которых погибли родственники. По рассказам я понял, что обстрелы действительно ведутся бессистемно. Нет никакой избирательности, не делается различия между военными объектами, представляющими хоть кА--

* 3,4,6,8,9,32,41,42

97

кую-то угрозу, и обычными населенными пунктами. Впоследствии это подтвердилось и моими собственными наблюдениями.

Второй раз я был в Чечне в середине февраля, месяц спустя. Снова была встреча с Дудаевым. Мы встречались уже ближе к Грозному. И снова каждый вечер я слышал артиллерийскую канонаду. Это было недалеко от Грозного, в западной части Чечни. Об-стрелы стали привычными даже для меня, а люди, которые там жи-вут, к этому относились уже спокойно. Наверное, они могли бы помечать в календаре дни, когда не было обстрелов их населенного пункта, окраины или в радиусе 3-5 километров от них.

В. ГРИЦАНЬ. Вы могли бы назвать постоянно обстреливаемые населенные пункты?

А. ЯНКОВСКИЙ. Например, Урус-Мартан. Я там был. Да и мно-гие другие. Названий некоторых сел, где мы были, я не знал — мне не говорили, а я не считал правильным спрашивать. Меня поразила одна деталь, которая у нас практически неизвестна. Во время на-шей второй встречи Дудаев принял решение и при мне отдал приказ Масхадову об освобождении новосибирских милиционеров. Я сам из Новосибирска и отчасти моя поездка была связана с проб-лемой пленных новосибирских милиционеров. Наша вторая встреча с Дудаевым длилась около четырех с половиной часов. И как раз, когда уже было решено, что новосибирские милиционеры будут обменены на радуевцев, в отношении которых Государственной Думой была принята амнистия, приехал Аслан Масхадов с докла-дом о том, что неожиданно начался обстрел села Новогрозненского. В первые часы обстрела погибли 27 мирных жителей. Масхадов приехал спустя два-три часа после начала обстрела.

Представьте наше состояние. Мы только что договорились о том, что будет обмен пленных, мы представляем Россию. Дудаев и его окружение воспринимают нас именно так. Мы только что с Боровым говорили Дудаеву, что не все должностные лица России такие, как Грачев, что есть люди, которые возмущены происхо-дящим и что-то пытаются делать... И тут же наша российская сторона наносит очередной удар. Масхадов не отрицал, что в селе есть представители чеченских формирований, но он приводил число жертв именно среди мирного населения.

Третья поездка была по приглашению Руслана Аушева в Ингу-шетию. С депутатом Гуцириевым мы пробыли там 17 и 18 марта. Изучали проблему беженцев. Очень много беженцев было из Чечни, были беженцы из Северной Осетии. Тысячи людей жили в ва-гончиках, в палатках, как попало. Мы готовили парламентские слу-шания по этому вопросу. Как только мы прибыли на территорию Ингушетии, буквально в аэропорту Назрани мы услышали звуки мощного обстрела. Аушев, летевший с нами, прокомментировал:

98

"Вот, смотрите, наша российская артиллерия производит очередной расстрел". Обстрел и для Ингушетии стал привычным явлением.

В. ГРИЦАНЬ. Как содержатся военнопленные? Соблюдает ли дудаевская сторона в этом отношении международные правила?

А. ЯНКОВСКИЙ. Дудаев, на мой взгляд, в целом придержи-вается международной конвенции о военнопленных. По край-ней мере, у него все оформлено соответствующим образом, назначены люди, определены условия содержания. Нам показа-ли все, что мы хотели. И впоследствии новосибирские милицио-неры, мои земляки, хорошо отзывались о своем содержании — -для них был неожиданным тот прием, который им был оказан. Они жили в семьях. Правда, они были в исключительном поло-жении, не как рядовые пленные, потому что их готовили к об-мену на радуевцев.

В. ГРИЦАНЬ. Их не содержали ни в ямах, ни за колючей прово-локой?

А. ЯНКОВСКИЙ. Они получали нормальное питание, у них была нормальная постель. Это совсем другая ситуация, чем в фильтраци-онных пунктах.

В. ГРИЦАНЬ. Можете ли вы назвать общее число военноплен-ных на сегодня?

А. ЯНКОВСКИЙ. Даже Дудаев не всегда обладает полной ин-формацией. Ведь берут заложников и люди, неподконтрольные Дудаеву. Для того, например, чтобы обменять их на своих род-ственников. Иногда берут, как нам рассказывали, с целью выку-па. То есть, помимо самих ополченцев, формирований дудаев-цев, есть и криминальные элементы, люди, которые просто промышляют на дорогах. Однажды, например, когда мы были в Чечне, нас догоняла машина, была попытка отобрать у нас авто-мобиль. Иными словами, обстановка там такая, что невозможно назвать какие-то точные цифры и места содержания пленных.

Я хочу сказать о проблеме погибших. Чеченцы трепетно от-носятся к своим погибшим и всегда стараются забрать трупы боевиков, чтобы предать их земле. Они показывали нам места, где захоронены российские солдаты, невостребованные трупы. На 17 марта 1996 года у них, как они говорили, порядка двух де-сятков мертвых российских солдат, которых они предлагали за-брать нашим военным, но те обычно отказывались. Видимо, пы-таясь занизить свои потери ради причесанной статистики. Наши военные не стремились обменять трупы на трупы или даже про-сто их забрать.

В. ГРИЦАНЬ. Каким оружием воюют дудаевцы?

99

А. ЯНКОВСКИЙ. Я видел автомат УЗИ. Но в основном это наше оружие, автоматы Калашникова. Очень много старого, кустарно модернизированного оружия.

М. ПОЛЯКОВА. Наблюдали ли вы попытки военных обезопа-сить мирных граждан, предупредить их об обстрелах?

А. ЯНКОВСКИЙ. Единственное, что обычно делают военные, — они предъявляют ультиматум и дают время на размышление. А за-тем методично проводятся обстрелы.

М. ПОЛЯКОВА. В какой форме предъявляется ультиматум?

А. ЯНКОВСКИЙ. Предлагают сдать боевиков и определенное количество оружия. Например, сто автоматов, если это большое село. Люди собирают деньги, идут к нашим солдатам, плохо обес-печенным как материально, так и продуктами, и покупают у них оружие, и им же его потом сдают. Я не раз слышал об этом от мирных жителей, был свидетелем продажи оружия на рынке. Как оно туда попадает, можно только догадываться, но продается оно достаточно открыто — просто лежит у всех на виду.

И. ГЕРИХАНОВ. Как Дудаев настроен в отношении перегово-ров, каких-то контактов с российскими представителями?

А. ЯНКОВСКИЙ. Мы были у Дудаева как раз в тот вечер, ко-гда в Первомайской Радуев захватил заложников. По спутнико-вой связи мы разговаривали с Кремлем. Константин Боровой беседовал с Сатаровым, звонил Батурину. Мы стали свидетеля-ми уникального события — Боровой пытался установить мост между Кремлем и Дудаевым. Вначале обе стороны отказывались говорить. Но в течение полутора-двух часов Дудаев менялся на глазах. Сначала он производил впечатление очень жесткого че-ловека, неадекватно воспринимающего происходящее. Но по-степенно напряжение спало, он согласился разговаривать с Кремлем и не обязательно с Ельциным. А вот со стороны Крем-ля шло очень долгое согласование. "Позвоните через час, еще че-рез час", — говорили нам. В конце концов был дан ответ, что пол-номочия по ведению переговоров переданы дагестанской стороне. Это было в январе. Что касается нашей второй, февральской встречи, то Дудаев тоже был в главном непримирим, но высказал ряд условий, при которых был готов вести переговоры. Это -вывод войск, прекращение военных действий, выдача военных, преступников. Военными преступниками он считал должностных лиц России, и даже называл цифру — 96 человек. Я не видел его списка. Дудаев говорил, что их прокуратура занимается этим де-лом, что они тоже готовят судебный процесс, собирают материа-лы. Говорил, что у них много материалов...

100

Опрос свидетеля Андрея Блинушева

Редактор журнала "Карта", председатель Рязанского общества "Мемориал"

Обстрелы чеченских сел (с февраля-марта 1995 г.).

Издевательства над местными жителями россий-ских военных и грабежи.

Применение игольчатых и шариковых зарядов, ра-нения ими мирных жителей.

Действия российских военных, направленные на срыв мирных переговоров (февраль 1995 года).

Положение российских военнопленных.

Пытки и издевательства в фильтрационных лагерях.*

А. БЛИНУШЕВ. В составе миссии правозащитных обществен-ных организаций и в группе Сергея Адамовича Ковалева, уполно-моченного по правам человека, я начал работать в Чечне с февра-ля 1995 года. За это время я был в девяти экспедициях разной продолжительности — от двух недель до месяца. После каждой экспедиции я составлял огромные отчеты с указанием дат, време-ни. Они находятся в правозащитном центре "Мемориал".

В феврале 1995 года шли немотивированные обстрелы сел со-предельной с Чечней Ингушетии. Например, село Барсуки под На-зранью обстреливали с бронетехники военнослужащие проезжаю-щих мимо села колонн. Горное село Аршты обстреливали с само-летов. Села западной, средней и южной Чечни обстреливали днем и в основном ночью с блокпостов, из расположения российских войск — из орудий бронетехники, минометов, крупнокалиберных пулеметов. В 9 часов вечера, как по расписанию, открывали огонь. Должен засвидетельствовать, что в ряде сел находились ополченцы или, как говорят, боевики. Но во время моего присутствия при об-стрелах ни один снаряд не упал в расположение чеченских опол-ченцев. Разрушались обычные деревенские дома, гибли мирные жители, получали тяжелые ранения дети. Это было и в Самашках, и в Ермоловке, и в окрестностях Грозного, в районе Черноречья.

Сотрудники МВД и военнослужащие на блокпостах в Чечне демонстрировали полное отсутствие воинской дисциплины, они не имели даже единой формы одежды. Подавляющее большин-ство их было в нетрезвом состоянии. Обычные проявления — откровенная грубость, вымогательство, провокации. При мне у людей отбирали деньги, автомашины, им подбрасывали боепри-пасы, без причины задерживали их, избивали, открывали у них над головами огонь. Делалось это при скоплении народа, в при-сутствии женщин и детей. Я лично составил несколько десятков актов в связи с этим. Квалифицировать это как нарушение за-конности я не могу — речь идет о ее полном отсутствии. Я го-ворю о феврале-марте 1995 года.

* 2,3,4,5,6,7,8,9,11,12,13,14,15,16,20,21,22,25,26,29,32,37,41,43,48.

101

С наступлением сумерек военнослужащие с блокпостов открывали огонь по любому авто- и мототранспорту, в том числе по специальному (ингушская милиция, "скорая помощь"), движущемуся с опознавательными сигналами и сообщающему по радио о своем передвижении. Так было в феврале 1995 года у села Са-машки, зимой и весной 1996 года у села Серноводск. В феврале 1995 года в Грозном шли бои. Производились массированные об-стрелы с применением тяжелых орудий, гаубиц, орудий бронетехники и установок залпового огня "Град" и "Ураган". Должен засвидетельствовать, что в это время чеченские ополченцы, рис-куя жизнью, вывозили из района боев оставшееся мирное на-селение, в том числе журналистов, иностранцев, приезжих.

Массированные обстрелы шли в Аргуне и Гудермесе. Я был там во время боев. В этих городах были и чеченские вооружен-ные формирования. Но я наблюдал и фиксировал массированные обстрелы жилых кварталов, несомненно, целенаправленные, в том числе с применением авиации, бомбардировщиков типа СУ, а также обстрел из гаубиц и из установок залпового огня. Я неоднократно наблюдал гибель мирных жителей, в том числе женщин, которых пытались вывезти из района боевых действий, а в Аргуне был свидетелем гибели детей. Они находились в одном из под-валов — их накрыла установка "Град". Степень разрушения этих городов была высокой — на треть это были тяжелые разрушения. Неповрежденных зданий практически не было, кроме промышленных предприятий в окрестностях.

Я был свидетелем применения игольчатых зарядов, но не скажу, были ли это авиационные бомбы или гранаты. Иголками, которыми начинены эти заряды, были утыканы даже стволы деревьев. В чеченском военном госпитале под Аргуном, где оказывали помощь всем раненым, в том числе и российским военнопленным, я наблюдал множество людей, пораженных как этими иголками, так и шариковыми зарядами. Об этом я передавал тогда репортажи на радио "Свобода" и "Эхо Москвы".

Кстати, российские органы внутренних дел, когда мы пытаемся выяснять подобные факты, отвечают, что зги заряды мы могли дос-тать где угодно, в том числе найти на любом полигоне Москвы.

М. ПОЛЯКОВА. У вас зафиксировано, какого числа, в каком месте, при каких обстоятельствах найдены эти элементы?

А. БЛИНУШЕВ. Конечно. Я свидетельствую, что такие заряды применялись в Аргуне, Гудермесе и Шали. После обстрелов, когда мы выходили из укрытий, я наблюдал свежие следы, например, на стенах домов, куда попали такие заряды. Мы это фиксировали.

В феврале 1995 года я присутствовал на третьем этапе переговоров Масхадов — Романов, наблюдал за их подготовкой и проведении-

102

ем. Могу свидетельствовать о нежелании российского военного командования и большом стремлении чеченской стороны и в первую очередь А. Масхадова провести эти переговоры. Он проявил незаурядную выдержку, чтобы убедить полевых командиров, ополченцев начать переговоры, потому что в ходе их подготовки российские федеральные части, части МВД неоднократно совершали действия, которые, на мой взгляд, можно назвать провокационными.

Например, с большим трудом удалось согласовать первый день переговоров, которые должны были проходить в станице Слепцовской, в ингушском аэропорту. Это были 20-е числа февраля 1995 года. Шел уже третий этап переговоров. С большим трудом удалось согласовать маршрут прохождения чеченской делегации, которую представляли Абубакаров, Генеральный прокурор Имаев и начальник штаба Масхадов. Было согласовано, что колонна чеченской де-легации в 10 часов утра накануне переговоров на сопредельной с Ингушетией территории будет проходить блокпост №13 и через Самашки и Серноводск проследует на Слепцовскую. А с 21.30 начался массированный обстрел Самашек. Мы пытались связаться с генералом Романовым или с кем-нибудь из его заместителей, но безуспешно. Полевые командиры, которые присутствовали на пере-говорах, реагировали на это крайне болезненно, предлагали прервать переговоры и начать боевые действия непосредственно в Самашках. Масхадов сдержал этот порыв. Потом через администрацию Ингушетии удалось выйти на Черномырдина, который обещал посодействовать прекращению огня. Огонь прекратился около половины четвертого утра, то есть фактически он продолжался всю ночь. В 10 утра при попытке приближения колонны к блокпосту №13 эскадрилья вертолетов произвела ракетный обстрел этой колонны. Последующие за этим эмоции удалось сдержать, и переговоры состоялись. Причем этот этап был довольно успешным.

Теперь о военнопленных. За время пребывания в Чечне я видел около 20 российских военнопленных, которые находились в районе чеченского расположения. Они получали питание такое же, что и ополченцы. Это я видел сам. Жили они в домах. Трое военнопленных выражали желание остаться в Чечне, опасаясь репрессий в России. Один из них, рядовой Владимир Шевченко, дал мне показание об изнасиловании тремя российскими офицерами двух чеченских женщин и последующем их убийстве. Потом его показания были подтверждены во время беседы с Генеральным прокурором Чечни Имаевым. В отношении этих военнослужащих было возбуждено уголовное дело Российской военной прокуратурой. Но с февраля прошлого года мы не можем получить информацию, состоялся ли суд или уголовное дело было прекращено.

"Мемориалом" собран большой фактологический материал по преступлениям, совершенным военнослужащими. Некоторые мате-

103

риалы были нами получены в прокуратуре Ингушетии, они касаются преступлений, совершенных в отношении мирных жителей на территории Ингушетии и сопредельной территории во время военных действий. По нашим данным, ни одно из этих уголовных дел не было доведено до суда, а их десятки.

Теперь, что касается фильтрационных лагерей и так называемых задержанных лиц, мирных граждан.

С февраля 1995 года я дважды был в Моздокском фильтрационном пункте в Северной Осетии. Неоднократно пытался посетить фильтрационный пункт в Ассиновской, пытался посетить фильтрационный пункт в Грозном, но военный комендант Грозного арестовал меня и не допустил туда.

В законодательстве долговременное содержание людей в подобных местах не оговорено. Юридический статус фильтрационных пунктов неизвестен. Это не ИВС (изолятор временного содержания) и не следственный изолятор. Это непонятное изобретение. Люди там находятся в нечеловеческих условиях, они лишены свежего воздуха. Вагоны-заки, где содержатся люди, устроены по типу купейного вагона, только вместо дверей купе — решетки. Это замкнутое помещение — окон нет, окна в коридорах не открываются. Вернее, открывались, но только тогда, когда туда прибывали с проверкой.

В феврале 1995 года нами были зафиксированы свидетельские показания об избиениях задержанных, о пытках, в том числе с применением электрического тока, возможно, посредством полевых телефонных аппаратов. Таких свидетельств было очень много, есть аудио- и видеозаписи. Случаи пыток в фильтрационном пункте Моздока, в отличие от пункта в станице Ассиновской, с февраля вроде бы прекратились, но избиения продолжались. Из-биения совершались надзорсоставом. Как рассказывали люди, многое зависело просто от смен: одна — более человечный над-зорсостав, другая — более жестокий. Свидетели говорят, что конвойные постоянно пьяны, а в ночное время, после ухода начальника, коменданта фильтрационного пункта, начинается буквально вакханалия. Приходят местные жители, в том числе и женщины, начинается разгул, издевательства, происходят страшные вещи.

Ужесточение условий содержания наблюдалось тогда, когда федеральными войсками проводились крупные операции и масштабные задержания людей. Тогда в ход пускался спецназ Главного управления исполнения наказаний (ГУИНа). Свидетели дают показания о его необычайной жестокости. Применялись служебные собаки, имели место всевозможные изощренные избиения, людей перевозили, положив их в три-четыре ряда, а сверху еще клали доски, плясали на них... Применялись всевозможные так называемые моральные пытки — людей бросали в ров, стреляли у них над головами, фиктивно приговаривали к смертной казни, за-

104

вязывали глаза, ставили на колени, имитируя расстрел. Жуткие, немыслимые факты... Они нами собраны, зафиксированы.

В апреле 1995 года, после проведения карательной акции в Са-машках, большая группа, около 140 человек, была направлена в фильтрационный пункт. Зафиксировано крайне жестокое обращение с ними, возможно, расстрелы задержанных по дороге, избиения при задержании, погрузках, в пути следования на вертолетах. Есть показания о сбрасывании людей с вертолетов на взлетную полосу, о травле служебными собаками, об избиениях по прибытии в фильтрационный пункт. Интересно, что практически все побывавшие в фильтрационном пункте рассказывают, будто следователи к ним насилия не применяли.

О правовом статусе этих фильтрационных пунктов. Не оформляются надлежащим образом документы при задержании людей, не составляются протоколы. Я знаю только несколько случаев, когда после выступлений средств массовой информации о массовых задержаниях в апреле 1995 года стали задним числом оформлять некоторые протоколы. Причем они были сделаны впопыхах, по-этому многое представлено там весьма откровенно.

Мы узнали, какие части занимались задержанием и проведением карательной операции в Самашках. Это был специальный отряд быстрого реагирования УВД Оренбургской администрации и спец-наз Главного управления по делам исполнения наказаний из Москвы. Протоколов на задержание людей нет. Не оформляются над-лежащим образом допросы этих людей. Нет нормальной камерной картотеки. Не было нормального учета содержащихся в фильтрационных пунктах людей, которых забирало ФСК для разработки, не было этапных списков людей, которых отправляли в следственные изоляторы в Россию. Некоторые люди просто пропали.

Питание задержанных крайне скудно. Более того, по свидетельству двух комендантов фильтрационных пунктов, оно представляет собой часть сухого пайка военнослужащих. Один комендант рас-сказал, что он приказывал военнослужащим делиться сухим пайком с задержанными, потому что никакого планового их питания прос-то не существовало. Оба коменданта признали, что были вынуждены просить родственников привозить еду для своих детей, мужей.

Прокурор Межкавказской региональной прокуратуры Юрий Джанов, который отвечает за содержание этих военнослужащих, подтвердил нам, что правовой статус фильтрационных пунктов не определен. Ситуация действительно крайне драматичная. По словам прокурора, на его рапорт в Москву МВД не отреагировало. Он считает, что эти фильтрационные пункты не правовые и должны быть расформированы. Он подтвердил, что плановое питание задержанных людей не осуществляется, нет обеспечения одеждой. Часто люди там сидят в одном нижнем белье — так, как их

105

задержали. Обувь у них изымается военнослужащими и впослед-ствии не возвращается. Многие задержанные так и были освобо-ждены голыми — вышли оттуда в одних трусах. Местное населе-ние давало им одежду, деньги на дорогу или подвозило бесплатно. При освобождении людей с них берется справка, что они не имеют претензий к надзорсоставу и к администрации фильтрационного пункта. Такие документы подписывают все.

Я знаю единственный случай-исключение. Прокурор Шелков-ского района Чечни был задержан на своем рабочем месте, доставлен в фильтрационный пункт и прошел все круги ада. Он, как профессиональный юрист, мог оценить, что такое пребывание в фильтрационных пунктах. Сегодня он единственный, кто пытает-ся через суд добиться своей полной реабилитации и рассмотрения вопроса о фильтрационных пунктах. В ответ против него было возбуждено три уголовных дела по разным статьям УК.

Однако положение людей, находящихся в импровизированных фильтрационных пунктах, куда страшнее, чем, скажем, в Моздо-ке. Такие пункты нами зафиксированы в станице Ассиновской, по меньшей мере до декабря 1996 года такой пункт существовал в Шали, в районе села Самашки, у Сунженского хребта. Эти им-провизированные пункты ни в какой документации не значатся, их существование категорически отрицается на всех уровнях. По-ложение людей там трагично: крайне жестокое обращение, людей содержат либо в земляных ямах, либо в будках автозаков много дней. Задержанные подвергаются прессингу, склоняются к даче показаний, лишаются воды, вывода в туалет. Никаких прогулок там не существует, практически нет питания. Иногда людей пе-ремещают в некие палатки, в землянки. Возможны вариации. Иногда люди стоят целую ночь на открытом воздухе, на коленях, в грязи, со связанными руками и завязанными глазами. При по-пытке протестовать применяется физическое насилие.

При этом я подчеркиваю, что МВД и прокуратура категорически отрицают наличие этих фильтрационных пунктов. На неоднократ-ные требования ряда депутатов Госдумы, членов миссии ОБСЕ из представительства в Грозном, требования журналистов осмотреть эти фильтрационные пункты неизменно следовал отказ. Несколько раз мы выезжали на молочно-товарную ферму №2 у станицы Ас-синовской, в районе которой находятся подобные места задержа-ния, но нам ничего не удалось обнаружить. Места эти осматривать запрещали. Это район так называемого Куликова поля, там дисло-цирована группировка, которую возглавляет командующий корпу-сом ВВ МВД западной Чечни.

М. ПОЛЯКОВА. Расскажите, что вы лично наблюдали во время событий в Самашках в апреле 1995 года.

106

А. БЛИНУШЕВ. Находясь в начале апреля в Серноводске я на-блюдал обстрелы села из орудий бронетехники, из крупнокали-берных пулеметов и орудий БМП и БТР, обстрелы окраин села и леса из тяжелых орудий, бомбежки с применением самолетов, ракетные обстрелы с вертолетов.

М. ПОЛЯКОВА. Где в это время находились мирные граждане?

А. БЛИНУШЕВ. Мирные граждане в это время были в селе. Ни-какого вывода жителей, никакого коридора тогда не было. Только после того как началась операция, попытки администрации села ус-тановить коридор увенчались успехом. Часть людей вышла оттуда, а часть осталась (тогда как раз и начались задержания мужчин на блокпостах российских войск). А затем последовали трагические события, связанные с "зачисткой" села — гибель мирных граждан, сжигание домов, забрасывание гранат в подвалы...

Мы опрашивали людей сразу на выходе из села Самашки. Вой-ти в село нам удалось только через некоторое время.

В. ГРИЦАНЬ. Вы можете что-то добавить к тому, что описано в книге "Мемориала"?

А. БЛИНУШЕВ. Один эпизод, который остался не до конца вы-ясненным. Мы получили информацию от жителей села Самашки, что после штурма в ручей за их селом из российского военного вертолета был сброшен труп неизвестного мужчины. Нам удалось этот труп обнаружить. Это был человек в возрасте 38-40 лет, не чеченец, в гражданской одежде, поверх которой была надета ка-муфляжная куртка. От удара у него было деформировано лицо, в нижней части живота была резаная рана, видимо, в результате этого он погиб. Он был без обуви. Мы неоднократно получали ин-формацию о трупах, якобы сбрасываемых с вертолетов, но ни ра-зу ни одну историю нам не удалось расследовать до конца. Мы вывезли этот труп из Самашек, и в прокуратуре Ингушетии было возбуждено уголовное дело, которое не было закончено из-за не-достатка информации. Что это за человек, осталось неизвестным.

М. ПОЛЯКОВА. Расскажите о ситуации в Серноводске.

А. БЛИНУШЕВ. Ситуацией в Серноводске я занимался с 1995 года. Могу свидетельствовать, что в Серноводске, крупнейшем селе западной Чечни, не было крупного регулярного формирования бое-виков или чеченских ополченцев. В селе был отряд самообороны. Некоторые ополченцы или боевики, которые воюют в разных мес-тах Чечни, родом из Серноводска и, конечно, его посещали. Таких людей мы там видели, но никакой опорной базы боевиков в селе не было. Мы неоднократно вели переговоры с командованием такти-ческой группировки, расположенной рядом с селом. Как через

107

прессу, так и устно оно заявляло, что село должно быть очищено от боевиков, должна быть проведена операция. К сожалению, все на-ши попытки, как и попытки депутатов Государственной Думы, убе-дить военных не увенчались успехом. Село не удалось спасти. В сентябре 1995 года оно было заблокировано, была масса наруше-ний законности. Происходили грабежи граждан. Это были даже не грабежи, а настоящие разбойные нападения, потому что сотрудни-ки МВД военнослужащие были при оружии. Они угоняли скот, срывали линии электропередач, неоднократно взрывали газопровод обстреляли машину "скорой помощи", вывозившую беременную женщину в Ингушетию. Были ранены водители молоковоза и хлеб-ного фургона. Были избиения и издевательства над экипажами ма-шин, которые привозили новогодние подарки детям.

Кроме того, существуют факты, которые не нашли отражения в прессе в силу специфики чеченского менталитета. Эти факты подлинные — есть свидетельские показания, и глава администра-ции Серноводска располагает документами об изнасилованиях российскими солдатами женщин, которые потом погибли из-за того, что их родственники не могли перенести такого позора. Происходили жуткие драматические истории...

Как известно, в марте 1996 года село должно было подписать мирный договор с правительством Завгаева, на подписание должны были приехать Завгаев и министр культуры Бугаев. Правитель-ственная делегация из Чечни находилась в селе. На 10 часов утра было назначено подписание мирного договора, а в шесть начался штурм. Свидетельские показания об этом дали и министр культуры, и другие официальные лица, которые в это время находились в се-ле. Была задействована артиллерия, применялись ракетные обстре-лы с вертолета. Расстреливался серноводско-кавказский курорт, где находился самый крупный лагерь беженцев западной Чечни. Этот лагерь состоял на учете ООН, в Международном Красном Кресте. Но ни Международный Красный Крест, ни депутаты, никто в село допущен не был. Депутаты Госдумы, приехавшие туда, были на на-ших глазах обстреляны с блокпоста при въезде в Серноводск, хотя военнослужащие видели документы и прекрасно знали, кто это.

Командир блокпоста заявил, подчеркнув, что говорит это офици-ально, что в следующий раз депутаты будут расстреляны. Село под-верглось разрушениям, точное число жертв пока не установлено, идет независимое расследование. В селе было задержано более 100 человек, их судьбы неизвестны. Была сожжена мечеть, и в ней тела семи человек. Удалось сделать видеозапись и показать ее по НТВ.

Последние события в Чечне, на мой взгляд, в корне отличают-ся от происходившего в прошлом году. Боевые действия прово-дятся с крайней степенью ожесточения со стороны федеральных войск. Журналисты, независимые наблюдатели, правозащитники,

108

депутаты не допускаются в зону боевых действий. Военнослужа-щие уверены в том, что могут безнаказанно нарушать закон. Они попирают его откровенно — в присутствии наблюдателей, под объективом телекамеры. Заместителя главного военного прокуро-ра России просто в шею вытолкал с блокпоста генерал внутрен-них войск при попытке остановить избиение водителя автобуса, который перевозил людей между Слепцовской и Серноводском.

А. ЛАРИН. Были ли в связи с этим оформлены соответствующие документы, возбуждено дело?

А. БЛИНУШЕВ. Главной военной прокуратурой России было возбуждено уголовное дело, которое ничем не закончилось. Подо-бного рода документы мы передаем в МВД и Генеральную проку-ратуру, пытаясь инициировать расследование или хотя бы полу-чить внятный, содержательный ответ. Но ответы получаем самые разные, в основном фантастические. Например, что идет рассле-дование, проверка, но информации они сообщить не могут, так как она секретная, статистику уголовных дел представить не мо-гут, о результатах сообщить не могут, потому что решения суда также секретные... Хотя подобные утверждения противоречат за-конодательству — решение суда не может быть секретным.

К. ПАЛЬМЕ. Есть такое оружие, когда одновременно выпуска-ется очень большое число мин. ООН уделяет много внимания этому вопросу. Известно, что очень трудно избежать действия этого оружия. Что вы можете сказать о его применении в Чечне?

А. БЛИНУШЕВ. Такое оружие применялось. Это — ротные или батальонные минометы, которые производят залповый выстрел минами. Заряды этих мин могут быть самыми различными.

К. ПАЛЬМЕ. Такие мины сразу взрываются или остаются на земле? Это очень опасно для людей, потому что при прикоснове-нии к ним они могут взорваться. На них могут наступить.

А. ЛАРИН. Как бывший военный могу сказать несколько слов по этому поводу. Речь идет не о тех минах, которые устанавлива-ют. Речь идет о минах, которые представляют собой малую артил-лерию, о тех минах, которые летят. Их выпускают из минометов.

А. БЛИНУШЕВ. О подобных снарядах я записывал свидетель-ские показания в Серноводске в марте 1996 года. Местные жители утверждают, что их сбрасывали с самолетов, а не выстреливали из минометов. В Чечне повсеместно применяются мины — от проти-вопехотных мин-ловушек до противотанковых. К сожалению, фе-деральные войска, уходя из мест дислокации, не убирают мины. Большой проблемой потом становятся переговоры администрации сел и городов с военнослужащими о предоставлении карт минных

109

полей. Мне известен случай тяжелых ранений детей в Самашках после ухода российских войск. В Аргуне в прошлом году погибло несколько детей от мин-ловушек. Минируют поля, сельскохозяйственные угодья, минируют даже огороды, что, на мой взгляд, к военным действиям имеет сомнительное отношение.

Например, в феврале этого года, когда мы въезжали в село Аршты (Ингушетия), которое подверглось обстрелу авиацией фе-деральных войск, мы записали свидетельские показания об уста-новке таких мин на территории Ингушетии, о ранениях людей.

В. ГРИЦАНЬ. На ваш взгляд, эту проблему можно разрешить?

А. БЛИНУШЕВ. Эта проблема может быть разрешена при строгом соблюдении международных правовых норм ведения военных действий, а также норм российского законодательства. Здесь встает вопрос об определении категории конфликта, который происходит в Чечне. При отсутствии этого статуса военнослужащие обязаны документально оформлять применение боеприпасов, в том числе мин. Каждую мину надо оформлять, описывать ее установку, при-лагать соответствующие карты. Командир подразделения должен при этом расписаться. Пока ничего подобного не происходит, и ца-рит полнейший хаос.

М. ПОЛЯКОВА Когда и где вы видели такие мины?

А. БЛИНУШЕВ. Я их видел в феврале-марте 1995 года в районе Грозного, Шали, Самашек, в Аргуне, Гудермесе, в селах Ермолов-ское, Гойты. Я наблюдал, как их снимали, фотографировал.

В. ГРИЦАНЬ. Не было ли случаев взрывов при обезвреживании этих мин гражданами?

А. БЛИНУШЕВ. Такие случаи известны. Погиб пастух в селе Ермоловское. Он увидел мину и попытался ее обезвредить.

К. ПАЛЬМЕ. Необходимо категорически запретить применение такого рода мин — они рассчитаны только на мирных людей.

А. БЛИНУШЕВ. Мина — заряд не избирательный. Военнослу-жащие не могут утверждать, что она будет использована против живой силы противника, потому что мину может задеть любой...

Я опрашивал беженцев из разных районов Чечни. Работал и в Надтеречном районе, где в то время боевых действий не велось, потому что администрация была лояльна к российскому руководству. Туда стекалось много беженцев. Мы проводили оценку потерь среди мирного населения по методике Гельмана, опрашивая беженцев в разных районах Чечни.

Даже в лояльном и мирном Надтеречном районе Чечни проводились немотивированные задержания гражданского населения для так называемой фильтрации. Нынешний министр культуры

110

правительства Завгаева Илес Тигаури как раз занимался в Надте-речном районе этой проблемой, и мы получили очень любопыт-ную статистику задержания людей, свидетельствующую о фрон-тальной проверке территории Чечни, любых ее районов, в том числе и лояльных к федеральному правительству.

Нами были зафиксированы показания о вывозе из Грозного имущества граждан на военном автотранспорте на территорию Осетии, в аэропорт. В двадцатых числах февраля 1995 года, приле-тев из Грозного на вертолете внутренних войск, мы увидели боль-шой транспортный самолет типа ИЛ МЧС России, на котором от-бывал отряд ОМОНа. Каждый из омоновцев вез огромные сумки. Я предложил тогда бывшим с нами депутатам побеседовать с ними и попытаться узнать, какое личное имущество, какое белье или зуб-ные щетки они вывозят в таком количестве из Чечни. Мы произве-ли страшную панику в рядах этого ОМОНа и были немедленно препровождены со взлетной полосы в штаб внутренних войск.

Показания о вывозе имущества граждан военнослужащими многочисленны. Их давали жители Серноводска после последнего штурма жители Самашек. В основном свидетели говорят, что иму-щество вывозилось автомашинами типа КамАЗ.

В районе аэропорта "Северный" я неоднократно видел сотрудни-ков милиции, бойцов ОМОНа и военнослужащих срочной службы, одетых не по форме — в гражданских норковых шапках, с какими-то шарфами. На БТРах часто стояли кресла мягкой мебели с оторван-ными ножками, диваны. Я не видел, откуда и как они это добывали, но как использовали — видел. По городу и в районе штаба, который находился в аэропорту "Северный", ходили патрули в роскошных дубленках, одетых на военную форму. Ни у кого из военных это не вызывало смущения. Это было похоже, наверное, на отряды Махно.

В. ГРИЦАНЬ. Вы не пытались узнать, какие части участвовали в операциях в марте 1996 г. в Серноводске и позже в Самашках?

А. БЛИНУШЕВ. Ряд номеров воинских частей у нас есть. Там действовали подразделения внутренних войск из Ставропольского и Краснодарского краев. Активное участие принимали отряды милиции особого назначения и спецназа из Москвы, Подмоско-вья, Рязани, Тулы, Ярославля, Оренбурга, с Дальнего Востока.

Определение принадлежности части бывает затруднено, так как военнослужащие не носят знаков различия на форменной одежде. Офицеры никогда не представляются подлинными фамилиями и даже именами. Приходится устанавливать номера воинских частей по бортовым номерам бронетехники, по эмблемам, из конфиденци-альных разговоров с военнослужащими, по спискам документов военнослужащих, которые остаются на поле боя, по документам погибших, которые попадают к журналистам через чеченцев.

111

В. ГРИЦАНЬ. В прессе были сообщения о казачьих батальонах, которые отличаются особой жестокостью. Что вы знаете об этом?

А. БЛИНУШЕВ. Ни в одном из районов Чечни я не видел каза-чьих батальонов. Я встречал военнослужащих и милиционеров, которые говорили, что они являются казаками, но формирований, ко-торые бы принадлежали к каким-то казачьим округам, нет. В част-ности, я знаю, что Петр Севастьянович Косов, советник президента Ингушетии, является заместителем атамана Войска Донского. Этот человек очень много сделал для освобождения военнопленных российских солдат (при его содействии из плена было освобождено 80 человек) и проведения гуманитарных операций — вывода мирного населения, обеспечения их водой, питанием, местами проживания.

В. ГРИЦАНЬ. Есть ли действительно в отрядах ополчения со-временное вооружение, в том числе иностранное, и авиация?

А. БЛИНУШЕВ. Я видел у них только штатное советское оружие разных годов выпуска. Попадается даже оружие времен Великой Отечественной войны, подлежащее уничтожению, но хранившееся на военных складах. Я не видел огнеметов, о которых говорится в прессе. Видел орудия 45 мм очень старого выпуска. В феврале 1995 года видел три боевые машины пехоты. Это было в местах самых жестоких боев, где воевало подразделение Басаева, в районе Чер-норечья. Я не видел иностранного оружия. То, что называли авто-матами УЗИ, на самом деле производится нелегально в районе Нагорного Карабаха и продается по всей стране. Это имитация портативного автомата УЗИ израильского производства. Что касает-ся авиации, то у чеченцев я ее не видел и не слышал о ней.

Самолеты, которые я наблюдал, были российскими, имели бор-товые номера, на них были звезды. Но штурмовики, которые рабо-тают на большой высоте, недоступны для визуального наблюдения. Когда они бросают бомбы или осветительные ракеты с большой высоты, мы их не видим. Но в Моздоке была техника стального цвета без бортовых номеров и опознавательных знаков. Я беседовал там с летчиками перед боевыми вылетами и после них. Это были офицеры, и старшие офицеры. Все они, в том числе и вертолетчики, во время разговора с нами были в нетрезвом состоянии. Это меня поразило. Экипаж, с которым мы прибыли в Грозный, был тоже пьян. Я спрашивал депутатов, можно ли с ними лететь. Эти люди были крайне -ожесточены, порой даже больше, чем милиционеры на постах.

Я думаю, что это связано с осознанием ими своей вины. Видимо, таким способом они глушили свою совесть. Мне так показалось. С ними было тяжело разговаривать.

В. ГРИЦАНЬ. Знаете ли вы примеры жестокого обращения с пленными в отрядах Дудаева, глумления над трупами?

112

А. БЛИНУШЕВ. Те военнопленные, которых я наблюдал, содержались в сносных условиях, жили в домах. Во время бомбежек они уходили в подвалы вместе с чеченскими ополченцами. Для боевых условий их питание было сносным. Лишь однажды в Аргуне я ви-дел, как ополченец оттолкнул с дороги военнопленного. Разгорелся страшный скандал. Чеченцы пригласили своего товарища на серь-езный разговор, по результатам которого, как мне объяснили, ему будет определено наказание. Оказывается, у них существуют не-кие неписаные правила обращения с пленными. Это было в февра-ле 1995 года. Позже, в связи с продолжающейся войной, жестокостью российских войск, психологическая обстановка стала меняться, люди стали жестче в своих высказываниях и действиях.

В феврале 1995 года мы встречались с одним из командиров ба-мутского ополчения Русланом Хайхароевым. Он заявил, что в связи с непрекращающимися бомбардировками Бамута и с невозможно-стью, на его взгляд, что-то сделать для прекращения боевых дейст-вий, он единолично принял решение расстреливать по пять военно-пленных ежесуточно за каждую бомбардировку или ракетный об-стрел Бамута. Нам удалось убедить его не делать этого. Мы выпол-нили выдвинутые им условия: объявили по телевидению об этом, и представители группы Сергея Ковалева приехали в Бамут на пере-говоры о судьбе пленных. Но на следующий день после того, как по всем каналам телевидения было объявлено, что в районе Бамута находятся 90 российских военнопленных, в том числе гражданские строители, а также о том, что будут проводиться переговоры об их судьбе, федеральные войска начали массированный обстрел Бамута из тяжелой артиллерии с применением авиации и танков, а через день начали штурм. При этом командующий Тихомиров заявил по телевидению (я видел это выступление), что никаких военноплен-ных в районе Бамута нет и что войска будут село штурмовать.

И. ГЕРИХАНОВ. Как человек, как гражданин России можете ли вы определить сегодняшнее отношение к Чеченской Республике, к ее людям?

А. БЛИНУШЕВ. До весны этого года я старался быть сдержан-ным в формулировках, но события последних месяцев, свидетелем которых я стал, вынуждают меня характеризовать происходящее в Чечне не как немотивированное применение силы против граж-данского населения, а как геноцид. Но я не сторонник точки зре-ния, что война в Чечне — это спланированная политика массового уничтожения чеченской нации. Здесь серьезным фактором являет-ся и безответственность военных, и хаотическое состояние сего-дняшней армии, и безнравственность российских политиков. Эта война отражает состояние российского общества в целом.

113

Опрос свидетельницы Санобар Шерматовой

Корреспондент газеты "Московские новости", Москва

Преступления против мирных жителей.

Контрактники на Чеченской войне.

Фильтрационные пункты.

Артобстрелы Рошни-Чу (январь 1996 г.).

Состояние солдат федеральных войск в Чечне.

Срыв возможности прекращения военных действий (сентябрь 1996 г.). *

С. ШЕРМАТОВА. Хозяин одного из домов в городе Шали в сентябре 1995, года когда я была у него в гостях, подарил мне "шарик". Он рассказал, что во двор его дома 3 января 1995 года упала кассетная бомба. Я видела металлическую оболочку этой бомбы. Там сохранились и номера. Он рассказал, что из бомбы вылетело несколько таких шариков, они залетели в комнату, крутились по всей комнате, сжигая все на своем пути, в том числе и тюлевую зана-веску сожгли. Человеку они наносят такие ранения, которые труд-но ноно излечить. К счастью, когда бомба упала, дети и хозяйка были в подвале. -Но сам он это наблюдал. Я на днях созванивалась с Грозным и спрашивала у этого человека разрешения назвать его фамилию, адрес, но мне не разрешили этого делать, поскольку чеченцы полагают, что сейчас идет подчистка всех следов, они боятся...

Рядом с Шале есть место, которое называется Герменчук. Жители Шали были свидетелями того, как одна из российских частей которая стояла в Герменчуке и состояла из контрактников (они считают, что это уголовники), начала обстрел части, что стояла напротив.

М. ПОЛЯКОВА. Почему они считают их уголовниками, они вам не рассказывали?

С. ШЕРМАТОВА. Для чеченцев все федеральные войска делятся на контрактников и части МВД и ОМОН, к которым они очень плохо относятся. Они считают, что контрактники — это в основном люди, которые выпущены из тюрем, которые совершали уголовные преступления и теперь ничего не боятся. И мародерство — от них. Другое отношение у чеченцев к призывникам. Они говорят, что им этих молодых ребят очень жалко. Чеченцы рассказывают, что те постоянно голодают, испытывают большие лишения. Они всегда подают этим призывникам.

Так вот, жители рассказали, что эта часть, состоявшая из контрактников, обстреляла часть призывников, которая стояла напротив, у берега речки. Начался обмен артиллерийскими снарядами, и жители Шали решили, что сейчас начнется бомбардировка их города. Потом выяснилась причина. По словам жителей Шали, это

* 3,5,7,13,19,20,21,29,30,38,49

114

произошло потому, что контрактникам не выдали заработную плату, и они начали обстреливать пригород Шали. В одном из до-мов они ранили семью из трех человек. Часть, которая стояла у реки, ответила огнем. После того как началась эта дуэль, появи-лись российские вертолеты, которые обстреляли контрактников, подавили их огнем. Жители говорят, что трупы погибших при этом контрактников находятся в силосной яме. Что по ней просто прошлись танками и заровняли. Жители Шали боятся туда подой-ти, потому что они считают, что там все заминировано.

Я бы хотела рассказать о фильтрационном пункте в Ассинов-ской, Я пыталась туда пробиться, но безуспешно. Я выяснила, что фильтрпункт находится на территории одной из ферм у речки, что туда невозможно пройти. Мне рассказали, что как только приезжа-ет какая-нибудь комиссия, заключенных увозят в автозаках, а после отъезда комиссии машины возвращаются. В Грозном я познакоми-лась с человеком, который был в фильтрпункте в Моздоке, потом был переправлен в Ростов-на-Дону. Сегодня я звонила в Грозный и спрашивала, можно ли назвать его фамилию и адрес. Мне снова не разрешили. Он проживает в Грозном, стал инвалидом. Обстоятель-ства были таковы. Его взяли вместе с двумя другими чеченцами. Те двое сразу погибли от побоев, а он остался жив, как он считает, только потому, что в это время был пост Ураза и он его соблюдал. Он рассказывает, что его избивали. Он считает, что одной из при-чин его ареста было оказавшееся у него старое удостоверение, вы-данное во время дудаевского правления. Он давно отошел от Ду-даева, и не занимался политической деятельностью. В Ростове-на--Дону этот человек содержался вместе с уголовниками. Он сказал, что уголовники относились к нему хорошо. В общей сложности он провел в местах заключения два с половиной месяца. Жена пыта-лась что-нибудь разузнать о нем. Ездила в Москву, ходила по раз-ным инстанциям. В конце концов нашла его следы. Правительство национального возрождения Саламбека Хаджиева ходатайствовала о нем, и его смогли вытащить. Он считает себя одним из немногих счастливчиков.

Следующий эпизод касается Рошни-Чу. В январе 1996 года я прожила здесь восемь дней. По словам вице-президента Ичкерии Яндарбиева, события в Рошни-Чу были связаны с тем, что туда должен был приехать Джохар Дудаев. И один молодой чеченец подложил "жучок", который давал сигналы для авиации. Но этот радиомаяк он заложил раньше времени, и авианалет произошел раньше, чем приехал Джохар Дудаев.

При артиллерийском обстреле села в крайнем доме погибли женщина и маленький ребенок. Хозяйка дома, по словам соседей, была активисткой. В селах постоянно происходят митинги за вывод федеральных войск из Чечни, а она была одной из организаторов

115

этих митингов. Ее несколько раз предупреждали. И накануне этого обстрела ее предупредили. Она сказала, что на следующий день уедет к родственникам. Муж выехал, она осталась вместе с сыном. А когда был артиллерийский обстрел, жители Рошни-Чу проснулись, услышали крики, захотели ей помочь, но все пути были блокированы, и они не смогли пробиться к ней. Несколько человек пробрались в другое село и по телефону попросили, чтобы приехала "ско-рая помощь". Машина приехала, но ее тоже не пропустили. Об этом свидетельствовали жители Рошни-Чу.

Есть еще один эпизод, о котором я нигде не говорила и не писала. Это касается судьбы одного из двух погибших питерских журналистов, М. Шабалина и Ф. Титова. Житель села Рошни-Чу мне рассказал, что один дудаевский боевик говорил ему, будто на дороге в горное селение Орехово был обнаружен труп питерского журналиста: у него было аккредитационное удостоверение. Но кто именно это был, Максим Шабалин или Феликс Титов, он не мог сказать. Перед этим там проехала машина "Волга" с северо-осетинскими номерами, и дудаевцы решили, что труп был подки-нут. С какой целью, почему, им неизвестно — они не проводили расследования. Журналиста они похоронили, но никуда не сооб-щили, поскольку опасались, что эту смерть могут приписать им.

Я убеждена, что обстоятельства гибели и Титова с Шабалиным, и Надежды Чайковой можно выяснить. Ведь Чечня — это небольшое пространство, и каждое селение находится в сфере чьего-то влияния. Сами чеченцы всегда находят убийц их родственников.

М. ПОЛЯКОВА. Что вы можете сказать о состоянии солдат федеральных войск в Чечне?

С. ШЕРМАТОВА. Не могу не отметить повального пьянства. В последнюю мою поездку в январе 1998 года был такой случай. Я ехала с дудаевцами из Грозного в Новые Атаги. Документы у них были в порядке — они имели удостоверения, подписанные нашими военными из Грозного. Было уже достаточно темно и пустынно -до сумерек все стараются спрятаться в домах. Мы ехали кратчай-шей дорогой в УАЗе, и, когда поворачивали к одному из пунктов, навстречу нам выехал танк Т-80 — достижение компьютерной тех-ники. Из него, шатаясь, вышел танкист — здоровый парень, косая сажень в плечах. Было видно, что он пьян, лицо красное. Он оста-новил машину, которая ехала впереди нас и заговорил с водителем. Водитель стал угощать его жвачкой. Это общепринято — солдат, угощают сигаретами, жвачкой, да они просто сами просят. А нам он сделал знак проезжать.

На мокрой дороге были видны все следы. На ней были сплош-ные "восьмерки" после проехавшего танка. Потом его занесло в чистое поле, потом он снова выехал на дорогу, разрушив лотковую

116

систему. Мы проехали немного, и один из тех, с кем я ехала, ска-зал, что нам необходимо вернуться, потому что впереди блокпост, а танк едет оттуда. Видно, на блокпосту шла большая пьянка, и нас могли обстрелять. Мы повернули обратно.

М. ПОЛЯКОВА. Водку им доставляют централизованно?

С. ШЕРМАТОВА. Думаю, они сами покупают спиртное. Мне рассказывали чеченцы, что на блокпостах идет торговля оружием, но это по ночам, а вот днем совершенно открыто торгуют обмун-дированием, другими вещами, а на вырученные деньги покупают водку или вещи обменивают на нее. На блокпостах берут и взятки. Я была свидетелем этого. Я возвращалась из Урус-Мартана, каждые 15 минут там ходят небольшие машины типа наших маршруток. Видно, это был уже отработанный прием: мы проехали мимо всех блокпостов, ни разу не остановившись для осмотра. Водитель про-езжал так, чтобы, высунувшись, он мог вложить деньги в карман одного из солдат на блокпосту.

В. ГРИЦАНЬ. Что вы знаете об отношении дудаевцев к пленным?

С. ШЕРМАТОВА. Отношение разное. Были боевики, которые относились вполне гуманно. Но ведь эта война идет без правил, в белых перчатках там никто не воюет. Однако для чеченцев, в том числе боевиков, существуют какие-то внутренние ограничения, скажем, нельзя грубо обратиться к женщине. Их корректное отно-шение я испытала на себе. Есть у них и иные внутренние ограни-чения, связанные с традициями. Я, например, не видела пьяных боевиков. Во время Уразы я видела, что они в течение дня не ели, не курили, не пили воды. У них есть дисциплина. Этим они отли-чаются от тех, с кем они воюют. Шамиль Басаев и многие другие говорили, что Россия воюет против них уголовниками. Я не скажу, что чеченцы ангелы, ведь идет страшная война, и мы знаем лишь тысячную долю того, что там творится. Вот и Ш. Басаев меняет свою позицию. Он говорит: "Раз против нас воюют такими спосо-бами, то и мы будем так же воевать против них".

В. ГРИЦАНЬ. Не рассказывал ли Басаев, как убили его родст-венников?

С. ШЕРМАТОВА. Басаев рассказал, что в результате точечного авиаудара погибли одиннадцать его ближайших родственников. Его младшей девочке было восемь или десять лет. "Я понимаю, что дом может быть разрушен потому, что там находится штаб, — говорил он, — но ведь там жили мирные люди, и все погибли в одночасье".

В. ГРИЦАНЬ. Военные утверждают, что боевики имеют совре-менное иностранное оружие, что им помогают наемники. Что вы можете сказать по этому поводу?

117

С. ШЕРМАТОВА. На чеченской стороне я видела иностранного, а российского производства. Что касается наемников, то, как рассказывали боевики, существует небольшая группа так называемых ваххабитов — это арабы. Это не наемники, а добровольцы, приехавшие сражаться за веру.

И. ГЕРИХАНОВ. В сентябре-ноябре 1995 года, когда вы были в Грозном, была попытка установить взаимосвязь между Дудаевым и Хаджиевым с тем, чтобы прекратить военные действия. Ваши сообщения об этом в прессе стали тогда сенсацией. После этого через. четыре дня в Чечню приехал Завгаев. Расскажите об этом.

С. ШЕРМАТОВА. По моим сведениям, Саламбек Хаджиев был готов подписать письмо Дудаеву с приглашением к переговорам че-ченцев с чеченцами. Ставился вопрос даже о возможном возвращении Дудаева в качестве президента, но с очень узкими полно-мочиями, о ведении переговоров с Москвой о статусе Чечни. По мнению людей, которые готовили эго письмо, тогда, в сентябре 1995 года, можно было прекратить войну. Поскольку обе чеченские стороны могли в этом случае быть удовлетворены: Дудаев не теряет своего лица и, остается президентом, с другой стороны, у него очень узкие полномочия, он ведет переговоры о статусе Чечни. К сожа-лению, этого не получилось. По моему предположению, Хаджиев подвергся сильному нажиму со стороны Москвы. Его пригласили в Москву на более высокую должность, чтобы убрать из республики. Это тоже одна из причин того, что война до сих пор продолжается. Главой Чечни стал Доку Завгаев. Как известно всем чеченцам и, думаю, российскому руководству, Завгаев в свое время был изгнан Дудаевым. По своему статусу, по мировоззрению Завгаев не та фи-гура, с которой Дудаев мог бы пойти на переговоры.

И. ГЕРИХАНОВ. Какова причина отзыва Хаджиева? Был ли он противником выборов 18 декабря?

С. ШЕРМАТОВА. Хаджиев был противником таких выборов. Он считал, что любое давление на людей, независимо от того, на какой позиции они стоят, приведет к эскалации войны. Общество Чечни разделено на три-четыре лагеря. Хаджиев был противником силово-го решения, потому что любое силовое решение — это война. Не-обходимо было решение, которое бы основывалось на доброволь-ном выборе самого чеченского общества и на соблюдении между-народных норм. Такие выборы были бы легитимными. И если бы они показали, что, скажем, дудаевская сторона потеряла свои пози-ции, то она была бы вынуждена с этим согласиться. Такова точка зрения Саламбека Хаджиева.

118

Опрос свидетеля Михаила Замятина

Правозащитный центр "Мемориал", Москва

Преступления против мирных жителей, жер-твы военных действий.

Серноводск и Самашки (март 1996 г.) Гудермес (декабрь 1996 г.). *

М. ЗАМЯТИН. Моя последняя поездка в марте 1996 года в составе Наблюдательной миссии правозащитных организаций была связана с необходимостью уточнить список погибших в районе курорта Сер-новодск-Кавказский. Там погибло четыре человека. Трое из них -старше 70 лет. Одну женщину задавило бетонной стеной, рухнувшей во время обстрела. Она кричала, но шел прицельный огонь, и никто не мог выйти из подвала, чтобы ее вытащить. Она была лежачей больной. Вторая женщина была ранена, но ей вовремя не была оказана медицинская помощь, и она умерла от гангрены. Третий парализованный пожилой мужчина был нарезан осколками стекла и умер от потери крови.

По свидетельству очевидца, который был на курорте, туда вошли российские солдаты, мародерствовали, поджигали квартиры. По его словам, один человек который занимался поджогами, говор-ил: "Мы поджигаем зажиточных. У него сзади был ранец, в кото-ром было что-то похожее на ручной огнемет, от которого вся ком-ната сразу вспыхивала и моментально сгорала.

Мы также собирали материалы, связанные с зачисткой села Серноводск и с положением беженцев, и составляли списки уби-тых и раненых. В селе Серноводск было убито не менее 32 человек, которых никак нельзя отнести к боевикам или ополченцам: 25 женщин и мужчин старше 60 лет. Семеро мужчин погибли в ре-зультате неспровоцированного обстрела, их тоже нельзя было от-нести к боевикам. Из больницы мы получили подтвержденный спи-сок на 44-х раненых.

15 марта начался штурм села Самашки. На 23 марта 1996 года по событиям в Самашках были составлены далеко не полные сли-тия списки, которые включали 20 погибших и 44 раненых. События 15-23 марта 1996 года по сравнению с 1995-м носили более ожесточен-ный характер. Позднее корреспондент "Общей газеты" Александр Тулин свидетельствовал, что село практически перестало суще-ствовать. В большом селе остался один целый дом.

15 марта 1996 года я стоял у блокпоста рядом с селом Серно-водск и наблюдал картину выхода жителей села Самашки через 13-й блокпост. По словам тех, кто пережил Великую Отечествен-ную войну, — такого они не видели. Машины были набиты бит-ком. Люди ехали стоя в грузовом транспорте. Они не взяли с со-

* 4,5,6,8,10,13,16,20

119

бой вещей — лишь бы уехать. Было страшно. По оценке руково-дителя Северо-Кавказского отделения Всемирной миграционной службы IMO Крисмана Красмена, в тот день из Самашек вышло 6,5 тысяч человек. Процесс выхода людей из села был дли-тельный. Колонны шли непрерывно. Их задерживали на 13-м блокпосту, где происходила фильтрация. Люди, которые вышли рано утром, приходили в Слепцовскую только поздно вечером, несмотря на то, что для выхода из зоны боевых действий им надо было пройти 3-4 километра.

Нам удалось выяснить следующее. 13 марта старейшины села Самашки пытались в Закан-Юрте договориться с командованием по поводу предстоящей операции. Их заверили, что жестокие меры применены не будут. Представитель командования даже проехал на БТРе по селу и сказал, что население встретило его вполне лояльно.

Была договоренность о проверке паспортного режима, о про-пуске колесной техники через село и выводе из села боевиков. Но уже 14 марта в 14.00 главу администрации вызвали на пост и предъявили ультиматум о сдаче оружия и выдаче боевиков. Было сказано, что в противном случае через два часа, в 16.00, начнется штурм.

Представители администрации — начальник милиции, префект района, старейшины — не ожидали такого. Они пытались наладить диалог с военным командованием, сдавать оружие (было сдано около 50 единиц). По заявлению руководителей IMO, военные выдвинули требование о передаче 10 тысяч долларов, чтобы сделать коридор для выхода жителей из Самашек. Была договоренность с главой администрации села, что рано утром 15 марта он приедет на пост и продолжит сдачу оружия. Но рано утром следующего дня военные отказались от диалога с главой администрации, заявив: "Вот вам коридор с 8 до 10 часов, а после этого начнется штурм села".

Глава администрации вернулся в село и объявил, что не может гарантировать, что их не подвергнут бомбардировке, и призвал покинуть село. Началась паника. Одни кричали, что он непра-вильно ведет переговоры, что нужно продолжить сдачу оружия, другие предлагали вывести людей на север села и переждать там боевые действия. Третьи кинулись на юг села по дороге на Новый Шарой и Давыденко, где также стоял блокпост, через который никого не пропускали. Основная масса людей выходила к 13-му блокпосту (север села). Там началась фильтрация. Люди этого не ожидали, и часть из них кинулась назад. Бронетехника отсекла этих людей от села. Около 11.00, когда часть жителей еще не вы-шла из села, а колонна беженцев "завязла" на 13-м блокпосту и на дороге, по селу был открыт огонь артиллерии. Один из первых ударов был нанесен по северной части села, где стояла мечеть, которая была разрушена.

120

Во время фильтрации (на 15 марта) федеральные войска задер-жали 86 мужчин возраста от 15 до 55 лет. Их погрузили на не-сколько покрытых тентом грузовых машин "Урал". Эти машины направились в сторону песчаных карьеров, которые находятся на севере Самашек. В это время была достаточно холодная погода, ночная температура была минусовой, поэтому можно себе предста-вить, что такое холодная ночевка в песчаных карьерах. Родственни-ки пытались обращаться во все возможные инстанции, к прави-тельству Завгаева, к Тихомирову. Администрация села посылала телеграммы в Совет Федерации, в Совет Европы с просьбой помочь выяснить судьбу этих людей. Но никакого ответа не было. Через полтора месяца почти все задержанные были освобождены как ни в чем не виновные.

С 15 марта и в последующие дни село подвергалось непрерыв-ному обстрелу из тяжелых орудий. При этом в селе еще оставалось несколько тысяч человек. Там было много беженцев из Бамута и других сел.

По рассказам беженцев из Бамута, во время его бомбардировки сила взрывов была такой, что люди, которые находились в подва-лах, не могли уцелеть. От домов не оставалось даже стен. Применя-лись самоходные орудия, авиация. Мы были в это время на пере-крестке у Слепцовской со стороны Серноводска, в десяти километрах оттуда, и под нами сотрясалась земля.

16 марта из села вышли только две машины и три тракторных прицепа с людьми. Они рассказали, что пытались пройти через 13-й блокпост, но при подходе к нему колонну обстреляли феде-ральные силы, и люди рассеялись. Только некоторым удалось прорваться через блокпост. 17-го на окраину села вышел всего один человек. Жители пытались добиться установления коридора для оставшихся в живых. Ответом было полнейшее равнодушие к судьбе оставшихся в живых.

19 марта заведующая больницей на собственный страх и риск погрузила больных на машину и под обстрелом вывезла часть ра-неных в Новый Шарой. Потом она сделала еще несколько таких попыток. 19 и 20-го из числа людей, выходивших из села, было задержано 16 человек. У "Мемориала" есть списки этих людей.

Мне хотелось бы сказать несколько слов по поводу фильтра-ционных лагерей. Я беседовал с человеком, который только что провел несколько часов в таком лагере и был выкуплен за пятьсот долларов. Он был доставлен туда на БТРе с черной повязкой на глазах, прикованный к броне. Он говорил, что ему крупно повез-ло, что его успели выкупить. Человек, который был с ним и про-вел там шесть суток, стал полностью невменяем. Агроном села Серноводск в числе других людей был выкуплен в прошлом году из фильтрационного пункта за два миллиона рублей. Его склоняли

121

сотрудничать с федеральными войсками. Таких случаев очень много.

В январе 1996 года я участвовал в опросе беженцев в Дагестане о событиях в Гудермесе в декабре 1995 года. Нам удалось восстано-вить общую картину того, что там происходило.

На 14 декабря 1995 года были назначены досрочные выборы. На-кануне, за два-три дня, в город проникли боевики начались митинги Обстановка была неспокойной, мнения были разные. Одни говори-ли, что боевых действий не будет, большая же часть была уверена, что они должны быть, но никто не предполагал такого накала и мас-штаба действий.

14 декабря рано утром, еще в темноте, все началось с автомат-ной стрельбы, а потом стрельбы из БТР, произошли вооруженные столкновения в районе комендатуры и вокзала. Основные жертвы среди мирного населения были именно в этот день, потому что ни-кто не ожидал боевых действий. Массированные обстрелы велись в течение последующих дней, вплоть до 20 декабря. Мирное населе-ние выходило через так называемые гуманитарные коридоры. Из этого города существовало четыре основных выхода. На север-ном — в сторону села Комсомольское — опрошенные нами не ви-дели убитых, хотя летали самолеты, и люди утверждали, что имел место минометный и артиллерийский обстрел, выборочные обстре-лы машин.

Опрос людей, выходящих из села на восток — на Энгель-Юрт и Самат-Юрт — показал другую картину. Беженцы говорили о снайперском огне, о применении многих видов оружия, об артил-лерийских и минометных обстрелах. Обстрел велся по машинам и по людям. Мы зафиксировали случай, когда из группы 30 человек, в основном женщин, до Хасавюрта дошла только половина. Их обстреляли в открытом поле ракетами с вертолета, на глазах мо-лодой матери убили сына. Это произошло во время следования. через "гуманитарный коридор".

Официальных объявлений о гуманитарных коридорах не было. Более того, 14 декабря, уже после того, как разгорелась перестрелка, по местному радио было объявлено, что жители не должны беспокоиться, что это провокация. А через некоторое время началась ар-тиллерийская и танковая канонада. Люди в городе зачастую узна-вали о коридорах от тех, кто приезжал извне. Людей вывозили на личном транспорте, а также на четырех автобусах, на которых ра-ботали жители Энгель-Юрта по своей инициативе.

122

Опрос свидетеля Льва Пономарева

Депутат Госдумы РФ первого созыва, Москва

Бомбежки нефтехранилища в Грозном, штурм Грозного (31 декабря 1994 года.

Встреча с Дудаевым (апрель 1995 г.).*

Л. ПОНОМАРЕВ. Я был в Грозном во время штурма 31 декабря 1994 года. Мы, группа депутатов Государственной Думы, прилетели в Ингушетию, а потом на автобусах поехали в Грозный, чтобы при-соединиться к группе Ковалева. Когда мы въезжали в Грозный 30-го, небо было черным — горели нефтехранилища. Утром 31 декабря я ви-дел, как над ними пролетело несколько самолетов после чего появилось еще несколько очагов возгорания. Совсем недавно руководитель ВДВ Подколзин заявил, что до 16 января Грозный не бомбили. Я же утвер-ждаю, что Грозный бомбили 31 декабря 1994 года и бомбили целена-правленно, по-видимому, пытаясь поджечь именно емкости с нефтью.

В этот день вместе с В. Шейнисом мы были там и видели горя-щую нефть. Мы посетили два дома в поселке, где жили работники нефтеперерабатывающего завода. Стена одного 4-этажного дома была разворочена. На уровне второго этажа было огромное отверс-тие. Во дворе мы увидели труп русского мужчины. Нам сказали, что утром сюда попала ракета и что есть еще один убитый. Из подвала соседнего дома вышла группа жителей, прятавшихся от бомбежки. В основном это были русские, работавшие на заводе, Они подтве-рдили, что дом был разрушен во время бомбежки.

Мы вернулись в президентский дворец, а около 12-ти начался ввод войск. На высоте второго-третьего этажа был установлен мо-нитор, который некоторое время работал. Из подвала мы видели, что происходит на пощади. Иногда нам удавалось выглянуть на ули-цу. Картина была трагической. Мы видели, как взрывались танки, как куда попало стреляли, как загорались здания по краям площади. Видели, как бессмысленно движутся танки. Было ясно, что они не знают, что делать. Танк начинал крутиться по площади, стрелять во всех направлениях, потом его поджигали. В президентском дворце мы видели молодых ребят, которые уходили с гранатометами и воз-вращались, докладывали о поджоге очередного танка. Все было тра-гично и нелепо... Видели мы и наших пленных. Это были 18-летние ребята, просто напуганные дети. Над ними не издевались, их не би-ли. Но они были подавлены всем происходящим. Я помню рассказ одного солдата. Он говорил: "Нас не предупредили, что мы пойдем на штурм. Мы сопровождали машину "скорой помощи". Потом в какой-то момент нашему БТРу скомандовали въезжать в город и следовать за танком. Мы въехали в город, сопровождая эту маши-ну. Но мы не знали, что участвуем в штурме города". Один из плен-

* 3,6,8,9,10,13,35,51

123

ных солдат сказал, что у них была неисправная пушка, что они предупреждали командование. И вот с этой неисправной туренью они въехали в город. Стрелять они не могли, в какой-то момент их подожгли, они выскочили из машины, и их взяли в плен.

В. ГРИЦАНЬ. Были ли у вас встречи с Дудаевым?

Л. ПОНОМАРЕВ. Я встречался с Дудаевым в апреле 1995 года. Я приехал в Чечню, чтобы понять, что там происходит. Я встретился с Аушевым в Ингушетии. У него было письмо Абдулатипова к Дудае-ву. Я сказал, что попытаюсь передать его. Аушев помог мне связать-ся с Дудаевым, и с большими трудностями я попал на территорию Чечни. Я добрался до людей, которые меня проводили к Дудаеву. Мне не завязывали глаза, не требовали клятв и заверений, что я не расскажу о месте пребывания Дудаева. Впрочем, я совершенно не ориентировался в той местности, к тому же меня несколько раз пе-ресаживали с машины на машину. Мы встретились в одном из сел. Во встрече участвовал и Масхадов.

Какое впечатление на меня произвел Дудаев? Начал он резко, бы-ло похоже, что эту встречу он рассматривает как возможность лиш-ний раз сделать заявление, а не как переговоры с посредником, го-товым к такой миссии. Он долго говорил, обвинял Россию, солдат.

Кроме письма, я привез разработанный под руководством Аб-дулатипова мирный план. Я показывал его Шамилю Басаеву, Мас-хадову. Реакция была положительной. Никто не сказал, что этот план не ведет к диалогу. Дудаев говорил, в том числе и мне лично, что готов встретиться с любым представителем России, с тем кого назначит Правительство России. Более того, он сказал тогда, что готов вст-ретиться с Абдулатиповым, даже говорил, что готов участвовать в выборах здесь в Совет Федерации. Некоторые его высказывания носили парадоксальный характер, делались, как мне казалось, для красного словца, но некоторые носили серьезный характер.

М. ПОЛЯКОВА. Известно ли вам о попытках федеральных властей вывезти местное население из зоны боевых действий? Была ли дана населению какая-то возможность спастись?

Л. ПОНОМАРЕВ. При мне этого не было. В Шали я был свидетелем гибели двух семей. Ночью во время бомбежки были разбиты их дома. В одном погибли женщина и дети. Это были бомбежки без предупреж-дения. Жители говорили, что это происходило почти каждую ночь.

Однажды мне пришлось ночевать в предгорном селе. Жители села мне рассказали, как воюют чеченцы. Они воюют по очере-ди. На две недели из одного квартала села все мужчины уходят на войну, следующие две недели воюет следующий квартал, а первые возвращаются. То есть воюет все мужское население Чечни. Я убедился в том, что эта война народная.

124

Опрос свидетеля Александра Гурьянова

Правозащитный центр Мемориал, Москва

Самашки, апрель 1996 г.

Серноводск, апрель 1996 г.*

А. ГУРЬЯНОВ. В Чечне за время войны я был три раза (из них два раза в 1995 году) в составе наблюдательной комиссии право-защитных организаций. Мы занимались сбором, а затем уточне-нием информации об операции в Самашках 7-8 апреля. В марте 1996 года я приехал в связи с блокадой и штурмом Серноводска. Мои источники информации: в основном жители чеченских сел, в меньшей степени военнослужащие.

6 апреля 1995 года мы прибыли в район Самашки — Серноводск и узнали об ультиматуме. Вечером мы попытались пройти в село через блокпост № 13, но нас не пропустили. От офицеров мы узнали о планировавшейся акции и о том, что дана установка уничтожать из танков дома, из которых будет оказано хотя бы малейшее сопро-тивление или раздастся выстрел. 7 и 8 апреля мы издали наблюдали обстрелы Самашек, пожары и разрушения. Одновременно мы оп-рашивали людей, которые выходили из села, тогда было только около сотни. Основная волна выхода началась после того, как опера-ция была закончена и федеральные войска ушли. Однако, несмотря на это, вход в село был запрещен. С 8 по 12 апреля мы ежедневно пытались пройти туда через 13-й пост. Офицеры по нашей просьбе связывались со своим начальством и каждый раз получали отказ.

11 апреля мы предпринимали попытки пройти в село вместе с депутатами Госдумы Шабадом и Титенко. А 12 апреля с депутатом Титенко поехали к заместителю командующего Чеченской группи-ровкой, который нам представился Антоновым, а впоследствии ока-зался генералом Романовым (там же был командующий Южной группировкой, которую позже стали называть тактической группи-ровкой №1). Нам удалось добиться пропуска в Самашки.

Все убитые были захоронены. Но мы видели три трупа и лишь потому, что в этот день происходило их перезахоронение. Посколь-ку не было возможности похоронить убитых, как полагается по че-ченским обычаям в день смерти, их временно хоронили на огоро-дах. После вывода федеральных сил, жители, оставшиеся в селе, добились от военных обещания, что их не обстреляют при переза-хоронении убитых на кладбище. В основном всех хоронили 10 апреля,- единичные случаи похорон продолжались до 12 апреля.

Мы занимались вопросом, было ли сопротивление в Самашках. Вначале все жители Самашек, с кем мы встречались уверяли, что насилие, которое войска учинили в селе, не сопровождалось актами сопротивления или отпора. Однако следующая смена наблюдате-

* 8,16,27,34,37

125

лей, которая начала работать в Самашках с 20 апреля, привезла первые свидетельства о том, что сопротивление все же было. В ав-густе мы встречались с участниками сопротивления, чеченскими ополченцами. Из их рассказов возникает следующая картина. В се-ле было от 16 до 40 вооруженных ополченцев, но они не представ-ляли собой какого-то единого отряда с единым командованием. Там было как минимум три группы, каждая со своим командиром. Вход в село федеральных сил был для них неожиданностью. Они не бы-ли готовы к координированным действиям по обороне села, и по-тому сопротивление, оказанное ими, носило характер некоторой импровизации командиров этих трех групп.

Действительно, эти рассказы подтверждаются фактами разру-шений, которые были в селе в то время. Мы сразу обратили вни-мание на специфический характер разрушений. Если идешь посре-дине улицы, складывается впечатление, что улица цела. Изгороди и заборы целы, никаких пробоин нет. Но если вглядеться, то видно, что над заборами (в Самашках высокие заборы из железа) торчат верхняя часть здания и крыша. И вот тут-то понимаешь, что это здание или обгоревшее, или уничтоженное, что крыша провалена, иногда стоят одни голые стены. Когда входишь внутрь двора, то ви-дишь, что дом был подвергнут поджогу, уничтожению именно с ма-лого расстояния, а не в результате обстрелов издалека, потому что при этом были бы обязательно следы от снарядов и пуль в заборах.

Небольшая часть домов имела следы применения артиллерийс-ких снарядов — большие пробоины, разрушенная стена или угол дома. На Степной улице — самой северной — на заборах и воротах тоже были следы обстрелов. Возможно, по ней двигалась группа или колонна федеральных сил, которая вела бой с какими-то отсту-пающими людьми, оказывающими сопротивление.

Приехав в Чечню в марте 1996 года, я заметил как изменилась так-тика федеральных сил, их поведение на блокпостах. Раньше они запрещали, не пускали, но вступали в разговоры, сейчас же они ис-ключали любые контакты. При намерении приближения к блокпосту начинались окрики, требования не подходить ближе, чем на 400 м.

Попытки попасть из Слепцовской в Серноводск в марте не увен-чались успехом. Издалека мы видели обстрел с вертолетов курорта Серноводска, который находится на некотором возвышении, слы-шали артиллерийский обстрел. Он продолжался в течение несколь-ких дней. Допуск наблюдателей и журналистов не был разрешен даже тогда, когда разрешили въезд жителям Серноводска, — это было 10-11 марта. Мы опрашивали свидетелей. Разговаривали с ра-неными в больнице Слепцовской, куда было доставлено около 30 человек. Большинство ранений были осколочными — от разрывов артиллерийских снарядов. В основном в больницу поступало граж-данское население.

126

Опрос свидетеля Игоря Ротаря

Корреспондент газеты "Известия", Москва

Бомбежки Грозного в начале войны.

Преступления против мирных жителей в с. Ро-шни-Чу, с. Первомайском, Новогрозненском.

Положение российских военнопленных.*

И. РОТАРЬ. Впервые в Чечне я побывал в 20-х числах декабря 1994 года перед самым началом бомбежек и оставался до 2 янва-ря. Я был в Грозном в тот первый день, когда начали разрушать центр города. Потом в Чечне я был не менее 15 раз. Я буду гово-рить только о том, что видел сам.

Могу однозначно засвидетельствовать, что город фактически сно-сили с лица земли. Лично со мной был случай, когда я ехал на "Жигулях" и в небе появился российский самолет. Он пикировал над городом и вдруг сбросил бомбу, которая взорвалась в 100 мет-рах от нашей машины, мы едва успели проскочить. В этот день я видел очень много погибших. В этот же день убили Синтия Элбаум. Из всех погибших на одного боевика приходилось примерно десять мирных жителей, многие из которых были местные русские. Боль-шинство чеченцев вывезли своих детей и жен за город, в горы.

В городе в основном оставались именно русские, которые не понимали, что происходит, почему их бомбят. У меня, как у челове-ка, который сам наблюдал самолеты, сбрасывающие бомбы, вызва-ло возмущение заявление генерала Дейнекина о том, что до Нового года Грозный не бомбили и что все разрушения сделала артилле-рия. Я подумал только об одном, как человек может так нагло врать!

Я застал конец первого провалившегося штурма, в котором при-нимала участие Майкопская бригада. Видел много пленных россий-ских солдат — фактически это были дети. С некоторыми из них я го-ворил. Им объявили, что Грозный взят, что Дудаев убит и что они едут охранять конституционный порядок в уже занятом россий-скими войсками городе.

Видел я бомбежку Рошни-Чу. Могу также засвидетельствовать, что там было много жертв. Я видел не менее десяти разрушенных жилых домов. Видел погибших, в том числе детей и женщин. В гос-питале видел шестилетнего мальчика с перебитыми голенями.

Я был также свидетелем событий в Первомайском. Село дейст-вительно было полностью разрушено. Нас, журналистов, туда не пускали в тот момент, когда в селе находились заложники. Я был в трех километрах от села и видел, как оно горит. Рядом с нами стоя-ли родственники заложников, которые раньше были настроены ско-рее античеченски, но когда они увидели, что делают федеральные

* 28,32,38,50.

127

войска, то поняли, против кого направлять свой гнев — заложника-ми были их родственники, и их цинично уничтожали. Я был там по-сле штурма, на улицах лежало много трупов, но кто они — залож-ники или боевики, понять было невозможно

Я был в Новогрозненском в первый день его зачистки в фев-рале 1996 года. По моей приблизительной оценке там было раз-рушено до 20 процентов домов. Местные жители говорили, что федеральные войска там активно занимались мародерством, сам я этого не видел, так как старался не попадаться на глаза федераль-ным войскам. Позже в городе Прохладном Кабардино-Балкарии я говорил с так называемыми бойцами казачьего батальона имени Ермолова, участвовавшими в штурме Новогрозненского. Они при-знавали, что были факты мародерства, но не с их стороны, а со стороны федералов, которые увозили награбленное КамАЗами. Первая их операция, в которой они участвовали, — штурм Ново-грозненского. В марте они принимали участие в "обороне от бое-виков" в Грозном и, по свидетельству чеченцев, сильно зверство-вали. Чеченцы говорили, что в плен они не берут, а рас-стреливают на месте. У них была форма федеральных войск, а нашивки казачьих войск — Терского, Донского.

В. ГРИЦАНЬ. Как был создан этот батальон?

И. РОТАРЬ. В городе Прохладном был создан батальон, причем формально он был не казачьим, а как бы обычным батальоном рос-сийской армии на контрактной основе. Причем факт наличия ка-зачьего батальона отрицали все. Мне они сказали сами, что они ка-заки и что это их батальон. В нем действуют казачьи традиции: пьянство, скажем, наказывают плеткой.

Я хотел бы сказать о том, как относятся федеральные войска к представителям прессы*. Чрезвычайное положение в Чечне не введено, следовательно, любой гражданин России может переме-щаться по Чечне свободно. Тем не менее нам постоянно чинят препятствия. Через месяц после событий в Первомайском я ре-

* Дополнения к показаниям. На мой взгляд, перед президентскими выборами в Рос-сии некоторые российские СМИ также стремились не дивить невыгодной для федеральных властей информации по войне в Чечне. Так, в мае 1996 года меня вынудили написать заявление об уходе по собственному желанию из газеты "Известия". Формальным пово-дом послужила статья, которую я написал для другою издания, (хотя в моем контракте с "Известиями" не было оговорено, что я пишу только для них). В реальность этой причины я поверить не могу. До моего увольнения я был одним из наиболее часто публикуемых авторов "Известий", (что легко проверить, посмотрев подшивку "Известий"), за год я ездил в Чечню окало 20 раз, получал премии за хорошую работу. На мой взгляд, истинной при-чиной моего увольнения послужило несовпадение моей позиции на чеченский конфликт с новыми "установками" редакции, стремящейся не критиковать действия федеральных властей в Чечне накануне выборов. Косвенным подтверждением моей версии является и тот факт, что сразу после событий в селе Первомайском был отстранен от должности начальника отдела информации Валерий Яков – единственный из представителей СМИ, сумевший передать материалы непосредственно с места событий.

128

шил посмотреть, восстанавливается ли село. На посту меня без всяких на то оснований в село не пустили в Первомайское. Но аб-сурд состоит в том, что всегда есть какая-то обходная дорога, по которой можно проехать. Поэтому журналист все равно пройдет туда, куда он хочет. Когда я задал командующему Северо-Кавказ-ским округом генералу Квашнину вопрос, почему нас не пускают, он ответил мне предельно просто: "Пошел ты..."

Несколько слов о Надежде Чайковой. Я был с ней знаком. Не могу ничего утверждать по поводу того, кто ее убил, но моя точка зрения, что скорее всего это чеченский почерк. Во-первых, элемент казни, он мне кажется классически чеченским — завязывают глаза, ставят на колени. Это не свойственно федералам. Но кому из фе-дералов она могла так уж мешать? "Общая газета" в Чечне не вы-ходила. Рядовые военные, солдаты "Общую газету" не читают и На-дежду они знать не могли. Правда, такие крупные газеты, как "Из-вестия", "Комсомольская правда", могли к ним попасть, и они могли у них вызвать явную ненависть. Кроме того, я знаю, что она соби-ралась ехать в село Бамут, а в Бамуте была очень сильная шпио-номания. Меня там, в частности, обвиняли, что я шпион, в этом же обвиняли и еще десяток журналистов. Теоретически нельзя иск-лючить, что Надежду приняли за шпионку. Есть еще версия, что ее могла убить какая-то специальная группа ФСК...

В. ГРИЦАНЬ. Были ли вы в местах содержания российских во-еннопленных? Что они собой представляют?

И. РОТАРЬ. Я был в селе Чири-Юрт, в 40 километрах от Грозно-го. Там есть детский сад, где содержат пленных. В то время там бы-ло 15 российских военнопленных. Я говорил с отцом одного из них. Он утверждал, что случаев рукоприкладства там нет, как нет и гру-бых издевательств. Правда, он рассказал мне о случае, когда двоих пленных выпороли ремнем за то, что они употребляли наркотики.

Я общался и с одним русским, перебежчиком. Как он рассказал, над ним издевались в части, где он служил (в районе Ведено). В конце концов он не выдержал и перебежал на чеченскую сторону. Он принял ислам и не считается военнопленным, потому что при-шел добровольно. Он живет в Ведено совершенно свободно.

У военнопленных есть и охрана, но вечером они могут выйти покурить во двор. Правда, утром их обычно уводят на работу до ве-чера. Они работали в садах местных жителей, чинили крыши, про-изводили различные мелкие работы. Более того, я знаю, что на ме-стном базаре все торговцы должны были сдавать определенный налог на то, чтобы их содержать. Комендант этого села говорил мне: "Мы готовы обменять этих пленных. Но ведь русские наших людей не отдают!".

129

Опрос свидетельницы С. Акуевой
Жительница г. Грозного

Преступления против мирного населения (Грозный, декабрь 1994 г.).*

С. АКУЕВА. 31 декабря 1994 года в Грозном началась необъяв-ленная война. Но нам даже не было сказано: "Покиньте город", не были поданы автобусы. Этому есть свидетели — 18 русских семей с улицы Первомайской, среди которых я была одна чеченка с двумя детьми.

В половине двенадцатого в тот день я вышла за водой и увидела, что бегут и женщины, и мужчины, и дети — кто куда! Оказывает-ся, по Первомайской, по Красному Молоту и по Лермонтова идут танки. Сколько трупов я видела! Не разбирая, русские это или че-ченцы, мы хоронили их. На аллее мы с двумя женщинами сделали братские могилы... Я в жизни не слышала о таком!

На второй день мы с соседкой Тамарой пошли набрать воды. Нам встретилось, наверное, человек 100 солдат — и все наставляют на нас то штыки, то автоматы: "Ставьте ведра, высыпайте гранаты! К стенке! Я не знала, как это встать к стенке, подошла, встала и стою. Меня снова штыками: "К стенке, говорю!". Держали нас с Тамарой долго, обыскали "от и до". Потом наши ведра оставили в покое, а нас завели в подъезд, трое зашли за нами, долго нас там держали. Мы с Тамарой думали: все, нам конец! Потом один солдат подошел и говорит потихоньку, но я слышу: "Старший придет, бу-дет неприятность. Отпусти, что ты их держишь!". Отпустили.

Федеральные войска стреляли, не разбирая ни русских, ни ар-мян, ни чеченцев, никого. Их действия — сплошные убийства и грабежи. Однажды я шла с племянницей и видела, как 24 полных БТРа двигались в сторону Знаменского, Толстой-Юрта. В другой день я видела большую закрытую нагруженную машину. Я видела, как ее грузили. Во дворе дома стоял БТР и эта машина. Я видела, что грузят ковры и линолеум рулонами... Заходили в квартиры, са-мую хорошую посуду доставали, еду, что было в доме. Неудобно рассказывать, вели они себя безобразно — оправлялись тут же, в посуду, на ковры...

Ходила и по селам. Мне многое рассказывали. 21 марта 1996 го-да в Гойское зашли федеральные войска. У меня там живут родст-венники, я беспокоилась, почти каждый день приходила. Из Гой-ского вышли все, кто смог, а кто не смог — остались там. Остались больные старики, слепые. Их добивали. Все поломали, дома разби-ли, ничего там теперь нет. А сколько самолетов было! Неужели та-кое надо делать над людьми?

* 15,26,27,35,48.

130

День пятый

24 апреля 1996 года

Опрос свидетеля Яна Чеснова

Сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, Москва

Экологические последствия военных действий для ЧР.

Последствия событий в Самашках (апрель 1995 г.).

Жертвы среди мирного населения.

Культурные корни и традиции вайнахов.

Уничтожение памятников культуры в ходе воен-ных действий.

Я. ЧЕСНОВ. По профессии я этнолог, занимаюсь этнологией чеченского народа. И своей жизнью, и своей профессиональной деятельностью я связан с этим народом. Я был в эпицентре собы-тий, произошедших в селе Самашки в марте, на их завершающем этапе, и вел полевые дневники. Но прежде чем рассказать об этом, я хотел бы дать общий обзор происходящего в Чечне.

С позиции гражданина я могу констатировать, что происхо-дящее в Чечне есть не что иное, как этноцид. Под "этноцидом" я подразумеваю создание препятствий нормальному воспроизвод-ству этноса. Речь идет прежде всего о человеческих жизнях. И не только о том, что этнос уничтожается физически. Скажем, у чеченских девушек теперь мало шансов устроить нормальную семейную жизнь. В Чечне большие потери среди людей молодо-го возраста, и прежде всего мужского населения. Воспроизводс-тво чеченского народа кардинально нарушено. В медицинском отношении страна находится сегодня в ужасных условиях. Насе-ление республики, где гипертрофированное развитие получила химическая промышленность, страдает от вызванных ею болез-ней. Одновременно это район северокавказских эндемических эпидемий, связанных с обилием грызунов, а в условиях войны, когда много незахороненных трупов, это становится просто ка-тастрофой. В последнее время получил широкое распростране-ние эпидемический туберкулез. В республике не отапливаются города, не отапливаются села. В домах в Грозном люди жмутся около электрических плиток, около каких-то газовых приспособ-лений. Они живут в сырых квартирах, на себе носят воду, ис-точники которой очень ограничены. Распространен педикулез.

Экологическое состояние республики начало стремительно уху-дшаться не сегодня и не вчера. Оно начало разрушаться еще то-гда, когда царская армия завоевывала Чечню. Генерал Ермолов

* 10,11,20,24,26,27,28,48

131

выдвинул не только стратегию сжигания чеченских сел, благо-даря чему в конце концов была покорена Чечня (покорена внешне, но не внутренне). Началось интенсивное разрушение экологии, вырубались леса. В Чечне в середине ХIХ века выра-щивали на поливных землях пшеницу, которая поставлялась в Дагестан и даже экспортировалась в Иран. В Чечне были окуль-туренные цветущие сады, великолепные леса, орошаемые луга. И вот эти лесные массивы вырубались. С тех пор там начались оползни. Нам, жителям Большой Европейской равнины, трудно себе представить, что значат оползни в горной стране. Это спол-зание плодородного слоя, это обнаженная земля, это рухнувшие жилища, это отсутствие нормального выпаса скота. Вот что та-кое эрозия для Северного Кавказа, а для Чечни в особенности,

Война в Чечне сегодня — это апокалиптическая картина. Представьте, что происходит с территорией страны, где разъез-жают танки и тяжелые бронемашины. Стремительная экологи-ческая деградация — одно из самых страшных последствий преступной войны, которая происходит в Чеченской Республике.

Теперь я обращусь к конкретным фактам, свидетелем которых я был. Направляясь в район Самашек, по пути я побывал в селе, Ачхой-Мартан, где находится районная больница. В этой больнице я встретил людей, которые недавно вернулись из Сама-шек. Один из пациентов жаловался, что у него уже пятый день слезятся глаза. Как он рассказал, перед ним разорвался снаряд, от которого шел какой-то оранжевый ядовитый дым. Глотнув этого дыма, он стал сильно кашлять, и у него стали слезиться глаза.

Вот что мне рассказал главный врач больницы Дзамалтаев Алдан Султанович. Он сообщил, что сейчас у него в больнице находится несколько десятков раненых. Забрать этих людей из Самашек было очень трудно, поскольку федеральные войска препятствовали их эвакуации. Людям, которым не была оказана медицинская помощь, приходилось идти пешком по нескольку дней, даже людям, раненным в грудную клетку. Они пешком добирались до соседнего с Самашками села Новый Шарой, а уже оттуда в более спокойное село Ачхой-Мартан.

Я видел раненых разных возрастов. Среди них были женщи-ны, был молодой человек по имени Беслан Карлукаев (17-ти лет), раненный в ногу осколком минометного снаряда, который попал в подвал. Должен сказать, что те подвалы, где пряталось население, это на самом деле не подвалы, а скорее подполье, где обычно хранят картофель. Люди там сидят согнувшись, выпрямиться невозможно, сидят часами, потому что часами идет артобстрел, или лежат там на сырой земле. Много было людей, раненных оскол-ками минометных снарядов. Шахрутдин Адухов, слесарь, 1948 го-да рождения, был ранен в лицо.

132

В Самашках к тому времени, когда начался обстрел, оставалось не менее трех тысяч жителей. Причем объявление о том, что для выхода дан временной коридор с 8 до 10 часов утра, распространя-лось устно. Люди просто кричали; кто-то слышал, кто-то не слышал, на одном конце села об этом узнали, на другом нет. Были случаи, когда мать ушла, а дети остались или дети ушли, а мать осталась.

М. ПОЛЯКОВА. Препятствовали ли тем кто уходил через коридор?

Я. ЧЕСНОВ. Там были определенные сложности. Жителям раз-решили выходить в сторону Ачхой-Мартана, но они туда не пошли, так как боялись поставить под удар Ачхой-Мартан. Это большое се-ло, где есть больница. В конце концов им дали выйти на север, в сторону Серноводска. В основном все шли пешком. В Ачхой-Мар-тане и Новом Шарое я встретил несколько чеченских водителей со своими частными автобусами, которые сами, по своей инициативе вывозили людей. Они делали по нескольку десятков выездов. На пути из Нового Шароя я увидел комфортабельный "Икарус" с бе-лым флагом, который, как нам сказали, прислал президент Ин-гушетии Аушев. На нем тоже вывозили жителей Самашек. И те во-дители, и водитель "Икаруса" вывозили людей уже из-под обстрела.

В Новом Шарое я познакомился с Расуевым Дием Расуевичем, 1921 года рождения. Он участник Отечественной войны. Тогда он только пришел из Самашек. Его дом сожгли. Он видел, как к до-мам, в том числе и к его дому, подходили солдаты с канистрами и поджигали. О том, что у солдат были канистры, сообщали практически все вышедшие из Самашек люди. У Дия Расуевича убили жену и брата. Он работал мотористом в совхозе. В Самашках у него остались сыновья. О судьбе детей он ничего не знал. Гово-рил: "В 44-м я защищал Родину, а где теперь моя Родина?".

Хаджиева Люба из Самашек (Рабочая улица, 16) видела, как сжигали огнеметами дома. Она рассказывала, что всех жителей ее улицы выгнали из домов, выстроили на дороге, и они так стояли девять часов вместе с грудными детьми. Это позволяло военно-служащим делать в домах все что угодно. Она видела, как из не-которых домов выносили вещи. Она и другие жители рассказыва-ли, что видели в Самашках много трупов.

Вот рассказ жителя Самашек Шамсуева Гелани Фунтаевича, 1982 года рождения, тоже с улицы Рабочая. В его доме расположи-лись офицеры. Он укрылся в подвале и слышал их разговоры по радио. Настроение у них было благодушным, они чувствовали себя комфортно, курили, пили водку, переговаривались по радио, вызы-вая других своих товарищей по кличке: "Булон, Булон, я пятый". Но их обзору мешал двухэтажный дом. Тогда они попросили артилле-рию разгромить этот дом. При этом все время шли разговоры: "Вот уж мы с ними разделаемся". Шамсуев видел в Самашках бронетех-

133

нику, на которой были трафаретные надписи: "За Буденновск" и подпись: "Казави". На других машинах: "Ермолов был прав".

Ботучаева Макка Мусалимовна, 1951 года рождения, жившая на Кооперативной улице, дом 93, тоже видела эти надписи. В селе у нее остался сын 20 лет. В списках задержанных при вхождении войск в Самашки в основном были молодые люди 60-х, 70-х годов рождения. Этот список, где числится 91 человек, висит в Ачхой-Мартане; жители говорят, что забрали 120 человек. Макка Ботучае-ва не нашла своего сына в этих списках, его не видели и среди тру-пов. Я разговаривал с ней, когда она была в отчаянии, в неизвест-ности. Она рассказала, что видела, как на БТРы солдаты втащили двух или трех женщин, подхватив их за волосы. А потом они разъ-езжали, ведя с этого БТРа огонь. Позади жителей, собравшихся для выхода из села и столпившихся около консервного завода, стояла техника и через их головы велся огонь. Там было несколько десят-ков людей. По свидетельству очевидцев, две женщины лишились рассудка во время пальбы через их головы.

Меня поражало, что жители Самашек ни в чем не винят солдат. Они часто говорили, что солдат гонит начальство. Они отделяли солдат срочной службы от наемников. К наемникам у них отноше-ние совсем иное. Наемники получают деньги, это люди, нашедшие промысел на этой войне. Я бы хотел обратить особое внимание на то, что наемничество у нас развивается как ржавчина, как опасная опухоль, люди получают государственное содержание за убийство детей, женщин, безвинных людей. Решение проблемы "боевиков" такими способами недопустимо. Невозможно, когда из-за несколь-ких боевиков открывают стрельбу по тысячам мирных жителей.

М. ПОЛЯКОВА. Есть ли у вас обобщенные сведения о жертвах?

Я. ЧЕСНОВ. Я не имею информации о точном количестве жертв среди мирных жителей. Такая информация, как правило, не сообщается, говорят чаще о потерях федеральных войск. Но я знаю, например, что в Рошни-Чу при одном налете погибло 28 че-ловек. А когда расстреливают машины на дороге или идет рас-стрел села, очень трудно подсчитать погибших, ведь по мусуль-манскому обычаю труп нужно похоронить немедленно, в тот же день. Хасбулатов полагает, что с начала военного конфликта по-гибло 50 тысяч жителей Чечни. Это и чеченцы, и русские, и люди других национальностей. Я полагаю, что эта цифра достоверна.

Но существует еще как бы косвенно относящаяся к этой войне смертность. Люди умирают от стрессов — уезжают из Чечни и умирают. Я знал одного учителя этнографии — Ибрагима Саидова. Это был пожилой чеченец, светлый человек. Он бежал из Грозного.

И вот он вернулся в свой почти сгоревший четырехэтажный дом, вошел в свою квартиру — она чудом сохранилась — и умер.

134

Особо нужно сказать о том, какое воздействие производит война на детскую психику. В Чечне очень много травмирован-ных детей. В селе Гехи я видел мальчика, который только учился говорить. Он показывал на небо пальчиком и произносил: "Ма-молет, мамолет", а потом говорил: "Бух-бух". Я видел детей, у ко-торых выработался автоматизм — при появлении самолета или начале обстрела прятаться под кровать. Их так научили. Вырас-тут ли нормальными эти дети?

М. ПОЛЯКОВА. Можно ли прогнозировать демографическую картину, отдаленные последствия этой войны?

Я. ЧЕСНОВ. Сейчас фактически идет депортация, потому что депортация — это массовый отток населения из Чечни. Многие ты-сячи людей спасаются, уезжают кто куда может. В Чечне погиб каждый двадцатый, а может быть, и каждый десятый чеченец. По-следствия физических и психологических травм будут сказываться долгие годы. Целый народ подвергнут этноциду, загнан в угол. Ве-лика вероятность, что молодые люди, способные активно действо-вать, могут стать не законопослушными гражданами, а, скажем, террористами. Это будет несчастьем не только для чеченцев, не только для России, но, возможно, и для мира. Мы должны четко дать себе сегодня отчет, кто в этом виновен.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы один из немногих специалистов по исто-рии вайнахского народа. Скажите, насколько глубоки культурные корни этого народа? Ведь мы сегодня часто слышим пренебрежи-тельные высказывания о культуре чеченцев.

Я. ЧЕСНОВ. В исторической науке сейчас идет становление но-вого взгляда на мир. Это происходит не только в российской исто-рической этнологической гуманитарной науке, но и в мировой нау-ке. Мир, который сформировался в ХIХ веке, был поделен между сверхдержавами. В тени этих великих держав, много давших куль-туре мира, оказалась незаметной роль малочисленных народов. К одному из таких неоцененных народов принадлежат чеченцы и их близкие родственные ингуши, вместе именуемые вайнахами. Этот древний этнос населял не только Кавказ. Они жили в северо-кавказских степях и в более южных районах — в междуречье Ти-гра и Евфрата. Еще Ассирия вела войны с предками вайнахов. Эти народы были знакомы и древним египтянам. Вайнахский (точнее, протовайнахский) этнос жил по соседству с древними семитами. Предки вайнахов участвовали в таком огромной важности духов-ном событии, как появлении единобожия. Чеченский язык и ин-гушский язык несут в своей культуре древнее исконное единобо-жие. Этот народ тысячелетиями хранит свою высокую культуру. К сожалению, у нас распространено неграмотное представление о

135

том, что чеченцы — это горное племя, полное невежества, дикости и жестокости, что оно сошло с гор на равнину и надо его снова за-гнать в горы...

Все человеческое ни в коей мере не чуждо чеченцам, среди ко-торых есть талантливейшие писатели, актеры, ученые. А антиобще-ственные элементы есть в любом обществе.

Чеченская культура дает всем нам один очень мудрый завет. Я бы его сформулировал так: "Умей понять другого". Это помогает мне в моей профессиональной работе. Я хожу по этой земле, жи-ву в селах, беседую с молодыми людьми, пожилыми. Умение встать на точку зрения другого — великое достояние этой культу-ры, осознающей, что на земле есть другие люди, что их надо по-нять.

Умение беседовать — это то, без чего нельзя жить в Чечне, там нельзя жить, не уважая другого. Чеченцы говорят: "Чтобы понять другого, нужно встать на его место". 20 лет назад чеченец не мог сказать даже: "Я считаю, что...". Это считалось грубым. Нужно было сказать: "Я слышал от стариков такое-то мнение, кто-то высказал такую-то мудрость...". Мудрость идет как бы со стороны. Это этикет чеченского народа. Поэтому умение говорить там высоко развито. Это глубинные этнологические структуры. В Чечне никто не сядет на почетное место, потому что оно принад-лежит выше нас находящемуся, даже если это место у костра. В танце зикре — молении — в середине пустое место, оно никому не принадлежит, оно принадлежит Богу, Всевышнему, и эта пус-тота священна, оттуда исходит истина. Отсюда умение беседо-вать. Кавказская практика требовала высокого развития народной дипломатии. Она сейчас живет и действует. Вот три правила на-родной дипломатии. Нужно развести конфликтующие стороны, выбрать третейскую комиссию стариков, которая будет ходить между враждующими сторонами. Одной враждующей стороне запрещают появляться на определенной стороне села, а другой — -на другой, их разводят. Нельзя пойти на свадьбу, если там будет присутствовать враждующая сторона, представители обидчиков должны уйти. Все это отработано досконально, до мелочей. Тре-тейская комиссия всегда урегулировала любой конфликт. На этом и зиждилось это самоуправляемое общество. Эксперимент, кото-рый осуществили чеченцы в мировой истории, уникален. В начале нового времени от Англии до России везде шли крестьянские восстания. Единственная страна, где победила крестьянская рево-люция и была изгнана аристократия, — это Чечня. И чеченское общество регулировалось такими институтами, которые были, можно сказать, государственными по результатам, но не государ-ственными по своему механизму. Регулятивной была народная дипломатия, нравственное поощрение или осуждение и т.д.

136

Многие в Чечне сегодня задают вопрос: "Почему Россия нас не хочет понять?". Странная вещь: чеченцы до сих пор неискоренимо верят в лучшее, обращаясь к России и русскому народу. У них до сих пор нет этнического озлобления.

И. ГЕРИХАНОВ. Эта война уносит культуру, культурные ценно-сти, реликвии нации. Уничтожаются музеи, памятники. Уничтожен Краеведческий музей, где были уникальные, единственные в мире экспонаты. Как вы можете оценить это с точки зрения этнографа?

Я. ЧЕСНОВ. Культура народа требует памяти, и знаками этой памяти являются музеи, вещи, там хранимые. Чеченскому народу "повезло" — память этого народа уничтожалась многократно и изо-щренно. Так, в 20-30-е годы физически уничтожались люди, знаю-щие арабский язык. Многие были знакомы тогда с арабской пись-менностью. В Чечне их называют "арабистами". Они были уничто-жены просто по спискам. Уничтожались духовные лидеры. Как русских священников уничтожали, топили в море, так уничтожали и чеченских мулл. Один из них жил на Соловках вместе с гением русского народа Павлом Александровичем Флоренским. Три-надцатилетняя ссылка чеченского народа, его депортация в Сред-нюю Азию — тоже уничтожение культуры. Люди брали с собой лишь некоторый запас зерна. Что еще они могли увезти? Разреше-но было брать с собой 15 килограммов вещей. Естественно, они не брали с собой утварь, другие ценности. Все это погибло. После воз-вращения чеченцев в 1958 году долгие годы пренебрегали че-ченской культурой, уничтожался язык. Чеченским детям в школе не разрешали говорить на родном языке. У чеченца не могло быть никакой карьеры, если он не был женат на русской. Все это -унижение гордости и достоинства человека.

Сегодня в Чечне разбиты мечети, разбита и русская православ-ная церковь на улице Ленина в центре Грозного — маленькая церк-вушка, надо было умудриться в нее попасть. Разбит до фундамента краеведческий музей. Я свидетель того, как в 1995 году среди раз-валин краеведческого музея ходил грозненский археолог Чаткиев Джабраил и под кирпичами пытался найти уникальные вещи, кото-рые были выставлены в музее, — бронзовые топоры уникальной кабанской культуры II-I века до нашей эры. Вдруг ему повезет най-ти этот топор среди тысяч кирпичей...

Сожжены архив, республиканская библиотека. Страшное зрелище. Это сгоревшее здание своими голыми колоннами мне напоми-нает развалины античных храмов. Сожжен весь книжный фонд. Книги на чеченском языке, изданные в 30-е годы на латинской гра-фике, древние арабские книги. Погибла уникальная библиотека.

137

Опрос свидетельницы Ирены Брежны
Корреспондент "Цайт магазин" и
"Тагес айнцайгер и бернард цайтунг", Швейцария


События в Серноводске (март 1996 г.).*

И. БРЕЖНА. Родилась я в Чехословакии, но моя семья покину-ла эту страну сразу после событий 1968 года.

Я хочу рассказать, как попала в Серноводск и что там увидела. В тот понедельник, в марте, на мне была длинная черная юбка, кори-чневая кожаная куртка и горные ботинки. В этом наряде я не отли-чалась от чеченских женщин, только голова у меня не была покры-та. Несколько дней подряд мы выходили на главную улицу селения Слепцовская, разговаривали с беженцами из соседнего села Серно-водск, которые стоически слушали, как обстреливают и бомбарди-руют их село. Мы разговаривали под рев "Урагана" и разрывы бомб.

Продолжавшийся целую неделю обстрел Серноводска был пре-рван в воскресенье 10 марта, и на другой день жительницы села получили разрешение на несколько часов вернуться к себе домой. В тот понедельник на шоссе царило необычное оживление. Я увидела, как отъезжают автобусы с беженками, подала знак шо-феру, вошла в автобус и попросила: "Женщины, вы мне не одол-жите платок?". Одна молодая женщина повязала мне голову плат-ком. "Это платок моей бабушки, которая осталась в Серноводс-ке", — сказала она. "Сними кольца! — закричали остальные жен-щины, — а то они сами их с тебя снимут". Женщины не говорили "солдаты" или "русские", а говорили просто "они", как будто речь шла о другой породе людей. Свой швейцарский паспорт и москов-ское удостоверение спецкорреспондента я спрятала под резинкой колготок на животе. "Ты у нас русская учительница из Серновод-ска — Ирина Михайловна Кузнецова". — "Но я ведь говорю по-русски с акцентом". — "Будешь плакать, и ничего не заметят..."

Мы уже приближались к блокпосту, и женщины торопливо со-ветовали: "Не смей делать без нас ни одного шага. Не открывай ни одной двери, не входи ни в один дом. К двери могут быть прикреп-лены гранаты. Откроешь — они взорвутся... Оставайся рядом с нами. Может, они оставили снайперов, и те следят за нами в бинокли".

Мы вышли из автобуса, и я уставилась на двух низкорослых солдатиков. Они неуверенно расхаживали с огромными "калаш-никовыми". Лица у них были закрыты черными шерстяными мас-ками. "Смотри в землю, а то они узнают тебя по взгляду". — "Я бо-юсь", — тихо сказала я. "Мы все боимся! Иди с нами. Должен же кто-то об этом написать!". У заграждения уже столпилось сотни две женщин. Бронетранспортер медленно ехал через раздающую-ся толпу. Меня оттеснили к обочине дороги, но женщины меня

* 10,27

138

придержали: "Не сходи с шоссе. На прошлой неделе три женщи-ны побежали догонять корову — и подорвались на мине". Четыре солдата без масок проверяли документы. Меня подтолкнули бли-же к немолодому солдату с мрачным лицом, но я предпочла про-биться к другому — молоденькому, голубоглазому. Когда подошла моя очередь, у меня сами собой побежали по щекам слезы и сплелись холодные пальцы: "У меня дом сгорел, все пропало...". Солдат попытался скрыть что-то вроде сострадания под напуск-ной строгостью: "А серноводская прописка есть?". Я всхлипнула. Некоторые женщины крикнули: "Это же наша учительница! У вас что, совести нет?!" Солдат испытующе поглядел на меня и про-пустил. Женщины обступили меня, зашептали: "Молодец!".

Минут двадцать мы шли по главной улице. Я думала о том, что оккупационная армия окружила деревню и заминировала поля. Несколько молодых деревьев были измочалены снарядами, ветки свисали до земли. "А почему стреляли в деревья?" — спросила я. — "Просто так", — ответила одна из женщин. Вдоль дороги были вы-рыты окопы. Молодой солдат лежал ничком на грязном матрасе.

На въезде в село я увидела первую выгоревшую машину и первые дыры от бомбежки в шиферных крышах низких продол-говатых домов. "Здесь жило много беженцев из Грозного и из всей Чечни", — пояснила мне одна из женщин. Свисали оборван-ные провода, на глинистой почве валялись разбитые кирпичи, ос-колки стекла, обломки досок... Я увидела первую мертвую корову. Та лежала, скорчившись, у стены дома. На больших зеленых во-ротах было по-русски написано мелом: "Здесь живут старики и дети". Мы перешли по висячему мосту. Я начала считать убитых коров, досчитала до сорока и бросила.

Когда к нам приблизился светлобурый теленок, женщина рас-смеялась: "Ты остался в живых?" Из задней части убитой коровы вытекал какой-то розовый пузырь. Я остановилась: "Это что та-кое? Желудок?" — "Нет, теленок". Мы спешили. Было половина первого. Женщина сказала: "К трем мы должны выйти обратно на шоссе, а то могут и не выпустить". Другая женщина произнесла: "Когда пойдем назад, не покажем им ни слезинки!".

Мы встретили женщину, которая шла по деревне с громкими причитаниями. Из маленькой халупы вышла тощая сгорбленная старушка и завела меня к себе в спальню. На побеленных синь-кой стенах и на потолке было около 40 дыр от прямых попаданий. "Они стреляли с улицы, через окно", — пояснила старушка. "Мы все время просидели в подвале", — уточнил ее муж. Весь пол был усыпан кирпичной крошкой. В углу стоял единственный предмет мебели — многократно простреленное зеркало. Я не могла себе представить, как лютуют здесь чужие руки, а представила себе заблудившийся и взбесившийся вихрь.

139

Перед одним, выгоревшим дотла домом стоял с застывшим ли-цом мужчина средних лет, который, кажется, не знал, что ему де-лать. Когда мы проходили мимо, он вытянул руку и показал на груду металла: "Моя машина". Много домов было разрушено час-тично.

Нам встретился пожилой человек, который предостерег нас: "Не наступайте ни на один обломок, ни на одну щепочку, под ни-ми могут быть мины. Вдруг мы услышали гул самолета и отдален-ный разрыв. Я глянула на свою спутницу, но она меня успокоила: "Они опять бомбят горное село Бамут". Жители оттуда давно уш-ли, только в старых шахтах для ракет засели боевики.

Мы зашли в какой-то двор. Женщина быстро обежала глазами двор, стены дома и улыбнулась: дом не пострадал. Она подошла к своей металлической двери и показала мне закопченную черную дыру рядом с замком: "Это они хотели взорвать замок". Она просу-нула голову в пробитое окно. "Они вытащили через окно всю мяг-кую мебель, я только прошлой осенью ее купила". Посреди двора на табуретке стоял телевизор с простреленным экраном, а кругом валялись осколки тарелок. "Торопились, наверное", — она говорила это деловым и спокойным тоном, как будто все уже знала. "Зачем стреляли в телевизор?" — спросила я. Эту женщину звали Зула.

"Ковры", — вдруг сказала Зула и сдвинула в сторону какую-то доску на земле. За нею был небольшой спуск со ступеньками. Зу-ла забросила туда камень и, отступив, прислушалась. Потом взяла длинную палку и осторожно толкнула дверь, ведущую в подвал. "Они еще там". Во двор вошла еще одна женщина, и Зула сказала: "Скорей, скот". Поперек дороги в хлев лежал опрокинутый шкаф. Общими усилиями мы подняли его. И тут мы увидели несколько овец, ягненка, теленка, профиль пегой лошади и трех коров. Зулу, наверное, охватила глубокая радость. Она заговорила со своими животными. Ее чеченский язык, богатый согласными звуками, звучал нежно. Сперва она отвязала лежащих на соломе коров. Одна корова застряла за деревянной загородкой у стены. Зула взяла топор, а другая женщина лом. Корова дернулась, Зула ска-зала ей по-русски: "Потерпи, ты ведь уже все видела"...

Женщина, которая меня вела, показала мне комнату в сво-ем доме, где, как оказалось, была заперта ее корова. "Почему они мучают животных, я сама не понимаю", — говорила она. Пол в комнате был покрыт беспорядочно разбросанной одеж-дой, осколками посуды белого фарфора, штукатуркой, пере-мешанными с желтым коровьим навозом. Женщина двумя пальцами подняла с пола испачканную навозом кожаную курт-ку и снова выронила ее. На столе стояли грязные тарелки и рюмки. Я понюхала недопитую рюмку — пахло водкой. Под столом лежали две пустые бутылки, одна с наклейкой "Водка

140

столичная", другая — из-под греческого коньяка "Метакса". "Это вы так все оставили?" — спросила я. "Нет, не мы". Я подняла с пола несколько одноразовых шприцев, одни еще были в сте-рильной упаковке, другие уже использованы. "А это ваши?" — "Нет". В соседней комнате среди вываленных на пол ящиков стояли три больших белых мешка, набитых постельным бельем и занавесками. "Это вы набивали мешки?" — "Нет, не мы, а они. Должно быть, вечером они опять придут". Женщина ука-зала на гвозди в стенах. "Здесь висели ковры". Пол в комнате и одна стена почернели от гари. И в других домах я обнаружи-ла следы поджога изнутри.

Перед большим разукрашенным домом лежала в палисаднике мебель. Казалось, будто хозяева надумали переехать. Но кушетка почти проломилась от поваленного на нее шкафа, стол и кресла были разбросаны. Женщины указали мне свежие следы от машин, ведущие во дворы. "Они вывезли мебель и ковры на БТРах", — сказали женщины. "А куда они их повезли?" — спросила я. "Они продадут их на базаре". Одна женщина, которая все бомбежки просидела в селе, сказала, что ей повстречались два солдата, кото-рые тащили большую заводную куклу и плюшевую игрушку. "Зачем вам они?", — спросила она. На что один из солдат ей отве-тил: "Заткнись, сука". После чего женщина их прокляла: "Чтоб с вашими матерями случилось то же самое, что с нами".

Женщины осторожно передвигались среди этих изуродованных вещей, не прикасаясь к ним, словно эти вещи им больше не при-надлежали. Но действующих лиц этого варварского погрома мы так и не увидели. Я пыталась вообразить их пьяный смех, когда они стреляют по лампам, шатаясь, распахивают холодильники, надку-сывают соленые огурцы, снова выпивают, с паскудными словами похищают дамские колготки и нижнее белье, справляют нужду возле матраса... Эти люди со всей России съехались на Северный Кавказ.

В Серноводске я увидела не Чечню, а обрушившийся на нее мир российской армии. Смешение предметов и явлений, самые необычные сочетания, масштабы разрушений превосходили воз-можности моего восприятия. И несмотря на все попытки сосредо-точиться, мне удалось сохранить лишь отдельные эпизоды этой мешанины, этих обрывков жизни. Среди кучи обломков в одном из дворов стояла большая банка, наполовину заполненная домаш-ним повидлом. В ее крышке зияли два пробитых ножом отвер-стия. В одной из кухонь, усыпанной осколками, в распахнутом холодильнике лежали три пирога; рядом с опрокинутой детской коляской на полу валялись черно-белые фотографии большой се-мьи. В спальне одна из женщин открыла полупустой сундук: "Здесь я копила приданое для своей дочери". В одной из оконных

141

рам торчал самодельный нож, длиной примерно 30 см, с незатей-ливой резьбой на деревянной рукоятке.

Во многих местах я видела на земле куски металла, пустые снаряды. Я взяла зеленоватый снаряд сантиметров 20 длиной, ко-гда одна из женщин это увидела, она показала мне точно такой же, правда, неразорвавшийся, торчавший из крыши ее сарая. "Хочу его вынуть", — сказала женщина. "Только не сейчас", скомандовала моя спутница. — "Мы идем в мечеть, там лежат мертвые". Мы поспешили дальше и по дороге свернули в небольшой дворик. Там сидела в кресле худая женщина. Перед ней ле-жала меховая шапка. Женщина пояснила, что это шапка ее мужа, а в спальне лежит пальто ее мужа, а на покрывале лужа крови. Моя спутница сказала по-русски: "Может, они его пытали, а потом он убежал". А уже на выходе добавила: "Может он в больнице, иди в больницу".

Вдруг мы услышали приближающийся рев моторов. "БТРы", — закричали женщины и бросились в соседний двор. Забежав за ними следом, я сперва услышала рыдания из нескольких глоток и лишь потом увидела тело лежащего ничком мужчины. На косынке у него засохла кровь. Одет он был только в серый свитер и черные брюки. Все больше и больше женщин сбегалось во двор, они подходили к убитому и снова, отпрянув, начинали переступать ногами, отворачивались и закрывали лицо. Они выли на вы-соких нотах, вой вырывался из горла сам по себе и захватил нас всех. Кто-то принес из дома одеяло, и женщины перекатили покойника на одеяло, при этом мы увидели, что вместо лица у него зияет черная дыра. Крысы оставили только половину лба. Шесть женщин подхватили одеяло, по три с каждой стороны, и почти бегом вынесли его на дорогу. Когда одеяло проносили мимо меня, я увидела грязные башмаки, которые выглядывали из одеяла, а потом тыльную сторону левой ладони с голубоватой татуировкой в форме круга.

Тут из своего двора вышла та самая худая женщина и сделала несколько неуверенных шагов в сторону процессии. И вдруг она медленно опустилась на землю, потеряв сознание. Женщины все вместе подняли ее и поволокли. Они пошли обратно во двор. Там на цементном полу под навесом уже лежало тело мужчины. Фами-лия этого человека — Мухаммедов.

Мы отправились к центру селения. Там встречалось все больше сгоревших домов. Над некоторыми еще поднимался тонкий дымок. А на дороге теперь валялось столько проволоки, битого кирпича, кусков металла, что мы, как заводные, твердили: "Осторожно! Осторожно!".

Зула испугалась, когда увидела посреди дороги кассету с размо-танной пленкой. "Иногда они привязывают гранаты на ниточки", —

142

сказала она. Наконец-то мы остановились перед какой-то калиткой. За калиткой виднелись обгорелые стены. "Это мечеть". Это был эпицентр разрушений, весь черный. Там же, рядом, было обнару-жено семь обугленных трупов.

Когда мы возвращались, на другом берегу реки стояли два мо-лоденьких солдата, третий сидел на железном остове кровати, греясь у костерка. Когда мы миновали солдат, Зула глухо выруга-лась по-русски. Потом извинилась. "Раньше я бы не посмела под-нять голос на мужчину. Это война нас так изменила". Женщины мне говорили: "Ну как, Ирина Михайловна, ты все видела?".

Мы шли друг подле друга в три ряда. Я несла чемодан одной из женщин. Мы подошли к заграждению, за которым напрасно дожидались, когда их пропустят, белые джипы международных гуманитарных организаций и пресса.

На посту я только плакала. Новобранец лет 19-ти шепотом ска-зал мне: "Делайте вид, что предъявляете документы. Впереди-то ОМОН стоит". Я увидела двух рослых натренированных мужчин в бежевых бронежилетах. Они неподвижно стояли спиной к нам возле автобуса, из которого как раз вылезла и упала маленькая девочка. Я вспомнила слова женщины, которая назвала омоновцев жителями ада. Я не видела их лиц, и потому разрушители Серно-водска так и остались для меня безликими.

На другой день я уехала в Грозный. Это походило на поездку сквозь черно-белые снимки развалин Дрездена после второй миро-вой войны, поездку, озвученную орудийными залпами, особенно по ночам.

На обратном пути нам повстречались открытые грузовики. Женщины и дети в кузове жались под дождем друг к другу, а в Слеп-цовской нам навстречу попалась огромная колонна беженцев. Они шли пешком, многие лишь в галошах. На сей раз это оказались бе-женцы из Самашек. Потрясенные матери рассказывали нам, как на блокпосту у них прямо из рук вырывали сыновей. И снова — днем и ночью разрывы бомб до самой Ингушетии, причем теперь разрывы стали более мощными, а промежутки между ними короче.

Когда с аэродрома в Слепцовской мы взяли курс на Москву, последнее, что мы услышали, был гул самолета, сбросившего бомбу. С тех пор я ношу этот гул в себе.

В. ГРИЦАНЬ. Какой процент разрушений был в Серноводске?

И. БРЕЖНА. Я не видела курорта. Я видела только деревню. Разрушений там было не так много, как я ожидала. Я видела не-сколько полностью разрушенных домов. Может быть, десять. Но я не видела все село, мы просто прошли другой дорогой. Мне сказали, что на курорте разрушений больше.

143

Опрос свидетеля Криса Хантера

Представитель квакеров в Москве, Великобритания

События в Серноводске (март 1996 г.). *

К. ХАНТЕР. В 1996 поду я был в Чечне дважды: в марте и апреле. Я приехал в Серноводск 4 марта, а бомбежка началась 3-го. Коридор для беженцев был еще открыт, но с 5 по 10 марта никакого кори-дора не было. Но даже через коридор проход мирных граждан был небезопасен. Многие рассказывали, что в них стреляли, одна жен-щина наступила на мину, были случаи задержания мужчин.

Я видел, как бомбили с вертолетов Серноводск, как бомбили ку-рортную зону. Мы знали, что в это время там не было боевиков. Это подтверждали не только беженцы, но и министр Чеченской Ре-спублики Илья Сагалов, с которым мы разговаривали и который был тогда в селе, Можно было сделать вывод, что военные действия были не чем иным, как нападением на мирное население. Тысячи оставшихся жителей страдали от бомбежек и обстрелов, но между-народные гуманитарные организации войти в село не могли, хотя знали, по там много раненых. 5 марта представители Международ-ного Красного Креста договорились с российским командованием, что 6-го в 9 утра будет прекращен огонь, и они смогут забрать ране-ных и больных. Но их не пропустили: на блокпосту делали вид, что ничего не знают о договоренности. Огонь так и не был прекращен. В 9.45 мы слышали, как бомбят село с вертолетов, его атаковали танки, обстреливали из орудий. 9 и 10 марта я видел, как из села выезжали военные на грузовиках, нагруженных матрацами, холодильниками и другими вещами, принадлежавшими жителям. Представители орга-низации "Врачи без границ" насчитали три десятка грузовиков.

5 апреля Ельцин заявил, что военные операции закончены, что не раздастся ни одного выстрела и что международные наблюдате-ли могут беспрепятственно ездить по Чечне. С 4 по 9 апрели мы были в Чечне и каждый день слышали звуки боев и бомбежек. Но наблюдали мы военные действия, направленные только против гражданского, мирного населения, и это не могло быть расценено как военная необходимость. Членам делегации был запрещен въезд в Серноводск и Самашки. Но и для местных жителей, которые хо-тели вернуться домой, доступ был трудным и опасным.

Мы встречались с разными лидерами и политиками в Ингуше-тии и Чечне, в том числе с Доку Завгаевым, Джохаром Дудаевым, с представителями неправительственных организаций республи-ки. В разговоре с Дудаевым, который состоялся 7 апреля, мы за-метили, что он был готов на переговоры предпочтительно без по-средников, но не был убежден, что российская сторона искренне желала этих переговоров.

* 5,8,18,27.

144

Опрос свидетеля Леонида Смирнягина

Член Президентского совета, Москва

О ситуации в верхних эшелонах власти в связи с войной в Чечне.*

Л. СМИРНЯГИН. Я являюсь членом Президентского совета с фе-враля 1993 года. Как и все население страны, я узнал о том, что вой-ска введены в Чечню, только из сообщений по радио и по телевиде-нию. Та часть ближайшего окружения, с кем я сталкивался в Крем-ле в эти дни, тоже узнавала обо всем только по радио. Совершенно очевидно, что это решение принимал чрезвычайно узкий круг лю-дей — лишь несколько человек знали о деталях происходящего.

Я был в эти первые дни что называется "за зубцами", и все, кого я видел там, не были посвящены ни в принятие решений, ни в раз-работку механизма осуществления принятых решений. Вместе с Сатаровым мне пришлось сразу же после объявления о происшед-шем выступать по телевизору — просто не могли найти никого дру-гого, кто мог бы это сделать. Батурин был в это время в Швеции. Из помощников президента, кто мог быть посвящен в эти акции, не было никого. Никто из официальных лиц выступать не собирался, президент отсутствовал, и мы просто "затыкали дыру", просто фантазировали на тему, зачем это сделано, каковы будут последствия, каков план. Потом к нам на совет пришли два генерала средней ру-ки, не очень ответственные. Мы надеялись от них услышать, как все это решено. Но получился (и это в точности отражает суть про-исходившего) анекдот про чукчу. Чукча приходит к шаману и спрашивает: "Какая будет зима, холодная или нет?". Тот думает: "Если скажу, что зима будет теплая, он дров не заготовит и прежде, чем за-мерзнет, меня убьет. Скажу, что будет холодная зима". Говорит "Хо-лодная". Чукча говорит: "Спасибо" и заготавливает дрова. А шаман решил сходить в гидрометеоцентр и узнать, какая все-таки будет зима. Приходит и спрашивает: "Какая будет зима?" А ему отвечают: "Как "какая"? Холодная! Видишь, сколько чукча дров заготовил"...

Вот так получилось и с нами. Пришедшие генералы на наш во-прос, каков план действий и что будет дальше, заявили: "Почему вы нас об этом спрашиваете? Вы что, не знаете?". Мы говорим: "Нет".— "Но вы же сами вчера весь план рассказали". Получилось, что мы с Сатаровым как бы сформулировали план кампании. Из всего этого мне стало ясно, что военачальники средней руки никаких специ-альных диспозиций на этот счет не получали. Поэтому я подчерки-ваю, что решение по Чечне принимал исключительно узкий круг.

Помню заседание экспертного совета в феврале 1995 года, ко-гда к нам наконец-то пришел Лобов. Из его рассказа я вынес обескураживающее впечатление, что и он не был в курсе, что он,

* 1,2,7,53

145

глава Совета безопасности, тоже не принимал участия в принятии решения.

В результате размышлений у меня сложилось такое мнение. К сентябрю 1994 года федеральные власти поняли тщетность своих усилий договориться с Дудаевым. Они бесспорно не искали столкновений, не пытались решать проблему силовым путем, по-тому что на самом деле они и не располагали такой возможно-стью в 1992 году, едва-едва об этом можно было мечтать в 1993 году, но и в 1994 году их возможности были очень невелики.

Однако события сентября показали, что дальше с этим мириться невозможно. Генерал Куликов (железнодорожные войска) говорил, что переговоры с Дудаевым на протяжении лета 1994 года велись трижды. Куликов лично разговаривал с Дудаевым относительно ох-раны поездов, поскольку за неполный год было разграблено 1200 поездов, было множество убитых, изнасилованных, избитых и т.д. Чеченский перегон, едва ли не лучшая дорога в России по осна-щенности, был полностью разграблен. Дудаев дважды давал обе-щание, что наладит охрану поездов, но в сентябре он сказал, что снимает с себя ответственность, заявив: "Я не могу удержать народ от того, что он стремится вернуть то, что Россия награбила в этой стране за целое столетие". То есть он не контролировал ситуацию, и федеральные власти решили, что надо что-то делать. Но они пе-реоценили свои силы. Федеральные войска не располагали воз-можностью решить проблему прежде всего из-за состояния самих вооруженных сил. Однако без всякой подготовительной работы войска были введены.

Я тщательно изучал опыт американцев, связанный с вторжени-ем на Гаити. Полгода они подготавливали общественное мнение, тренировали солдат. У нас ничего подобного не было. Солдаты практически не знали, зачем они воюют, до сих пор у них очень вялое отношение к военным действиям, что во сто крат усугубляет неэффективность военных усилий.

Федеральные власти попали в ловушку. Они не располагали воз-можностями для военного решения проблемы, но и оставлять ее без решения, проводить переговоры — было уже невозможно. В без-выходном положении любой ход был бы ошибочным. Был же вы-бран тот, который привел к сегодняшним страшным последствиям.

М. ПОЛЯКОВА. Не могли бы вы помочь разобраться в полно-мочиях высших должностных лиц? Кто может по своему должно-стному положению и в силу данных ему полномочий быть прича-стным к принятию ключевых государственных решений? Какую роль мог играть в принятии решения глава администрации? Кто уполномочен, кто причастен и кто должен быть ответственен за принятие таких ключевых решений?

146

Л. СМИРНЯГИН. Юридической возможности легитимно офор-мить этот конфликт не было: без решения местного руководства Федерация не может вводить войска на эту территорию, а само ру-ководство находилось во враждебных отношениях с Федерацией. Военное положение не вводилось, чрезвычайное положение не вво-дилось, все было в стиле того законотворчества, которое сейчас су-ществует в стране, где огромную роль играет президент. Я считаю эту роль вполне оправданной, потому что у нас существуют огром-ные пробелы в законодательстве. Президент своими указами вво-дит те положения, которые действуют впредь до принятия феде-рального закона. На этом основании законотворческой активности президента и были приняты решения такого рода. За них прези-дент несет персональную ответственность.

М. ПОЛЯКОВА. С кем должны были обсуждаться вопросы фи-нансирования этой операции?

Л. СМИРНЯГИН. Что касается финансирования, то тут привле-кался довольно широкий круг людей. Этот вопрос обсуждался в пра-вительстве, а вот момент принятия решения о вторжении не был связан с советами сколько-нибудь широкого круга ответственных лиц. У меня создалось впечатление, что и Филатов ничего не знал.

Я помню одно из заседаний лета 1994 года. Шел экспертный совет по одному частному вопросу. И вдруг Филатов говорит: "По-ступило сообщение, что власть Дудаева в Грозном пала. В городе анархия. Стоит вопрос, что делать дальше..." Как выяснилось к ве-черу, Лабазанов засел в одном из домов, а дудаевцы его атакова-ли. Тем не менее он оттуда благополучно вышел. Эту перестрелку лица, которые были обязаны информировать Москву о происхо-дящем в Грозном, оценили как свержение Дудаева. Между тем это была всего лишь местная стычка на окраине города. Я предста-вляю себе, как выглядели бы федеральные власти, если бы они вы-бросили туда в это время десант. Это была бы полная нелепость.

М. ПОЛЯКОВА. Вот ввели войска, обсуждаются проблемы, свя-занные с ведением этой войны. Кто обычно участвует в обсужде-нии таких ключевых проблем?

Л. СМИРНЯГИН. Те, с кем я лично связан, с кем принимаю участие в обсуждении подобных вещей. Среди них: Сатаров, Краснов, Ли-вшиц. Но, как я понял, мы выполняли лишь декоративную функцию.

М. ПОЛЯКОВА. Привлекается ли к участию в этих вопросах глава администрации в соответствии с положением о полномочиях?

Л. СМИРНЯГИН. Конечно. Но, повторяю, это было не так. Про-тив главы администрации в то время велась борьба. И все делалось неконституционно.

147

Хочу рассказать один эпизод. Это было 8 января 1995 года. В своем кабинете по своей инициативе я собрал восемь чело-век из Президентского совета. Мы подписали письмо, состоявшее из двух строчек: "Борис Николаевич, просим Вас со-звать Президентский совет для обсуждения событий в Чечне". Все, без всяких оценок.

Сатаров отдал письмо президенту, но ответа не последовало. Мигранян считал, что, если будет нужно, президент нас позовет. Что мы к нему лезем, кто мы, мол, такие? Мы вообще нелегитим-ный орган.

С конца января 1995 года весомость той группы советников, к которой я принадлежу, снова стала расти. Если в декабре-январе мы чувствовали, что нас никто не собирается слушать, то теперь, возможно, из-за плохого хода военной кампании, президент стал разочаровываться в тех, кто был его советчи-ками. Мы стали чаще видеться с президентом, контакт стал налаживаться.

И. ГЕРИХАНОВ. По вашим словам, дальше мириться с си-туацией в Чечне было невозможно, поэтому ввод войск был оправдан. Скажите, это ваше личное мнение или это мнение вас как человека, причастного к осуществлению государствен-ной политики?

Л. СМИРНЯГИН. Сам я не политик и влияю на решения то-лько через Президентский совет. Поэтому нельзя сказать, что моя точка зрения — это точка зрения политика. Я говорю лишь о том впечатлении, которое у меня сложилось за первые три месяца с начала военной операции. Федеральные власти оказались перед дилеммой: мириться дальше с положением в Чечне было позорно и невозможно, это означало бы полную утрату контроля государства над этой территорией, разгул ма-фиозности, с другой стороны, возможностями реально решить эту проблему силовым путем федеральные власти тоже не рас-полагали.

И. ГЕРИХАНОВ. То есть вы говорили о своем впечатлении о действиях тех органов, тех лиц, которые принимали решение?

Л. СМИРНЯГИН. Да. Те лица, которые принимали это решение, находились в таком состоянии духа.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы изучали документы, которые были приня-ты 8-10 декабря 1994 года о вводе войск, постановление прави-тельства за подписью Черномырдина о мероприятиях по обеспе-чению безопасности мирных жителей?

Л. СМИРНЯГИН. Нет, это входит в круг дел Паина.

148

И. ГЕРИХАНОВ. Не было ли у вас впечатления, что документ (я имею в виду постановление правительства о безопасности граждан) принят, а под этим предлогом шла другая работа подготовка принудительного переселения гражданского населения с территории Чеченской Республики?

Л. СМИРНЯГИН. Ничего подобного открыто заявляемого не слышал. Но я слышал похожие заявления от людей, близких к правительству. Однако в моем кругу это казалось абсолютной нелепостью и чушью, это даже всерьез не обсуждалось.

В. СТУПИШИН. Скажите, среди членов Президентского совета, среди помощников президента кто-нибудь понимает, что наше государство скатилось на путь государственного терро-ризма? Что правительство по сути дела совершает геноцид?

Л. СМИРНЯГИН. Трудно ответить на этот вопрос. Команда Ельцина очень неравномерна. Президент держит около себя лю-дей противоположных взглядов. У нас нет сплоченной группы.

Я принадлежу, по счастью, к крылу, где люди довольно прилич-ные. Может быть, в силу этого или чего-то еще они не слишком влиятельны в президентской команде. Поэтому мы утешаем себя тем, что не очень-то ответственны за все это — не в большей степени, чем все граждане нашей страны ответственны за все безобразия и страдания чеченского народа, потому что наши реальные возможности влияния не слишком велики.

В. ГРИЦАНЬ. Можете вы сказать, почему ближайшие спод-вижники Ельцина, например, Шахрай, Степашин потеряли свои посты?

Л. СМИРНЯГИН. В случае со Степашиным это связано с Буден-новском. Шахрай — политик непотопляемый. Он по-прежнему иг-рает большую роль в самой команде и не очень важно, какой пост он в данный момент занимает. Однако, по моим сведениям, воз-можность влиять на события он практически потерял с лета 1994 года. Я сомневаюсь, что он был в числе тех, кто принимал решение о вводе войск в Чечню.

К. ПАЛЬМЕ. Вас было восемь человек, которые подписали пись-мо к президенту, но никакой реакции не последовало. Не могли бы вы, все восемь человек, просто увидеться с президентом (он в это время был в больнице) и сказать ему: "Что вы делаете, в стране разразится кризис?"

Л. СМИРНЯГИН. Конечно, нет. Прорываться к президенту не принято. Это нам даже в голову не пришло, и это ничего не дало бы.

149

К. ПАЛЬМЕ. Если в стране очень серьезный кризис, разве вы советники, не можете каким-то образом довести до сведения пре-зидента свое мнение?

Л. СМИРНЯГИН. Единственной действенной мерой был бы кол-лективный уход из Президентского совета в знак протеста. Этот вопрос мы обсуждали много раз. Однако возобладало иное мнение. Нам показалось, что те люди из окружения президента, которые планировали жесткое силовое решение чеченского вопроса, имели в виду в качестве побочной цели изгнание из окружения президен-та "голубей". То есть наш уход помог бы той части команды, кото-рую можно назвать "ястребами". Если бы мы ушли, то сыграли бы им на руку. Поэтому мы решили этого не делать.

К. ПАЛЬМЕ. И вы убедились в том, что ваше решение было правильным?

Л. СМИРНЯГИН. Сейчас я считаю, что решение было правильным. Мы смогли смягчить обстановку.

К. ПАЛЬМЕ. Каким образом вы смогли смягчить обстановку?

Л. СМИРНЯГИН. Например, мы писали послание президента, от нас зависело, какую тональность придать этому очень важному документу. Я, конечно, не могу утверждать, что без нас это послание содержало бы слова "бей чеченцев". В конце концов пре-зидент решает, каким будет документ. Но я думаю, что без нас, без нашей части команды, которую можно назвать "голубями", поведение президентской команды было бы более резким.

Президентский совет — не конституционный орган. Он соз-дан президентом на свои деньги. Мы не можем его принуждать собрать нас и обсуждать что-то с нами. Только он это решает, это его воля. Если он захочет, он уволит нас всех. Поэтому мы очень скованы в своих возможностях навязывать президенту свое мнение. Ежели он нас не собирает, то мы ничего не можем сделать.

К. ПАЛЬМЕ. Если началась война, вы должны разбудить прези-дента, даже если он очень крепко спит.

Л. СМИРНЯГИН. Мне приятно, что вы столь хорошего мнения о нашем президенте, что полагаете, будто он спал в то время, как на-чалась война и, следовательно, не несет ответственности за то, что происходит. К сожалению, это не так. Он несет персональную от-ветственность за эту войну, и он не спал, когда принимал это ре-шение. А он его принял.

К. ПАЛЬМЕ. Я считаю, что вы должны были приложить больше усилий, чтобы достучаться до него.

150

Л. СМИРНЯГИН. Уверяю вас, ни малейшей возможности для этого у нас не было. Как вы себе представляете это технически? Повторяю: был единственный способ довести что-то до его сведе-ния — уйти из совета.

К. ПАЛЬМЕ. Тогда вы должны были это сделать!

В. ГРИЦАНЬ. Леонид Викторович, вы не ушли, а война продо-лжается. Со стороны российских войск она приобрела даже еще более ожесточенный характер. Идет настоящий геноцид. О каком вашем влиянии вы можете говорить? Сегодня в Чечне применя-ется оружие массового уничтожения, обстреливается мирное на-селение. Гибнут женщины, страдают дети, нарушается их психи-ка. Уничтожается культура, уничтожаются жилье, скот, посевы. Возникают новые болезни. Известно ли все это президенту?

Л. СМИРНЯГИН. Понимаю, что вам не удастся перечислить все ужасы, которые там происходят... Известно, известно по крайней мере многое.

Вчера, выступая по телевидению, я сказал, что понимаю — надо объявить траур по ста российским солдатам, но как насчет траура по 40 (а возможно, и более) тысячам мирных чеченцев, которые по-гибли в этой войне.

Президенту становится многое известно благодаря тому, что мы остались... Каждый раз на совете проблема Чечни обсуж-дается. На последнем Президентском совете 8 февраля Эмиль Паин произнес прекрасную речь, после которой президент не-медленно назначил его главой комиссии по Чечне благодаря этой речи. Сейчас Паин сплотил вокруг себя в президентских и правительственных кругах людей, которые считают, что во-енного решения этой проблемы нет. И он действительно со-ставил большой противовес "ястребам". Если бы мы ушли, мы бы очистились лично, но при этом, конечно, не сделали бы многого из того, что могли сделать.

К. ПАЛЬМЕ У нас в Швеции подобное было, и у нас висел пла-кат, который гласил, что не сделать ничего — это гораздо большая ошибка для лидера, чем ошибиться в выборе применяемых средств.

Я хочу высказать свое мнение. Когда происходит война, нужно сделать все возможное и невозможное и лучше пострадать само-му, но сделать так, чтобы публично стало известно о вашем лич-ном мнении.

Л. СМИРНЯГИН. Иначе говоря, вы укоряете меня, что я соблю-даю лояльность президенту. Меня это несколько задевает. Хочу по-яснить — мне не так уж важна лояльность, я служу не персонально президенту и легко могу уйти. Лоялен я скорее к сегодняшнему го-сударственному институту.

151

К. ПАЛЬМЕ. Но ваша работа подразумевает, что вы должны быть лояльны по отношению к президенту, поскольку вы в составе его совета. И поскольку вы взяли на себя эту ответственность, вы должны были предпринять последнюю попытку.

Л. СМИРНЯГИН. Мы состоим членами Президентского совета потому, что лояльны по отношению к президенту, но не наоборот; мы лояльны к президенту, потому что мы члены Президентского совета.

К. ПАЛЬМЕ. Если что-то в президенте вам не нравится, это ваше личное дело, но вам не должно не нравиться его дело, его действия.

Л. СМИРНЯГИН. Здесь очень важно, что члены Президентско-го совета, как правило, проводят закрытые заседания без журна-листов и говорят совершенно откровенно. Эта структура важна президенту пусть хотя бы как имитация связи с рядовыми граж-данами. Ему важно слышать от нас критические замечания. Каря-кин, выступая на Президентском совете, говорил президенту ве-щи, которые, на мой взгляд, просто неприлично говорить. Его критика была очень резкой. Президент просто побелел. Во время этих персональных встреч мы имеем возможность высказать ему все, что угодно. Если же он нас не собирает, то наши возможно-сти практически нулевые.

К. ПАЛЬМЕ. Но ведь могут случиться события еще более худ-шие, чем эта война. И вы как член Президентского совета, навер-ное, попытались бы предпринять все для того, чтобы можно было этого избежать?

Л. СМИРНЯГИН. Да, конечно. На сегодняшний день мы сдела-ли, мне кажется, все, что было в наших силах. Мы здраво оценива-ли наши возможности, и в тех рамках, в которые мы были постав-лены, я думаю, мы сделали все что могли.

И. ГЕРИХАНОВ. Создание Временного совета в начале 1994 года было политикой противопоставления чеченцев чеченцам. Кто "отцы" этой политики, кто ее разрабатывал? Вы можете назвать этих людей?

Л. СМИРНЯГИН. Как раз этой линии очень долго федеральная власть не придерживалась. Победу этой линии можно связывать с именем Паина. Только я не согласен с формулировкой "чеченцы против чеченцев". Скорее: "чеченские проблемы — дело самих чеченцев". Что же касается ноябрьской акции оппозиции 1994 года, я даже не знаю, кто конкретно был причастен к этому.

152

Опрос свидетеля Хусейна Хамидова

Член группы розыска без вести пропавших, Грозный

Массовые захоронения и опознание погиб-ших.

Фильтрационные лагеря.

Массовые преступления против мирных жите-лей.*

Х. ХАМИДОВ. С января 1995 года я занимаюсь розыском без вести пропавших и насильственно удерживаемых в Чеченской Республике. Заниматься этим я начал потому, что 24 января 1995 года пропали два моих сына, а 2 апреля я раскопал захоронение пяти трупов во дворе частного дома по улице Маяковского, 16, и среди них были мои сыновья.

Занимаясь раскопками и эксгумацией захоронений, наша группа обработала на сегодняшний день 67 массовых захороне-ний. Обработаны для опознания, сделаны кинофотосъемки 918 трупов, из них 418 опознаны и переданы родственникам. Сейчас ведется работа по компьютеризации. Делается программа для идентификации, опознания трупов и для учета поданных заяв-лений. На данный момент у нас в розыске числится 1300 чело-век.

Информация о пропавших централизуется у меня, сбор ее идет через МВД республики, через прокуратуру, от частных лиц, в том числе и от Дудаева, от всех... И все же я думаю, что эта информа-ция неполная, потому что люди, чьи родственники непосредственно принимали участие в боевых действиях, боятся подавать заявки на розыск, поэтому цифры пропавших без вести на данный момент ниже настоящих.

В. ГРИЦАНЬ. Вашу деятельность кто-то контролирует?

Х. ХАМИДОВ. Думаю, что контролируют. Меня уже не долж-но было быть в живых. Вместе с подполковником контрразведки ФСБ меня арестовали, кинули в яму около Серноводска. Это про-изошло при следующих обстоятельствах. Мы ездили выяснить место расположения незаконных фильтрационных пунктов. Су-ществует ГПАП-I** на территории Грозного, два пункта я обнару-жил в Ассиновской, а также между Самашками и Хасавюртом. Когда я выехал туда, меня сопровождал подполковник контрраз-ведки Равиль Башаров. Нас обстреляли, потом кинули в яму и су-тки там продержали. После этого отвезли в место дислокации ди-визии внутренних войск генерала Алексеева. До этого я с ним несколько раз встречался, и он меня знал, знал, чем я занимаюсь, только поэтому меня и отпустили.

* 9,11,14,20,21,22,28,40,43,48

** Главное производственное автопредприятие

153

Благодаря этой поездке я убедился, что фильтрационные пункты существуют. Официально доложил в то время премьер-министру Хаджиеву. Затем туда на двух вертолетах вылетела комиссия и я в ее составе. Нам удалось вытащить семь человек, остальные — часть растворилась бесследно, часть была переведена в другой фильтра-ционный пункт. Но мы добились того, что два фильтрационных пункта были закрыты. Хотя и сегодня в месте дислокации дивизии внутренних войск в Ассиновской есть место, где незаконно содер-жатся люди.

Я был членом Объединенной инспекции, и во время наших поездок по местам дислокации воинских частей, в частности 503-го, 506-го полков 124-й бригады, мы обнаружили ямы, в ко-торых содержали задержанных — как мирных граждан, так и своих военнослужащих, которые совершили какие-то проступ-ки. Мы попытались заставить засыпать эти ямы, но военные мо-тивировали существование этих ям тем, что иначе невозможно содержать людей — ведь надо, чтобы они были "под контро-лем". Я понял, что это апробированная практика, которая, воз-можно, идет из Афганистана.

На основании производимых нами эксгумаций я могу утвер-ждать, что в бывших местах дислокации воинских частей произ-водились расстрелы людей. Их забирали в галошах, в домашней одежде, на головы у них были надеты чехлы от подушек (наволочки). У многих выкопанных трупов руки и ноги были связаны колючей проволокой, было множество ножевых ране-ний. Все это зафиксировано, задокументировано.

Есть у нас и документы, подтверждающие истязания мирных жителей в фильтрационных пунктах и в местах задержания, в комендатурах. Есть фамилии тех, кто после освобождения из фильтрационных пунктов в течение 5-7 дней из-за нанесенных побоев и истязаний умирал.

Нам бывает очень сложно получить свидетельские показания от тех, кто был в фильтрационном пункте. 7-9 мая 1995 года воен-ные проводили рейды и очень многих забрали в фильтрационные пункты. Мы провели тогда большую работу и в течение трех-четырех дней освободили 31 человека. Каждый второй с трудом стоял на ногах. И я пытался с каждым переговорить, убеждал, что это будет происходить и с их родственниками, что надо дать по-казания... Люди были до того запуганы, что только твердили, что не дадут показаний, что их после расстреляют... Но все-таки неко-торые показания мы получили и в письменном виде, и отсняли на пленку. Люди рассказывали о том, как содержат в этих фильтра-ционных пунктах, как их истязали. Истязали в незаконных фильтрационных пунктах, находящихся между Самашками и За-кан-Юртом, в вагончиках, в которых их содержали.

154

Часто задержанные бесследно исчезали по дороге из коменда-туры в фильтрационный пункт или ГУОШ* МВД. Надзор за дея-тельностью ГУОШ МВД, под контролем которого находятся филь-трационные пункты, должна осуществлять Северо-Кавказская межрегиональная прокуратура, которую, однако, не допускают для осуществления этого надзора. Даже Генеральный прокурор Чеченской Республики не имеет права войти в фильтрационный пункт и проконтролировать, что там делается. Как не может этого сделать и министр МВД нынешнего чеченского марионеточного правительства.

Объединенную инспекцию, в составе которой я работал, воз-главлял Зорин. Ее сформировали в марте 1995 года для того, что-бы установить контакт между воинскими частями и администра-цией сел, чтобы жители могли выехать в поле, выйти из села, проехать по дороге... Как член инспекции я пользовался правами, которыми не пользовались ни прокурор, ни министр МВД Чечни. Я проходил в фильтрационные пункты благодаря Международно-му Красному Кресту или вместе с представителями организации "Врачи без границ".

Когда велись переговоры между Масхадовым и Романовым, я был членом рабочей группы и занимался вопросами обмена военнопленных на задержанных. Я имел полномочия зайти в фильтрационный пункт, проверить или даже кого-то освобо-дить. Что я видел? Бетонный пол. Отсутствие даже нар. Задер-жанные оправлялись во дворе, там же ели, там же получали 200 граммов воды и один раз в день похлебку. Как-то в оче-редной свой рейд я увидел такую картину: в присутствии на-шей комиссии, не стесняясь, избивали одного молодого чело-века, русского парня.

В Ханкале, в месте дислокации объединенной группировки войск, мы обнаружили 14 человек, которых содержали в цистерне. Под нашим давлением их переправили в фильтрационный пункт, но после этого их след потерялся.

Вообще разыскать людей, получить ответы на запросы, взять, например, даже информацию из морга Моздока очень сложно. Как правило, нам чинятся всевозможные препятствия.

По моим данным, только с февраля по сентябрь 1995 года про-куратурой Чеченской Республики возбуждено 220 уголовных дел. По фактам наезда тяжелой бронетехники на автомашины, убий-ства людей, которые находились в этих автомашинах. По фактам обстрелов комендатур, домов, убийства жителей...

Вот случай, свидетелем которого был я сам. Около Кооператив-ного техникума мы вскрывали захоронение. Машина марки ГАЗ-24 стояла на обочине с правой стороны. Из-за поворота по полосе вст--

* Главное управление оперативных штабов.

155

речного движения выехала колонна тяжелой бронетехники, пере-ехала машину и поехала дальше. Километрах в двух от этого места блокпост. Мы обогнали колонну, подняли местный ОМОН, остано-вили восемь танков, БТР и несколько тяжелых машин "Урал". Все номера техники я записал. Прокуратура собрала улики, передали дело в подведомственную военную прокуратуру, но вопрос этот так и не был решен.

Ни одного расследованного и доведенного до суда дела нет. Прокуратура Чеченской Республики не допускается к делам ни для контроля, ни для совместного расследования.

Меня возмущает факт, что военными в действующей армии за-нимается военная прокуратура, а внутренними войсками — Севе-ро-Кавказская межрегиональная прокуратура. И когда передаешь им документы, передаешь заявление о каком-то совершенном пре-ступлении, они говорят: "А вы скажите, кто это сделал, солдаты российской действующей армии, или СОБРа, или МВД". То есть мы должны каким-то образом это доказать. А кто же знает, кто со-вершил преступление — форма у них одна и та же. И на этом ос-новании нам отказывают, вопрос упирается в мертвую точку.

Дело о моих сыновьях было возбуждено местной прокуратурой, все доказательства были собраны. Известно, как их расстреливали. У них были связаны ноги веревкой, все зубы были выбиты, на теле были следы сильных побоев. С моими двумя сыновьями был также Андрей Третьяков, русский парень. Они были все трое в одной яме.

В. ГРИЦАНЬ. Что вам известно о расстреле граждан в штабе группировки генерала Бабичева?

Х. ХАМИДОВ. Разыскивая захоронения, мы побывали и на ста-дионе имени Ахтарова. Мы обнаружили стену, у которой расстре-ливали людей. Там было множество отметин, волосы, мозги... Для обнаружения захоронений мы использовали специально обученных собак. И вот так мы обнаружили эту стену. Люди, жившие недале-ко, слышали крики, звуки выстрелов.

В. ГРИЦАНЬ. Вы нашли захоронения расстрелянных людей?

Х. ХАМИДОВ. Мы нашли несколько небольших захоронений, установили фамилии погибших. Но массовых захоронений, ко-торые мы предполагали разыскать, мы не нашли в этом месте. То ли людей вывозили, то ли трупы были спрятаны или сожже-ны.

У нас собрано много документов, имеются 917 трупов, кото-рые мы захоронили под номерами. Все описано, составлены опознавательные карточки, но они у нас в единственном экзем-пляре. Есть негативы, но их забрал у нас один прокурор, кото-рый должен был подготовить базу данных. И в этот же день, ко-

156

гда он забрал у нас документы, его обстреляли с блокпоста, пе-ребили обе ноги. Он попал в больницу в Урус-Мартане, остался жив. Я видел его совсем недавно. Он сказал мне, что отдал эти документы людям, которые их закопали, спрятали. Если доку-менты потеряются, это будет очень большой урон. Эта докумен-тальная база у нас в одном экземпляре. При первой возможно-сти я займусь обработкой этих документов.

И. ГЕРИХАНОВ. Что вы можете сказать об уничтожении куль-турных ценностей — памятников, музеев, библиотек и т.д.

Х. ХАМИДОВ. Исторические памятники, мемориалы, где за-хоронены наши предки, — по всему этому проехали БТРы и танки, все уничтожено. Уничтожены архивы, даже в аэропорту уничтожены все личные летные дела, медицинские книжки -все растоптано, сожжено. То же самое творится в библиотеках, учреждениях. Из нашего Краеведческого музея — я сам очеви-дец этому — на БТР погрузили заспиртованного волка, полно-стью, в шкуре, и барана, который там стоял, тоже поставили на БТР... Я не могу объяснить, зачем это. Наверное, просто "интересно" украсть что-то из Краеведческого музея. А что пья-ному солдату надо? Перед другими покрасоваться. Экспонаты Краеведческого музея именно таким образом и уничтожались.

И. ГЕРИХАНОВ. Скажите, сколько сел, какая часть городского жилищного комплекса разрушены?

Х. ХАМИДОВ. От Терека на юг разрушено, я полагаю, процен-тов 80 домовладений. Людям негде жить. Более или менее сохра-нились населенные пункты по Тереку — это северная сторона Чечни, а на южной, восточной и юго-западной — там нет ни од-ного села без поврежденных домов. Некоторые села уничтожены полностью.

И. ГЕРИХАНОВ. Можете ли вы засвидетельствовать, что феде-ральные органы власти, в том числе и руководство войск, старалось оградить мирное население от уничтожения? Может быть, разбра-сывались листовки, сообщалось по радио или были иные попытки оградить ни в чем не повинных людей?

Х. ХАМИДОВ. Единственное, что я слышал сам, это призывы: "Сдавайтесь в плен, дворец ваш взят, Дудаев низложен". Когда шли бои в Грозном, на вертолетах были установлены громкоговорящие системы, и это объявлялось.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы много разговаривали с людьми, в том числе с детьми. Меня интересует восприятие происходящего детьми от 5 до 12 лет. Как они будут вести себя в дальнейшем, повзрослев?

157

Х. ХАМИДОВ. Я не думаю, что у нас будут происходить какие--то внутренние разборки, что чеченцы будут убивать русских, рус-ские будут мстить чеченцам и т.д. Те, кто сейчас живет в Чечне, живут мирно все вместе. Но, думаю, военные действия повлияют на психику молодежи таким образом, что в их сознание, в кровь войдет чувство мести. Они не успокоятся, пока не отомстят за своего убитого, за своего уничтоженного родственника. Известен случай, когда девятилетний мальчик, видевший, как расстреляли его семью, подошел к блокпосту и пятерых солдат застрелил из автомата. Его взяли в плен, посадили в фильтрационный пункт, потом его поменяли на офицера. Вот что творит эта война. Она рождает месть. Менталитет чеченского народа особый — чеченца практически нельзя испугать, запугать, его можно только убить, уничтожить. Если старики прошли ссылку, на их глазах погибли семьи, они, зная мощь русского оружия, помня об НКВД, о КГБ, пытаются идти на какие-то компромиссы, пытаются заключить какие-то договоры, они напуганы прошлым, то молодежь будет настроена мстить.

И. ГЕРИХАНОВ. Вы не считаете все происходящее геноцидом?

Х. ХАМИДОВ. Безусловно, это геноцид, это уничтожение че-ченского народа. Если меня сейчас что-то сдерживает, и я не беру в руки оружия, не иду в горы, то это только потому, что на своем поприще я могу принести большую пользу, потому что в армии я не служил и не знаю, что такое автомат. Но меня каждую ночь гложет сомнение, каждую ночь во мне раздваивается моя лич-ность. И мне хочется взять оружие и застрелить мародеров-негодяев, которые, повязав платки, избивают на блокпостах моло-дежь, бьют ногами, издеваются, раздевают догола. А у чеченцев это самый большой позор. Даже сбить шапку с головы — это по-зор для чеченца, лучше его убить. Они знают это, провоцируют на ответные действия.

Даже меня гложут сомнения, даже я не знаю, как буду вести себя завтра. А что говорить о 17-летних? Ко мне недавно обра-тился молодой человек. Бомба упала на его дом, убила троих де-тей, жену, всех. Он остался один. У него была одна-единственная просьба: "Помоги мне установить хоть одного летчика, вертолет-чика. Я, не задумываясь, найду его семью и вырежу всю. А если его застану, то его убью". Вот такая у него теперь цель.

Они найдут летчика, найдут вертолетчика, найдут собровца, люди ходят по знакомым, ищут по разным каналам виновных в гибели их родных. И они найдут, несмотря на то, что там нет ни одного военного от лейтенанта и выше, который служит под сво-ей фамилией. Все они здесь под вымышленными именами.

158

Опрос свидетеля Александра Черкасова

Правозащитный центр Мемориал, Москва

Военнопленные в Бамуте.

Преступления против мирных жителей.

События в Серноводске, Самашках (март 1996 г.)*

А. ЧЕРКАСОВ. Поводом для последней моей поездки (12-24 ма-рта этого года совместно с Юлием Рыбаковым) было сообщение о том, что один из командиров чеченских отрядов, дислоцирующихся в Бамуте, Руслан Хайхароев, предъявил ультиматум: за каждую бомбардировку села будут расстреливаться пять российских воен-нопленных. После беседы с ним представителей "Мемориала" он отсрочил исполнение этого ультиматума на пять дней с условием, что в Бамут будут направлены эмиссары Ковалева, и Ковалев лично выступит по этому поводу в средствах массовой информации.

Сергей Адамович Ковалев выступил 11 марта по телевидению. А 12 марта депутат Ю. Рыбаков и я как представитель "Мемориала" вылетели в Чечню. 14 марта мы были в Бамуте и встречались с Рус-ланом Хайхароевым, с комендантом Бамутского района Хамзатом Батаевым и с ответственным представителем руководства Чечен-ской Республики Ичкерия за содержание пленных (начальником департамента исполнения наказаний).

В ходе переговоров нам было сказано, что никакой полевой командир не имеет права расстреливать пленных, что только по приказу Главнокомандующего вооруженных сил Чеченской Рес-публики Ичкерия Джохара Дудаева к ним могут быть применены какие-то санкции. А он таких приказов не давал. Что это самодея-тельность Хайхароева и угрозы жизни пленных нет.

Мы встречались с пятью пленными, находящимися в Бамуте. Это военнослужащие 205-й мотострелковой дивизии, один из кото-рых попал в плен полгода назад, а четверо — 23 февраля 1996 года во время последнего на тот момент, девятого, штурма села Бамут. Мы встречались с пленными на улицах Бамута, непосредственно мест их содержания мы не видели. Мы не имели возможности встретиться с другими пленными, содержащимися в Бамуте, но, насколько я мог судить по внешнему виду пленных, по их разговорам, условия их содержания не были существенно хуже, чем пленных, с которыми я встречался раньше, например, из Чири-Юрт. То есть они не вы-глядели подавленными. Они жили вместе с бойцами отряда, защи-щающего Бамут, питались наравне с чеченскими бойцами.

Мы сделали запрос относительно судьбы некоторых из этих плен-ных. Выяснилось, что их родителям сообщают, что они служат в части, что с ними все в порядке. Между тем бомбардировки Бамута и окрестностей, которые были, видимо, непосредственной причи-

* 10,14,16,32.

159

ной предъявления Хайхароевым ультиматума, в это время продол-жались. Бомбардировки были странными. Тяжелые бомбы, остав-ляющие после себя огромные воронки, ложились вдалеке от всяких военных объектов. В частности, было разворочено кладбище. Так или иначе я смог убедиться, что жизни пленных в Бамуте в боль-шей степени угрожали бомбежки, нежели чеченцы.

20 марта вместе с оперативно-следственной группой МВД Ингуше-тии я выезжал в район села Аршты — там, вблизи дороги между се-лами Аршты и Галашки был обнаружен труп. Оперативно-следст-венную группу, состоявшую из следователя, эксперта-криминалиста и судмедэксперта, возглавлял прокурор Сунженского района. Труп был эксгумирован и опознан жителями села Аршты. Это был Батдаев Ша-рип Абубакарович, пропавший без вести 21 февраля. В это время федеральные войска предпринимали попытку обойти Бамут с тыла через Ингушетию. Там был бой, потом войска отошли. Последний раз Батдаева видели, когда он шел по дороге между Аршты и Га-лашки. Видели, как солдаты забрали его и посадили на броню БТРа.

Труп обнаружили на склоне холма, по гребню которого распола-гались брошенные позиции войск, метрах в десяти ниже по склону. Он. был сантиметров на 20 прикопан землей. После эксгумации труп осмотрели эксперт-криминалист и судмедэксперт. Были об-наружены повреждения. От кистей до запястий рук было множе-ство переломов. Убит он был выстрелом в затылок.

Там же, на позициях, был обнаружен списочный состав роты, в расположении которой и был убит Батдаев. Эти документы были приобщены к уголовному делу № 9600013, возбужденному Сунже-нской районной прокуратурой, и переданы через Прокуратуру Ин-гушетии в Главную военную прокуратуру. Их должны были при-общить к делу о вхождении войск (693-го полка 58-й армии) на тер-риторию Ингушетии.

Одной из моих задач было также продолжение в районе Серно-водска сбора и систематизации информации о штурме и зачистке села, происшедших в первых числах марта. Мы должны были за-кончить составление списка погибших в Серноводске, системати-зировать показания свидетелей. Все данные мы заносили в базу данных на компьютер.

Основной нашей задачей было выяснить, имела ли место мас-совая гибель населения при ракетном обстреле санаторно-курорт-ного комплекса в Серноводске. Удалось установить, что во время обстрела комплекса погибло четыре человека. Там были также обрушены многоэтажные здания, под их обломками могли погиб-нуть многие люди, но подойти туда у нас не было возможности. В то время журналистов туда не пускали, Красный Крест допустили только через три недели после начала событий. Но на основании опроса жителей удалось выяснить, что погибло четыре человека.

160

Они не были боевиками. Это были старики-инвалиды в возрасте около 80 лет, которые не могли самостоятельно передвигаться и не сумели выбраться из зданий после начавшегося обстрела:

• Анна Грабова — парализованная женщина, она была ранена в первый же день обстрела — осколочное ранение в ногу. Обнару-жили ее только через пять дней, когда смогли туда войти. Она умерла от гангрены в подъезде дома;

• Михаил Щепин, погибший сразу;

• старик-чеченец, получивший множественные ранения оскол-ками стекла, он пытался выползти из комнаты, дополз до порога и умер. Люди видели его тело, лежащее на пороге. А потом была "зачистка", после нее на этом месте нашли только сгоревшие останки;

• четвертой была женщина, которая тоже не успела выйти в первый день из-под обстрела. Ее придавило стеной. Она долго кричала, но из-за плотного огня люди не могли к ней подойти.

Вот и все "боевики", уничтоженные при ракетном обстреле санато-рно-курортного комплекса Серноводска федеральными вертолетами.

13 марта 1996 года начались проверки в населенных пунктах За-падной Чечни. Причем село Самашки, уже "пострадавшее", как не-однократно утверждали военные, они намеревались пощадить, обойтись с ним мягко. Первая проверка должна была пройти 13 ма-рта в селе Закан-Юрг, и старейшины Самашек с представителями администрации выехали туда, чтобы посмотреть, как это будет про-исходить. Все было нормально. Солдаты без бронетехники прошли по селу в сопровождении местной администрации. Был подписан договор, село проверено, и к нему претензий не было. Более того, руководивший проверкой офицер заявил, что по пути туда он про-ехал на бронетранспортере через Самашки, ничего запрещенного не заметил, и что в Самашках тоже все будет в порядке.

Той же ночью, с 13 на 14 марта, Самашки были окружены плот-ным кольцом бронетехники. При этом на юго-восточной окраине села был разгромлен дом, двое мужчин убито, беременную женщину, ко-торая там была, отпустили. И начались переговоры с руководством села. Руководитель администрации Лема Абдулхаджиев получил в 14 часов 14 марта ультиматум: либо до 16 часов выполняются условия пропуска в село военнослужащих на бронетехнике, сдачи оружия и выдачи боевиков, либо до 16 часов мирные жители должны поки-нуть село, и начнется зачистка. Условия явно невыполнимые. Самашки — село очень большое, до 15 тысяч населения, и за это время невозможно всех вывезти. Сельская администрация и сложившаяся после объявления о намечающейся проверке села некая группа поддержки, которая должна была обеспечить мягкую проверку, приняли решение тянуть время. Они начали собирать и сдавать оружие. Было сделано три рейса до вечера 14 числа на 13-й блок-

161

пост. Каждый раз Абдулхаджиев отправлялся с багажником, пол-ным оружия, он вез по нескольку стволов оружия. Кроме того, все, за исключением самого Абдулхаджиева, утверждают, что он отвез туда 50 миллионов рублей (10 тысяч долларов). К вечеру 14 марта он вер-нулся в село и сказал, что все будет нормально, что зачистки не бу-дет. В шесть часов утра 15 марта он снова поехал на блокпост и по-лучил новый ультиматум: с 8 до 10 утра через 13-й блокпост, то есть в сторону Серноводска будет осуществляться выпуск гражданского населения, после чего начнется зачистка села. Он вернулся в село, где его ждала группа поддержки, и сообщил им, что нужно бежать.

В селе началась паника. Часть людей, узнав, что начинается за-чистка, в панике бросилась через объявленный коридор. Люди еха-ли к 13-му блокпосту и заполнили всю дорогу между блокпостом и селом. Часть народа пыталась покинуть село по дороге на Новый Шарой и Давыденко, в южном направлении. Но там в отличие от предыдущего дня, когда можно было уйти, население не выпускали, и им пришлось вернуться. Была идея вывезти людей из села за се-верную окраину, на склон Сунженского хребта, и там переждать зачистку. Наконец, многие из группы поддержки утверждали, что Абдулхаджиев плохо вел переговоры, что нужно продолжать затя-гивать их, продолжать сдавать оружие. Абдулхаджиев вновь поехал с порцией оружия на пост, но вернуться обратно уже не смог — дорога была забита людьми Началась фильтрация на 13-м блокпо-сту. А после 10 часов по той же самой дороге со стороны Серновод-ска к селу поползла колонна бронетехники. Около 11 часов 15 марта колонна была остановлена, начался бой на въезде в село. Возмож-ности выезда из села по этому направлению уже не было.

Фильтрацию люди проходили приблизительно до трех-четырех часов дня 15 числа. Вышло до 6,5 тысяч человек (по оценке руково-дителя Северо-Кавказского бюро Всемирной организации по эмиг-рации). Картина была, по словам представителей Красного Креста, кошмарная. Разового выхода такого числа беженцев по одной сель-ской дороге они не видели за всю свою богатую практику. Люди ехали в кузовах самосвалов, прицепах тракторов, набитые букваль-но как сельди в бочке.

М. ПОЛЯКОВА. Кто организовывал транспорт?

А. ЧЕРКАСОВ. Это был местный транспорт, на который жители села смогли сесть, когда узнали о готовящейся зачистке. Никакого иного транспорта предоставлено не было. Люди ехали даже на экс-каваторе, многие сидели в кабине экскаватора, в ковше находились тюки (может быль, это был человек). Некоторые вышли через блок-пост только утром 16-го.

Фильтрация на 13-м блокпосту осуществлялась как по неким спи-скам, так и произвольно. По нашей неполной информации было задер--

162

жано 86 человек — мужчины в возрасте от 17-ти лет. Среди задержан-ных были, в частности, больные туберкулезом. Первая ночевка у них была в песчаном карьере на Сунженском хребте. Это тот самый песчаный карьер, в котором осуществлялась первичная сортировка и фильтрация 8 апреля 1995 года. То есть события повторялись.

Тем временем началась бомбежка и обстрел села, была слышна сильная канонада. По словам людей, бомбежка велась с большой высоты с самолетов типа СУ. Велся обстрел из гаубиц 152 мм из района 13-го блокпоста, село обстреливалось и с вертолетов.

В ночь на 18 марта люди начали обходить подвалы и договарива-ться, что утром они выйдут на дорогу на Новый Шарой, подойдут ближе к позиции федеральных войск, сядут на дороге — там безо-паснее чем в селе. До двух с половиной — трех тысяч человек вышло на эту дорогу 18 марта. Обстрелы в это время не прекращались.

На той дороге люди провели более суток. Коридор для них был от-крыт в 12 часов 19 марта. А утром в этот день те, которые сидели на до-роге, были обстреляны с вертолетов. Были раненые, некоторые из них скончались до того, как их доставили в больницу. Там были мужчины, женщины и дети. На фильтрацию из этой группы беже-нцев забрали 16 человек. Жители продолжали выходить по этому коридору и в последующие дни, так как он был открыт в обе сторо-ны. Связи с селом не было, поэтому некоторые возвращались в се-ло, заходили в подвалы знакомых домов и говорили, что можно вый-ти. При этом бомбежка села не прекращалась. В той части села, ко-торая находилась под контролем федеральных войск, шла зачистка.

В одном из дворов 19 марта людей вывели из подвалов и выст-роили у стены. Бывшая в этом дворе умственно неполноценная За-худ Жадиева не понимала, что нужно встать у стены, и ее убили очередью из автомата. После проверки документов во двор бросили гранату. Были убитые, раненые. Раненые доставлены в Ачхой-Мар-тановскую больницу. Мы располагаем списком.

Между 15 и 19 марта в Самашках оставалось от пяти до десяти тысяч человек. В марте 1996 года зачистка села осуществлялась с такой же жестокостью, что и в прошлом году. Правда, тогда против села не применяли тяжелые орудия. По чеченским источникам, по-гибло около 500 человек. Однако составить полное представление будет тяжело еще по той причине, что люди собирались из несколь-ких домов в один подвал. Они говорили, что вместе не так страшно переживать бомбежку. Судя по разрушительной силе бомб, кото-рые падали на Самашки, есть вероятность, эго некоторые подвалы были уничтожены вместе с находящимися там людьми, а соседи, которые могли бы подтвердить, что в подвале кто-то был, часто от-сутствовали. Поэтому составление мартиролога в этом году пред-ставляется очень сложным.

163

Опрос свидетеля Михаила Рощина

Сотрудник Института востоковедения РАН, Москва

Марш Мира (март 1995 г.).

Фильтрационные лагеря.

Содержание военнопленных в Чири-Юрт.*

М. РОЩИН. В течение прошлого года я четыре раза был в Чеч-не. В первый раз как участник Марша Мира. Он начался 24 марта 1995 года, первым пунктом на территории Чечни был Серноводск, последним — Самашки. Здесь у нас произошел первый конфликт с федеральными силами. В тот момент Самашки были блокированы. Село контролировали чеченские ополченцы. Это было до известной карательной экспедиции. С двух сторон стояли блокпосты. На блок-посту со стороны Серноводска нас и пытались задержать, но потом пропустили. 25 марта мы были в Самашках, и там состоялся ми-тинг.

В тот же день мы двинулись в сторону Ачхой-Мартана. Но перед блокпостом в Ачхой-Мартане нас фактически взяли в за-падню и не пропустили дальше. Между участниками Марша Мира и женщинами из Ачхой-Мартана встал БТР. Мы провели несколько часов на блокпосту перед Ачхой-Мартаном. После этого нас попытались насильственно выдворить. При этом наи-более активные, по мнению федеральных представителей, уча-стники марша были задержаны. Это были буддийские монахи, несколько женщин из Комитета солдатских матерей и шофер-чеченец. Задержанных доставили в промежуточный фильтраци-онный пункт в Ассиновской, где они провели ночь. На следую-щее утро все, за исключением шофера, были высланы на воен-ном самолете в Москву. Пройдя Самашки и Серноводск, Марш Мира насчитывал уже три-четыре тысячи человек.

В конце августа 1995 года я побывал в станице Николаевская у Шахаба, шофера-чеченца, который был тогда арестован. Он сдер-жанный человек, но все же рассказал о своих мытарствах, о филь-трационном пункте, куда он попал, о пытках, побоях. У него были отбиты внутренние органы. И хотя с марта прошло почти пять ме-сяцев, он все еще болел.

После подписания соглашения между российским и чеченским правительством в конце августа и начале сентября 1995 года появи-лась надежда, что возможно мирное урегулирование. А. Кудрявцев из организации "Омега" и я ездили в Чечню в качестве обществен-ных наблюдателей и работали в контакте со специальной наблюда-тельной комиссией. Мы посетили Наурский и Шелковской районы, смотрели, как работают районные наблюдательные комиссии. Раз-говаривали с теми, кто прошел фильтрационные пункты.

* 21,32,41.

164

Бывший глава Шелковской администрации Урумбай Амирхвджиев был задержан и попал в фильтрационный пункт станицы Червленой 28 декабря 1994 года, то есть в самом начале военных действий. Месяц он пробыл в фильтрационном пункте. Он подроб-но рассказал, что там происходило. Там применяли все виды пыток, в том числе электротоком. Его самого пытали. Под ногти загоняли иголки, пытали током.

В станице Наурская я беседовал с Русланом Абдуллаевым, бе-женцем из Ассиновской. Он, можно сказать, "рекордсмен" по пре-быванию в фильтрационных пунктах. Он пробыл там 46 суток -со 2 февраля по 18 марта. По его словам, на тридцатые сутки пре-бывания там он встречался с Сергеем Ковалевым. Кроме того, к нему приходили представители Международного Красного Кре-ста. У него на теле были видны следы пыток. На шее были харак-терные следы, похожие на ссадины и порезы.

И еще один случай. В станице Наурской об этом рассказывал глава администрации совхоза Северный Музаев Хамид Хасанович. Он физически очень крепкий мужчина, видимо, поэтому он легче, чем остальные, перенес фильтрационный пункт. Но он тоже про-был там месяц, Он был взят в начале января и пробыл в фильтра-ционном пункте до конца января 1995 года. Он свидетельствовал о пытках, о жестоком обращении.

Позднее, 18 ноября 1995 года, я посещал "накопитель" в Чири--Юрт, где находились в тот момент российские военнопленные. Меня поразил один факт: в тот момент там находилось восемь во-еннопленных. Нам не удалось встретиться со всеми, потому что часть военнопленных в этот момент находилась на работе, они помогали по хозяйству местным чеченским семьям. В самом на-копителе оставались трое военнопленных, с которыми мы смогли встретиться. При этом чеченские ополченцы разрешили нахо-диться там родителям. Там были две матери и один отец.

Что представлял собой накопитель? Это был одноэтажный дет-ский садик. Был конец ноября и в Чечне было довольно тепло. Условия содержания, по моей оценке, были вполне сносные. Сол-даты и их родители находились в ожидании и в надежде, что их обменяют. К сожалению, перспектива обмена становилась все бо-лее неопределенной. Нам удалось тогда побеседовать с Исай Ма-даевым, местным командиром, который как раз отвечал за содер-жание военнопленных. Его задачей было как можно скорее обменять этих российских солдат, они ждали информации от рос-сийских представителей. Однако позднее контакты с федеральной стороной совсем прекратились. Мадаев жаловался, что часто вме-сто выдачи военнопленных им давали просто списки уголовников.

165

Опрос свидетельницы Мадины Магомадовой
Жительница г. Грозного, ЧР

Бомбежки Шалажи.

Обстрелы мест проживания беженцев.
Гибель и ранения мирных жителей.

Незаконные задержания мирных жителей. *

М. МАГОМАДОВА. Моя квартира в городе Грозном была полностью разрушена, и после этого я находилась в селении Шала-жи, в доме, где родилась. С 5 на 6 апреля 1995 года, приблизи-тельно во втором часу ночи, начался настоящий кошмар — сильный гул, разрывы бомб. Я выбежала из дома, не зная, что де-лать, потом сообразила, что надо искать какой-нибудь подвал. В подвале было много людей — женщины, дети, старики, подвал был маленький и весь набит людьми. Там мы просидели почти до утра. Обстрел был страшный, какой-то камнепад, как будто происходит землетрясение и горы рушатся на нас.

Так прошла эта ночь. Но то, что мы увидели утром, было еще страшнее. Я шла по улицам, как заблудившийся человек. Я не по-нимала, что делать, куда идти. И первое, что увидела, — воронку на Заводской улице. Воронка была огромная — метров 15 шири-ной и глубиной метров семь (потом мы ее замерили). От дома, ко-торый стоял рядом с воронкой, ничего не осталось. Это был дом Шахида Хасанова. От дома Саламовых, стоящего рядом, тоже ни-чего не осталось. Как мне рассказала Саламова Тамара, она, ее внук и племянник, который приехал их проведать, спали. Просну-лись от гула, к счастью, успели выскочить из дома, все в крови, у них были осколочные ранения.

В одном дворе я увидела такую картину. Бомба упала в сад, -воронка была еще больше — 17 метров шириной и 9 глубиной, даже вода выступила на полметра. А ствол грецкого ореха диамет-ром 90-95 см, который рос недалеко от того места, где упала бом-ба, — этот ствол дерева перенесся через дом и вверх корнями за-стрял в земле. Вытащить его можно было только трактором — как будто его взяли, перевернули и посадили в землю вниз кроной.

Я пошла по нашей улице. Всего на нее упало шесть бомб. По-страдала также семья Амирхановых. От строений в их дворе почти ничего не осталось. Были раненые, погибших на этой улице не бы-ло. Потом я спустилась в лощину речки, на спуске была небольшая воронка, там упала какая-то небольшая бомба или ракета.

По берегам речки тоже были большие воронки. Когда поднимаешься на возвышенность, там стоит дом Усмана, — перед его домом тоже упала большая бомба, воронка была 15-16 метров ши-риной и глубиной 7-8 метров. От этого дома тоже ничего не оста-

-* 10,13,15,20,37,44,48.

166

лось. Усман был один в доме, семья уехала (многие люди вывезли своих родственников из села), он получил осколочное ранение. Камнепад, который мы слышали ночью, оказывается, действи-тельно был. Когда падали глубинные бомбы, из воронки вылетали камни диаметром до 50 см. У моих соседей камень диаметром 50 см, пролетев огромное расстояние, попал в комнату. Он пробил черный потолок и попал в комнату, хорошо, что не задел детей. Сосед мне говорил: "Этот камень нас спас, от удара мы просну-лись и побежали в подвал".

Дальше самолеты поднялись вверх и начали бомбить пионер-ские лагеря. В пионерских лагерях жили беженцы из сел Орехо-во, Старый Ачхой, Бамут. Эти села расположены недалеко от нас. Очень много было раненых, но погибших там не было. Были ра-нены женщины, дети. Еще в нашем селе бомба попала в дом Бо-гатовых, погиб отец семейства, его младший сын 22 лет и сестра преклонного возраста. На одной улице почти все дома были раз-рушены. В семье Самбиевых была тяжело ранена мать, в их дом попала бомба, и от него ничего не осталось.

На возвышенности жила семья Марбека Шакбиева, у них было девять детей. Дети и мать были ранены. Их дом полностью разру-шили — детей вытаскивали из-под обломков. Дом Очаева тоже был разрушен, его жену выкинуло вместе с кроватью через окно, она была тяжело ранена.

Вот что было после первой бомбежки. В тот первый день сразу приехало множество комиссий, в том числе и правительственная, журналисты. 7 марта в 17 часов выступил Тихомиров, который ска-зал, что они бомбили дудаевские подразделения, дудаевских боеви-ков, а что мирное село они не бомбили. И в этот же день в 17.30 началась повторная бомбежка, которая продолжалась более часа. Самолетов было не сосчитать. Бомбили так же страшно, как и в первый раз.

При повторной бомбежке верхний хутор, который в первый раз они не разрушили, был полностью стерт с лица земли. Сын моей сестры, Асалман, девяти лет — они жили в этом верхнем ху-торе — потом мне рассказывал, что они сидели в подвале, мать, оказывается, пошла куда-то, а четверо детей были дома. И этот девятилетний мальчуган потащил своих младших братьев в под-вал. Он говорил: "Когда мы сидели в подвале, так было страшно, что я забыл, что со мной мои братья, я про все забыл. Я думал, если я там дольше пробуду, то не останусь в живых. Я выскочил из подвала. Падали бомбы. Мне было так страшно. Я бежал, бе-жал, перебежал улицу и побежал в подвал к Вахе (это отец се-мейства, которое живет напротив), к ним в подвал". А те трое ре-бят оставались в том подвале. Когда началась бомбежка, их мать шла по дороге, и ей пришлось пережидать в соседском подвале.

167

Никаких боевиков в нашем селе не было, бомбили мирное село. У сельчан сложилось мнение, что те, кто приезжал после первой бомбежки, приехали, посмотрели, сняли то, что осталось в верхней части села, и затем повторно бомбили эту оставшуюся часть. Бом-бежке подверглась та часть села, где жили люди, лояльные к поли-тике республики Ичкерия. Верхнюю часть села полностью стерли с лица земли. А в нижней части села жило смешанное население. Наше село очень большое, оно лежит в ущелье по речке Шалажин-ка, тянется километра на четыре с половиной. И вот на протяже-нии полутора-двух километров от села ничего не осталось. Погибли трое, двое в тяжелом состоянии, более трехсот человек ранены.

Что мы считаем нарушением прав человека? Человек, создан-ный Всевышним, имеет право жить на этой земле. Бог создал его, чтобы он жил. В настоящее время чеченцы не имеют никаких прав на той земле, где они родились. Я родилась в Казахстане. Ро-дители мне рассказывали, что в Казахстане они должны были пойти к коменданту, взять спецпропуск, и только тогда они могли пойти в другое село. Но в настоящее время мы не имеем даже та-кого права передвигаться по Чечне. Я прописана в городе Гроз-ном, а родители мои — в селе Шалажи. И мне приходится иногда бывать в этом селе по необходимости. Но сегодня я фактически не имею права выехать из Грозного.

М. ПОЛЯКОВА. В чем это выражается?

М. МАГОМАДОВА. Скажем, утром выпускают из Грозного, в обед не впускают, вечером опять выпускают. Я доезжаю до своего села, до блокпоста, а мне говорят: "Ты не имеешь права ехать в се-ло Шалажи, ты там не прописана. Мы на положении спецпересе-ленцев на том месте, где прописаны сегодня. Мы не имеем права свободно передвигаться по Чечне, поехать на поминки, на похоро-ны.

М. ПОЛЯКОВА. Кто вам препятствует?

М. МАГОМАДОВА. Военные. Определить, кто они, какие это войска, нельзя: у всех одна пятнистая форма и никаких знаков различия. Если тебя задерживают, тебе препятствуют и ты идешь куда-то жаловаться, тебя спрашивают: "А кто препятствует?". От-куда мы знаем? Мы не можем ответить на этот вопрос.

М. ПОЛЯКОВА. Задерживают на блокпостах?

М. МАГОМАДОВА. Да, на блокпостах. Однажды я случайно бы-ла свидетельницей, как БТР налетел на автобус, который шел по Старопромысловскому шоссе в Грозном. Это было недавно, весной, на остановке "Березки". БТР выезжал с ГУОШа (Главного управле-ния оперативных штабов) и на перекрестке влетел в автобус. Был

168

ранен Саламбек Аушев, старик, полностью был разбит автобус. БТР "вошли" в автобус с задней стороны. Пассажиров откинуло в пе-реднюю часть автобуса. И как будто ничего не случилось. Никто не стал разбираться в происшедшем.

На "Березке" есть маленький базарчик. Однажды я пошла ту-да и стала заложницей. Нас окружили БТРы, солдаты и не вы-пускали — ни женщин, ни детей, ни стариков. Они начали без разбора, не спрашивая документов, ловить всех мужчин подряд. Заполнили два автобуса. И вдруг какая-то женщина закричала: "женщины, что же мы делаем? Мы отдали наших мужчин, они их забирают без разбора. Что мы стоим?" И все женщины, ко-торые были на базаре, побежали на трассу, где стояли автобусы и окружили их. А там было четыре БТРа, УАЗики, полные воо-руженных солдат в пятнистой форме, какого они рода войск, мы не поняли. Мы стали кричать, что не позволим увезти мужчин. Так мы простояли около полутора часов, людей стало собирать-ся все больше. Наверное, эта массовость их напугала, и они от-пустили мужчин.

Другой случай произошел в конце марта на центральном базаре в Грозном. Я оказалась случайной свидетельницей, как окружили базар БТРами. Было очень много солдат, которые начали ловить людей. Ловили мужчин всех подряд. Ничего не спрашивали, не выясняли, из кольца никого не выпускали и никого туда не впускали. Солдаты были с собаками. В тот день забрали больше 200 человек. Говорили, что есть какое-то указание, что надо поймать 200 боевиков, и они ловили. Мне хотелось знать, какова судьба этих людей, что с ними стало. Я пошла к зданию МВД и стала ждать. Некоторую часть этих людей МВД Чечни смогло освободить. Ребята в форме МВД, которые вышли оттуда, были оборваны, похоже, они дрались с солдатами. В тот день я так и не смогла узнать, скольких отпустили, хотя и простояла там до вечера.

И. ГЕРИХАНОВ. Насколько нам известно из средств массовой информации, жители села Шалажи заключили мирный договор.

М. МАГОМАДОВА. Да, это так. Первый обстрел был ночью с 5 на 6 марта, а двумя днями раньше заключили мирный договор. Приехали военные, сделали проверку в селе и ушли. Люди успо-коились, думали, что все, заключили трехсторонний договор — с властями, которые они сейчас создали для нас, и с российскими представителями. Но теперь мы знаем: если заключили мирный договор — жди войны! Жди бомбежек, расстрелов, облав.

И. ГЕРИХАНОВ. Насколько я знаю, Шалажи даже в государст-ве Ичкерия были своего рода отдельным государством.

169

М. МАГОМАДОВА. Да, такое было. Шалажи — это село, отку-да пошло само зло, как мы, чеченцы, считаем. Корни "оппозиции", искусственно созданной российскими политиками, находились в Шалажи. Кстати, это была еще одна причина нашей уверенности, что Шалажи не будут бомбить.

Чеченцев вынуждают сегодня всеми силами, всеми возмож-ными и невозможными средствами уехать с той территории, где они живут. Идет настоящий геноцид чеченского населения, пол-ное истребление чеченцев, хотят стереть с лица земли те насе-ленные пункты, где они жили, разрушить их дома, уничтожить людей.

И. ГЕРИХАНОВ. Какие факты унижения достоинства мужчин, насилия над женщинами вам известны?

М. МАГОМАДОВА. Самое большое унижение для чеченского мужчины — насильно раздеть его при народе. У нас в чеченских семьях даже сын не снимет рубашки в присутствии матери или даже отца, не говоря уже о сестре. А на блокпосту, если солдатам не понравится чье-то лицо или то, как к нему обращаются, они могут раздеть мужчину догола и избить на глазах у всех.

М. ПОЛЯКОВА. По всей видимости, в заключенном трехсто-роннем договоре были оговорены определенные условия. Ска-жем, что ваше село не будет оказывать военного сопротивления, вести боевые действия. Были ли нарушены условия договора со стороны села?

М. МАГОМАДОВА. Никаких нарушений со стороны жите-лей села Шалажи не было. Это была настоящая провокация со стороны российских войск. Я вообще считаю, что все, что де-лается сегодня в Чечне российскими военными, — провокация. Я надеюсь, что со временем международный суд или междуна-родные организации выскажут свое мнение и все поставят на свои места.

И. ГЕРИХАНОВ. Скажите, известны ли вам случаи насилия над женщинами. Случаи, когда, например, останавливают автобус, вы-бирают молоденьких девушек, женщин и забирают?

М. МАГОМАДОВА. Такой случай наблюдала и я сама, когда мы проходили через Самашкинский пост в апреле прошлого года. Я ехала в автобусе, и его остановили. Они все проверили, это было так унизительно. Они рылись в полиэтиленовых пакетах, которые были в руках у женщин. Потом они вывели двух сидящих впереди молодых женщин, и эти женщины так и остались на этом посту, мы не смогли их забрать. Их имен я не знаю, не знаю, что с ними стало.

170

Еще об одном случае мне известно. Знакомую мне женщину из Ассиновской в 12 часов ночи в присутствии двоих малолетних де-тей изнасиловали забравшиеся в дом солдаты. По этому факту бы-ло возбуждено уголовное дело. Но ни одно возбужденное уголов-ное дело в Чечне до конца не доведено.

Я представляю в настоящее время общественную организацию "Жертвы войны". На прошедших переговорах представителей ру-ководства России с правительством Чеченской Республики среди многих других вопросов обсуждался и вопрос обмена задержан-ными по принципу "всех на всех". Но до сих пор этого обмена не произошло.

На этих переговорах российской стороной были представлены списки на 1352 человека и на 252 человека, содержавшихся в раз-личных местах, 772 считались отпущенными, 72 — этапированы, трое погибли. В них были и лица, ранее судимые, были также вымышленные фамилии. Мы всех проверяли по указанным адре-сам.

Мы взяли адреса тех, кто отпущен. Женщины из нашей органи-зации занялись поисками. Никто нам не помогал. Мы все делали на свои средства, понимая, что можем погибнуть, — война-то шла и до сих пор идет.

Например, в списке было написано, что Магомедов отпущен по такому-то адресу. Мы выезжаем туда — никакого Магомедова там вообще нет. Вымышленные фамилии, вымышленные имена. Но бывали случаи, когда мы находили человека, который действитель-но был отпущен.

Из списка на 252 человек, о которых говорилось, что они где-то содержались, но были отпущены, не было ни одного из тех 1352 человек, которых мы разыскивали. Это были лица, задержанные до начала военного конфликта на территории Чечни. Среди них были и уголовники, которые были задержаны где-то в России, когда-то осуждены и давно сидят, и близкие знают, что они сидят. Когда шел переговорный процесс и зачитывали этот список, там было очень много людей, потерявших близких, и не нашелся ни один человек, который бы сказал: "Вот этот мой". Потому что родные тех людей, которые были в этих списках, не пришли, так как зна-ли, что их родственники осуждены и отбывают срок.

В средствах информации говорили, что российская сторона предоставила списки задержанных, а чеченская сторона нет. На самом деле чеченская сторона списки представляла. Я сама была в подкомиссии по розыску и обмену, когда шел переговорный про-цесс. Мы разыскивали и чеченских, и российских солдат. Пред-ставили списки. Российская сторона знала, что в этих списках были фамилии тех, кто погиб, кого уже нет в живых, но почему--то (не понимаю, почему они это делали) они не говорили матерям,

171

которые стояли в ожидании на улице, что их сыновей уже нет в живых. Да, они знали, потому что чеченская сторона представила список погибших. Я сама подбирала, чистила удостоверения этих солдат, офицеров, и мы составляли списки по этим удостоверени-ям. Когда Шали бомбили и чеченские ополченцы уходили, все имеющиеся у них документы пленных российских солдат они со-брали и закопали. Когда начался переговорный процесс, они вы-копали эти удостоверения, документы военнопленных. Карточки были в грязи, когда их привезли. Со мной была еще одна женщи-на, мы отчищали документы и по сохранившимся данным состав-ляли списки. Людей, которым принадлежали эти документы, уже не было в живых. Они попали в плен, но когда бомбили Шали, многие погибли — и наши, и российские военные.

Когда наши уходили, они захоронили трупы и запомнили где. Если от погибшего что-то осталось — то хоронили. У чеченцев обычай — сразу захоронить погибшего. Из верхних сел по хребту вывезли очень много неизвестных — и чеченцев, и русских, и азербайджанцев — вывозили всех погибших. Если человек был мертв, наши ребята привозили его или в Совмин, или в прези-дентский дворец. Он там три дня лежал. Если никто труп не опо-знал, его увозили туда, где нет войны — в сторону Шали, Ведено, Атаги. Если человек был христианской веры, его хоронили от-дельно, если мусульманской веры, то описывали, снимали на ви-деопленку. Если был документ, забирали его, а человека описыва-ли и хоронили на мусульманском кладбище. Как положено по обычаям, так и хоронили. Если от него при бомбежке ничего не осталось, естественно, захоронить было невозможно. Трупы на земле никогда не оставляли. У нас это считается грехом.

Тех 1352 человека, списки которых мы привезли, задержали во время боевых действий в Грозном и на блокпостах с 11 декабря 1994 по май 1995 года. В этот список не вошли те, кто был задер-жан после мая. Вначале в списке было полторы тысячи человек. Но по истечении времени часть людей отсеялась. Кого-то нашли мертвым и похоронили, кого-то привезли из Моздока (27 трупов). Некоторых похоронили в разных селах по пути следования в Моздок. Это были те, кого вывезли из Грозного. По пути кто-то умер, кого-то расстреливали, кого-то выкинули из машины, и ме-стные из сел хоронили их неопознанными. Потом, узнав от мест-ных жителей, что похоронен неизвестный, люди выезжали на ме-сто, проверяли, фотографировали, описывали труп, одежду или то, что там осталось, документы. Тот, кто опознавал своих близких, увозил их. Некоторых находили на грозненском кладбище, где их сбрасывали в траншеи... Год мы работали и в списке осталось 1352 человека. В списке есть и женщины, но мало, большинство муж-чин, потому что в основном задерживали именно их.

172

Я разыскивала своего брата с 17 января 1995 года. Как только я узнавала, что кто-то освободился, кто-то вернулся, я сразу же вы-езжала туда, вдруг где-то моего брата видели, кто-то о нем слы-шал. Два моих брата 9 января пытались выбраться из Грозного из-под бомбежки. Они шли домой — Магамадов Малла Масудо-вич, 1953 года рождения и Магамадов Шамса Масудович, 1957 го-да. В центре Грозного они попали под сильный обстрел. Старшего брата ранило. Он большой, тяжелый. Младший маленького роста, ему не поднять старшего. Тогда он побежал, пригласил двух не-знакомых ребят, которые помогли ему перенести брата для ока-зания медицинской помощи. Но тот умер от потери крови, и чу-жие люди привезли его к нам утром 10 января. С 10 по 12 января в Грозном собирали трупы. На эти три дня было объявлено пере-мирие. Вот с того времени я и ищу своего второго брата.

Ни я, ни другие не могут получить информации, кто и за что задержан, где находится. Пример тому осужденный на 14 лет Ка-диев Малид, 1965 года рождения, спортсмен. Он сидит в Челябин-ске. Приехал в Грозный, когда начался штурм. В начале января (это могло быть с 8-го по 12-е) его задержали, и родные искали везде. Недавно, в конце января, мы нашли его в списках Главного управления оперативных штабов — ГУОШ (оно находится в цен-тре Грозного).

Еще в мае 1995 года в Ингушетии через Косова, помощника Аушева, по каким-то каналам узнали, что Кадиеву дали 14 лет, что его судили в Челябинске, и он там сидит. Я нашла эту информа-цию и передала его родным в июне. Но с лета по январь они не могли удостовериться, что его действительно осудили и он сидит. И вот ни с того ни с сего в конце января ГУОШ представляет ка-кой-то список вновь задержанных. В этих списках проходит Ка-диев Малид Малидович, 1965 года рождения, как осужденный на 14 лет и сидящий в Челябинске. Мы спросили, почему же до сих пор они не сказали нам этого? Нам ответили: "Не знаем...".

В этом же списке было имя Ватаева Аслана, пропавшего тоже в январе 1995 года, и было указано, что он сидит в СИЗО в Став-рополе. Мать была в Ставрополе, но ей сказали, что его там нет. Мы пошли с ней в этот оперативный штаб и попросили дать ка-кой-нибудь документ, что он действительно сидит в Ставрополе. Нам ответили: "Никакого документа дать не можем". — Он же проходит в ваших списках. Скажите, что делать матери? — "Не знаю..."

Мы сегодня живем, как в 1944 году. Тогда нас выслали в Ка-захстан, сделали переселенцами, а сейчас мы переселенцы в сво-ем собственном доме, в своем родном селе, в родном городе.

Недавно мы со старшим братом — он зав. кафедрой в универ-ситете — поехали в совхоз "Родина," который находится кило-

173

метрах в десяти от города, но относится к Ленинскому району, центральному району Грозного. Обратно в город нас с братом не пускают. Ему нужно на работу, а у меня дома ребенок. Я стала просить, чтобы пропустили, а мне говорят: "Если хотите, идите, а брата не пустим". Я им: "Я не могу брата оставить. Одного похо-ронила, другого не могу найти..." Нас держали на посту четыре часа. Потом люди, которые собрались на блокпосту, стали просить за нас: "Пустите их", и в конце концов нас пропустили.

За февраль 1996 года среди тех, кого мы знали, пропало 26 че-ловек, и это не полный список. Задерживают на посту, и человек исчезает, как иголка, как будто его и не было.

Своего брата я так и не нашла. Куда я только ни писала! В мае я приехала в Москву, его знакомый мне сказал, что видел брата, По телевидению — в каком-то кадре мелькнул. Они вместе пять лет в институте в Саратове учились, и он не мог его не узнать. Я приехала сюда искать ту кассету. Мне помогали все — и в "Под-робностях", и в "Вестях", и в "Воскресенье", и в редакции "Москва — Кремль", но я так и не смогла ничего найти. Я подавала просьбы во все правозащитные службы, во все организации, ко-торые могли мне помочь. Много запросов посылала через депута-тов — везде отвечали: "Не был, не числится".

Потом я узнала по своим каналам, что фамилия брата зафик-сирована в моздокских журналах. Задержан 9 января 1995 года, отпущен 2 февраля 1995 года. Дальше мне стало известно, что брат находился в Пятигорске. Поехала в Пятигорск, но там опять ничего не известно. Сказали, что три месяца сидел в Орджони-кидзе. Еду в Орджоникидзе, опять ничего не могу узнать.

Мне было непонятно, от кого пришла записка. "СИЗО, город Ставрополь. Там Башаев Бадрудин, Магамадов Шамса и Ахмадов Асламбек." Ни подписи, ничего. С этой запиской я уехала в Став-рополь и почти полтора месяца сидела около Ставропольского СИЗО. Тюрьма там в центре города, возле тюрьмы базар. Думаю, может тот, кто идет на свидание, зайдет, может получится пере-дать хоть записку. Ничего не смогла узнать. Так и уехала.

Я должна была постоянно звонить, чтобы получить какую-нибудь информацию. Как-то позвонила, а мне говорят: "Приез-жай, есть для тебя информация. По телефону нельзя говорить". Приехала, и мне сказали: "Твой брат был в СИЗО в Ставрополе, во внутренней тюрьме № 5. Он числится в списках, на него заве-дена карточка довольствия. Был ранен, подлечили и вывезли куда--то". Дальше иду. На запрос Абдулатипова приходит ответ, что мой брат был в Челябинске...

Когда шел переговорный процесс, когда осталось уже всего не-сколько заседаний, военные с русской стороны заявляют: "Из того списка разыскиваемых, что вы нам дали, мы нашли от 40 до 50

174

процентов людей". Мы попросили дать нам эти списки с указанием местонахождения найденных людей. Нам ответили: "Нет, завтра." И начали тянуть, а потом сказали, что они еще не определили их местонахождение. После этого заседание прервалось — начались гудермесские события.

Потом я стала искать брата сама. Мне сказали: "Твой брат жив. Мы его обменяем, если ты найдешь пленного солдата на обмен." Я пошла в горы, в села, искала солдата. Нашла. Было поставлено ус-ловие, чтобы я принесла фотографию солдата. Принесла фотогра-фию. Рада была, думала, брата освобожу. Еще до нового года, до выборов это было. Я позвонила в Москву, взяла домашний адрес этого солдата, вызвала мать его из дома. У меня намерение было, если вдруг будет обмен, чтобы этот солдат не попал в руки воен-ных, а попал в руки к матери. С Сибири мать его приехала. А офи-цер, подполковник Пилюгин заявил, что этого солдата (его фамилия Лимонов) нельзя обменять, потому что он призывник, срочник, а воюет на стороне дудаевцев. "Это неправда, — говорю, — я сама своими глазами видела этого парня. Он сидит в плену. Я его фото-графировала." — "Мы лучше знаем". "Что же мне делать?" спрашиваю. "Вот, — говорит, — фамилии офицеров. Найдите офи-цера, и мы сразу сделаем обмен". Мне жалко было мать, я не гово-рила ей того, что мне тогда сказал этот Пилюгин.

И я опять пошла в поиски. Опять горы, опять посты, опять кошмары. Нашла одного офицера. Это было 12 декабря 1995 года. Условие было такое, чтобы офицер определенным образом дер-жал бумагу и внизу была дата фотографии — день, когда я фото-графировала. Я эти условия выполнила. Сфотографировала офи-цера. Ну, думаю, все. Раз офицера нашла, сразу сделают обмен. Прихожу, а мне говорят: "Приходи послезавтра. Надо его опо-знать." Хорошо, прихожу послезавтра. Мне говорят: "Извини, мы не можем сделать обмен." Я говорю: "А в чем дело? Вы дали мне офицерское слово, что если я найду офицера, то вы сделаете об-мен. Я в одностороннем порядке, не требуя от вас ничего нашла вам офицера, которого никто не мог найти. Мне помогли люди. Принесла фотографию. Теперь-то в чем дело?" "Ты знаешь, говорит, — твоего брата, куда-то увезли и мы не можем его най-ти." Это было в Ханкале. Я говорю: "Все, я отсюда не ухожу." Сажусь на камень и говорю: "Арестуйте меня. Отправьте туда, где мой брат сидит. Я буду с братом сидеть в камере." Меня стали просить: "Мы за подписью Шкирко отправим телеграмму. Уходи. Иди в наше общежитие." Потом мне сказали, что брата, возмож-но, увезли в Орджоникидзе. И я стала ждать. Приходили ответы: "Нет, не числится. Уточняем."

Мать Лимонова до сих пор живет в Ханкале. Недавно она мне сказала: "Один большой начальник мне сказал, что твой

175

брат не подлежит обмену". Я говорю: "В чем дело? Раньше твой сын не подлежал обмену, а теперь мой брат. Что случи-лось?" — "Он осужден на 14 лет и его невозможно обменять". То, что я рассказала, это одна капелька. А ведь мы разыскива-ем больше тысячи.

Нас у мамы было 10 детей, один погиб. Нас осталось девять. Я верю, что брат вернется. Этот год и два месяца ни я, ни мой дру-гой брат, ни сестра не работали — мы были заняты поисками. Мы потеряли все — квартиры сгорели, что не сгорело, украли. У нас не осталось ничего. Но нам помогали родные, мать с отцом. Мы смогли найти ту информацию, которую я вам рассказала. Но не у всех же такие возможности! Не у всех есть возможность приехать сегодня в Москву и сделать запрос через депутатов. Я сделала пять или шесть запросов в мае. Мне приходили только отрицательные ответы. Вот на днях пришел ответ, как я сказала, что он был в Челябинске и его оттуда увезли. Потом мне позво-нили люди, которых я просила помочь. Недавно он был в Казани, но его опять куда-то перевели.

Наших задержанных людей они вот так крутят по всей России. Как только родные узнают, в каком они лагере или в какой тюрь-ме, и добираются туда, их или сажают в карцер, или сразу увозят оттуда. Когда я летом около двух месяцев сидела около ставро-польской тюрьмы и мне говорили, что там его нет, оказывается, он там был, потому что, как мне потом сказали, карточка доволь-ствия на него кончилась в начале августа, значит, его перевели в начале августа из Ставрополя.

Волкогонов, председатель комиссии по военнопленным и за-ложникам как-то сказал: "Любого гражданина мужского пола, за-держанного в полосе военных действий, мы считаем боевиком, с оружием он или без оружия". Я сама это слышала. А по принято-му Госдумой постановлению членов незаконных вооруженных формирований осуждают на срок от 5 до 15 лет. Судит тройка. Суд этот заседает в основном в Пятигорске, Моздоке, иногда в Челябинске. Мне мои ребята, чеченцы, говорили: "За одного че-ченца мы отдадим хоть десять солдат. Но они тебя, Мадина, об-манывают. Не верь ты им. Они просто тебя дурят. Они хотят уз-нать, кто их живой у нас в плену. Они это выяснят и все. Для них ты не стоишь ничего". В конце концов я поняла, что они были правы, меня действительно обманывали. Просто хотели узнать, кто из тех, кто пропал без вести, жив, занести их в списки пленных и заработать себе галочку, что нашли офицера или солдата. На этом все и закончилось.

176

Опрос свидетельницы Алматы Кутузовой
Жительница г. Грозною

Поиски несовершеннолетнего, задержанного 1 января 1995 г. *

У меня пропал сын Газиев Зелимхан, 1979 года рождения. В день, когда российские войска вошли в город, он случайно оказался в городе, вышел из дома, и больше я о нем не слышала. Говорят, что в этот день забирали беженцев и вывозили их за пределы города.

Дом мой был полностью разрушен, пробит с 9 по 1-й этаж -был прямой удар. Моя квартира на четвертом этаже. Я все время находилась дома, потому что ждала, вот-вот сын явится. Все время искала его. Один парень рассказал, что был с ним. Их посадили в ка-кой-то вагон, который катали, загоняли в тупик, а они находились внутри. Говорил, что было там много ребят-подростков. Парень там заболел и попал в больницу в Назрани, ему было 18 лет, а мо-ему еще 17-ти не было. В этой больнице оказался мой родствен-ник. Он-то и расспросил этого парня. Тот сказал, что из вагончика их должны были распределить или в Моздок, или в Ставрополь.

Я поехала в Моздок. Там мне сказали: "Ваш сын не должен быть в тюрьме". Я спросила: "Где же он должен быть?" — "В детской колонии или в детском доме", — говорят. Я в детский дом пошла, но там –подростки, а он на вид большой, обувь носил 43 размера, 48-50 оде-жду. Взрослый на вид упитанный, мальчик. Я одна его воспитывала.

Когда российские войска вошли, у нас в Черноречье ни одного боевика не было. Старики пошли навстречу: "Вы входите, только не бомбите нас. У нас тут никого нет". В первый день квартиры, дома не стали осматривать. На второй день, когда стали осматривать, нашли двух молодых ребят — 15 и 18 лет. Они спрятались, знали, что их заберут. Когда их стали забирать, то даже руки им связали. Связали, на танк связанных положили и увезли.

Если в квартирах кто-то находился, вещи не забирали. Но большинство убежали, все бросили. Все хорошее в этих кварти-рах — японскую аппаратуру, ковры — все забрали. Когда люди возвратились, не было ни еды, ни одежды. Сейчас вот по теле-визору говорят, что нам какую-то помощь оказывают. Никакой помощи мы не получаем, ни копейки денег, ни гуманитарной помощи я лично не получила. Я работала 12 лет на химзаводе аппаратчицей, в цехе особой вредности по 1-й категории — мне надо было троих детей поднимать. Сейчас имею пенсию. Стар-шего не могу послать на работу. Ему 25 лет, а он не работает, не учится, потому что на каждом посту их задерживают и забира-ют. Вот он у меня дома и сидит.

* 11,20.

177

Опрос свидетельницы Майи Шавхаловой
Жительница г. Грозного

Грозный (декабрь 1994 — январь 1995 г.)
Поиски военнопленных.

Марш Мира (март 1995 г.) *

М. ШАВХАЛОВА. В начале декабря 1994 года над городом Грозным начали появляться самолеты. Особенно они любили делать вылеты ночью. После часа ночи начиналась бомбежка. Самолеты так низко пролетали над домами, что дрожали стекла. Я уходила к соседке, своей дальней родственнице, не хотелось оставаться одной в квартире. Мы ложились обязательно одеты-ми, и как только начинался налет, где-то слышался взрыв, мы спускались в бомбоубежище. Вот так проводили время. 8 декабря я пошла днем к своему брату. Днем было немного безопаснее. Люди говорили, что разбомбили Дом ребенка, Московскую улицу, мост. Дом ребенка был мне по пути. И когда я подошла к нему, то действительно увидела его разрушенным. Приглядевшись, я увидела висящие на кустиках гирлянды из кусочков дет-ского мяса, даже на кустиках висел пальчик. Я подумала, что мне это мерещится. Думаю, неужели все погибли. Но там никого не было, я побоялась долго находиться на этом месте, потому что в любой момент мог появиться вертолет, из вертолетов стреляли в любого идущего по улице человека. 21 декабря 1994 года я уехала из Грозного, приехала в Москву в Комитет солдатских матерей. Мы вместе ходили на пикеты, на митинги, делали все, что могли, встречались с общественностью Москвы, с интеллигенцией.

8 января 1995 года с представителями Комитета солдатских матерей М. Кирбасовой и Г. Севрук мы поехали в Грозный за военнопленными. Мы ехали со стороны Кизляра, в Кизляре вышли, а затем на автобусе поехали до российского поста. С нами были матери солдат, и две матери на этом посту нашли своих сыновей. Они были сильно избиты. Оказывается, они по-пали в плен, потом их вернули — первое время Дудаев возвращал военнопленных. И когда их привезли в часть, там их избили. Эти две матери остались там, с другими мы поехали дальше. На дороге к Минутке нас обстрелял вертолет. Нам пришлось остановить машину, выйти, но, к счастью, вертолет не вернулся. На Минутке была страшная бойня. Дальше двигаться было нельзя, потому что площадь сильно обстреливалась. Военные люди, чеченцы, повели нас в подвал, где мы переночевали. Затем нас переправили к Шамилю Басаеву. Там мы тоже находились

* 20,23,32,41.

178

одну ночь, там шли сильные обстрелы. Затем нас отправили в подвал президентского дворца — нам нужно было найти раненых российских военнопленных. У нас были медикаменты.

Когда мы туда пришли, мы увидели раненых российских и чеченских ребят, они лежали все вместе. И был один список, нам пришлось из этого списка выбирать русских ребят. Лечили их одинаково, отношение к ним тоже было одинаковое, как буд-то они не были пленными.

Кроме раненых, там были и просто российские пленные. Они содержались наверху, в большой комнате. Состояние, конечно, у них было подавленное, потому что на дворец постоянно сыпались бомбы, и они не могли быть уверены в том, что останутся живы. Мы у них спросили: "Как вас кормят?". Они ответили: "Нормаль-но, здесь впервые поели горячее". — "Вас не обижают?" — "Нет". Условия, в которых ребята находились, были нормальные.

15 января я уходила из этого бункера. Вся улица Ленина осыпалась снайперскими выстрелами. С большим трудом я добралась до Октябрьского района. То, что я увидела, производило впечатление кошмара — город пылал как факел. Когда я смотрела на город сверху (Октябрьский район расположен выше, от-туда виден весь город), он весь пылал, постоянно летали самолеты, бомбили. В этом котловане огня, казалось, нельзя было остаться живым.

8 марта 1995 года мы вновь собрались с Маршем Мира, что-бы поехать в Грозный. Марш Мира был организован Комитетом солдатских матерей, буддистами и квакерами Англии. Мы по-ехали через Саратов, Волгоград, Ростов-на-Дону, Астрахань, Элисту. В каждом городе мы останавливались на два дня. В Са-ратове к нам пришел генерал и принес письмо от Куликова, в котором говорилось, что Куликов приветствует Марш Мира и советует повлиять на дудаевскую сторону, чтобы они сложили оружие. Правда, у нас на этот счет было свое мнение: мы пола-гали, что оружие должны сложить обе стороны. Наше появление в каждом городе было неблагоприятным для Куликова. И когда мы дошли до Назрани, нам запретили двигаться дальше. Но мы пошли к Серноводску, а оттуда на Самашки. На самаш-кинском посту нам преградили дорогу БТРы и военные. Но после длительных переговоров нас пропустили. Мы прошли через Самашки и попали на следующий блокпост между Ачхой-Мартаном и Самашками. Там мы встали на колени и стали просить военных нас пропустить, мы говорили, что идем с миром, с материнским состраданием. Нас окружили военные, затем пришли женщины с другой стороны, из Ачхой-Мартана, с хлебом, солью. Но нас друг к другу не пустили. Между нами поставили БТРы, нас окружили солдаты.

179

Так нас продержали до темноты. Когда стемнело, подъехали БТРы, из них выскочили люди, и мы услышали сильный то-пот — нас окружили военные с автоматами, в масках, и стали нас сжимать в тесное кольцо. Незадолго до этого нам стало из-вестно, что те женщины, которые остались в Самашках, — не поместились в автобусы, — были обстреляны. Мы слышали этот обстрел. Три женщины попали в больницу, одна была ранена так, что теперь прикована на всю жизнь к постели.

Через нас в сторону Ачхой-Мартана летели артиллерийские снаряды, и мы подумали, что сейчас оттуда начнут стрелять в ответ и мы попадем под огонь. И вот, после того как стемнело, нас всех, сжав в кольцо, стали с помощью прикладов заталки-вать в автобусы и повезли в неизвестном направлении. Когда мы ехали уже через Ингушетию, водитель остановил машину, и мы высыпали из автобуса. Полагаю, что таким образом нам уда-лось спастись от фильтрационного пункта в Моздоке, куда нас, видимо, хотели отправить.

М. ПОЛЯКОВА. Водитель по своей инициативе остановил машину?

М. ШАВХАЛОВА. Да, он сделал вид, что у него испортилась машина. И следующим автобусам тоже пришлось остановиться. А тут уже из Ингушетии пришли ингушские омоновцы и нас освободили. Они пытались договориться с теми, кто нас со-провождал. Мат стоял сильнейший, но нас отпустили. До Гро-зного мы не дошли. Марш Мира был остановлен.

180

Дополнительный

опрос свидетелей

Москва, 1996 год

181

Опрос свидетельницы Малики Гелагаевой

Жительница села Самашки, ЧР

Начало военных действий.

События в селе Самашин (март-апрель 1995 г.).*

М. ГЕЛАГАЕВА. Преодолев сопротивление мирного населения Ингушетии, пытавшегося остановить военную колонну, россий-ские войска оказались на территории Чечни. И с самого начала они стали обстреливать районы, прилегающие к шоссе Ростов--на-Дону — Баку: подвергали их ракетно-бомбовым ударам, об-стреливали из тяжелых орудий. Было много убитых и раненых мирных жителей, оказавшихся в зоне продвижения российских войск. Только в наше село сразу после 12 декабря привезли двоих убитых, они работали в станице Ассиновская, через кото-рую проходили войска.

Наше село расположено примерно в 5-6 километрах от трассы. Шедшие первыми по дороге танки и БТРы наносили беспорядоч-ные удары по сторонам, — похоже, они "на всякий случай" очи-щали дорогу. Они стреляли по мирным селам, где не было ника-кого ополчения, где никто не оказывал никакого сопротивления. Мы все жители села — женщины, дети, мужчины — вышли на дорогу и пытались остановить военных. Но у нас ничего не полу-чилось. Как ничего не получилось и тогда, когда все мы, чеченцы и русские, ингуши и дагестанцы, приехавшие из разных мест, в том числе из Грозного, приняли участие в Марше Мира, — мы вышли на трассу Ростов — Баку с лозунгами против ввода войск. Это было в середине декабря 1994 года, народ заполнил всю трас-су, тогда мы еще надеялись, что войну можно остановить.

Шли дни, недели, а война продолжалась. В середине января 1995 года глубокой ночью, с четверга на пятницу (у нас это особое время), я молилась и легла спать в половине второго. Я была у себя дома в Самашках. Не успела уснуть, как услышала странные глухие звуки. Проснулась мать, мы посмотрели в ок-но. Увидели летящие огоньки, как будто улицу завесили ново-годней гирляндой. Что-то сильно ударилось о наличник окна. Я крикнула: "Мама, ложись, война началась!". Я сказала маме, чтобы она перешла на кухню, потому что окна кухни выходили не на ту сторону, откуда шел обстрел. Сама я взяла спящего сына, и мы тоже перешли на кухню. Сколько минут длился этот обстрел, я не помню от испуга. На следующий день кто мог, у кого были средства, уехали, а некоторые, как и я, не могли по материальным обстоятельствам этого сделать, пере-шли жить к родственникам, ближе к центру села. Нас было трое — мама, ее зовут Бекист, ей 63 года, мой сын Иса, шести

* 4, 9,10,11,13,14,15,20,21,23,29

182

лет, и я. Мы устроились у родственников, живших на улице Рабочей, — Дебировых.

Наше село обстреливалось почти каждый день. Перед месяцем Рамазан, 31 января 1995 года с 12.30 до 16.30, село подверглось сильному артобстрелу с четырех сторон. Военные применили против нашего села артиллерию крупного калибра, систему "Град". Снаряды летели беспорядочно, попадали в дома, убивали людей. В тот день были убиты мать с дочерью, которые прожива-ли рядом с Самашкинским консервным заводом. А первого фев-раля во время их похорон были убиты осколками двое молодых парней и несколько человек ранены. Снаряд как будто специаль-но был направлен в гущу людей, собравшихся хоронить.

В этот месяц мы целыми днями не ели, не пили — только сядем ужинать после молитвы, они начинают обстрел... Как будто ждут время, когда мы после молитвы садились за стол. Практически за этот месяц мы ни разу нормально не поели, и так продолжалось до конца месяца Рамазан.

В первую неделю марта 1995 года прошли переговоры между представителями села и российскими военными. От села группу возглавлял председатель сельского совета Лема Абдулхаджиев. Во-енные требовали, чтобы село было очищено от местных ополчен-цев (а других у нас не было, были только наши мужчины, охраняв-шие село), чтобы сдали 264 автомата. Было сказано, что в случае невыполнения этих условий они начнут штурм села. Естественно, автоматы в таком количестве селу просто неоткуда было взять, ку-пить тоже не было средств. Чтобы все же сдать требуемое оружие, старейшины организовали сбор денег. Люди резали скот, продава-ли мясо, чтобы выручить средства и на них купить оружие.

Я хочу пояснить, откуда взялось у нас в селе ополчение. После того как русские войска оккупировали станицу Ассиновская, ко-гда местные жители увидели, что творят военные, многие села решили, что их мужчины должны вооружиться и охранять село от беспредела военных. Но когда речь зашла об угрозе штурма, то на сходе старейшины попросили ополченцев покинуть село, что-бы не давать повода к военным действиям. Ополченцы спросили у старейшин, уверены ли те, что военные не тронут в селе женщин, стариков и детей. Те ответили, что русский офицер, который вел переговоры — обещал... Он говорил: "Мы только проверим пас-порта и проедем через село.

О переговорах, состоявшихся 7 апреля в обед, большинство жи-телей села, в том числе и моя семья, не знали. А узнали только по-сле штурма...

7 апреля после обеденной молитвы начался обстрел села. Мы подумали — обычный обстрел, постреляют час или полчаса и пе-рестанут. Но он длился необычно долго. Перед вечерней молит-

183

вой, после трех часов дня, обстрел прекратился. Стал различим шум движущейся военной техники. Мы поняли, что по улицам Самашек уже идут военные машины. Тамара Дебирова сделала из белой простыни флаг и повесила его так, чтобы он был виден над забором. Так сделали многие, почти все. Это должно было озна-чать, что в доме только мирные жители.

Были слышны отдельные выстрелы, автоматные очереди. Мы спустились в свой подвал. Там собралось около 50 человек из со-седних домов, в том числе дети. Люди шли туда, где было большое подвальное помещение, да и вместе не так страшно. Мужчин мы отправили в соседнюю комнату, тоже находящуюся в подвале. Мы хотели, чтобы их присутствие не бросалось в глаза, если к нам зай-дут. Замаскировали дверь, хотя нашу хитрость нетрудно было об-наружить — по окнам ясно, что там еще одна комната.

И вот во двор к нам вошел целый экипаж, несколько человек, мы потом даже не помнили, сколько их точно было, но не меньше семи человек. Мы все видели через щель двери. Один стал спускаться к нам по ступенькам с гранатой в руке. Не от-крывая двери, он крикнул: "Всем выйти наружу!". Вышла Зина, хозяйка дома, и моя мать. Они начали умолять солдат, уговари-вать их, называя их "сыночками". Они убеждали их, что в доме нет никого вооруженного, что все, кто в подвале, — мирные люди, мирные жители этого села. Но этих уговоров они как будто не слышали. Грубо сказали, что все должны выйти из подвала, иначе они закидают гранатами. Мы все вышли, вышли и наши мужчины, они боялись, что, если их все же обнаружат, будет ху-же, они надеялись на нормальное отношение. Нас разделили на две части. Мужчины — в одну сторону, женщины, четверо стари-ков, дети — в другую. Когда мы, испугавшись, что мужчин будут расстреливать, кинулись к ним, нам под ноги открыли автоматный огонь. Конечно, были крики, испуганные дети, плач женщин. Зи-на не выдержала и упала, у нее случился сердечный приступ...

Те, что к нам вошли, не были похожи на обычных молодень-ких и несчастно выглядевших солдат. Это были мужчины ближе к 30 годам и за 30. Одному из вошедших, который был и одет по-чище и выглядел старше чином (нам даже показалось, что именно он был командиром группы), стало плохо — его начало трясти. Стоящий рядом с ним, как будто приставленный к нему в помощь военный, приказал, чтобы принесли холодной воды. Тамара по-бежала к колодцу, набрала ведро. Ей приказали полить ему на го-лову, он нагнулся — и она это сделала.

Потом нас загнали в дом, Зину мы несли. Мужчин вывели на улицу. Мы не знали, что с ними будет. Нас закрыли в доме, и мы все легли на пол в большой комнате дома — боялись шальной пу-ли. Нас было больше 30 человек. Мы пролежали несколько часов,

184

до самого заката солнца. И вдруг к нам в комнату, именно в ту, где мы лежали и где не было окон, залетели три небольших сна-ряда, пробив стену и попав в угол, где, слава Богу, людей не было, а были сложены вещи. Эти снаряды мы хорошо знаем, они разле-таются на мельчайшие осколки и ранят людей. Если попадет та-кой осколок, его очень трудно извлечь.

Снаряды упали на сложенные вещи, и они загорелись. К сча-стью, нам удалось их потушить. Некоторое время мы еще лежали на полу, потом обстрел утих, и мы стали перебираться в подвал. Женщины обсуждали, что, может быть, только благодаря плохому самочувствию того военного мы и уцелели...

М. ПОЛЯКОВА. В какую форму были одеты военные, заходив-шие к вам во двор?

М. ГЕЛАГАЕВА. Мы называем эту форму "трехцветкой". Это ка-муфляжная форма. На лицах двоих или троих из них были натяну-ты маски, у остальных эти маски были подобраны кверху — полу-чалась черная шапочка. Все они были в бронежилетах. Знаков различия никто из нас не увидел.

Вдвоем с Тамарой Дебировой мы пошли посмотреть, что про-исходит. Выйти через основные ворота мы не решились, пошли через заднюю дверь с другой стороны дома. Мы увидели ужас-ную картину: напротив горел дом Амсада Абдурахманова. На-ших мужчин и детей выстроили в две-три шеренги, они были раздеты по пояс и босиком, а было довольно холодно. Их было много, мы решили, что это те, кого взяли с трех ближайших улиц. Мы не могли увидеть всех — через щель забора, в кото-рую мы смотрели, не было видно ни начала, ни конца этой ше-ренги. Мы долго наблюдали, что происходит, слышали мычание коров, звуки выстрелов, это была мешанина звуков, было стра-шно. Я знала, что у каждой женщины, сидящей со мной в под-вале, среди этих мужчин — или сын, или муж, или брат. Но мы ничего не сказали, когда вернулись, мы решили: пусть пока ни-чего не знают. Было неизвестно, куда и зачем военные забира-ют наших мужчин.

Мы продолжали жить под беспрерывным грохотом канонады до 9 апреля 10 часов утра. Ночью работала артиллерия, а днем — стрелковое оружие.

Кстати, на следующий день, 8 апреля, к нам в подвал при-шел один мужчина из местных жителей. Он сказал, что всех увели в воинскую часть (это там, где расположились русские войска, у подножия Сунженского хребта, где был учебный по-лигон еще во времена СССР, теперь давно заброшенный). До полигона их вели своим ходом. И он сообщил ужасную весть. Из двух братьев Шамсаевых один был тяжело ранен. Люди ви-

185

дели, как его нес брат на своих плечах. И когда они шли по Орджоникидзевской улице, военные приказали этого раненого положить на землю, брат подчинился. И тогда старший воен-ный дал приказ одному солдату из охраны колонны пристре-лить раненого. На глазах всех, на глазах брата — его застрели-ли. Вот такую ужасную историю рассказал этот человек. А больше мы ничего о наших мужчинах тогда не узнали...

М. ПОЛЯКОВА. Что вы позже узнали о тех, кто был в этой ко-лонне?

М. ГЕЛАГАЕВА. Кое-что нам стало известно только тогда, когда мужчин отпустили. Это случилось больше, чем через неделю. Они находились в Моздокском фильтрационном лагере. Там над ними издевались. Я своими глазами видела следы укусов собак и на но-гах, и даже у одного молодого парня — на лице. Родные после возвращения не всегда могли узнать своего близкого — лица бы-ли опухшие, посиневшие, настоящего синего цвета.

А одна история мне известна со слов Борщиговой Таисы. Ее брат все время говорил, что если он окажется в руках русских военных, то он постарается, чтобы его лучше застрелили, что он не сможет терпеть издевательств. И когда 7 апреля мужчин по-вели, он вырвался из колонны, побежал, и его застрелили.

Все, кто прошел этот лагерь, даже если и рассказывают о нем, то не всегда осмеливаются делать это публично, давать письменные показания, ставить подпись. В них живут страх и недоверие...

Т. КУЗНЕЦОВА. Известно ли было военным, что все вооружен-ные ополченцы покинули село?

М. ГЕЛАГАЕВА. Думаю, это было им известно. В селе ходили слухи — похоже небезосновательные, ведь в деревне трудно что-то скрыть, — что наш председатель Абдулхаджиев сотрудничает с ФСК, что он много времени проводит с военными, его машину по-стоянно видели на 13-м блокпосту. Но пользы от этого селу не бы-ло.

Т. КУЗНЕЦОВА. Сколько ополченцев было в селе до начала во-енной операции?

М. ГЕЛАГАЕВА. Никто точную цифру вам не назовет. Никто просто ее не знает. Конечно, многие наши мужчины готовы были в случае необходимости защищать свое село. Но, повторяю, они не были боевиками, они не участвовали в военных действиях, они просто намерены были защищать свои семьи и своих соседей.

М. ПОЛЯКОВА. Некоторые свидетели, в частности наблюда-тели из "Мемориала", говорили, что несколько вооруженных людей в Самашках все же оказали сопротивление...

186

М. ГЕЛАГАЕВА. Я этому свидетелем не была. Более того, когда мы после 9 апреля попытались найти какие-то следы, свидетельст-вующие о сопротивлении, в котором нас обвиняли, — мы ничего не нашли. Я знаю другой случай. Один парень из нашего села, ко-гда военные расстреляли во дворе его отца, вышел на них с топо-ром и вступил в рукопашную. Конечно, его застрелили.

М. ПОЛЯКОВА. Но на одной из улиц стоял танк. Говорят, его подбили?

М. ГЕЛАГАЕВА. Нет, его не подбили, он сам вышел из строя. Он засел глубоко в землю и застрял. Его, как свидетельствуют очевид-цы, тащили на буксире четыре БТРа, но так и не смогли утащить.

А. ЛАРИН. Известны ли вам случаи мародерства в Самашках во время проведения военной операции?

М. ГЕЛАГАЕВА. Чтобы сохранить вещи, мы их упаковывали, паласы скатывали в рулоны, прятали в надежные места. Но ес-ли они это место находили, то все уже было готово к вывозу. Многие жители подтвердят, что военные грузили вещи на гру-зовые машины, а вовсе не на БТРы, на которых много не уве-зешь. Грузили и продукты, и мебель, чаще всего забирали те-левизоры — в селе почти ни у кого не осталось телевизоров. Зато на блокпостах стоят и мягкие стулья, и домашняя посуда, лежат хорошие постельные принадлежности, работают магни-тофоны...

Но сама я не видела машин, увозивших вещи, собранные с 7 по 9 апреля, за два дня штурма. После 9-го ходить по селу еще несколько дней было опасно — мог застрелить снайпер.

Кроме того, в эти дни военные, как говорят многие местные жители, собирали по улицам в Самашках осколки, может быть, того оружия, которое запрещено использовать. Эти осколки гру-зили на те же машины и куда-то увозили, куда — неизвестно.

Т. КУЗНЕЦОВА. Видели ли вы использованные шприцы из-под каких-то лекарств? Мы не раз слышали от свидетелей рассказы об этом.

М. ГЕЛАГАЕВА. В селе, везде, где проходили военные, мы нахо-дили одноразовые шприцы из-под промедола. Их было очень много, десятки и сотни. Мы даже собрали большую коллекцию осколков снарядов, снарядных иголок, шариков и кассет, а также этих шприцев (объемом до 5 кубов) — и привезли в Москву в мае 1995 года.

Т. КУЗНЕЦОВА. Почему вы с уверенностью говорите, что это были шприцы с промедолом?

187

М. ГЕЛАГАЕВА. Я просто сама, своими глазами читала эти надписи на шприцах. Там было написано — "промедол".

М. ПОЛЯКОВА. Скажите, до начала операции жителям предлагали покинуть село?

М. ГЕЛАГАЕВА. Нет. Никто не предлагал. Мы даже не знали о времени начала операции.

А. ЛАРИН. А в вашем доме есть какие-либо разрушения?

М. ГЕЛАГАЕВА. Наш дом стоит на окраине села. Это новые участки. Там всего 12 хозяйств. Эту часть русские не подвергали досмотру. В селе и так было чем поживиться. Но в нашем доме были выбиты окна, двери, крыша пробита осколками снарядов.

А. ЛАРИН. Кто-то из ваших родственников пострадал?

М. ГЕЛАГАЕВА. 9 апреля мне мать сказала: "Если ты в силах, пойди посмотри, как там Ася с семьей". Ася — моя сестра. Мама говорила мне это, не глядя в глаза, она боялась и как будто чувствовала, что там что-то случилось. Я пошла. Сестра проживала по улице Шарипова, дом 56. Когда я шла по улице Чапаева, три женщины говорили о детях, я прислушалась. Одна из них рассказывала, что на железнодорожном вокзале повешены двое детей 11-13 лет и что в восьмилетней школе было сожжено и повешено много детей... Я не могу передать все свои чувства, но я ощутила такую ненависть, что она даже дала мне силы...

Когда я свернула на улицу Выгонная, я наткнулась на три тру-па. Я знала их всех. Жунаиду Шуипову было около семидесяти лет, а двое других — молодые парни Хажбикаров и Борщигов.

Миновав Заводскую улицу, я оказалась на улице Шарипова, где проживала моя сестра. Сестра мне потом рассказала, что из этого квартала были расстреляны Мусаид и Салаудин. От осколочного ранения умер Баширов. На улице был слышен женский плач.

У сестры, до которой я наконец, добралась, было огромное го-ре — сожгли ее мужа Насрудина Базуева, ему было 49 лет. Вместе с ним сгорела и их старшая дочь Раиса, 22-х лет. Моя сестра и племянница Аминат чудом уцелели. Я узнала с их слов, что 7 апреля Насрудин получил шесть автоматных ранений, но остался жив. А 8-го утром его перенесли в дом его сестры на Выгодной улице, где он был сожжен вместе со своей дочерью (об этом есть письменное показание Аминат Гунашевой, которая была свидетельницей этого ужасного события). Мы похоронили их в огороде...

188

Опрос свидетеля Виктора Курочкина

Депутат Госдумы член Совета Федерации

Федерального Собрания РФ первого созыва

Отношение российской и чеченской сторон к мирным переговорам.

Роль Совета Федерации.

Преступный характер войны.

События в Буденновске.

Массовый характер преступлений федеральных войск в отношении мирных жителей. *

В. КУРОЧКИН. Я неоднократно бывал в Чечне, встречался со многими руководителями как той, так и другой стороны, и убедился, что чеченская сторона с самого начала была готова к переговорам. Проблему Чечни можно было решить, не вводя туда войска. Чеченская сторона даже за два дня до начала войны бы-ла готова сесть за стол переговоров. Я встречался тогда с Дудае-вым. На трудный вопрос, готов ли он к переговорам с Ельциным, он ответил, что готов разговаривать "хоть с чертом" (это его слова), лишь бы не допустить войны — танки стояли уже на границе Ингушетии и Чечни. Ему был известен и список задействованных воинских частей. Он показал нам этот список, сказав, что это данные его разведки. Там были номера частей, фамилии их ко-мандиров. Дудаев чувствовал дыхание войны и знал, что через несколько дней войска войдут. Чувствовали это и мы. Дудаев говорил, что готов к переговорам во Владикавказе. Но он хотел переговоров именно на уровне Дудаев — Ельцин, с глазу на глаз, полагая, что только первые лица государства могут урегулировать проблему. Но, как известно, переговоры во Владикавказе были сорваны, переговоры Дудаева с Ельциным не состоялись.

Позже я встречался с Дудаевым уже после штурма Грозного, после многих событий. Это была конспиративная встреча в марте 1995 года в Шали. Но и тогда он говорил, что проблему могут ре-шить только переговоры, что он к этим переговорам готов и готов к политическому компромиссу — готов на уступки в ответ на те уступки, которые сделает Россия в отношении Чечни. Более того, он подписал военное соглашение, в котором было сказано, что боевые действия прекращаются, при этом вопрос о суверенитете Чечни не поднимается. В марте он готов был пойти на мораторий. Тогда он предложил с 1 апреля не вести боевых действий, а потом продлить мораторий до мая и затем до июня. В это время могла идти подготовка к выборам президента и народного собрания, Чеченского парламента. Он говорил о том, что новые органы власти могут быть избраны через некоторое время, через год-два, когда все успокоится, когда люди отойдут от войны. Пусть они в

* 2,3,5,9,16,17,31,32,39,46,47

189

спокойной обстановке решают вопрос о лидере Чечни. Будет ли это референдум, или это будут переговоры, будет ли Чечня вхо-дить в состав России на каких-то особых условиях — все это дело будущего. На этих переговорах присутствовал также Масхадов.

Мне приходилось встречаться и с Басаевым, и с Масхадовым, и с Яндарбиевым, участвовать в нескольких переговорах. И я могу засвидетельствовать, что все они также были готовы к перегово-рам, готовы были остановить войну и решать все проблемы за столом переговоров. Все попытки договориться срывала именно российская сторона.

Возьмем последний факт. 31 марта 1996 года Ельцин объявляет, что с 24 часов этого дня он прекращает войсковые операции и го-тов к переговорам даже с Дудаевым. А 6 мая от имени Масхадова и Яндарбиева мне звонит бывший глава чеченского парламента Иса Идигов и говорит, что после инициативы Ельцина прошло уже больше месяца и за это время никто ни разу не вышел с предложением о переговорах. Если кто-то хотел начать перегово-ры, он должен был прислать посредника, который бы сказал, что в таком-то месте, на таких-то условиях мы предлагаем начать пе-реговоры с участием тех или других лиц. Никто ни письмом, ни нарочным, ни по телефону ничего не предложил. Чечня неодно-кратно была готова к тому, чтобы завершить эту войну за столом переговоров, путем нахождения компромиссов. Однако в России конкретным политическим и военным деятелям эта война была нужна. Поэтому конца ей не видно.

Сразу же после известных событий 26 ноября, когда войска оппозиции входили в Грозный, на заседании Совета Федерации вопрос был поставлен прямо: что это за "неизвестные самолеты" бомбят мирный российский город, убивают мирных жителей? Почему за это не несут ответственности министр обороны и дру-гие официальные лица? Недвусмысленно было сказано, что это российские самолеты бомбят Грозный по приказу Министерства обороны или президента. Состоялся серьезный разговор, Совет Федерации принял жесткое постановление. Было принято реше-ние обратиться к президенту с просьбой не решать вопросы Чеч-ни силовым методом, но только путем переговоров. Совет Феде-рации заявил о необходимости прекратить всякие бомбардировки и использование ВВС в этом конфликте и привлечь к ответствен-ности тех лиц, которые отдали приказ бомбить Грозный. Это за-явление было принято 7 декабря 1994 года. Однако события стали развиваться иначе. Они разворачивались на моих глазах, так как на следующий. день после заседания Совета Федерации я уехал в Грозный и пробыл там неделю.

По возвращении я доложил на Совете Федерации о том, что ви-дел. Сказал, что это война против чеченского народа, что, если ее

190

не остановить, она продлится годы, что Грозный будет разрушен, потому что его защищают. Республику защищают не "отдельные бандформирования", а целый народ, — а народ победить нельзя. Это было сказано 16 декабря 1994 года. Совет Федерации принял еще одно постановление, в котором вновь обязал президента прек-ратить боевые действия и вступить в переговоры. Совет Федерации занимал принципиально правильную позицию, но, к сожалению, не наступательную, не напористую. Особенно хочу отметить, что председатель Совета Федерации Шумейко, которому Совет Феде-рации поручил выполнить свое постановление, не отстаивал мнение большинства, а проводил политику, которая фактически потворст-вовала президенту и не препятствовала ведению этой войны. Когда я был в Грозном, я звонил Шумейко домой. Потом он приказал ох-ране не соединять его со мной... Я пытался убедить его, чтобы он как председатель Совета Федерации исполнил постановление, до-ложил президенту, добивался прекращения военных действий. Он же мне отвечал, что постановление — дело десятое, что существует проблема и ее надо как-то решать, не смогли решить мирно, ис-пользуют войска. "Ну, что же делать, — говорил он, — видно, надо использовать войска". Во многом благодаря такой его позиции, его поддержке президента война началась и до сих пор продолжается.

Теперь о том, как нам удалось раскопать секретный указ пре-зидента, который был издан накануне ввода войск и который расписывал, как вводить войска. Решение принималось после то-го, как провалились попытки свергнуть Дудаева силами оппози-ции, то есть руками самих чеченцев (правда, с помощью наших наемников). 30 ноября на Совете безопасности было принято ре-шение вводить войска. В указе было расписано, кто что делает, там предписывалось ввести чрезвычайное положение, а затем уже использовать войска. Но ведь указ о вводе войск должен быть утвержден Советом Федерации. Насколько мне известно, верхушка Совета Федерации (я имею в виду Шумейко, Шишова, председателя Комитета по обороне) поняла, что Совет Федерации не поддержит введения чрезвычайного положения и использова-ния войск, и они просто-напросто не стали выносить этот указ на утверждение Совета Федерации. Поэтому созданная тогда аб-сурдная ситуация сохраняется и сегодня. Идет война, введен осо-бый режим пропуска людей, людей арестовывают, содержат под стражей, помещают в фильтрационные лагеря, пытают и т.д. — и все это без санкции прокурора. На территории Чечни использу-ются практически все рода войск, идут бомбежки, бомбят мирное население. Представьте: сейчас бы прилетел самолет и сбросил бомбу на Москву. Наверное, завели бы уголовное дело, провели бы расследование, летчика привлекли бы к ответственности. А в Чечне сейчас можно сбросить бомбу просто так...

191

Когда я был в последний раз в Алхасты, я слышал, как самолет сбросил бомбы на станицу Нестеровскую. Было два сильных взры-ва. Я поехал туда. Бомбы были сброшены на строящийся кирпич-ный завод. Один ингуш-милиционер погиб, другой был ранен, — там рядом стоял пост охраны. Были тяжело ранены семь или во-семь строителей-югославов. И не было заведено уголовного дела, не расследовалось, кто сбросил бомбы. И я более чем уверен, что ни-кто не будет привлечен к ответственности, потому что идет война.

Уничтожили Серноводск, убили мирных жителей, много людей подорвалось на минах. Сожгли, разрушили 30 процентов домов. Но никто не заводит уголовного дела, не выясняет, почему сожгли Сер-новодск, почему разрушили Самашки. Абсурдность ситуации в том, что война идет, налицо все ее элементы: ущемление прав человека, которые гарантированы Конституцией, убийства, несанкционирова-нные аресты, даже с депутатским мандатом невозможно проехать по территории, — а чрезвычайного или военного положения никто не ввел. То есть ситуация теоретически в Чечне должна быть такая же, как, допустим, в Москве, в Забайкалье, в любой другой области.

Эта абсурдная ситуация, как я сказал, была заложена в декаб-ре 1994 года и сохраняется сейчас: ладно, мол, введем войска, не будем этот указ выносить на обсуждение, вдруг его не утвердят, так мы просто не будем это обсуждать и все.

Когда началась война, у властей иногда пробуждалась совесть. Помню, как в феврале, чтобы президент читал свое послание не под гром пушек, выступили с инициативой моратория: «Остано-вим боевые действия на то время, когда президент читает посла-ние». К 9 мая, когда съезжались главы администрации на 50-летие Победы, тоже останавливали боевые действия. Оба раза я в это время был в Чечне и видел реакцию чеченцев. В первый раз они искренне верили, что власти хотят остановить войну, пусть хотя бы только на некоторый период... А 9 мая уже не верили, говори-ли: «Вот сейчас мы согласимся, они попразднуют 9 мая, а 10-го нас будут "мочить" снова». Если останавливать боевые действия, то их надо останавливать навсегда, садиться за стол переговоров и действительно договариваться.

С течением же времени клетки совести постепенно отмирали, и на сегодня мы имеем тот жестокий режим, который вряд ли чего-то уже постесняется. Еще год назад трагедия Самашек впечатляла, сей-час не пугает никакая жестокость. Еще столько-то погибло... Еще ко-лонну расстреляли... Сколько подобных колонн там расстреливали!

При штурме Бамута, я могу свидетельствовать, погибло около двухсот человек российских солдат. Я об этом заявлял на пресс--конференции по возвращении из Чечни. Об этом нигде ни слова. Они погибли при штурме Лысой сопки, которая находится рядом с ракетной базой.

192

Приказ о начале широкомасштабных действий федеральных войск поступил в феврале именно тогда, когда мы договаривались, что будут сняты блокпосты у Серноводска. Договорились, казалось, со всеми. И Тихомиров, и Квашнин, и Завгаев — все были соглас-ны. Но когда мы приехали, чтобы конкретно решить эту проблему, нам сообщили, что поступил приказ начинать боевые действия и до 1 апреля уничтожить все бандформирования — так было сказано в этом приказе. А после этого, как было теперь решено, Ельцин будет выступать с мирным планом. Поэтому были введены новые части, 58-я армия.

Одно из подразделений 58-й армии начало наступление, и пер-вой его задачей было взятие Бамута. Со стороны Ассиновской пошли подразделения Ульяновской дивизии, со стороны Аршты заходил батальон 58-й армии — тот, который попал в засаду, там погибло четырнадцать человек вместе с командиром батальона. С двух сторон должны были взять Бамут, атаковали Лысую сопку, штурмовали ее в течение дня, — и двести солдат погибло. Они лежали там несколько дней. Об этом нам говорили и боевики, и российские офицеры, и солдаты, которые ходили туда. Чеченцы говорили: "Мы обратились к военному командованию, что не бу-дем стрелять, пусть заберут трупы. Мы не можем допустить, что-бы они несколько дней лежали". Но все равно трупы лежали не-сколько дней. А ведь было понятно, что, если штурмовать Бамут, значит, потери будут громадные. Если идет войсковая операция, ясно, что будут десятки, сотни погибших, тем более в руках бое-виков была ракетная база.

Вся эта война с самого начала предполагала одно: подавить си-лой без всяких переговоров. Дошло до Буденновска. Только Буде-нновск сумел образумить и привел в чувство высшее руководство страны — они согласились на переговоры и сразу договорились.

30 июля 1995 года было подписано военное соглашение, объявле-но, что военный этап завершен. Боевики начали сдавать оружие, федеральные войска готовились к уходу, две бригады должны бы-ли остаться. То есть чеченцы были согласны на то, чтобы оставить какую-то часть войск на неопределенно долгое время, были согласны не поднимать пока вопроса о независимости.

На втором этапе предполагались политические переговоры, ко-торые должны были определить, когда будут проводиться выборы главы администрации или президента. Но второй этап не начался, потому что был совершен теракт против Романова. И в этом голо-словно обвинили дудаевских боевиков. Переговоры были прекра-щены, наложен мораторий на военные соглашения, подписанные Масхадовым и Романовым, началась в одностороннем порядке под-готовка к выборам главы администрации, хотя эти выборы должны были стать предметом последующих переговоров. Россия, сорвав

193

политические переговоры, начала проводить выборы. Военные сог-лашения не были выполнены, и по политическим вопросам Россия обманула. Чеченская сторона начала предпринимать ответные дей-ствия. Произошел захват Гудермеса боевиками Радуева. Это была первая попытка сорвать выборы. Затем были Кизляр и Первомай-ская. По сути это были вынужденные акции. После этого ситуация вновь повисла — ни мира, ни войны.

15 февраля 1996 года было принято твердое решение — до 1 ап-реля покончить с боевиками силовым методом. 1 апреля не закон-чили, однако президент выступил со своим планом. Через неделю уже было ясно, что план оказался очередным блефом, не будет ни-какого мирного решения, только пропагандистские лозунги, чтобы набрать для предвыборной борьбы лишние очки. Что происходило раньше, то продолжается и сейчас. В переговоры никто не вступа-ет, бомбежки продолжаются, идет захват сел, мест, где находятся боевики. Сейчас идет операция по взятию Бамута. Ельцин собира-ется ехать в Чечню, а в это время там продолжается война.

Я утверждаю, что Россия не использовала неоднократно пре-доставляемые ей возможности для того, чтобы вступить в перего-воры и именно на этой основе закончить войну.

Вопрос. Вы были в Буденновске. Что вы можете сказать о ро-ли российских руководителей силовых структур — Ерина и Сте-пашина — в связи с событиями в Буденновске?

В. КУРОЧКИН. Егоров, Ерин и Степашин возглавляли эту опе-рацию. Это та самая тройка, которая действовала в Чечне. С Его-ровым в Буденновске мне встретиться не удалось, он отказался меня принять, мотивируя это отсутствием времени. Я встретился с Ериным, а перед этим получил подробную информацию о тех, кто погиб в Буденновске, — что это были за люди, какие у них были ранения, при каких обстоятельствах получены, были ли за-регистрированы следы побоев, издевательств. У меня были сведе-ния о людях, которые погибли на улицах и о тех, кого отдали из больницы. Было около тридцати трупов, мы посмотрели их. По заявлению врачей, патологоанатомов, ранения у них были огне-стрельные, полученные с удаленного расстояния, характерные для боя, которые могли быть получены при обстреле. Следов издева-тельств или, скажем, ножевых ранений не было ни на одном.

Мы пришли к Ерину и сказали, что надо немедленно остановить штурм, немедленно вступить в переговоры с Басаевым и доложить если они расстреливают заложников? Вот, — говорит, — привезли пятьдесят трупов с контрольным выстрелом в голову". Мы спроси-ли: Где эти трупы? Мы их не видели. Мы видели все трупы, они лежат в одном месте. Там нет ни одного с выстрелом в голову". Он

194

ответил, что у него есть информация о пятидесяти трупах с выстре-лами в затылок. Мы продолжали его убеждать, просили пойти с нами посмотреть. Он отказался идти, ссылаясь на то, что очень за-нят. Он был в Буденновске в этой тройке за главного, все сосредо-точивалось на нем. Я видел, как к нему приходил Степашин, сове-товался. Центр руководства операцией был в кабинете Ерина.

Вопрос. Кто отдал приказ о штурме больницы?

В. КУРОЧКИН. Приказ о штурме больницы отдал Ерин по сог-ласованию со Степашиным и Егоровым. Эти люди были настрое-ны на силовые методы, как и в Чечне, они придерживались этой линии. Буденновск был просто "мини-Чечня". Там действовали теми же методами, без переговоров.

А ведь в больнице стоял городской телефон, можно было без всяких проблем дозвониться до Шамиля Басаева. Мы звонили, го-ворили и с врачами, и с Басаевым. Установить связь было элемен-тарно просто, буквально в течение минуты. Когда Ковалев гово-рил с Басаевым по телефону, он задал ему вопрос "Каковы твои условия?". Тот сказал: "Немедленный вывод войск". Ковалев стал ему спокойно возражать: "Шамиль, ты же знаешь — за сутки, двое, за неделю вывести войска невозможно. Надо же реально подходить. Сначала хотя бы переговоры..." Ковалев добился со-гласия Шамиля снять самый главный, самый невыполнимый пункт о выводе войск и оставил только требование, чтобы было заявлено о начале переговоров, составе делегаций, месте прове-дения переговоров и были даны гарантии безопасности при его уходе из Буденновска. Все стало сразу ясно. Проблема начала ре-шаться. Если бы решать проблему Чечни путем переговоров было поручено той группе депутатов Госдумы, которая была в то время в Чечне (Ковалеву, Борщеву, Рыбакову, Молоствову, Осовцову, Семчуку), думаю, в течение недели все было бы решено. В Буден-новске же все решала тройка во главе с Ериным.

Вопрос. Вы были свидетелем того, что все обращались к Ерину за советами, приходили к нему для решения вопросов?

В. КУРОЧКИН. Да, у всех на устах было: "Надо идти к Ерину, решать с ним...". Ерин вместе со Степашиным располагались в гор-отделе милиции, там у них был основной штаб. И они, как я убе-дился, лгали. Не знаю, сам ли Ерин придумал эти пятьдесят тру-пов с контрольными выстрелами в голову, но эту информацию он передал в Москву. И Москва принимала решение на основе этой ложной информации. Хорошо еще, что Черномырдин пользовался информацией из разных источников. Ерин докладывал страшную информацию, что боевики расстреливают людей и чтобы спасти оставшихся, надо штурмовать. Вот его слова: "Пусть погибнут при

195

штурме скопом сто, двести человек, но я спасу остальных. А если я не буду штурмовать, значит, погибнут все". Это его слова.

Но Черномырдину докладывал не только Ерин, поступала ин-формация и от нас, что Басаев готов на переговоры, что главное условие он снимает, что штурмовать нельзя, потому что уже гиб-нут люди, вот они кричат из окон, что Басаев никого не расстре-ливает...

Если эту ситуацию перенести на Чечню в целом, то становится ясно, что те же генералы докладывают оттуда наверняка ложную информацию Ельцину, Черномырдину. Когда после штурма Гроз-ного я вернулся в Москву, пришел к Шумейко и стал рассказы-вать ему, что те части, которые вошли в город, погибли практиче-ски полностью или продолжают сопротивление в окружении, что Грозный взять невозможно, он удивленно на меня посмотрел: "Как, мне только что звонил Егоров и сказал, что они приехали, расположились в Нефтяном институте вместе с Хаджиевым, что все взято". А я только что из Грозного, еле вырвался оттуда, все видел собственными глазами! Я говорю: "Не может этого быть! Вчера под огнем мы кое-как выскочили, там все горит, Грозный никто не взял, эти части погибли". Мы сами разговаривали с ко-мандирами частей, которые бились в окружении, они просили о помощи. В этот момент, прямо при мне позвонил Егоров. Мне был слышен разговор. Он говорит: "Мы вошли в Грозный, мы тут находимся, все нормально...". Как же так, думаю, Шумейко вроде заодно с ними, а они врут и ему. Я убедился, что все они — одна банда, и врут они все одинаково. Даже в своей компании они врут друг другу. Вот такое открытие я сделал для себя. Буден-новск подтвердил, что та информация, которую докладывают в Москву, сильно искажена. Генералы докладывают о зверствах, Бог весть о чем, убеждают в этом президента, правительство. И президенту, и Черномырдину, чтобы иметь достоверную инфор-мацию, конечно, надо было туда съездить, все посмотреть на мес-те и только потом принимать решение.

Вопрос. Предупреждало ли командование федеральными си-лами мирное население в Грозном, что там будут вестись военные действия, чтобы жители могли выйти из города?

В. КУРОЧКИН. Люди не ждали штурма. Никто не предупреж-дал, что будут наноситься бомбовые удары, что в город войдут танки. В день накануне штурма мы говорили с людьми, спраши-вали, почему они не уезжают. Они говорили: "Может все образу-ется, сколько можно". Это было 31 декабря утром, а ночью с 31 декабря на 1 января бомбили город. Мы утром вышли, люди стоя-ли у подвалов, они провели там всю ночь. Те, с кем мы разговари-вали, в основном были русские.

196

Во время других масштабных военных операций предупрежде-ний, насколько мне известно, тоже не было. В Серноводске, нао-борот, 2 марта 1996 года, людям сказали что завтра в 10 утра будет подписано военное соглашение между военным командованием и администрацией Серноводска о мирном решении ситуации, что войска входить не будут, а администрация обязуется не допускать боевиков. Об этом было объявлено на сходе. Делегация вернулась с переговоров и объявила о достигнутой договоренности жителям села. Те, кто собирался уезжать из поселка, остались в селе. Как нам рассказывали местные женщины, они не могли уснуть, радо-вались, что ничего не будет. А в 6.30 утра вошли войска, и началась настоящая мясорубка: бомбежки, обстрелы. И это продолжалось в течение нескольких дней. Люди пытались вырываться оттуда, часть людей подорвалась на минах, кто-то погиб при обстреле. Ко-ридор, по которому можно было выйти, действовал не постоянно, и не все желающие смогли уйти, тем более что были люди, кото-рые не могли передвигаться, их надо было вывозить, а когда шли постоянные обстрелы, бомбежки, сделать это было трудно.

Накануне штурма мы были на блокпосту в Самашках. Коман-дующий группировкой внутренних войск в этом районе генерал Артемов уверял нас, что штурма не будет, что он принял решение не штурмовать, потому что жители сдают оружие. Это происходило при нас, когда администрация Самашек сдавала оружие. Мы спро-сили: "Этого достаточно?" — "Ладно, достаточно. Не будем штур-мовать". И он дал честное слово, но сказал, что пока не будет им об этом объявлять, мол, пусть еще сдадут оружие. Заручившись его обещанием, мы уехали в Назрань, а на следующий день должны были поехать в Серноводск. Но на следующий день со стороны Самашек уже шли беженцы. Оттуда была слышна канонада, стре-льба — шел штурм, самолеты бомбили поселок, работала артилле-рия, установки "Град", по разрывам было понятно — если больше шести разрывов, значит, "Град". Там работало восемь или десять "Ураганов", — а это самое страшное оружие для населенных пунк-тов. Обезумевшие люди бежали оттуда, вырывались из-под огня. Никто их не предупредил, чтобы они заранее могли уйти, вывезти детей, стариков и больных.

Вопрос. Скажите, известно ли вам, генерал Артемов сам принял решение штурмовать село? Скажем, потому что принесли недоста-точно оружия? Или был приказ, а он лукавил, когда давал вам че-стное слово, что не будет штурмовать?

В. КУРОЧКИН. Он мог и лукавить. Эти люди, по моим наблюде-ниям, совершенно безответственны.

Вопрос. Но ведь военные должны действовать в соответст-вии с приказами? Или там сейчас такая обстановка, что каж-

-197

дый поступает в соответствии со своей совестью или ее отсутствием?

В. КУРОЧКИН. Такой характерный пример: мы сказали Артемо-ву, что нас не пропускают на блокпостах. Он тут же приказал офи-церу. "Немедленно свяжитесь с блокпостом, завтра поедут депута-ты, чтобы на всех блокпостах пропускали без всяких ограничений". На следующий день мы проезжаем блокпост, там стоят омоновцы, они нам говорят: "Мы вас не пропустим". Мы говорим: "Генерал вчера приказал". — "Какой генерал? Мы туг сами начальники! Мы не знаем никакого генерала. Катитесь с этим вашим генералом. Мы сами решаем, что нам делать". Возможно, что и Артемов сам решал, штурмовать или нет. А Тихомирову (так же, как и Ерин) он доло-жит: "Они сами начали атаку, мы принимаем бой, отбиваемся, за-щищаемся". Кто это проверит?

Вопрос. Как вы считаете, отличается то, что происходит сейчас, от военных действий, которые были в начале войны? Может быть, раньше они были скоординированы, а сейчас появился беспредел. Или это было с самого начала?

В. КУРОЧКИН. Сейчас войска действуют более беспощадно и жестко. В 1995 году не было таких мощных обстрелов сел, хотя об-стрелы проводились. Наиболее тяжелым был случай Самашек, ко-гда убивали, жгли дома. Правда, и тогда я наблюдал обстрелы ма-шин, движущихся по дороге. Но сейчас стали действовать более жестоко.

Например, Серноводск. Там было человек двадцать в группе ополчения, причем никто не скрывал, что они там есть. Ополчение было создано по военному соглашению Романова — Масхадова. Од-нако даже если было принято решение его уничтожить, достаточно было послать туда группу спецназа, омоновцев, которые могли бы действовать локально. А не окружать село и уничтожать его, бить по всему селу "Градом", артиллерией, танками.

В Самашках в 1996 году действовали еще беспощаднее. Если из Серноводска как-то выпускали людей, то коридор из Самашек практически не открывался. И это понятно, потому что на войне привыкают к крови, к жестокости, которая становится нормой поведения. Уже не удивляют погибшие. Чем дольше продолжает-ся война, тем более беспощадной она становится и с той, и с дру-гой стороны. Я не могу сказать, что жестокость проявляет только та или только другая сторона. Но жестокость эта несопоставима. Кроме Буденновска и Кизляра мы ничего не можем привести в качестве примера масштабной жестокости боевиков, не можем сказать, что они что-то бомбили, — они прежде всего защищают свои семьи, свою землю.

198

Опрос свидетельницы Лейлы Цороевой

Председатель Общественного движения женщин Ингушетии «Алмас»

и Комитета солдатских матерей в Назрани, Ингушетия

Попытки комитетов солдатских матерей и других общественных организаций предот-вратить войну.

События в Грозном (ноябрь 1994 г.).

Ввод войск 11 декабря 1994 г. *

Л. ЦОРОЕВА. Я — мать четверых детей, трое из которых от-служили в российской армии. Сегодня хочу рассказать о том, очевидцем чего я являлась.

26 ноября 1994 года я была в городе Грозном с Бартенхоевой Елизаветой Хасановной, ингушкой, беженкой из Северной Осе-тии. Мы поехали туда, чтобы помочь своим сестрам, так как зна-ли, что назревает конфликт. Мы попали под сильнейший обстрел в центре города. Это было вечером, часов в шесть. Свет в домах не горел. Пока мы добрались до нужного нам места, стемнело, и было видно, как в городе горели дома. Шел массированный огонь: пулеметный огонь, артиллерийский обстрел, слышался скрежет двигающихся БТРов. Бой шел где-то в районе железнодорожной станции и перемещался к центру, где находилась резиденция Ду-даева. От домов, которые находились в центре, долетал звон бьющихся стекол Мы с Лизой Бартенхоевой, двигаясь по улице, искали место побезопасней.

К сестре я поехала в первый раз. По национальности она ингушка, ее муж Нурди Баклаев, чеченец. Он работник право-охранительных органов, уроженец села Толстой-Юрт. С тремя детьми они проживали в центре Грозного на улице Ноя Вочид-зе, 39. Я очень переживала за них и поехала, чтобы помочь вывезти хотя бы детей.

Двигаясь по улицам, мы спрашивали бегущих: где улица Ноя Вочидзе. До Лизы Бартенхоевой добраться было еще сложнее, -она проживала в Старой Сунже. Наконец мы добрались до дома сестры, слава Богу, нашли, что все живы. Хотя несколько домов на их улице было уже разрушено.

Я была в ужасе от того, что они сидели и смотрели телеви-зор. Они думали, что по телевизору скажут, когда этот беспре-дел кончится, что что-то объявят. Шел обстрел, слышны были выстрелы, и каждую минуту я ждала, что попадут в их дом. Я уговаривала сестру выйти оттуда. Она отвечала, что на улице еще страшнее, говорила: "Если погибнем, так лучше погибнем здесь". Не передать, какую страшную ночь мы пережили. Утро было хмурое. Мы, как и многие оставшиеся в городе, стали

* 30,42,52

199

выходить из своих домов. Я видела, как люди, которые ночью на машинах увозили своих детей, снова возвращались к своим домам. Кто-то влезал через окно, так как дверь была искоре-жена снарядом, осматривал, что в доме осталось. Видели мы оборванные провода трамвайных линий, сгоревший трамвай, перевернутые троллейбусы. Мы пошли к центру, как и многие, хотя и опасались, что там заложены мины. Сестру я так и не смогла уговорить, она не хотела уходить, говорила: "Может, все уляжется, может, ничего не будет". Я уговаривала ее, что-бы она отдала мне детей, но она поступила по-своему.

Итак, мы пошли к своей знакомой Гарабаковой Лидимак Шари-повне — члену комитета женщин (они сотрудничали с нами с 1992 года), преподавательнице университета, которая проживала в цен-тре города, на улице Красных фронтовиков, 25. Мы обошли рези-денцию Дудаева с левой стороны, справа остался Совмин, поверну-ли направо и увидели: БТРы, которые ночью пытались подойти и которые обстреливали эту площадь, стоят полусгоревшие. Я увидела разорванный труп человека, мне показалось, что это военнослужа-щий. Опознать труп было невозможно: голова лежала в одной сто-роне, а туловище и конечности в другой. Люди подходили, с ужа-сом смотрели. Стекла в домах, находившихся на этой площади, были выбиты.

Когда мы пришли к Лидимак, она открыла нам дверь и засмея-лась: "Вы что же думали, что я погибла? Я еще живая". Она 40 лет работала педагогом, пережила несколько депортаций, в том числе в 1944 году. Она ингушка по национальности. Она рассказала нам, что всю ночь провела со своей престарелой матерью в подвале соб-ственного дома. Они взяли в термос чай и что смогли схватили и побежали, как и все жители дома, в подвал. Многие жильцы дома ушли, но часть оставалась. Днем она следила за квартирами, чтобы не было мародерства. А соседи названивали ей в перерывах между обстрелом и просили: "Лида, посмотри мою квартиру, проверь, как там."

Я уговорила ее пойти с нами. Мы в тот день посетили больницу, куда доставляли раненых и убитых. Как медработник с 30-летним стажем я разговаривала с врачами, медперсоналом. Часть медпер-сонала отсутствовала: отцы, матери не позволяли дочерям-медсестрам находиться в больнице. Часть персонала разбежалась, спасаясь от обстрела, но часть осталась и продолжала работать.

И в городской больнице № 2, рядом с военным госпиталем, и в республиканской больнице я видела и раненых людей, и трупы, уже накрытые простынями. Это были молодые ребята, кто из Грозного, кто из соседних чеченских сел. Я сама смот-рела документы. Убитых женщин я тогда не видела, а раненые были, им оказывали помощь. Врачи жаловались, что нет меди-

200

каментов. Они были совершенно не подготовлены к таким со-бытиям, перевязочных материалов не хватало. Больше всего волновало медработников, что люди с автоматами, вооружен-ные чеченцы приходили в больницу и забирали получивших медицинскую помощь раненых. Тут у меня сильно заболело сердце. Я не хотела верить, что такое происходит. Я знаю, что многие медики в Северной Осетии нарушали клятву Гиппо-крата, и с этим мы до сих пор разбираемся. Медики, нару-шившие клятву Гиппократа, должны быть признаны преступ-никами.

Мне было до боли обидно, когда я столкнулась с беспомощ-ностью своих коллег. Я говорила им, что они должны стеной встать, закрыть для человека с оружием вход в медицинское учреждение. За дверьми больницы или лечебного учреждения заканчивается политика. В медицинском учреждении нет на-циональностей.

В. ОЙВИН. Вы говорили, что в ноябре в больницы заходили лю-ди с оружием. Это были ополченцы Дудаева?

Л. ЦОРОЕВА. Один врач рассказал, что это были чеченцы из оп-позиции Дудаеву. Некоторые из этих людей говорили на русском языке, хотя внешне были похожи на чеченцев.

В дальнейшем я встречалась с различными российскими пра-возащитными организациями. У нас был тесный контакт с яро-славским комитетом родителей военнослужащих. Возглавляет его Марченко Галина Ивановна. Она выезжала в зону осетино-ингуш-ского конфликта, видела, как вели себя "миротворческие" войска. Видела результаты их действий. Когда мы узнали, что в Чечню официально вводятся войска, мы, ярославский и ряд других коми-тетов, стали звонить и отправлять телеграммы в комитеты солдат-ских матерей: "Готовится акция по вводу войск в Чечню. Забери-те своих сыновей. В их гибели будут виноваты Грачев, Ерин, Ельцин". Владея информацией, мы рискнули и послали такую те-леграмму. Это было в первой половине сентября 1994 года. Мар-ченко Галина Ивановна выступила по ярославскому телевидению и зачитала эту телеграмму. Она обратилась к женщинам и сказа-ла, что знает по опыту осетино-ингушского конфликта, что по-гибнут наши мальчики, если мы, женщины, сейчас не поднимем-ся. Но никто не откликнулся. Никто не думал тогда, что эти события примут такой масштаб.

11 декабря — день ввода войск в Чечню. Мы с группой женщин стояли и препятствовали продвижению войск в Чечню. А накану-не — 9, 10, 11 декабря в Назрани проходил съезд репрессирован-ных народов. Я была участницей этого съезда, делегатами там были Галина Севрук и Ида Куклина от Комитета солдатских матерей

201

России. Они дали мне документ, который был принят их комитетом солдатских матерей по поводу того, что готовится в Чечне. Они объявляли свой протест. Мы решили посетить войсковую часть, ко-торая находится на территории Назрани, возле Дома культуры, что на озере. Там рядом располагается комендатура. Мы как предста-вители Комитета солдатских матерей и комитета "Женщины Ин-гушетии" решили совместно посетить этот полк. Но нас туда не пропустили. Мы предъявляли свои удостоверения, говорили, что хотим поговорить с военнослужащими, с ребятами. У меня до сих пор в памяти глаза одного офицера, заглянув в которые, я почувст-вовала, что готовится что-то серьезное. Он был настроен против нас. Я удивлялась, почему в Назрани нам препятствуют. Нас так и не пропустили.

Почему-то была свернута работа съезда. Мы планировали его на три дня, но вся работа была закончена за два дня, и делегации посадили в самолет. Мы не успели даже толком попрощаться. Вел съезд Плиев Руслан Султанович, тогда — глава администрации президента Аушева, сейчас — председатель парламента Ингуше-тии. Он объявил, что съезд планировалось проводить три дня, но работу надо закончить на второй день. Ему, наверное, откуда-то сверху велели это сделать.

11 декабря было воскресенье, в 8 утра я встала, собралась на рынок, подумала, что один день посвящу семье. Я живу недалеко от нефтебазы, там у нас родовое кладбище. Возле нефтебазы идет же-лезнодорожная линия и недалеко станция. По трассе Баку — Ростов на городском автобусе надо проехать километра три до перекрестка (эта трасса идет из Владикавказа на Чечню, на Грозный). Я взяла сумку, вышла и вдруг слышу пулеметную стрельбу. Я знаю, что в это время бывают свадьбы, и у нас принято, когда во двор вводят невесту, чествовать ее, стреляя в воздух. Я растерянно посмотрела, подумала: наверное, где-то свадьба. Однако вижу, как по железно-дорожной линии движется состав и над ним повисло белое облако. Я замерла, ничего не понимая. Стала быстро спускаться с горки. Ко мне подбежал мужчина и спрашивает: "Вы знаете, что от перекре-стка идут танки?" (это по трассе Ростов — Баку).

Пока я с ним разговаривала, ранили двух ребят, Гушкова и Тутаева, 1972 и 1974 года рождения, которые охраняли нефтебазу. Один из села Ваштуки, другой из села Насеркорт в Ингушетии. Ока-залось, в составе ехали солдаты, которые просто так, сидя сверху, обстреляли их. Один получил ранение в бедро, другой — в плечо.

Я бросилась в администрацию президента. Это было воскресе-нье, людей там почти не было. Там оказался только журналист Руслан Масигов и еще несколько советников президента. Он схватил меня и говорит: "Напишите хоть вы что-нибудь". Мне ка-залось, что я сошла с ума, — войска входят в Чечню! Я стала

202

спрашивать: "Какова реакция нашего президента? Неужели он бездействует? Может, он уже обо всем сообщил?"

Стала что-то импульсивно писать, какое-то обращение, стала звонить женщинам — Гайдановой Хадишах Салмановне, врачу МВД, Хаутиевой Тамаре Оцхоевне, председателю Коллегии адво-катов Ингушетии, члену Комитета женщин, всем, кому могла. Мы собрались, написали несколько строчек: "Матери, жены, сестры Кавказа и России! Поднимитесь! Войска идут! Погибнут люди!". Масигов побежал передавать это обращение...

Потом я поймала какую-то машину, бросилась на перекре-сток, на трассу Ростов — Баку, где въезд в Назрань, — действи-тельно, там шли танки. Люди, которые ехали из разных сел на рынок, не могли понять, в чем дело, но они помнили страх, пе-режитый в 1992 году, они бросили рынок, собрались в кучки. Я стала с обращением от Комитета солдатских матерей России в руках бегать между танками, кричать: "Ребята! Опомнитесь! Вы погибнете! Вас убьют там и людей погубите!" Колонна военных машин шла по трассе, а я махала этой бумагой, кричала: "Вот Российский комитет солдатских матерей к вам обращается, если вы меня не слышите, может, вы их услышите!" Один из воен-ных (похоже, это был контрактник) направил на меня автомат и говорит: "Отойди, сука! Если б я не пришел сюда, то тебе бы здесь делать было нечего!"

Я побежала дальше. Встречная полоса машин мешала, види-мо, продвижению колонны, и они вывели БТРЫ на вторую поло-су, а встречные машины (в воскресенье люди ехали в села к родственникам) вынуждены были спуститься в лощину.

По внутренней дороге я пробралась в Карабулак и оттуда поеха-ла к Любе Яндаровой, члену Комитета женщин, и к Лиде Бекбуза-ровой, ее мужу Амиру, он — специалист по строительству, грамот-ный человек. Все вместе мы выехали на дорогу в Слепцовскую, навстречу войскам. В это время войска расположились, не доезжая села Яндырка. Но подойти туда было невозможно, поэтому мы на-правились в Слепцовскую, где стоит пост ГАИ и где было уже мно-го народу. Взяв микрофон с милицейской машины ГАИ, чтобы лю-ди лучше слышали (у меня на руках уже было обращение Ауше-ва — нота протеста по поводу ввода войск в Чечню), я стала гово-рить прямо в громадный рупор: "Ради Бога, проявите максимум вы-держки. Мы не должны позволить пройти войскам. Иначе погибнут люди". Мы простояли там всю эту холодную ночь, мы не пускали войска около полутора суток. На рассвете 13 декабря министр МЧС Ингушетии и работник Прокуратуры Ингушетии подошли ко мне и говорят: "Они не посчитаются ни с кем. Мы едем с переговоров с ними. Они ничего не хотят слушать и понимать. У них одна зада-ча — двигаться. Они проедут по тебе! Послушайся нас, опомнись!

203

Сейчас погибнут женщины и люди, которые тут стоят!". И мы, видя, как продвигается эта колонна на Чечню, вынуждены были усту-пить. Первая бегущая оттуда, из Чечни, семья с ребенком на руках у нас уже была записана...

До самой новогодней ночи мы продолжали писать, звонить, дей-ствовали, как могли. А после новогодней ночи я увидела море тру-пов. И после этого я спать уже не могу. Ведь все мы под единым Богом ходим, и Бог этого не простит...

Надо было что-то предпринимать. Мы стали звонить своим ста-рым знакомым. Первый звонок — в Ярославскую область, потом в Москву, в Екатеринбург — в множество городов, все не перечис-лить. И вот первая группа солдатских матерей приехала из Яро-славской области во главе с Галиной Ивановной Марченко. Мы ждали ее, знали, что она откликнется.

Они приехали 13 января, в три часа ночи. Нам позвонили из ад-министрации Аушева, а мы только что пришли — размещали бе-женцев из Чечни. Там мы встретили молодую женщину, которая сидела в подвале в Грозном. Она недавно вышла замуж, была бе-ременна. Она рассказала, как, просидев две недели в подвале, вы-нуждена была принять решение — вывести людей, иначе все по-гибнут. Человек, который приносил им пищу, погиб — снайперы стреляли из домов. Это было на улице Клары Цеткин в Грозном. Муж этой женщины, ингуш, уехал в Свердловск по служебным делам. Ничего не сказав ему, она, как только услышала, что собы-тия в Грозном приняли резкий оборот, выехала туда из Москвы вместе с сестрой мужа к его маме и попала в эту мясорубку. И вот, она решила больше не отсиживаться в подвале, а вывезти людей. Их там было 60-70 человек. Она обратилась к ним: "Кто завтра готов со мной выйти? Я беру белый флаг и выхожу. За-стрелят, так застрелят, здесь я больше сидеть не могу". Набралось человек пятнадцать — трое мужчин, остальные женщины. Они взяли белый флаг и вышли под этим обстрелом. Стрельба их ми-новала, может быть, из-за белых флагов, может быть, потому, что большинство из них были женщины, но их не тронули. Вышли они на российский пост. Их погрузили в машину "Урал" с брезенто-вым верхом, внутри которой сидели военные с оружием, и отпра-вили в Ингушетию.

Итак, ночью позвонили от Аушева, сказали, что приехала яро-славская группа солдатских матерей. Их было человек семь-восемь. Это была первая группа. Утром — это был воскресный день — вице-президент Ингушетии Агапов Борис Николаевич пришел на работу. Охрана и его помощники доложили ему, и он сразу нас принял. Я ждала, что он не обрадуется нашему обраще-нию, что к громадной армии беженцев из Чечни мы вызвали еще солдатских матерей на голову президента и всей республики. Мы

204

думали, Агапов скажет, что просто нет возможности их принять. Но надо отдать должное нашему руководству, они дали указание разместить солдатских матерей. Сначала на железнодорожном вокзале, где стояли вагоны, в которых размещали беженцев из Чечни, нам дали один вагон. А позднее нам предоставили спорт-зал в школе села Сурхахи. Туда по указанию руководства привез-ли из эмиграционной службы новые кровати, одеяла, матрасы. Был выделен сухой паек по линии эмиграционной службы. Я бро-силась в автотранспортное предприятие просить транспорт для женщин. Позже приехала еще целая армия матерей, нам дали че-тыре вагона, потом — еще больше, все шло по нарастающей.

Но тогда, в первый день, мы пошли в этот выделенный нам ва-гон. Я не знала, что в этом вагоне беженцы из Чечни, я думала, что нам дадут новый, пустой вагон. А там женщины — пострадавшие, потерявшие братьев, членов семьи, судьба которых была неизвест-на. Если бы я знала, я бы не повела туда солдатских матерей, пото-му что это как коса на камень. Что там началось! Женщины-чечен-ки стали кричать на русских матерей, матери стали на них кричать, плакать. Я пережила очень тяжелую сцену. Я на своем языке обра-тилась к женщинам. Попросила их успокоиться. Сказала, что русс-кие матери тоже пострадали. У них же дети в армии, а что такое приказ, знают все. В какой-то момент все улеглось, и я предложила Марченко повести всю ее команду ко мне домой. Она сказала: "Я отсюда не уйду. Что бы здесь ни случилось, я должна быть здесь".

Утром, как только рассвело, я прибежала обратно. Выплакав-шиеся за ночь женщины и с той, и с другой стороны уже успо-коились. Марченко мне говорит: "Я возвращаюсь обратно в Яро-славль, забираю с собой Рустамчика". Ему было шесть месяцев и он умирал. Это был ребенок одной из самых крикливых в эту ночь женщин. Она одна без отца воспитывала двоих детей — у нее там еще был мальчик. Я была поражена: "Вы что, Галина Ивановна! Вы же только что приехали, нам работать надо, нам в Чечню ехать надо, вам своих детей искать надо!". И она верну-лась в Ярославль, оставив вместо себя Веру Семиврагову, сказав, что будет готовить места для приема детей. Мать не надеялась, что ребенок доедет до места, но он выжил благодаря Галине.

Затем стали подъезжать майкопские женщины. Ведь майкоп-ский 81-й полк там полег почти весь. В Комитете женщин Ингуше-тии есть списки почти всех военнослужащих. Но сегодня мы на-столько далеко зашли с войной в Чечне, что теперь мы уже ищем солдатских матерей...

Из всех поездок в Чечню, в которых я принимала участие, са-мой страшной была поездка с 23 по 25 января 1995 года, когда я вывозила на автобусе солдатских матерей. До выезда в Грозный 23 января мы в Назрани стали организовывать два мини-марша.

205

Один марш — на границе с Чечней. Мы предлагали идти пешком, взяв палки, белые флаги, транспаранты. С матерями мы искали слова, которые могли бы убедить президента, убедить тех, кто воюет. Ольга Хохлова из Самары, потерявшая сына в Чечне, была художницей. Она рисовала, писала тексты.

23 января мы приехали в Грозный, в Черноречье. Когда въез-жали в город, солдатские матери увидели разрушенные дома, увидели результаты обстрелов. Мы проехали с правой стороны Грозненского моря. Когда мы там остановились, собралась гро-мадная толпа проживающих там людей. Появились самолеты. Нас стали предупреждать: "Вам не надо на видном месте автобус ос-танавливать, отойдите в сторону". Началась паника. Кто-то пред-ложил нам повернуть налево к пятиэтажным домам. Только мы отъехали, как на месте нашего автобуса образовалась воронка.

Люди подходили к автобусу и говорили, что знают, у кого на-ходится русский солдат. Он не захотел стрелять и, чтобы не по-гибнуть, спрятался. Матери брали эти данные, я даже не успевала за всем следить, все это шло стихийно. Жители Черноречья пред-лагали нам разместиться у них в домах. Нас старались безопасно разместить в многоэтажном доме, поудобней. Люди пытались как--то помочь. Они надеялись вместе с солдатскими матерями, что этот беспредел остановится.

У меня была сумка с медикаментами, и на улице, когда я шла, ко мне подбегали люди с автоматами, просили перевязочный ма-териал, из дома выходили русские женщины, чеченки, просили лекарство "от сердца", от давления. Я давала медикаменты.

Нас разместили в многоэтажном доме в пяти квартирах. Всю ночь шел обстрел, света в городе не было. Отовсюду приходили люди, сообщали, что бой идет уже на химзаводе и вот-вот перейдет сюда. Я понимала, что значит для экологии Грозного разрушение химзавода. В окно было видно, как горят дома, горит город.

На второй день мы поняли, что мы не можем ни вернуться в Ингушетию, ни попасть к Масхадову. У прибывших матерей была одна цель — любой ценой добраться до детей. У нас, ингушских женщин, была задача — доставить матерей к тем, кто ответстве-нен за судьбу военнопленных. Но бой не прекращался и на вто-рой день. Вокруг шла стрельба, мы не могли высунуться. "В эти дни вооруженные чеченские боевики нас спасали, а русские вой-ска убивали", — смеялись матери. Позже одна из матерей узнала, что в эту ночь ее сын-десантник находился в Чечне. Она говорила ему: "Сынок, так ты в ту ночь, оказывается, в свою мать стрелял". Сейчас она живет в Ярославле, ее сын дома, он пережил конту-зию, но она его получила живым.

Ольга Хохлова из Самары тоже прошла в камуфляжной фор-ме путь; Северная Осетия — Моздок. Как-то упросила военных,

206

выехала с ними, нашла сына, встретилась с ним и сказала: "Бе-ги, сынок". Мальчик бежал. Как он добирался, не знаю, но он приехал в Самару. В те дни мы обратились с целой командой российских и чеченских матерей за помощью к иностранным посольствам. Мы требовали: "Остановите войну! Дайте нам по-добрать трупы". Нас никто не слышал.

На третий день нашего пребывания в Грозном, после того, как мы послали обращения в посольства, ночью стали ракетами осве-щать наш дом. Я сказала, что дом будет разбит. Действительно, 25 января начали массированный обстрел дома, в котором мы находи-лись. С четвертого этажа вместе с солдатскими матерями мы побе-жали в подвал этого дома. И оттуда нас спасали вооруженные чече-нцы. Нас всех посадили в автобус. Нормальные люди едут в Ингу-шетию, а мы бросились через весь обстреливаемый Грозный, через Минутку к центру и прибыли в подвал к Масхадову.

Там у нас состоялась первая встреча с Марией Кирбасовой и с Масхадовым. Мы увидели, как вносят раненых, там проводили операции и тут же были пленные. Некоторые матери узнали своих сыновей, поговорили с ними. Масхадов сказал: "Мне не жалко, заберите ваших сыновей. Только прошу вас, пойдите к генералу Бабичеву. Наши парламентеры пойдут с белыми фла-гами. Это недалеко отсюда, я вас туда доставлю — ведь до него несколько метров. Задайте ему вопрос, может ли он на время остановить огонь, чтобы я мог на своей стороне всех захоро-нить. Ведь собаки тащат оттуда руку, оттуда ногу. Под Богом же мы все ходим! Скажите, пусть захоронят хотя бы на своей сто-роне людей.". То есть он предлагал на время остановить огонь, чтобы захоронить трупы.

И вот так называемые боевики повезли нас к тому месту, от-куда чеченцы запускают своих парламентеров к генералу Бабиче-ву. Мы были полны решимости совершить наш маленький Марш Мира к генералу Бабичеву. Кирбасова плакала, говорила мне: "Лейла, мы должны обязательно это сделать. Мы должны остано-вить этот беспредел". Она уже около месяца там находилась.

Вдруг появился Сергей Сироткин, схватил меня за руку и ска-зал: "Вывозите женщин!" Мы уже все были в сборе, еще минута, и он опоздал бы. Он сказал: "Вчера было закрытое заседание Гос-думы, на котором сказали, что президент Аушев в сговоре с че-ченским ополчением создал новую провокацию в лице солдатских матерей и они двигаются на военных. Все, что будет двигаться на военных, будет рассматриваться как провокация. Вас расстреля-ют. Трупы солдатских матерей будут лежать на площади Грозного и всему миру объявят, что чеченцы не жалеют даже матерей". Мы были вынуждены вернуться. Не рассказать, под какой грохот канонады мы ехали назад к Масхадову!

207

Опознанных матерями пленных, семь человек (восьмой был офицер Белошивцев, сразу нам его не отдали), мы забрали в ав-тобус, спрятали их между матерями. Когда выезжали — тут стре-ляют, там стреляют, автобус маленький, без окон, без дверей, пять-десят с лишним матерей в этом автобусе и с нами вооруженные чеченцы, которые вывозили нас из города...

Я была также участницей Марша солдатских матерей в марте 1995 года. Но в связи с этим я хочу рассказать только один эпи-зод. Это мой разговор с полковником Александром Галченко. У Ачхой-Мартана, перед тем, как напустить на нас отряд СОБРа, он спросил: "Что вы здесь делаете, вы же из Ингушетии?" В ответ я показала фотографию четверых своих детей в национальной кав-казской одежде, которую взяла из дома, и сказала: "Я поставлю своих детей, чтобы ваши войска не вошли в мой дом". Я сказала, что помогаю матерям найти сыновей, чеченским женщинам най-ти мужей. "Вам помогаю вернуться живым домой, — так я сказа-ла. — Вы считаете, что моя миссия менее благородная, нежели ваша". Он говорит: "Мы под приказом". Я ответила: "А я тоже по приказу Всевышнего пришла сюда".

М. ПОЛЯКОВА. Знаете ли вы факты, когда сами военные предпринимали попытки найти своих пропавших из части солдат?

Л. ЦОРОЕВА. Нет. Они говорили, что вот захвачены ребята. Это обсуждалось, но меры не предпринимались.

Российские солдаты, которые нам встречались, были обросшие, грязные, выпившие. Однажды, когда мы ехали в Шатой, вдруг вы-скочили из леса двое военнослужащих на дорогу прямо к нашему водителю. "Отец, — говорят, — купи палатку за 400 тысяч". Это была военная палатка. Видимо, им нечего было есть. На постах мы разговаривали с солдатами. Я брала у них записки и отправляла по адресам. В наших поисках пленных российские представители, рос-сийские офицеры участия не принимали.

208

Опрос свидетеля Хаса Чепанова
Член Союза ветеранов Афганистана

Обстрел ингушского села Аршты (март 1996 г.).*

Х. ЧЕПАНОВ. Я ингуш по национальности. Я сталкивался с вой-ной и знаю, что это такое. Хочу рассказать пример беспредела, ко-торый творили войска.

С 21 по 23 марта 1996 года у нас проходил религиозный празд-ник Рамазан. В эти дни была сделана такая провокация. Возле горо-да Владикавказа расположилась 58-я армия. Она прошла через те-рриторию Ингушетии, по мирным селам, целая армада танков, БМП, БТРов.

Вечером 22 марта я поехал в село, где я родился, где похоронен мой дед, где живут мои родственники, поехал, чтобы поздравить их с окончанием месяца Рамазан. На пограничном посту, расположен-ном между ингушскими селениями Алхасты и Галахасты, нас оста-новили. В тот момент на этом посту находилось правительство на-шей республики практически в полном составе, и там собралась толпа людей.

Пограничник, который нас остановил, сказал: "Ребята, не надо ехать в Мужичи. Там прорвались боевики из Чечни, остановили армию, идет бой". Я очень удивился, не мог в это поверить. "Действительно, — говорит он, — нам по рации передали, что там идет бой". Мы испугались, ведь там живут наши родственники, как они там? Несмотря на предупреждение мы поехали в наше село. Когда приехали, оказалось, что ничего подобного не было, никаких боевиков, никакого боя в селе. Но шел массированный обстрел ин-гушского села Аршты. Даже ночью было видно, как летали верто-леты и пускали ракеты, были вспышки разрывов, зарницы. Тогда я убедился в том, что идет полная дезинформация, и это касается даже военных, которые дезинформируют друг друга.

Село обстреляли. Погибло мирное население.

А сколько лесов, сколько посевной площади уничтожили войска, проходящие через Ингушетию! И сделано это было специально. Это было нам напоминанием о 1944 годе. Нам показали, кем мы яв-ляемся на самом деле. Показали, что с нами что хотят, то и делают. Так думаю не только я, но и другие.

* 35,42.

209

Опрос свидетельницы Фатимы Хашиевой
Жительница селения Омеран, Северная Осетия

Ввод российских войск в Чечню через Ингушетию (декабрь 1994 г.)*

Ф. ХАШИЕВА. Я жила в селении Омерон Пригородного рай-она Северной Осетии. 30 декабря 1992 года меня депортировали. Семья у нас восемнадцать человек. Но дома нашего нет — он полностью разрушен. Сейчас мы живем в селении Гамурзиево в Ин-гушетии, в городке беженцев. Здесь поселилось около 250 семей беженцев, в каждой семье в среднем по пять человек.

В тот день, 11 декабря, когда войска входили через Ингушетию в Чечню, мы были дома. Перед этим мы ездили на съезд репрессиро-ванных в Осетию.

По трассе Ростов — Баку рано утром, семи еще не было, двину-лась техника. Нас разбудил гул тяжелой техники. Городок распо-ложен рядом с трассой, и от этого гула дом, где мы живем, затряс-ся, и все люди выскочили. По трассе ехали танки, много БТРов. На дорогу стали выходить люди, очень много женщин, которые плака-ли. Люди спрашивали солдат: "Куда вы едете! Зачем столько воен-ной техники? Разве мало 1992 года, того, что с нами произошло?" Именно такая техника прогнала нас с территории, где мы прожи-вали.

Я видела, как везли несколько орудий "Град", установленных на танках. Шли большие машины "Урал", снова шли установки "Град". А за ними шли грузовики с новыми носилками. Я спраши-ваю: "Зачем вы везете носилки, если едете с миром в Чечню?" Они засмеялись, выглянули женщины в железных касках, ярко накрашенные. Они тоже смеялись, но нам ничего не ответили.

Люди мешали проезду военных, и они стали их обстреливать. Стреляли по ногам и вверх — ранили нескольких ребят. Одному мальчишке, который стоял возле меня, пулей задело палец, он был весь в крови. Офицер кинул нам бинт с машины: "Перевяжись". Стоящему рядом со мной парню задело ногу. Он снял сапог, и кровь бежала из раны. Были еще раненые.

Потом, когда кончили стрелять, люди опять собрались, стали снова подходить к машинам. Все солдаты там были в масках, здо-ровые омоновцы. Это были внутренние войска. А за рулем машин "Урал" сидели, видимо, новобранцы, пацаны. Ребята говорили нам потихонечку (я это слышала, потому что стояла очень близко): "Перережьте нам шланги, вот тут режьте, вот эти, спустите коле-са, чтобы техника не двигалась". Сами солдаты подсказывали, что делать. Пацаны подлезали к машинам, подрезали что-то, чтобы

* 29,42.

210

техника стояла. Спускали бензин. Потом нас опять стали разго-нять, опять начали стрелять.

Подошел кто-то из нашего правительства, зачитывали обраще-ние. В этот момент машина "Жигули" выскочила из-под моста. В машине были женщина, двое детей, а за рулем сидел парень. Свер-ху по этой машине стали стрелять из автомата. Стрелял с моста омоновец в маске. Стрелял намеренно, я это видела. Попал. Ранил ребенка, мальчика лет восьми. Я подошла к солдатам МВД в масках: "Что же вы делаете? Как вы можете стрелять в ребенка?" Они даже слушать не хотели — отворачивали лица. Ребята с телевиде-ния Ингушетии стали все это снимать, но солдаты вырвали у них камеру и разбили.

Когда я возвращалась по этой же дороге, в селении Гази-Юрт на моих глазах из вертолета стали выпускать какие-то яркие фиолето-во-зеленые светящиеся снаряды, я видела несколько выстрелов. Стреляли в жилые дома ингушского села Гази-Юрт. Все это я виде-ла 11 декабря 1994 года.

М. ПОЛЯКОВА. При обстреле с вертолета были жертвы?

Ф. ХАШИЕВА. Были. Нескольких человек ранили, убили ба-бушку 83 лет. Дома там до сих пор так и стоят разрушенные.

В двадцатых числах января 95-го года я вместе с солдатскими матерями была в Грозном, в Черноречье. Люди вышли на эту дамбу, стояли и смотрели на обстрел. Говорили, что российские войска захватили химзавод, и с него шел обстрел. Чтобы по-пасть в Грозный, люди из Черноречья под обстрелом перебегали дамбу, которая отделяет Грозный от Черноречья — между ними пятьсот метров. А под дамбой Грозненское море. И вот по дамбе люди пытались перебежать на ту сторону. На моих глазах не-сколько человек погибло.

Я была свидетельницей еще одного случая. Моя мама живет в Слепцовской. Она заболела, и я поехала к ней. Когда мы подъехали к селению Барсуки в Ингушетии, по всей трассе там стояли машины. Что-то, видно, случилось. Смотрю, у моста стоят три российские машины "Урал", забитые солдатами, но не но-вобранцами, а взрослыми мужчинами, лет по тридцать. Все с оружием, автоматы наставлены в нашу сторону, на людей, а в соседнем дворе снесен забор, и в стенку дома, проломив ее, во-шел БТР. Рядом лежала опрокинутая грузовая машина со став-ропольскими номерами. Водитель — высокий крупный русский мужчина — был сильно напуган. У него была машина с прицеп-ным баком с дизельным маслом. Густое масло разливалось по трассе. Были видны следы крови, но раненого уже увезли.

То есть БТР проехал по машине. Но он не просто сделал из нее гармошку, а слепил ее вместе с прицепом. Люди возмуща--

211

лись, кричали. Все семь или восемь человек из БТР были пья-ные. Из Владикавказа они направлялись в Грозный, шли на Серноводск. Они были из части, которая стоит во Владикавказе. Они выезжают оттуда на дежурство.

А. ЛАРИН. Ингушская милиция задержала их?

Ф. ХАШИЕВА. Подъехала ингушская милиция, подъехал спецба-тальон и гражданские люди. Военные посадили этих пьяных в свою машину, бросили БТР и хотели ехать. А люди зацепили тросом эту машину за дерево — там большие деревья — и не дали им про-ехать. Тогда те наставили автоматы... Люди не хотели, чтобы все опять прошло безнаказанно. В итоге этих ребят отвезли во Влади-кавказ, и там военная прокуратура занялась расследованием. Этих военных по телевизору показывали, все население видело.

М. ПОЛЯКОВА. Кто оказывает помощь беженцам из Чечни, ко-торые находятся на территории Ингушетии?

Ф. ХАШИЕВА. На сегодняшний день Министерство по чрезвы-чайным ситуациям (МЧС) Ингушетии — это единственная органи-зация, которая помогает беженцам из Чечни. 150 тысяч беженцев из Чечни! Считайте, почти столько же, сколько ингушского населе-ния. При этом со стороны России этим беженцам не оказывается никакая помощь. Помощь идет наша, которая предназначена де-портированным из Северной Осетии. То, что мы получаем, делят пополам на Чечню и Ингушетию. Присылают помощь другие госу-дарства. Вот из Татарстана три человека привезли от себя лично продукты, одежду, медикаменты на двадцать миллионов рублей. Невозможно описать, в каких условиях находятся несчастные бе-женцы из Чечни.

В Слепцовской есть автобаза. Туда приехали беженцы из Сама-шек, из Серноводска. Мы были там. Весь двор запружен людьми, варится громадный котел мяса. Кто-то привез тогда с Наурского района баранов, зарезали. Стояла громадная очередь — млад, стар, женщины, мужчины, — молча, с котелками, ждали, пока сварится это мясо. Это тоже была частная помощь. Потом мы пошли по-смотреть, как там разместились люди. Большинство просто лежали на бетонированном полу. Там было холодно, многие заболели. Есть и палаточные городки. Ингушетия поставила, потому что некуда было расселять людей. Палатки ставились прямо на земле, сбивали доски, на досках — матрасы...

212

Опрос свидетеля Ислама Эльсанова

Писатель, житель г. Грозного

Бомбардировки Аргуна, Грозного, Шали

Грозный, август 1996 г.

Избиение солдатами-федералами.*

И. ЭЛЬСАНОВ. Я свидетельствую о том, что бомбардировки начались еще 1 декабря 1994 года. В этот день я был в Аргуне, где живут мои родители, и наблюдал бомбардировку города. Было разрушено несколько домов и убито пять человек, из них трое женщин и двое детей. А 19 декабря ночью была бомбардировка Грозного в районе проспекта Кирова.

М. ПОЛЯКОВА. Бомбардировке подвергались военные объекты, скопления боевиков?

И. ЭЛЪСАНОВ. Нет, были разрушены два жилых 9-этажных до-ма. Я ездил туда сразу после бомбежки. Разбомбили и несколько домов на Шалинской улице. Люди уже были похоронены. Бомбар-дировка была днем. Потом я видел бомбардировку 19 декабря но-чью в Грозном. Я живу в 300 метрах от этого места. Утром 20 де-кабря я и другие осматривали эти разрушения. В это же время летали три-четыре самолета. Они бомбили и обстреливали ракетами это место и часть улицы метров на 300-400 просто так. На таком большом пространстве обстреливали ракетами машины и людей. В Грозном было опасно, и 22 декабря я выехал из города. Там, где пе-ред этим бомбили, я увидел сваленные, изуродованные ракетными попаданиями восемь-девять машин.

3 января бомбили город Шали. Я приехал туда в тот день из Герменчука. Самолеты пикировали, по моим подсчетам, часа три. При въезде в город был небольшой базарчик возле бензо-заправки. Когда я туда подъехал, там была толпа людей, кото-рые пытались помочь пострадавшим, уносили трупы. Трупы были изуродованы: у некоторых не было головы, ног. Это бы-ли мирные жители, торговавшие на базарчике автозапчастями, приборами. Там же стоял сгоревший бензовоз. Шофер бензо-воза был с нашей улицы. Сгорело еще машин тридцать. Мой родственник Рамзан Темирчиев (1963 года рождения) получил ранение в ногу (осколки и игла от игольчатой бомбы застряли около большой берцовой кости).

Во время этого обстрела были убиты мирные жители, нахо-дившиеся на автостанции. Были обстреляны также Шалинская районная больница и роддом. Детские трупики собирали по ку-сочкам. Всего в этот день в Шали было убито и ранено около 200 человек и пострадало около 300 домов.

* 7,8,10,23.

213

Позже я был на месте бомбежки около села Чечен-аул. Там есть мост через реку Аргун, который был стратегически важен для российских войск. Но до бомбежки моста российская ави-ация обстреляла людей, которые ехали по этому мосту на маши-нах. Это было 7 января 1995 года. Я видел, как сгорела машина. От пассажиров мало что осталось. Я много ездил и могу сказать, что трассы обстреливали очень часто.

Я был свидетелем обстрела машин с самолетов, когда ехал по трассе Баку — Ростов из Гудермеса в сторону Дагестана. В меня чудом не попали. Это было днем. Ночью они летали реже.

С. ГРИГОРЬЯНЦ. Вы считаете, летчики не могли не видеть, что обстреливают гражданское население?

И. ЭЛЬСАНОВ. Мирная легковая машина "Москвич" — это не "джип" и не "УАЗик". Они, конечно, видели, кого обстреливают...

Моя квартира в Грозном была разрушена: разбиты окна, двери, не было света, газа. Жена с детьми уехала в Надтеречный район. Мы думали вначале, что война будет длиться 5-6 дней. Я с апреля жил в поселке Калинина Ленинского района.

5 мая 1995 года в этом поселке БМП переехала машину "Жигу-ли". В ней было четыре человека, двое оказались в тяжелом сос-тоянии. У молодого человека, который находился на заднем си-дении, был открытый перелом ноги. Мы подбежали к нему, что-бы перенести его в другую машину и отвезти в больницу. В это время из-за угла появились еще две машины на восьми колесах, наверное, БТРы. Не сбавляя скорости, они двигались в нашем направлении, хотя видели, что едут на людей. Мы отбежали в сторону, а БТРы проехали по машинам, один по одной, а дру-гой — по другой легковой машине. На первом БТРе было напи-сано "Змееныш". Мы сообщили об этом в прокуратуру.

БТР, на броне которого было написано "Змееныш", позже на улице Жуковского протаранил КамАЗ, а неподалеку от консервно-го завода — ГАЗ-24, стоявший на улице без людей.

Из моих знакомых пострадал еще один человек — Муса Бака-ров. Он в ноябре ехал из Грозного, в его машине сзади сидели три женщины и впереди мужчина — пожилые люди, лет за шес-тьдесят. Когда они проезжали Шалинский коридор, их обстрелял вертолет, и двое были убиты. Потом вертолет сел на землю. Из него вышли спецназовцы, подошли и сказали: "Проверка докуме-нтов". Но вот у трупов они проверить документы не смогли... Мне рассказывал об этом брат Акарова.

У меня дома есть иглы от игольчатых бомб, есть целая нера-зорвавшаяся шариковая бомба. Но федеральные войска приме-няли и ножевые бомбы, о которых вы, наверное, не слышали. С лепестками такими — просто обыкновенными ножами. Такой

214

нож у меня хранится. На каждом лепестке написан номер. Нож поражает в тот момент, когда он летит и вертится. Тогда он мо-жет просто перерубить человека. Когда он упал, то уже не опа-сен. Он найден у отца в огороде в Аргуне 13 января.

В Аргуне применялись при бомбежке жилых кварталов шари-ковые бомбы. Такая бомба представляет собой шар, который ис-тыкан выступающими шариками такого размера, что я могу по-ложить его в руку, а эти шарики начинены еще меньшими. 3 января были использованы и такие бомбы, и игольчатые.

А в августе 1996 года уже со мной произошла очень неприят-ная история. В начале августовских боев в Грозном я вышел из своего дома на Киевской улице в сторону поселка Маас, или Калинина, к родственникам (все происходило в Ленинском рай-оне Грозного). На углу, недалеко от перекрестка, я неожиданно вышел к военной бронемашине. Солдаты с машины, вскинув ав-томаты, приказали мне подойти. Они были нетрезвыми. Я по-дошел и стал показывать документы, но они выругались и ска-зали, что не нуждаются в них. "Какие бы документы у тебя не были, ты же чеченец?!", — а у них с чеченцами, мол, разговор короткий. Двое военнослужащих (они все были не старше 20-22 лет) сидели на броне, четверо обступили меня. Один из стояв-ших вытащил штык-нож и сказал, что будет меня резать. От удара я смог уклониться, но сзади по голове ударили прикладом автомата или чем-то другим, и я стал падать. Они хотели, чтобы я побыстрее упал, и все почти одновременно стали меня изби-вать — кто прикладом, кто кулаками, кто ногами.

Я упал, успев закрыть голову руками, они, нависнув надо мной, продолжали меня бить. Не помню, сколько это продолжалось. Все это время они нецензурно бранились. Говорили, что скоро кончат всех мусульман и "черных". Почему-то я сразу вспомнил, что точно такие же слова произносил В. Черномырдин во время встречи с солдатскими матерями. Одна из них, татарка по национальности, об этом случае даже рассказала по одному из независимых каналов телевидения.

В забытьи я пробыл, может быть, не более часа. В моей сумке была приличная сумма денег. Конечно, их забрали. Карманы брюк были вывернуты, там было очень немного денег, но и их тоже взя-ли. Старые часы, упавшие потому, что порвался ремешок, я по-добрал с земли, стекло у них было разбито. Солдат и бронема-шины не было. Была слышна сильная стрельба где-то неподалеку. Вероятно, напавшие на меня уехали, услышав при-ближение стрельбы или чего-то другого, но первое мне кажется наиболее вероятным.

Я решил не идти в поселок Маас, а вернуться домой. Я сразу не понял, что со мной случилось. Сильная боль в теле появилась через

215

семь-восемь минут после того, как я очнулся. С каждой минутой все сильнее распухала левая рука. Двигать кистью руки стало не-возможно. Все больней становилось ступать на левую ногу. Нога ниже колена оказалась разрезана — неглубоко, но сильно — удар пришелся как раз по кости. Сейчас от этого удара остался шрам 14-15 сантиметров. У меня было сильное сотрясение мозга. После не-однократного обращения к врачам по поводу сильных болей в области почек обнаружилось, что у меня вследствие жестокого из-биения опущение правой почки.

216

Третья сессия
Прага, 24-26 мая 1996 года

217

Шимон Пенек
Генеральный директор фонда
Чешского телевидения «Человек в беде»

Уважаемые дамы и господа!

Начинаем пражское подготовительное заседание Международного не-правительственного трибунала, посвященного расследованию преступлений, совершенных в Чечне против человечности, а также военных преступлений, имевших место в 1994-1996 годах во время ведения военных действий в Чечне. Заседание начнется с небольшого вступительного слова председателя Общественного фонда "Гласность" и председателя Организационного комитета трибунала Сергея Григорьянца. После этого вы-ступит Ихван Гериханов, председатель Конституционного суда Чеченской Республики, а потом будут ответы на вопросы.

Хотелось бы также приветствовать членов трибунала, всех участников нашего заседания, независимых наблюдателей. Особенно хотелось бы поблагодарить приехавших на наше заседание чеченцев-эмигрантов из шести стран мира, а также чеченцев с чеченской земли, нашедших средства и время проделать столь дальнюю и трудную дорогу.

После окончания основного заседания состоится открытая беседа. Желательно максимально использовать предоставленную возможность задать вопросы присутствующим здесь экспертам и независимым наблюдателям. А затем мы заслушаем свидетелей согласно процедуре опроса свидетелей, предусмотренной Уставом трибунала.

Здесь присутствует чешское телевидение, и вся наша работа будет за-снята на видеопленку. Хотелось бы поблагодарить господина Генриха Беллу, без помощи которого нам не удалось бы это сделать из-за недостатка средств.

Конечно, для многих жителей нашей небольшой Чешской Республики главное это то, что происходит у них дома, а не в Чечне. Однако так дума-ют далеко не все. Многие считают, что все происходящее в Чеченской Республике очень важно и для нас. И хотя мы своими небольшими силами не можем остановить чеченскую войну, мы в состоянии помочь иным способом, например, послать туда гуманитарную помощь. Кроме того, наша обязанность своими постоянными публикациями в СМИ будоражить общественное сознание и сознание политиков, не давая им забыть об ужасах войны в Чечне.

Многие из нас знают, что приоритеты мировой политики иные, нежели чеченские. Но слишком просто и жестоко сказать: "Это происходит в Рос-сии. Зачем нам заниматься русскими проблемами?". Нет, мы иного мне-ния. Подтверждение этому — происходящее у нас подготовительное заседание Международного трибунала по Чечне. На нем будет представлено огромное количество доказательств, которые свидетельствуют о преступлениях против человечности и являются основанием для обвинения лиц, виновных в совершении преступлений.

Мы хотим, чтобы голос этого трибунала был услышан не только члена-ми неправительственных комиссий, но и правительственными комиссиями по правам человека.

218

Сергей Григорьянц

Председатель оргкомитета трибунала

Вступительное слово

Мы собрались в дивной золотой Праге, в городе, который является гордостью не только чешского народа, но и всей европейской цивилизации, примером того, что может дать человечеству истинные любовь, труд и культура.

Мы собрались, чтобы провести сессию опросов свидетелей чеченской трагедии — свидетелей преступлений против человечности, совершаемых в ходе этой преступной войны. Около сотни свидетелей уже опрошены на первых сессиях в Москве, другие будут опрошены на выездной сессии в Хасавюрте. Их показания лягут в основу обвинительного заключения, которое готовит Оргкомитет и Группа обвинителей Международному неправительственному трибуналу по Чечне. Эти же показания и это обвинительное заключение мы будем стремиться передать и в Европейский суд по правам человека, и в Генеральную прокуратуру России, и в другие правовые институты.

Почему возникает нужда в трибунале, нужда, которую так упорно не замечают правительственные и даже международные неправительственные организации. Я буду говорить, прежде всего, об этом. Но сначала заме-чу, что мы даже не знаем сегодня истинных размеров и будущих последствий совершенных в Чечне злодеяний. А злодеяния эти чудовищны. Останки людей, изуверски уничтожаемые, чтобы скрыть их число, — останки даже не солдат "противника" (чеченцы сразу хоронят своих покойников), а своих российских военных и убитых ими русских мирных жителей — женщин, стариков и детей, которым некуда было бежать и которых никто не стал вывозить из города, намеченного к уничтожению...

В России вновь, как и во времена сталинских лагерей, без всяких разумных причин и оснований, разве что клинически-маниакальных, уничтожается собственный народ. Сегодня чеченцы вспоминают о сталинском геноциде, о гибели в ссылке половины своего народа, как о времени спокойном и почти мирном по сравнению с нынешним.

За восемьдесят лет такого правления народ России изменился. По заниженным, только официальным данным, количество убийц в срав-нении с 1913 годом возросло на уменьшившейся российской территории в шесть раз. Сегодня Россия стремительно идет назад. Но даже генералу Ермолову, прославившемуся своей беспощадностью в нача-ле XIX века во время завоевания Кавказа, о котором сегодняшние сол-даты пишут на броне своих танков: "Ермолов был прав", не пришло бы в голову жечь города и деревни с родителями своих же солдат. Мы возвращаемся даже не в XVIII век к Петру I, известному своей жесто-костью в отношении соплеменников. Он хотя бы хоронил замученных и не скрывал своих жертв. Скорее вспомнишь изуверство и лицемерие Ивана Грозного, сжигавшего дотла русские города частью из по-

219

литических соображений, заботясь о целостности русской земли, а частью лишь потому, что они оказались у него на пути.

Вернее же всего сказать, что за восемьдесят лет Россия вернулась в каком-то смысле ко времени Золотой Орды — ко времени самой худ-шей безнациональной и безрелигиозной формы государственности, по образцу которой и создавалась Российская империя. Лишь там и в XII, и в XV веках жили набегами и данью с захваченных земель. Не могла и речь идти о долге перед своим народом или о каком-то его праве.

В правление династии Романовых Россия, как и другие страны, медленно менялась, создавала высокую европейскую культуру. Но первая мировая война и бунт 1917 года вернули ее назад.

Так мы и живем сегодня, живем уже восемьдесят лет в стране, расколотой надвое, — в России великих ученых, поэтов, музыкантов, в России наследников Ахматовой и Мандельштама, Стравинского и Прокофьева, Менделеева и Сахарова и в России Золотой Орды, наследников Малюты Скуратова, Емельяна Пугачева и террориста Нечаева. К несчастью, именно последним принадлежат власть в России и ядерное, биологическое, химическое и все другие виды оружия.

Еще не так давно многие полагали, что Россия после перестройки превратится в гигантский Парагвай, с коррупцией среди генералов и всевластием спецслужб. Но и это оказалось слишком оптимистическим ожиданием. Оказалось, что еще на рубеже эпохи были правы Владимир Соловьев и Александр Блок, предсказывавшие новое наступление панмонголизма.

Мне возразят, почему я не выделяю последние годы, неужели я не вижу изменений, ведь меня, как и многих других, все же выпустили из тюрем.

Конечно, за последние годы многое изменилось. То, что Ельцин вынужден за два месяца раздать годовой бюджет страны своим будущим избирателям, несомненно, означает, что он впервые хоть как-то зависит от них. То, что Зюганов называет своим злейшим врагом телевидение, означает, что коммунистов хотя бы телевидение сегодня не поддерживает. То, что мы собрались в Праге, по меньшей мере, означает, что территория советской Орды сократилась и железный занавес рухнул. Хотелось бы добавить, что в России нет сегодня политических заключенных. Правда, еще более разросшиеся спецслужбы просто убивают своих политических и коммерческих противников, и это им нравится больше, чем судить, сажать, медленно морить диссидентов в лагерях. Только за последнее время по политическим причинам в Москве убиты спецслужбами редактор газеты "Литературные новости" Эдмунд Иодковский, итальянский радикал Андреа Тамбури и многие другие.

Упомянутые мной коммерческие соперники спецслужб появились как раз потому, что лишь 90 процентов приватизированной собственности в России оказались в руках тех, кто был наиболее подготовлен к переменам, кто их сам для себя и готовил, — в руках сотрудников спецслужб и близких к ним партийных и комсомольских функционеров.

Можно было бы, наконец, сказать, что в стране возник плюрализм мнений, что одних кандидатов в президенты у нас сегодня уже девять. Плохо лишь, что на деле нам приходится выбирать между двумя группами убийц:

220

убийцами вчерашними и сегодняшними. А все остальные лидеры и партии на практике лишь затемняют реальное положение в стране и служат лишь тому, чтобы помешать мировому сообществу реагировать на войну в Чечне хотя бы так, как оно отозвалось на гораздо менее кровавую и изувер-скую войну в Афганистане. Теперь преступления против человечности, угрожающие всему живому на земле, стали внутренним делом России и почти, как мы видим, никого не касаются.

Возможно, то, что происходит сейчас в России, — неизбежность. Но путь, по которому она идет, мучителен и очень опасен. Хотелось, чтобы в конце его Россия стала европейской, а не страной Чингиз-хана. Это наша общая задача и общая надежда на выживание.

Коммунизм, к несчастью, не единственная форма зла, существующая в мире. ХХ век вверг человечество в новое изуверство, которое сегодня при-обрело совсем иное качество. Впервые подвергнута сомнению сама возможность его выживания. И хотя преступления совершались и совершаются не только в России, именно в нашей стране они могут оказаться не про-сто чудовищными, бесчеловечными и аморальными, но гибельными для всего, что есть на земле. Именно двуединая природа России — соединение высокой цивилизации и современных технологий с глубочайшей бездной цинизма и безнравственности — давно уже осознаны как особая опасность для человечества.

Если человечество хочет выжить при накопленном им чудовищном и разнообразном потенциале самоуничтожения, оно уже не может себе позволить преступлений против человечности. Не может себе позволить коллективной безответственности или хотя бы беспечности.

Совсем недавно Саддам Хусейн поставил Европу перед лицом экологической катастрофы. Сегодня Ельцин делает все, чтобы тысячи чеченских солдат, потерявших свои дома, родителей и детей, разошлись по ядерному и бактериологическому погребу России, ища возможности уничтожить ее, себя, а заодно и все человечество. Эта изуверская война вплотную приближает нас к новой волне антирусского, антиевропейского, антиамери-канского терроризма. Это будет террор отчаявшихся и все потерявших людей в стране, где и без террора взрываются ядерные электростанции, бактериологические и химические предприятия. Каждый серьезный конфликт, каждое серь