Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Конкурс'
Старик охотно, по первой просьбе, отпускает рыбку, отказывается от выкупа и дает ей доброе напутствие. Вероятно, ситуация сложилась бы по-другому, бу...полностью>>
'Учебно-методическое пособие'
Глава 8. Развивающие игры на уроках единоборств. 23-29 Глава 9. Примерное распределение учебного материала раздела по элементам единоборств (самбо) 29...полностью>>
'Доклад'
При разгрузочно-загрузочных и транспортных операциях робот заменяет пару человеческих рук. В его обязанности не входят особенно сложные процедуры. Он...полностью>>
'Закон'
8 0, 8,4 49,8 9,0 748, Карачаево-Черкесская Республика 0,0 9,3 37,8 1 ,8 18,3 8 , Республика Карелия 50,0 9,1 17 3,8 4,8 34,0 1881,7 Республика Коми 1...полностью>>

Евангелие от Лисы

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Евангелие от Лисы

«Игорь к Дону вои ведет. Уже бо беды его пасет птиць по дубию… лисици брешут на черленыя щиты».

(«Слово о пълку Игореве»)

«Не лепо ли ны бяшет, братие, начяти старыми словесы трудных повестий…» Как-то сразу пришли на память эти строки. А теперь представьте, что повествование о роковых событиях неудачного похода новгород-северского князя на половцев излагается от лица лисицы. Нет-нет, не того персонажа русских сказок, где лиса со скалочкой и не Рейнарда из бестиарного «Изенгримуса». Речь ведется от имени лисы-оборотня, знакомого по новеллам Пу Сун Лина, Исикавы Дзюна и Елены Шварц.

Лисы. Пространство. Космос. Примерно так можно охарактеризовать тот настрой, который передается читателю после знакомства с новой книгой Игоря Васильева «Путешествие манихея». Книги своеобычной и на первый взгляд непритязательной. Однако не покидает ощущение, что автор скользит по временны́м поверхностям истории в чужом и, я бы даже сказал, в чужеродном обличье. Он будто смотрит на калейдоскоп новостных и рекламных телезаставок к истраченным тленом летописям глубокой древности. И этот разлад, несоответствие двух планов, двух пластов «сегодня» и «вчера» Васильев пытается устранить инъекцией восточной философии.

«Миры растут и делятся, порождая друг друга. И все их обитатели хотят превратить темный океан в мутную воду каналов. Хотят наслаждаться искусственной рябью на глади бассейна». Это из миниатюры Васильева «Микрокосм». А вот взят уже другой тон, апеллирующий к самому Будде:

Разложи свою личность на дхармы.

И теки, и теки, и теки.

Ты и так колесованный кармой.

Так иди!

Или может, сиди.

Маска современности, кажется, прирастает к прошлому, когда автор будто подсмотрел «Сон Ивана III». Царь, еще не Грозный, не Четвертый, но уже в «огонь глядит». Характерно, что в этой исторической миниатюре Васильев вновь резко меняет стилистику (уже не псалмы да мантры, а былинный триллер). Поэт словно пытается запутать охотника, который идет по его следу:

Разгорелся тут костер ясным пламенем,

Негасимым пламенем, огнем радостным.

Глядит царь в огонь,

А дровишки в нем –

Все людишки наши российские.

И боярин тут, и холоп, юрод,

Деревенщина и посадские.

Аллюзии и реминисценции…В книге Васильева их целая заводь. Но здесь не просто скопления цитат, их акценты смещены. Иногда слишком контрастно и даже эпатажно, как, например, там, где «задницу де Сада ласково гладят холеные руки». Если у Блока «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека», то у Васильева «Дождь. Свалка. Крик феникса». Здесь и посвящение Ницше, и Высоцкому, и Михаилу Кузьмину, и мандельштамовский перифраз «Мы как прежде живем, под собою не чуя страны. Наши вопли давно никому не нужны». Таков далеко не полный перечень «списка манихея», эдакий маршрут литературного путешествия, в которое отправляется автор новой книги. Ее можно было бы назвать своеобразным «Ноевым ковчегом», в котором разноголосьем звучат отголоски эпох, бушуют атавистические останки потока сознания знаменитых поэтов, писателей и их персонажей.

И, конечно, как тут без наших старых знакомых лисиц. Но волшебство они творят из-под палки: ведь «Вокруг давно одни свалки .И зайцев нет – всё коты». Или вот еще:

Где ты, лисичка, уснула? -

В какой-нибудь, видно, дыре.

Скривились в сладких посулах

Рыбьи губы в мутной воде.

Чувствуется, что эстетика японской поэзии наиболее близка Игорю Васильеву: сквозь смысловые лакуны любых его стихов нет-нет, да и проглянет хокку. Как выстрел в феникса. Для русского уха это порой необычно, но интригующе. Ткань стиха не всегда ровная, так это ж – проделки лисы-оборотня. Она опять так некстати сунула свой рыжий нос в фарфоровую емкость для туши.

За верность этой эстетики «дальней ориентальности» Игоря Васильева я бы назвал «камикадзе кубанской литературы». Его полет творческой фантазии не остановит никакое Мemento mori. Именно так называется его стихотворение:

Я живу у двери.

Здесь тружусь, отдыхаю…

Время знай всё идет.

И легонько толкает.

А дверь ждет -

Непременно войду.

Кстати есть у него у него и про камикадзе («Божественный ветер»)… Если начинается книга миниатюрой «Макрокосм», то заканчивается, как и положено, «Микрокосмом». От большого – к малому. Это, насколько помню, индуктивный метод познания (дедукцию оставим Шерлоку Холмсу).

«Утром он выполз из грязного подвала, где прятался от бомбардировки вместе с крысами… У него появилось чувство, что город выпотрошили и бросили на гигантской свалке. Среди остовов иногда копошились... Это были уже не люди. Копошились крабы. Перепуганные и озлобленные».

Согласитесь, звучит зловеще для финала. Скажут: упадочничество, эскапизм, мизантропия. Но ведь можно увидеть совсем другой смысл, если смотреть на всё это через призму философии перерождений и кармы. Жизнь неистребима. А крабы? Ну что крабы… Знать ими стали люди, не любившие стихов.

Иван Карасев,

член Союза писателей России.

Макрокосм.

«Что есть наш мир?» - спросил одного мудреца ученик.

«Есть изначальный океан. Тёмный и бездонный. В нём почему-то появляются зародыши людей. Они всплывают в пустоту и начинают судорожно биться. Вокруг них появляются острова-пузырьки. Они образуются от того, что люди бьются в пустоте и хотят найти что-нибудь.

Потом люди осознают свои желания и потребности. И строят внутри пузыря мир подстать им.

Волнение тёмного океана сотрясает пузырь. Поэтому всё построенное в нём непрерывно сдвигается и рушиться.

Люди бояться океана, непознаваемого и всемогущего. Но что-то творить они могут лишь из его тёмных вод. А может, это океан творит через людей.

Почти каждому человеку неуютно качаться на волнах океана в одиночку. Он хочет чувствовать вокруг себя твердь. То есть, пузыри других людей.

И люди строят над океаном миры из своих пузырей. Пузыри выстраиваются в каналы, в которые отводят океанские воды. Из этих вод люди творят потребное для себя. Творят живых богов, истинных героев, ясные цели и правила жизни.

Эти каналы с берегами из пузырей – человеческие миры. Это страны и народы, религии и традиции искусства.

Каналы растут, черпая влагу океана. Превращая её в новые человеческие пузыри. Люди в этих пузырях верят, что их мир истинный и единственный. Это касается и тех, кто верит в свободу и множественность миров. И тех, кто не верит ни во что. Они не меньшие начётчики и непримиримцы, чем последователи единственных истин.

Миры растут и делятся, порождая друг друга. И все их обитатели хотят превратить тёмный океан в мутную воду каналов. Хотят наслаждаться искусственной рябью на глади бассейна.

Долго ли, кротко - океан позволяет это делать.

А потом вдруг перестаёт.

Вода в каналах и бассейнах становится мутной. Она размывает стенки пузырей, отталкивает их друг от друга. В пузырях рушатся заботливо выстроенные миры.

Умирающие боги перестают творить чудеса. Люди больше не верят в них. Они больше не чтят героев. Потребности людей мешают друг другу, ионии больше не знают, как их удовлетворять.

Люди начинают гибнуть. Пузыри лопаются и разлетаются по бурлящим океанским волнам. Люди не знают, что будет с ними после неминуемой смерти. Их больше не посещают упорядоче7нные видения, которые навивают испарения каналов.

Сейчас на поверхности тёмного океана болтаются сотни полуразрушенных миров. Миллиарды пузырей бессмысленно носятся по волнам. Пристают к уныло дрейфующим дырявым мирам. Потом плывут дальше».

- «А что делать мне в таком мире?» - спросил ученик.

- «Тёмному океану нет до тебя дела, а тебе – до него. Можешь защищать свой маленький канал. Можешь перестраивать его или разрушать. А можно просто умереть. Это можно сделать и при жизни».

Генерал в своём лабиринте

Замерла пыль

На остывшем полу.

Высохла гниль,

Слипшись в кучу-малу.

Звук ожидают

Оглохшие уши.

Веки моргают.

Но свет здесь потушен.

Стены идут,

Обгоняя героя.

Двери ползут

И манят за собою

«Где я? –

- Спросил у себя генерал.

- «Здесь» -

- Он себе самому отвечал

«Здесь. Почему?»

- «Потому что» - в ответ.

- «Снова я сплю?»

Ничего больше нет.

Ты родился –

Уже не сбежать.

Будешь биться,

Потом умирать

Можно гнуться как плеть,

И как сокол летать.

От себя и от смерти

Не убежать

Баллада о внутреннем мире.

Все выгнаны в шею из замка.

И пыль оседает давно.

Портрета висит ещё рамка.

Двор птичьим усыпан дерьмом.

Сквозь тени, сто серы, пятнисты

Снуёт весь день призраков рой.

И духи – опавшие листья,

Шуршат под ногами порой.

Ведут бесы в залах советы.

На пиршествах хлещут вино

В раздумьях сидят до рассвета.

И смотрят немое кино.

Брожу я средь них приведеньем –

Не видит, не слышит никто.

И маюсь я от безделья,

Иль грязь очищаю с пальто.

Бывает от Божьего взора

Все бесы ложатся на дно.

Вокруг только плесень позора,

И ветер стучится в окно.

Сад земной.

На высоких и гибких деревьях

Зреют в тени зелёной листвы

Набухают соком с времён древних

Золотые тяжкие плоды.

Человек приходит в час урочный

И срывает спелый яркий плод.

Для него теперь – и мякоть сочная,

И всё то, что следом прорастёт.

Человек приходит вскоре снова,

Поглядеть на ветку на свою

Там, на ветке прочной и зелёной

Видит он заветную петлю.

Где ты, лисичка, уснула?

- В какой-нибудь, видно, дыре.

Скривились в сладких посулах

Рыбьи губы в мутной воде.

Погасшее пламя играет,

Лижет шубку оно твою.

Потухшие звёзды сияют,

Как пылинки в тихом углу.

Видишь – луг у реки.

Там трава так густа.

И цветы так ярки

У опоры моста.

За мостом видна даль –

Золотистый туман.

Но вода не журчит –

Это серая ткань.

Ты травинку сорвёшь –

Не забрызгает сок.

И цветок не убьёшь –

Клей, бумаги кусок.

Тучи – крышка, деревья зелёные.

Это плесень на них зацвела.

Эти рощи дубочков заморенных,

Как бурьян, что забыла судьба.

Вон курган старинный, раскопанный.

Но его далеко видать.

И наследник стражи недреманной –

Пустоту дух беречь не устал.

Это быстрая тень на склоне,

Чей то оклик, далёкий свист.

И травинка, что стынет в поклоне,

Ветерок, что гоняет лист

Глухой хлопок.

По стене стекает

Кровавая жижа.

Теперь на всю смерть –

Покой!

Моя душа.

Сонное озеро,

Тёмная гладь.

Сумерки поздние –

Их не понять.

Солнечный полдень,

Игривая рябь.

Он уже голоден

Прячется в хлябь.

Тучи спешат

Через серое небо.

Волны гремят

Рьяно, глухо и слепо.

Странный погонщик

Свистит, невидимка.

Виснет над толщей

Свинцовая дымка.

Принцесса.

Принцесса видит только зеркала.

И в них – одну себя.

Их скорлупа надёжна, как скала.

И лишь себя она зовёт, любя.

Не надо никого и ничего.

Всё мелочи. Она же бесконечна.

Ведь это существо обречено.

Играть само с собой навечно.

Принцесса и я.

Я смотрю на неё словно в зеркало,

Отраженье своё ищу.

Вижу быстрые тени блеклые.

Нет пути среди них лучу.

Непригодное это зеркало –

Отразить не может меня.

И куда моя рожа съехала?

Стекло тусклое в свете дня.

В черепицу упёрся,

Держась за флюгер.

Крыши внизу.

Медленно тает

Полоска света.

Буддистское.

Разложи свою личность на дхармы.

И теки, и теки, и теки.

Ты и так колесованный кармой.

Так иди!

Или может, сиди.

О том.

О дереве осенью

Когда ветер только поднялся.

Которое расстаётся

С останками прошлой жизни.

О маленьком городке в долине,

Прикрытом фатой их тумана.

Которым уже любуется

Экипаж бомбардировщика.

О доброй старушке-соседке,

Которой уже не видно

С тех пор,

Как уезжал не надолго.

О светлом осколке памяти,

Чужой, конечно

Где будут выходить корабли

В последний раз

Из бухты Чемульпо.

Поздняя осень.

Так незаметно падает

Золото в остывшую воду.

Кажется, в мире так тихо.

Откуда мир взялся – не знаю.

Пришёл и уйду неслышно.

Ода к безумию.

Мне дал Господь

Сойти с ума.

И стал свободен я.

И в тот же миг

Исчезла тьма,

Исчезла без следа.

В осеннем воздухе кружусь,

Как яркий желтый лист.

В порыве яростном

Я мчусь,

Вбирая ветра свист.

Мгновенье с вечностью слилось.

И нет пустой толпы.

Мгновенье – время унеслось,

Как гребешок волны.

Подражание Владимиру Высоцкому.

Мы – отсеки у днища

На яхте шикарной.

Герметичные стенки,

Запаяны швы.

Если лопнет один –

- Все другие в порядке

Вот залило второй –

Все другие – сухи.

Волны к нам постучали

С весёлым торнадо.

Хорошо им на воле!

Живи, умирай!

Мы, отсеки и жизнь

Точно срок получаем.

Наши шкуры стальные –

Вот наша тюрьма.

Нам бы выйти из них,

Задохнуться, исчезнуть.

Убежать от себя

Чтоб «зови – не зови».

Ну, давай, припусти!

Наш весёлый торнадо.

Мы уйдём в небытье…

Если сможем уйти.

Ранняя осень.

Белый журавль в ясном небе,

Чистом, как лазурный камень.

Медленно, мягко солнце ложится

В зелёную листву на западе.

Чёрный воин поднял арбалет –

Он так любит журавля.

Как сладостно целиться!

Вот журавль кувыркнулся,

Нырнул вслед за солнцем.

Привет Осипу Мандельштаму.
Мы как прежде живём,
Под собою не чуя страны.
Наши вопли
Давно никому не нужны.
Раздаются длиннющие речи.
Но они только уши калечат.

Кулик хвалит болото.
Волк – ноги, что кормят.
Медведь - спелые соты.
Голубь – того, кто насорит.

Созывает лишь хищников
Рёв бессловесный.
Люди мимо идут.
От тоски в неизвестность.

Memento more.

Я живу у двери.

Здесь тружусь, отдыхаю.

От зари до зари

Я всегда перед ней.

Время знай всё идёт.

И легонько толкает.

А дверь ждёт -

Непременно войду.

31 октября.

В тумане виснут

Вялые фонари.

Ночь у горла.

Песнь царя Ивана Васильевича в Александровской слободе.

Эй, хоромы мои – будто гроб гнилой.

Словно черви трупные – мои ближники.

Эй, кладбище ты, Москва Белокаменна.

Хоть на день бы стать птицей вольною,

Тварью Божьею бессловесною.

Бессловесною, неразумною.

Я б порхал тогда без тоски - забот.

Себе в радость да ловцам на поживушку.

Но не бросить мне Москвы Белокаменной.

Упыри да черви – всё ближники.

А погост сырой – моя отчина.

Сон Ивана III.

Почивает государь наш Иван Васильевич

С благоверной государыней Софьею.

Не шумит Москва, спит давно народ.

Схимники стоят перед Господом.

Видит сон наш царь

Как в сыром бору

Зажигает он огонь тёмной ноченькой.

Ветер пламя бьёт да дрова сыры –

Да сильней всего воля царская,

Воля царская, милость Божия.

Разгорелся тут костёр ясным пламенем,

Негасимым пламенем, огнём радостным.

Глядит царь в огонь,

А дровишки в нём –

Всё людишки наши российские.

И боярин тут, и холоп, юрод,

Деревенщина и посадские.

Воры тут горят – угольком трещат.

В высь с огнём святые летят.

Красны девки тут

На распыл идут.

И меж них – старухи почтенные.

Слышит царь с небес

Слышит глас честной,

Что к нему, рабу, обращается:

«Не костёр ты жжёшь, православный царь,

Основал ты жертвенник Господу».

Неоконченное письмо

(вольное подражание древнекитайскому)

Холодная река, пески на берегах,

И кости обезьяны возле пня.

На листьях мокрых – отблески огня.

За тонкой стенкой

Слышу писк зверька.

И крики цапель –

Как осенний стук валька.

В охапке свежих дров

Нашёл зелёный лист.

«На память» - я решил –

Тревожный слышу свист.

Генерал в своём лабиринте – 2.

От ворот – поворот.

Дорога то в зад, то вперёд.

Ветерок – сквозняки,

Сов усталый полёт.

Под ногой – слизняки.

Улыбается в щель обормот.

Я в пути до конца

Лабиринта живу,

Моего где не видят лица.

И друзья меня дальше зовут.

В тот немеркнущий свет без конца.

По мотивам Михаила Кузьмина.

Усталая сырость вползает в окно.

Зачем? Ей всегда всё равно.

Висит занавеска – смотри, залетай.

В аквариум свесился край.

И пёстреньких рыбок к кормушке снесло.

- Форель разбивает стекло.

Лисичка –оборотень.

Лисица бежит по парку

Вокруг давно одни свалки.

И зайцев нет – всё коты.

В ручье не вода, а нечто.

Не хочется жрать из бака -

Ведь лисы ловят зверей.

Но что-то наружу рвётся.

Лиса в траве исчезает.

И девушка – одиночка

Идёт по своим делам.

«Признайся, ты сумасшедший,

Признайся, и станет легче» -

Сказали добрые люди,

Ласково улыбаясь.

«Прыгай к нам в эту клетку.

На ней хорошая крыша,

На ней отлична крыша.

В стенах щелей давно нет»

- «Вот-вот, отлична клетка!

Ни вдоха свежего ветра,

Ни вдоха чистого ветра.

Ни светлой капли дождя».

- «Ты сдохнешь, тварь, очень быстро

Тебе там просто не выжить»

- Сказали добрые люди, улыбки свои гася.

-«Мёртвые так спокойны!

И только для них свобода».

Сказал напоследок я.

Сюр - мюр.

На огромной скале

Чучело девушки

Любуется закатом.

Этот закат – вечен.

10361.

Вспыхнула искра, погасла,

Прыжок коротких секунд.

Сгорела она без опаски –

Худшее – лечь под спуд.

Под спудом – что будет позже-

Жить, сдаваться, терпеть.

Лучше неосторожно

Дотла от любви сгореть.

Ницше.

Под ногами - скала.

Бурый камень и старый лёд.

Мне уже надоела она.

Только небо лететь не зовёт.

Солнце стало – закопченный фонарь,

Полусонный и хитрый глаз.

И никто не хочет, как в старь

Слушать мой о воле рассказ.

Я гляжу – а кругом «мечта».

Бесполезно и больно кричать.

Одинокая жизнь прочна.

Только время до смерти считать.

Смотрю, кондор рядом парит

- Избавления первый знак.

Вижу, к счастью, время не спит.

Смерть подняла сигнальный флаг.

«Божественный ветер».

Предложи мне, пожалуйста, смерть!

Ослепительно – сладкий миг.

Надо будет только лететь

И сорвётся победный крик

Nordland – 2.

Там иссиня-горящие грани

Вечных гор, мерный шаг ледников.

Моря буйные вздохи и стоны;

Камни, ветер и россыпь цветов.

Тучи бродят, как волки

Над ущелием в сизом тумане

Задевая хвостами

Острые грани вершин.

Им стелиться в прыжке

Над играющим водным простором,

Над бездонным ущельем,

Где стылая влага и мрак.

Вот наляпана белая яхта.

В ярких куртках туристы и смех.

Пиво, музыка, секс без помех.

Тучи смотрят – не видят,

Ледники не слышат людей.

И волнам всё это не нужно –

Пьяных вопли и смех детей.

День придёт – поглотит двуногих

Неба мощь, ледяная стынь.

Их страстей и усилий долгих.

Пролетит и осядет пыль.

Ночь.

Спит болото, луна присела

Отдохнуть на чернильной глади.

Упырица песню запела –

Перелётный с ней змей поладил.

В тёмном доме провалы окон

В сырых щелях шелестят травы.

Бес- паук ткёт беззвучно кокон,

Только чую запах отравы.

У окошка скучает ведьма,

Всё бесовку ждёт на свиданье.

Заскрипела вдруг дверь передней –

Вот и вздохи, вздохи лобзанья.

Когда идёшь по траве –

Чувствуешь – её посадили

Вместо той, что давно усохла.

За солнце – мощная лампа.

Что за духи

Вместо запаха суши и пыли?

То, что было когда-то небом

Плёнкой голубой застелили.

Посреди беснуется музыка –

Вроде бы зовёт и толкает.

Туда, где ничего не осталось,

Переродившихся и умерших.

Можно задаваться вопросом,

Кто всё это видит и слышит?

- А тот, кого застелили

Искусственной травкой зелёной.

И тот, кого потеряли

Среди запахов и вещей.

Задницу Де Сада

Нежно гладят

Холёные руки.

Жизнь поэта.

Звуки неба – речь бессмертных,

Ушедших по радуге из грешного мира.

А может, это шёпот умерших,

Или заживо погребённых

В безвестности и забвении?

Карабкаясь по крутому склону,

Чувствую, поднимаются воды забвения.

Уже касается ног их грязная пена.

Спелый плод, тонкая кожура –

Этот мир.

Всё поспело, готовы собрать

Этот плод безумные ветры.

Весело улыбается старик бодрый,

Глядя на горбатую девушку.

«Вот и всё» - думает она,

Прокусив кожицу персика.

Дождь,

Свалка,

Крик феникса.

Чёрный человек.

Чёрный человек красит губы,

Латает тонкую оболочку,

Что скрывает ненасытную пустоту,

Готовую проглотить солнце

Но теперь глотает себя,

Прячется за матовой плёнкой.

Чистое золото.

В синем небе

Листья купаются.

Гниют на земле

Высохшие останки.

Пурпурные цветы

В короткую оттепель.

Успеть рассыпаться

Семенами.

Обидно

Замёрзнуть раньше.

На сухую землю

Клонит голову

Тигровая орхидея.

Истлел уже

Край лепестка.

Словно тушки

Издохших кур

Букеты цветов.

Прыгает, суетится,

Корчится на земле

Свежий зомби.

Тихим сном

Спит хозяин.

Радость,

Исполнение мечты –

Лучший яд.

Подобна туману

Солнечным утром

В наше время

Двух людей

Любовная связь.

Песня пьяной Греты.

Приходи погулять

Когда выключат свет.

Когда мир погрузиться во тьму.

Когда в сердце змея свои зубы вонзит.

И забвенье разинет пасть.

Приходи!

Мы пойдём по тропинкам пустым,

Где гуляет усталая смерть.

Где умершие листья нашли свой покой

На уснувшей на зиму траве.

Приходи, я зову!

Беспробудный туман

Закружиться над головой.

Приходи, нет времени ждать.

Завтра может не быть.

Этот мир – скользкий миг.

Лист бумаги на синем огне.

И тону я в похмельном сне,

И забуду имя твоё.

До края – зеркальный лёд.

А край охраняет смерть.

Ледяное поле - моё.

Столько осталось жить.

Ни бугров, ни теней.

Рытвин нет.

И легко по льду мне скользить.

Смерть спокойно добычу ждёт,

На косе горит солнца блик.

Сердобольное эхо

Лишь отвечает.

Крик утопающего.

Как вода в ванной,

Медленно поднимается

Яд по венам

Как зима

Скоро тридцатилетье.

Новогодняя ночь.

На замёрзших бомжей

Смотрят ясные звёзды.

Хлопают фейерверки.

Каменеет за минуту

Блевотина на морозе.

Пьяная песня.

Полина.

Она идёт. Под зелёными туфельками – желтые носки.

В душе переливаются бусинки жемчуга.

Легки и прозрачны зелёные перья.

Она идёт вперёд, как юная лань, ведомая на заклание.

Она думает, впереди – алтарь из сапфиров.

И жрецы в белых одеждах

С позолоченными ножами.

А впереди просто жизнь

Глядит на неё, лениво облизываясь.

Постмодерн.

Полузабытые вещи –

Собственность мёртвых.

Мёртвых разных эпох и мест.

Полузабытые вещи,

Потерявшие свой мир,

Дремлют в безмерном одиночестве.

В музее-кладбище человечества

Среди вещей копошиться

Оборотень в человеческой шкуре.

Собирает останки в пазл,

Непонятный ему самому.

Просто чтоб жить.

Конец державы.

Это старое тело

Усталость и немощи гложут.

От лекарств затошнило давно.

Мириады микробов и вирусов -

Граждан его поедают.

Клетки рака чиновные

Последние соки сосут.

Доктора-людоеды, наследники – злые соседи

И богатства хотят поделить,

И всё тело пожрать, выпив кровь.

Тела дух почивает

В малиновых снах об ушедшем.

Как осенний закат –

Всё короче, тусклей, холодней.

Катится

Шар земной.

Задавит вот-вот!

Все мы готовимся к смерти,

Чистим от пыли алтарь.

Все мы успеем вовремя.

Знай, смерть, ты это знай!

Фигуры богов улыбаются,

Смотрят на пыль у ног.

Рисунок вдруг изменяется

– Новому вышел срок.

Нельзя нам кричать и биться.

Ну, почему нельзя?

Богам смерть порою сниться.

А мы качаем права.

Мы бьёмся, за что, не зная.

А зная за что – молчим.

Нас за гроши убивают.

За миллионы – чисты!

И нет, конечно же, правды

На земле и на небесах.

И все мы друг другу равны

В бога пустых глазах.

Тело

Медленно расплывается,

Тяжелея.

Очки

Надеть нужно.

Чтоб смотреть фильм

О давно умерших.

Телу тесно

Тесно в границах кожи!

Хочет лопнуть

Остыть и слиться

С небом, с землёй, с травою.

Тело не хочет

Быть кирпичом

В глухой стенке

Нового мира.

Мира животного

Трепыхания.

Бессмысленной

Жизни и смерти.

Хорошо уложен

Макияж на лице.

Запах тления.

Бархатная штора,

Кроткий миг,

Смерть клоуна.

Вот,

Околел паяц.

Привет Шарлю Бодлеру.

Увы, не вечен

Полёт альбатроса.

Надо садиться.

Уже ждут

Облизываясь, шакалы.

Краснодар.

На новой уличной плитке

Следы беспамятных

Пришельцев из разных мест.

Кому безразлично

Будущее и ушедшее.

А рядом – вялые волны

Колеблят чёрную память.

Которая отчаялась достучаться

До тех, кто ходят по мостовым.

И память набухает, как дрожжи.

Готовясь захлестнуть город,

Покрыть собой мостовые.

В преисподнюю смыть людей.

Последние римляне.

Оседают и трескаются

Полузабытые

Храмы богов, храмы былого величия.

Истлевают в хранилищах

Старые свитки.

Их не будут спасать, когда загорятся пожары.

И пришельцы из диких земель

Расхищают, что крепло веками.

И безродные евнухи борются с ними за власть.

Издыхающей клячей,

Прикованной к жёрнову мира,

Влачится империя.

Через подлость и кровь

Всё слепая бредёт и бредёт.

Бутафорские цезари-

Куклы в унылом спектакле.

И сенаторы – дети рабов и рабы.

Все в погоне за призраком власти,

Бессильной, постылой и горькой,

Как за отблеском солнца,

Ушедшего в край темноты.

Мы сидим на обломках гробниц,

На останках богов и героев.

Пьём вино,

Забываясь в пустой болтовне.

Может быть, на заре

Перебьют нас проезжие варвары.

И себе заберут,

То, что мы не успели пропить.

Тупик.

Жестяной купол неба

Над бессмысленным полем асфальта.

Горизонты – железо, забитое в толщу земли.

На асфальте – разметка

Кривые танцуют с прямыми.

И под ноги ложатся,

Наставив в лицо лабиринт.

Я иду напрямик,

Не считаясь с вопящей разметкой.

Вновь иду я в тупик,

Где смыкается с жестью асфальт.

Микрокосм.

Утром он выполз из грязного подвала, где прятался от бомбардировки вместе с крысами. Он не узнал улицы.

От домов остались только остовы. От магазинов – переплетения обгорелой арматуры. У него появилось чувство, что город выпотрошили и бросили на гигантской свалке. Среди остовов иногда копошились. Это были уже не люди. Копошились крабы. Перепуганные и озлобленные. Они двигались как-то боком, семенили мелким попрыгом. Иногда слышались голоса крабов. Пока ещё не забытая человеческая речь.

Он поднялся в свою квартиру. Одной стены не было. Повсюду валялись кирпичи, штукатурка и битое стекло. Хищные, острые осколки. Они пробили мягкую мебель, изорвали в клочья ковёр. Изломали и изуродовали дерево и пластик. Раковину выбросило из ванной и разбило об угол спальни. Огромные трещины на стенах казались пастями, которые вот-вот захлопнуться.

Когда-то уютная квартира стала похожа на шмат пережёванной пищи в желудке гигантского хищника. Этот кусок скользил куда-то в хлюпающем кислом потоке.

Человек лёг в кучу битого кирпича и закрыл глаза.

1 1036 лётчиков-камикадзе погибло в боях за Японию во время Второй Мировой войны



Скачать документ

Похожие документы:

  1. От переводчика

    Документ
    Я не могу оставаться равнодушной к мусульманам, убивающим режиссеров и переводчиков, и к «Идущим вместе», топящим «неправильные» книги в символическом унитазе.
  2. От редакторов русского издания

    Документ
    V 80 Истоки тоталитаризма Пер. с англ. И. В. Борисовой, Ю. А. Кимелева, А. Д. Ковалева, Ю. Б. Мишкенене, Л. А Седова Послесл. Ю. Н. Давыдова. Под ред.
  3. От человекообразия к человечности (2)

    Документ
    © Публикуемые материалы являются достоянием Русской культуры, по какой причине никто не обладает в отношении них персональными авторскими правами. В случае присвоения себе в установленном законом порядке авторских прав юридическим
  4. Деяния Духа Святого. Всвоем Евангелии Лука рассказ

    Рассказ
    «История Апостолов, или вернее (по - гречески) «Деяния святых Апостолов» - лучшее название , которое можно было бы дать этой книге, повествующей об основании и развитии христианской Церкви.
  5. Темы благовестия. Духовный облик проповедника Евангелия. Новозаветные принципы христианской миссии

    Диссертация
    "Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Свя-таго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века" (Мф.

Другие похожие документы..