Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Диссертация'
Защита состоится часов на заседании диссертационного совета Д 212.141.12 в Московском государственном техническом университете им. Н. Э. Баумана по а...полностью>>
'Конкурс'
- способствовать повышению уровня знаний обучающихся образовательных учреждений области о содержании пенсионной реформы, изменениях в пенсионном зако...полностью>>
'Инструкция'
«Об утверждении Инструкции о порядке нормирования расхода сырья и материалов в производстве продукции». Постановление Министерства Промышленности Респ...полностью>>
'Программа'
Ведущий секции: Elvira Skamara, CFA, Director | Securitisation, Renaissance (директор по развитию бизнеса в сфере ценных бумаг с обеспечением (секьюр...полностью>>

Книга теней (2)

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

www.koob.ru

Е. КЛЮЕВ

КНИГА ТЕНЕЙ

РОМАН-БУМЕРАНГ

Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям,

и буду искать того, которого любит душа моя...

Книга Песни Песней Соломона (3, 2)

Глава ПЕРВАЯ

С.Л.

- Господин Статский! Господин Статский!

М-да, неуместное довольно обращение - тем более здесь-и-теперь: на одном из московских бульваров, по самое некуда занесенном снегом, шестнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года...

Высокий и очень худой молодой человек по фамилии Ставский, одетый до крайности модно и потому вполне нелепо, даже не сразу понял, что это к нему обращаются. А обращались между тем несомненно к нему, поскольку прозвище "Статский" было его прозвищем. Однако "господин"... Все-таки пришлось обернуться и увидеть старушку с мальчонкой, бежавших за ним по бульвару, - причем мальчонка исправно спотыкался, правда, без последствий.

- В чем дело? - спросил "господин Статский", решив почему-то сделать вид, что дореволюционное это обращение нисколько его не удивляет, как не удивляет и то, что странной парочке известно его прозвище.

А старушка, приблизившись, оказалась старушенцией - и пакостной, надо сказать. Прежде всего, выглядела она очень грязной: на коричневом сморщенном лице темные какие-то разводы, черное пальто забрызгано грязью, резиновые сапоги измазаны свежей глиной... Откуда все это, когда кругом давно уже снег?.. Зато на плечах у старушенции была прекрасная черная шаль с японскими, вроде бы, цветами - новехонькая, только что из магазина: сбоку еще этикетка болтается.

Все это как-то само собой быстро увиделось, а тем временем чумазый мальчишка споткнулся около него, кажется, уже в последний раз и плюхнулся в снег. "Господин Статский" кинулся поднимать его и с ужасом обнаружил, что и не мальчишка это вовсе, что карлик это вовсе - причем карлик преклонного возраста. Пальто ему было велико, и брюки были велики, ботинки - здорово велики, между прочим (вот почему он спотыкается каждую минуту... да).

- Дяденька! - тонким, ультразвуковым каким-то голоском пропищал карлик. - Дай на мороженое, етит-твою-мать!

- Мороженое зимой есть вредно. - Ставский мужественно продолжал относиться к нему как к ребенку...

- ...малолетнему, - неизвестно к чему сказала старушенция и добавила нежным басом: - Мой сын. Сто лет. - При этом бурые зубы ее торчали вперед и глядела она непременно цыганскими глазами.

- Так, слушаю... - от всего сразу поежился Ставский.

- Ща, я токо высморкаюсь. - Зажав нос двумя грязными пальцами, она проделала ловко и гадко важное это дело ("Фу ты... чтоб тебя!" - отвернулся Ставский). - Ну вот, милок. Денег я у тебя взять хотела.

- Сколько? - поинтересовался милок, денег давать, разумеется, не собираясь.

- Все какие есть.

- Понятно, - понял милок, отстраняя карлика, уже самозабвенно игравшего брелоком на молнии его куртки. Карлик сразу оскорбился и заявил:

- Куртка у тебя дутая, сапоги дутые и сам ты весь дутый.

- Ну-ну, - поощрил его Ставский и отправился было восвояси, но настиг его старушечий нежный бас: "Погибнет душа твоя, господине". И замер Ставский, и было ему от чего замереть, потому что как раз об этом думал он, идя по Суворовскому. Кажется, даже успел сказать себе: "Погибнет душа твоя..."

- Откуда Вам известно мое прозвище? - Ставский обернулся.

- Удивляться лучше вовремя, - скучно сказала старушенция. - Цыганка я, вишь. Погадать?

- Не надо. - И опять хотел уходить.

- Чего ж тебе надо? Воланды на дороге не валяются. - Старушенция смеялась беззвучно. Ставский вздрогнул.

- Дядь, а сапоги такие где достал? - заорал вдруг карлик. - С рук небось?

- С рук, - безразлично ответил Ставский и выгреб из кармана деньги - "все какие есть". - Возьмите.

- Оставь, - ухмыльнулась цыганка и добавила протяжно: - Госпо-ди-и-не... - Дернула карлика за руку, быстро-быстро пошла по бульвару - карлик запрыгал за ней, истошно визжа: - Жрать с мамкой неча, жрать обратно неча, с голоду подохнем, сук-кины дети!

- Вы же погадать обещали! - в паузу вклинился Ставский.

- Дуракам не гадаем... - и продолжали убегать. А денег, между тем, на полу-еще-протянутой руке Ставского не было больше. Вот оно как.

- Пропади все пропадом! - И он перешел улицу. Стал на троллейбусной остановке, дождался троллейбуса, сел и уехал. А троллейбус - не посмотрел какой. Впрочем, троллейбус вообще никакой был ему не нужен: Ставский до этого на метро ехать собирался. Но, наверное, забыл. Потому что, кажется, произошло наконец событие "из ряда вон". Произошло же оно бездарно.

- Простите, это какой троллейбус?

- Пятнадцатый.

- Спасибо.

Пятнадцатый троллейбус увозил его от события "из ряда вон". Ставский никак не мог сосредоточиться - хотя бы на том, зачем вообще оказался на бульваре, по самое некуда занесенном снегом. Вышел человек из дому - попал на бульвар: другой конец города. То есть не конец, конечно, - центр города, но от дома все равно далеко. Да-ле-ко-ва-то... Господи-и-ине. Дурацкая какая-то встреча... будет ли продолжение?

Спешу уведомить читателя, что продолжения у этого эпизода не будет и что он никогда не узнает, кем были старушенция и карлик с бульвара. Это ружье не выстрелит. Поговорить, может быть, еще поговорим, но не больше. Прошу считать приведенный инцидент исчерпанным. Автор не совсем уверен даже в том, происходили описанные им события в действительности или были всего-навсего плодом его так-сказать-творческой фантазии. Впрочем, автор не видит причины, почему бы всей этой чертовщине не происходить. Мало ли что происходит вокруг нас! И не такое еще происходит - не искать же в каждой несуразице смысла... Забудем об этом. Простите меня, любезный читатель.

Вернемся лучше к растерянному Ставскому, которого мы оставили едущим пока в троллейбусе. По Москве идет троллейбус, и в Москве снег, снег, снег. Ставский думает о снеге, снеге, снеге - и правильно, между прочим, делает. Думать о том, что случилось на бульваре, ни к чему. Конечно же, это надо понимать как знак... как, может быть, извините за выражение, чудо: цыганка и все такое. Но чуда из этих рук (которыми она, пардон, высмаркивалась в снег) ему не хочется. И верить в реальность старушенции с карликом нет желания. Потому он не очень-то верит. Потому не очень-то верит и автор. Тем более что бывают вещи и похитрее. У нас дома, например, - давно уже, правда, - неизвестно куда пропал огромнейший флакон одеколона. И до сих пор не обнаружился.

Между прочим, Ставского зовут Петр, пора бы уже это сказать. Петр значит "камень". Но слово "камень" не подходит Ставскому, он не камень. Может быть, даже наоборот. А родители, наверное, хотели, чтобы он был камень. Впрочем, это дело прошлое - теперь родители махнули на него рукой и завели себе кота по имени Кот. Отныне Петр живет как-то сам по себе. Когда Кот вырастет, он тоже будет жить сам по себе: у котов так принято. Но пока Кот чудак человек и без конца мяукает. Бог с ним.

Погибнет душа твоя, господине... Это само всплыло в сознании Петра, автор тут ни при чем. Такое всегда само всплывает. Да оно и крутилось уже у Петра в голове: душа, жизнь души, смерть души. Здравствуйте, дескать, гражданин Воланд. Тут вот у меня душа... так сказать. И некуда ее девать. Маленький, видите ли, сентиментальный такой механизм. Он все время работает и все время работает вхолостую. И нету почвы ему, на которой трудиться. Но некому сказать об этом. Начнешь говорить с кем-нибудь - слышишь: "Вы, простите, о чем?" Да ни о чем... это я так, сдуру, живите спокойно, я больше не буду. И живут, как ни странно, спокойно! Так живут, словно и в самом деле нет ничего, кроме того, что явно есть. И ты живи спокойно (мама). Я уже через это прошел (папа). Ой, Петь, ну хва-атит (Наташа, которой было его жалко, и она с родителями переехала жить в страну Израиль)... Вот и все.

Погибнет душа твоя, господине... Вам-то какое дело? Ну, погибнет. Не я первый, не я последний. Нелепый, доложу я вам, поворот: жил человек, жил - никто душой его не интересовался, как вдруг - на тебе! Берется неизвестно откуда чумазая цыганка и озабочивается состоянием души - зимой, в Москве, прямо в сердце, извините, Родины... Озабочивается - и уходит со своим карликом. Хоть-стой-хоть-падай, как сказала бы Наташа. А "господине" - это звательный падеж. Боже, друже, человече... Старче. Приплыла к нему рыбка, спросила: - Что тебе надобно, старче?.. Лучше бы уж рыбка, а то цыганка с карликом. А я б тогда ответил: - Ничего мне не надобно, рыбе (такой у нее, что ли, звательный падеж?), потому как я ни в жизнь не сформулирую того, что мне надо. Хоть меня тут режь. Вроде бы все вообще-то в порядке, а внутри черт знает что происходит. Ну вот... этого только не хватало!

Последнее соображение относилось к контролерам, которые с двух сторон приближались к Петру, - деятельные такие тетки в коричневых пальто и пуховых платках, несущие на своих плечах бремя заботы-о-высокой-нравственности-пассажиров-московского-транспорта. Центурионши Мосгоравтотранса, душой и телом преданные великой идее "обилеченного" проезда каждого москвича-и-гостя-столицы. От них не уйдешь...

- Ваш билетик?

У них и повадки-то садистские: "билетик", видите ли, - не то чтобы, скажем, "билет". Дескать, возьмем-ка мы эту иголочку да загоним ее Вам под ноготочек. Скупые ласки палача... А сами небось уже вычислили Петра из двух десятков обилеченных пассажиров. Опытные, стало быть: глаз наметан!

- Нету билетика, - пришлось отвечать Петру со всевозможной сокрушенностью: понимаю, мол, что преступил, и готов понести заслуженное наказание.

- Штрафик тогда заплатим, - хорошо отрепетированным дуэтом пропели тетки, предвкушая кровь.

"Заплатим" - это так называемое множественное присоединительное. .. нет, множественное солидарности: его любят употреблять врачи. "Ну-с, что у нас болит?" Хотя понятно, что у них-то самих ничего не болит, у меня у одного болит, но врач, стало быть, готов присоединиться и разделить. Тетки тоже вроде как готовы "присоединиться и разделить": скажем, взять на себя часть штрафа. Ну что ж, заплатим так заплатим.

- Вы свою часть платите, - отмежевался Петр, - а мне нечем: у меня денег нет.

- Какую это свою часть? - в четырех глядящих на него глазах загорелись огни-Москвы.

И тут ой какой мягкий, ой какой глубокий и мягкий смех послышался за спиной Петра! Ой какой хороший смех!.. Точным попаданием смех этот в мгновение ока сразил ту самую область естества Петра, которая, по предсказаниям цыганки, должна была скоро погибнуть. Петр немедленно навеки забыл "огни-Москвы" и обернулся на смех. Бледное усталое лицо с глубокими и чуть ли не прекрасными морщинами, аккуратно подстриженные седеющие усики, тонкие и чуть искривленные губы. Берет, забывший, какого он цвета, серое пальто, шарфик в шотландскую клетку. На коленях - авоська с одинокой маленькой плюшкой в целлофановом пакетике. А впрочем, явно не Воланд. И этот явно-не-Воланд смеется - теперь уже только глазами. Но как все-таки замечательно смеется - даже просто глазами!

А Петру между тем уже выкручивают руку: силища у этих контролеров зверская... И Петр возвращается к четырем огням-Москвы, сжигающим его своим адским пламенем.

- Будем платить?

- Вместе? - усугубляет Петр.

- А так вот не надо делать, молодой человек. - Ответ теток не очень подходит к данной ситуации, но у теток этих набор речевых формул не варьируется: он задан раз и навсегда. - Иначе пойдем в милицию.

- Меня посадят? - ужасается Петр.

- Может быть, и посадят, - говорят страшные тетки.

- Тогда я начинаю убегать, - предупреждает Петр и делает несильный предупредительный рывок.

А теткам только того и надо: они тут же повисают на Петре и висят безучастно, как колбаса за окном.

- Сдаюсь, - устает Петр. - Едем в милицию. - И оборачивается в сторону явно-не-Воланда в надежде еще раз услышать смех. Явно-не-Воланд, однако, открывает уже маленький кошелек, достает рубль и протягивает центурионшам. Те не понимают ситуации и, продолжая висеть, негодуют:

- У Вас же есть билет, папаша!

- Это не мой билет, - признается папаша. - Я отнял его у данного молодого человека силой и присвоил. Теперь я раскаялся и плачу штраф.

- За него? - бледнеют тетки, уже немного порозовевшие при виде рубля.

- Как Вам угодно, - уступает папаша.

Тетки отваливаются от Петра и начинают шепотом обсуждать недежурную ситуацию. Явно-не-Воланд держит рубль. Петр смотрит странно на странного пассажира. Обычные пассажиры постепенно включаются в обсуждение инцидента. А у Петра уже щиплет глаза: вот еще новости... не разреветься бы тут: слишком уж как-то это все - ну, не знаю, трогательно. Обидно, трогательно... как?

- Полно, детка, полно. О чем? - говорит явно-не-Воланд, и сделать ничего уже нельзя... На виду у всех по щеке Петра начинает ползти слеза: нервы... да... - Вот и будет, - говорит старик, Петр осторожно вытирает слезу, не отрываясь глядя на него; рубль исчезает из поля зрения, исчезают тетки в коричневых пальто и в пуховых платках, исчезает троллейбус, бульвар, Москва... - Сивцевражек, - поет голос извне, слезы продолжают ползти... - Будет, будет, - утешают Петра, и возникает перед его глазами носовой платок - аккуратный четырехугольник в зеленую клетку, чуть пахнущий то ли мылом несоветским, то ли несоветским одеколоном - несоветским, в общем, образом жизни, и, вытирая слезы, Петр послушно следует за расстегнутым серым пальто и краешком шотландского шарфика...

- Теперь сюда, Петр, - пальто и шотландский шарфик сворачивают в переулок и в скором времени останавливаются перед особнячком с какою-то даже лепниной.

Одномаршевая лестница тоненько эдак поскрипывает и приводит к ничем не обитой двери.

- Так, сюда ваш ватерпруф, сюда шапку - и ступайте в зало, а я чаю поставлю.

Петр ступает в "зало" через внутреннюю какую-то, странную для квартиры арку... арочку и вяло раздумывает о том, почему все сегодня знают, что его зовут Петр. А "зало", между прочим, пустое - нет, почти пустое... нет, совсем не пустое: мебель - простая и громоздкая, пятидесятых каких-нибудь годов, когда еще было слово "гардероб", но уже исчезало слово "канапе". Нормальная московская квартира без затей...

- Без детей, - со смехом поправляют из кухни и оттуда же представляются: - Станислав Леопольдович.

Петр не представляется в ответ: его имя и так всем, по-видимому, известно.

- Вы там садитесь где придется, - гудят из кухни, - я чай ставлю, это серьезная процедура.

Петр садится на стул у стола с маленькой стеклянной вазой, в которой сосредоточенно стоит невероятно живой цветок... вроде бы полевой... вроде бы только что с поля. А слева от стола - настенная книжная полка. И Петр привстает, чтобы рассмотреть книги. Их четыре.

- С библиотекой знакомитесь? - Станислав Леопольдович возникает на пороге с беленьким чайником в руке. - Тут четыре книги. Библиотека поэта, большая серия. Ахматова, Цветаева, Пастернак, Мандельштам.

- Только четыре? - спрашивает Петр и думает: "Маловато, в общем".

- Остальные неинтересные, - объясняется Станислав Леопольдович.

- Вы что же, читали все, какие есть на свете? - это Петр за литературу обиделся.

- Все, - просто отвечает Станислав Леопольдович, с сожалением глядя на Петра, тут же, впрочем, сожаление подавляя. Петр продолжает смотреть на книжную полку и вежливо говорит:

- Очень хорошие книги.

- Скоро еще одна будет - Рильке. Толстый. Страниц четыреста.

- Разве у нас выходил такой?

- Нет, это немецкий. Мне пришлют.

- Вы знаете немецкий?

- Да.

- А еще какие языки знаете?

- Все.

- И бенгальский? - Непонятно, что происходит с Петром: он, кажется, раздражен после глупой сцены с непрошенными, так сказать, слезами.

- И бенгальский, - спокойно отвечает Станислав Леопольдович, раздражение гостя иг-но-ри-ру-я.

- Вы, что же, лингвист?

- Нет, я... ветеринар.

- А животных держите каких-нибудь?

- Держал многих. Но всех отпустил на свободу. Кроме одной собаки. Ее зовут Анатолий.

- Почему же Анатолий?

- А она на Анатолия похожа. Но ее сейчас нет дома. Она к Игорю пошла.

- Игорь это тоже собака?

- Игорь - это человек. Маленький человек, восемь лет ему. Он с первого этажа. У него нет собаки. Только родители, но злые. Они не дают ему завести собаку. Поэтому, когда родители уходят, я посылаю к нему Анатолия. Стоит только родителям появиться на углу Сивцева Вражка - моя собака моментально возвращается сюда как ни в чем не бывало. До сих пор ни разу не попалась.

- А какой она у Вас породы?

- Шут ее знает. Разной. Как-то мы с ней... не думали об этом. Скаучная материя. Вот вы, скажем, какой породы?

- Человеческой, - сострил, что ли, Петр.

- А она собачьей, - исчерпал вопрос Станислав Леопольдович и добавил: - Вы не нервничайте сейчас... Потом нервничать будем. А с Анатолием я Вас за чаем познакомлю. Он чай любит пить - из блюдца. Чай должен быть горячий и сладкий. Я бы Вас еще с кроликом познакомил, его звали Козлов. Но он ускакал в лес и теперь живет там. Наверное, в качестве зайца. Однако я устал держать чайник в руке.

Поставив чайник на стол, Станислав Леопольдович подошел к платяному шкафу, приоткрыл его и достал две чашки - себе средних размеров желтую, а гостю большую зеленую. Потом подмигнул и, запустив руку в недра шкафа, извлек из недр этих крохотную бутылочку без наклейки. В бутылочке, как следовало из его пояснений, был прекрасный ликер, который вот уже много лет сохранялся для какого-нибудь хорошего гостя.

- Знаете, сколько он ждал Вас?

- Наверное, очень долго, теперь таких не выпускают.

- Пожалуй. Мне подарили этот ликер в 1798 году. - Станислав Леопольдович усмехнулся. - С тех пор никто так и не заходил ко мне в гости. М-м... шутка.

Ликер он поставил на стол, к чайнику и чашкам. Потом принес из кухни чайник побольше, блюдечко с нарезанной плюшкой, банку варенья, масло и вазочку, на дне которой лежали две карамели без оберток.

- Кажется, больше ничего нет к чаю. Я бедно живу, видите ли.

- Это грустно, что бедно, - отнесся Петр.

- Да нет! Жить надо бедно. Впрочем, Вам трудно понять... не будем об этом.

- Почему же трудно... мне не трудно понять, я...

- Одеты Вы очень модно - пардон, что воспользовался паузой!

- А надо как? - Петр приготовился к конфронтации.

- А надо - никак. Чтобы не быть иллюстрацией места и времени... это привязывает и лишает свободы. - Станислав Леопольдович разливал чай.

- Я не понимаю, - сказал Петр.

- Я предупреждал, что Вам будет трудно понять. Вы молоды - немножко слишком. Это пройдет.

- К счастью, - пошутил Петр.

- К счастью, - очень серьезно и чуть ли не холодно повторил Станислав Леопольдович, от чего у Петра засосало под ложечкой. - Вы вот... чай пейте - с этими, как их... яствами. И сейчас будем открывать ликер.

Пробка на бутылочке оказалась притертой - Петр никогда не видел ничего подобного на посуде такого назначения - и не поддавалась.

- Можно я попробую? - предложил он, покрутил бутылочку в руках, потряс ее, подергал за пробку. Пробка не поддавалась. - А тогда надо подержать ее под горячей водой - и легко будет открыть.

Станислав Леопольдович проводил его в кухню к огромному мраморному умывальнику и стал лить на горлышко бутылки кипяток из чайника, однако никаких перемен не обозначалось. Петру начинала уже надоедать вся эта возня вокруг ликера, тем более что он и вообще-то ликеров не любил, так что оценить достоинства данного “прекрасного ликера” все равно бы не смог.

- Но это действительно прекрасный ликер, - возразил Станислав Леопольдович, читая мысли Петра, и улыбнулся: - Надо же, досада какая!..

И Петру сделалось его жалко: смешные они люди, старики, и трогательные с этими своими “цацками” - ликерами незапамятных времен и прочее, и прочее... “Бахнуть ликер об умывальник мраморный - и дело с концом. Чтобы уж никаких больше проблем”, - подумал Петр, неловко эдак повернулся и - бах!... Бутылочка выскользнула и, ударившись об угол умывальника, разлетелась вдребезги. Крохотная липкая лужица со странно правильными очертаниями (“загустел ликер-то...”) нарисовалась возле туфель Станислава Леопольдовича, который произнес: “Так-ну-и-ладно” - и, покачав головой, проследовал в “зало”.

Петр поплелся за ним. Он устал уже бесконечно: надо как-нибудь отсюда... что-то тут неловко все и ни к чему... зря я вообще сюда и так далее, - тускло обозначалось в его голове. Между тем опять сели за стол. Молчали. Петр не поднимал глаз и вдруг ни с того ни с сего произнес:

- Ужасна, ужасна жизнь.

- Вы полагаете? - безобидно, вроде бы, начал Станислав Леопольдович, а закончил обидно: - Просто, видите ли, как аукнется... Относитесь Вы к ней ужасно - вот она и ужасна для Вас.

Петр смолчал, восприняв это заявление как обиду по поводу разбитой бутылочки.

- Да бог с ней, с бутылочкой, - не в первый раз уже поймал его мысль Станислав Леопольдович. - Не о бутылочке я вовсе.

- А о чем Вы вовсе? - без интереса спросил Петр, уйдя уже в сердце своем из этого дома.

- О чем? Да вот... ушли Вы отсюда, например, рановато: не все еще случилось. Ситуация, так сказать, не исчерпана - она, я полагаю, начала только вырисовываться, а ведь интерес в подробностях... или как по-Вашему?

"Никак", - хотел сказать Петр, но опять смолчал, потому что до конца не понял, о чем он, Станислав этот Леопольдович.

- Люди живут быстро. Вы не замечали? - продолжал раскачивать его тот.

- Быстро - это... это Вы что имеете в виду? - разговор надо было поддерживать, а чай, между прочим, остывал, и чая, между прочим, хотелось. С плюшкой. И с вареньем.

- Вы пейте - с плюшкой и с вареньем, а я в виду вот что имею...

- Вы телепат? - не выдержал Петр.

- Телепат, - скучно согласился хозяин, - или, - веселее продолжал он, - просто немножко более внимателен... медлителен, я хочу сказать, чем Вы.

Петр пил чай.

- М-да... внимателен и медлителен. Впрочем, на самом деле и я недостаточно внимателен и медлителен, раз успел уже Вас запустить. Угу, - кивнул он на опять не понявший реплики взгляд Петра. - Я запустил уже Вас. Я допустил, что Вам сделалось со мной - ну, тоскливо, скажем. Не протестуйте, голубчик, - к чему протестовать? А между тем фокус-другой я бы мог Вам показать - дело, как говорится, нехитрое. Но это, видите ли, слишком уж немудрящий путь, мне стыдно таким путем идти к сердцу Вашему. Да и не надо Вам, чтобы таким путем... Вы же человек тонкий, а?



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Книга теней (1)

    Книга
    Когда кто-то спрашивает меня: "Что такое колдовство?" или "Что такое земная магия?", на ум приходят тысячи удивительных вещей, но человек, который задает вопрос, обычно хочет получить короткий и ясный ответ.
  2. Книга о странном Спомощью метода «сохранения»

    Книга
    С помощью метода «сохранения» исследуются загадочные и необъяснимые явления древней и современной истории. На основе доступных источников автор излагает свой взгляд на загадочные китайские пирамиды, Филадельфийский эксперимент, обстоятельства
  3. Книга отсканирована и отредактирована не полностью

    Книга
    В качестве отклика на многочисленные письма, полученные от тех, кто прочитал мои первые две книги, следует отметить, что не все Толтеки одинаковы и далеко не каждый человек, вступающий на Путь Воина, является Толтеком.
  4. Книга первая (27)

    Книга
    ) (с. 54) 4. Неизвестно, какой из двух монашеских укладов предпочитал греческий, дославянский Хилендар (Эгейское море спокойно только по воскресным дням и по праздникам.
  5. Книга учителей cодержание

    Книга
    Когда я встал на путь, жизнь моя превратилась в море возможностей, и с каждым годом его берега ещё больше расходятся Скоро их не будет видно совсем - они исчезнут, и тогда это море превратится в океан.

Другие похожие документы..