Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Тематика курсовых работ'
24. Конституционно-правовые основы участия органов государственной власти субъектов Российской Федерации в противодействии экстремистской деятельност...полностью>>
'Урок'
Монголы жили в юртах - легких домах из жердей и войлока.При переездах юрты разбирали и грузили в повозки.Монголы были неприхотливым и очень терпеливы...полностью>>
'Документ'
Новые экономические условия потребовали от компаний, работающих в области управления недвижимостью пересмотреть принципы работы с персоналом. Как опти...полностью>>
'Программа'
постановление Кабинета Министров Республики Татарстан от 24.01.2002 № 28 «О Концепции «Повышение безопасности дорожного движения в Республике Татарста...полностью>>

Жили-Были «Дед» и «Баба»

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Жили-Были «Дед» и «Баба»

«Защити нас, ЦК и Лубянка,

Больше некому нас защитить!»

Станислав Куняев.

ВАЛЯ И ВАНЯ

А как дружно они жили! Пришли на работу в отдел транспорта ЦК Компартии Украины почти в одно время, помогали друг другу постигать азы непростой и очень специфичной аппаратной науки. Специфика – хорошо, но гораздо важнее - оставаться человеком: не подличать, не подставлять, не закладывать друг друга. Наоборот - страховать, выручать, когда надо – плечо подставить. Жизнь в аппарате - не сахар, одна из немногих отдушин – постоянно чувствовать, что рядом, в одной комнате - порядочный человек. Тогда можешь смело считать: тебе повезло! Они считали, им обоим повезло! Могла ведь судьба и по-другому распорядиться. А так – и в шахматы в обеденный перерыв, и семьями в отпуск в дом отдыха в Гантиади, в солнечную Абхазию, Страну Души.

Отдохнули, что ты! Катранов ловили, перед ужином накрывали на летней кухоньке, весь дом отдыха сходился на посиделки при луне. Винцо местное в селе у знакомого дедушки Чавчавадзе брали, а то и чачу, помидорчики сладенькие, душистый перчик, киндзу, лаваш горячий, только что из жаровни, персики, виноград – красота, в самом деле – Страна Души! Все вместе, с детьми, ездили на озеро Рица, в черных бурках, верхом на лошадях, перепоясанные патронами, как в кино, фотографировались на перевале. Шашлык кавказский в ресторане «Поплавок», почти на воде, на самом озере, руку только протяни - вода. Холодная, правда, восемь градусов, не покупаешься.

Приехали в сентябрьский Киев – неуютно: дожди, ветер задувает, гонит по улицам пожелтевшие осенние листья. А они – черные, отдохнувшие, люди на улицах оглядываются, головами качают. Впечатлений на целый год. Повезло, что говорить. Да каждый, кто тянул нудную чиновничью лямку, скажет вам, как нелегко подгадать отдых вместе, в одно время, когда в одном отделе и должен подменять коллегу.

И квартиры в новеньком цэковском доме, на Чкалова, получили одновременно, жалели только, что оказались на разных этажах. Переезжали зато вместе, сначала Валентина в одну из суббот перевезли, а после, через неделю – Ивана. Специально подгадали, чтобы два раза погулять. Могли б ведь, если честно, и за один раз управиться. Хоромы достались шикарные - большие, просторные, с улучшенной планировкой, балконы в каждой комнате, на кухне – застекленная лоджия! Жены не могли нарадоваться, даже поплакали немного. Четырехкомнатная – Валентину, у него дочка уже замужняя, две семьи получается, и трехкомнатная – Ивану, его малая в девятый класс тогда ходила.

В совминовских и цэковских домах, известное дело, после вселения не надо заниматься ремонтом: все вылизано, подогнано, выскоблено набело. И старая мебель на фоне светлых стен с образцово-показательной, хоть на выставку, побелкой, конечно же, не смотрелась. Жены дружно решили эту рухлядь в новый дом не брать. Так что, им – новые хлопоты.

И здесь повезло: Иван, еще по работе в Киевском горкоме партии, был вхож к самому директору «Киевмебели» Николаю Пристайко. Тогда – не то, что сейчас – нашлись бы только деньги, пойди и купи, что хочешь. Одна фирма на весь Киев, туда весь город на поклон к директору ездит.

Делать нечего, и они, предварительно созвонившись, поехали на базу – на самую окраину, на выселки, в конце Оболони. Конечно, не с пустыми руками - взяли литр финской водки, в своем буфете – разных дефицитов типа карбоната, корейки, копченостей, каких давно в обычных магазинах не было. Николай оказался своим в доску мужиком, и они договорились, что через неделю сюда приедут их жены, которым покажут образцы мебели и помогут выбрать. В то время, кто помнит, чтобы приобрести в магазине элементарную софу – желающие записывались в очередь, два года каждую неделю ходили отмечаться, да и то не всегда добивались положительного результата. А пропустил хоть раз свою очередь, не пришел на перекличку – привет! Так что мебель и все прочее для новых квартир - доставали совместно.

По вечерам ходили друг к другу на чай или поужинать, а то и стаканчик вина пропустить. Теперь, вспоминая те блаженной памяти времена, спрашиваешь себя: да неужели и вправду такое могло быть? Вот так, запросто, в тапочках и халатах шныряли по нескольку раз то в одну, то в другую квартиру? По утрам ребром монеты или ножиком стучали по трубе легонько, чтобы соседи не ругались, хоть и свои все, с одной работы – тем более неудобно. Такой условный сигнал: выходим, мол, встречаемся на улице.

Их дом, как и многие цэковские, расположен территориально почти в центре, но очень неудачно - в глубокой яме перед площадью Победы. На редкость неудобно в любую сторону добираться. И транспорта общественного никакого – чеши под гору пешкодралом! Может, когда выбирали площадку под строительство, рассчитывали, что все на машинах будут ездить - на служебных или личных. Тогда тех, кто имел в личном пользовании автомобиль, пренебрежительно называли «частниками». В их доме на все 320 квартир – три или четыре авто, из них две – с инвалидным приводом. Правом вызова служебной «Волги» пользовались, начиная с заместителя заведующего отделом. Дом же на Чкалова заселили преимущественно инструкторы и заведующие секторами.

Так что другой альтернативы, как любил говорить их новый генсек М. С. Горбачев, не было. Приходилось добираться пешком. Из общественного транспорта в их микрорайоне курсировал только 71-й автобус — очень редко и по неудобному маршруту, с остановками у каждого столба. А ведь стратеги из строительного управления ЦК могли запросто выбрать любую площадку в Киеве, никакой райисполком перечить бы не стал – зачем связываться, себе дороже! Иван и Валентин часто обсуждали эту проблему, особенно по пути домой, да еще в ненастную погоду, каждый раз теряя по сорок минут времени. Валентин как-то высказал, что делается так специально – вроде бы и на общих основаниях дом стоит, и не каждый его увидит – в глаза не бросается, чтобы лишних разговоров о якобы имеющихся привилегиях для партработников, номенклатуры, не возникало. Оно, может, и так, только очень уж помпезно выглядела их 16 этажная нарядная башня на фоне старых, поистрепавшихся, давно не ремонтировавшихся фасадов рядом стоящих кирпичных «сталинок» и «хрущевок».

Потом, много позже, поняли: все, что входило в компетенцию управления делами ЦК – всемогущей и бесконтрольной организации-монстра, которая полностью и целиком к тому времени разложилась, – делалось халтурно, бардачно, лишь бы с глаз долой да из сердца вон. Садился в казенную «Волгу» с форсированным двигателем какой-нибудь начальник — и через пять-десять минут на месте. Площадку одним глазом окинет: хорошее, вроде бы, местечко, сколько мы сюда от Крещатика добирались, пять минут? Чего еще надо? Утверждаем! Люди о таком всю жизнь мечтают! А что кто-то мучиться будет, и в снег и в дождь, проклиная этого начальника — так это уже его проблемы. Нам наплевать и забыть – нас оно не касается.

Итак, сначала до Ярославового Вала, потом спуститься по Свердлова, вверх - через Пассаж, здесь в молочном, на Заньковецкой, обязательно выпить кофе. Своеобразный ритуал, традиция, для этого и выходили раньше на десять минут. Надоедал только беспорядочный наплыв полусонных студентов консерватории, толкающихся здесь с утра до вечера, за ними не протолпиться, все друг друга пропускают вперед, да по три - четыре двойных половинки каждый заказывает. Люди на работу опаздывают, а эти бездельники с немытыми волосами и в грязных штанах никак не проснутся!

Ну, и дальше - мимо театра имени Франко, по примитивной деревянной лестнице, которую они в шутку называют венецианской, - на родную Орджоникидзе1. Обойдем знаменитый дом «с химерами» архитектора Городецкого – и прямиком в так называемое «белое здание» ЦК, где размещаются отраслевые отделы.

И со зданием им повезло как! В их «белом» — вольготно себя чувствуешь. Не то, что в «сером», главном, где кабинеты всех секретарей, самого Щербицкого В.В. Здесь же - ведущие отделы: общий, пропаганды, организационный. Короче, одно начальство, которому лучше на глаза не попадаться. Одно начальство! И сидит оно там до восьми вечера минимум, так что подчиненные тоже раньше не могут уйти. Руководство сидит, так и ты должен бдеть, а вдруг – понадобишься! Даже если делать вообще нечего, все равно брюками пол подметаешь.

А каждое утро, без пятнадцати девять, не позже, но можно и раньше, - снова в мясорубку. Мужики в главном, сером здании, на одном энтузиазме держатся, и завидуют, наблюдая из окон, как из «белого дома» народ, сразу после шести вечера, тоненькими ручейками журчит в сторону города или цэковского буфета. Вечерами течение такого ручейка не то, что по утрам – смотреть не на что. В раннюю пору - размашистым бодрым шагом, неся в руках пиджаки, если летом, широко и уверенно движется толпа, так что сверху представляется, будто плывет большое розово-голубое марево. За несколько метров пиджаки дружно надеваются, волна разбивается о порог, новая немедленно набегает ей вслед. И так все пятнадцать минут до начала рабочего дня. Ровно в девять – сколько не выглядывай в окно: ни одного человечка, только стук слышится каблучков какой-нибудь припоздавшей секретарши – проспала, или транспорт подвел.

1 Сейчас – ул. Банковая. – Здесь и далее – примечания автора.

Что-то в этом есть оптимистичное, когда ощущаешь себя частицей единого организма, машины, все детали которой работают четко, дружно, как часы. И не какого-то там периферийного, второразрядного, а самого главного и властного в республике! Недаром на каждом собрании и совещании постоянно твердят: в аппарат ЦК отбирают лучших из лучших, самых достойных и подготовленных, трижды проверенных и просвеченных насквозь, до десятого колена включительно! Напоминают не для красного словца, а чтобы чувствовали колоссальную ответственность за свою работу и поведение в быту, за престиж организации, которую доверено представлять, и чтобы никогда не забывали о высокой чести, оказанной им партией.

Как могли, оправдывали высокое доверие, справедливо считая, что им повезло в жизни. С Иваном Бабенко часто на досуге рассуждали, как все чудесным образом совпало. Интересная, престижная работа, хорошая зарплата, какие-никакие льготы связи, и коллектив подобрался что надо! У других – одна из перечисленных составляющих в наличии – уже праздник, жуткое везение. А у них с Иваном – надо же – все совпало и сошлось счастливо!

Примерно так когда-то думал и чувствовал Валентин Дидух, «Дед», как его называли в аппарате ЦК, только с тех пор много воды утекло. И сейчас, почти бегом спускаясь по черной лестнице, желал только одного: чтобы не встретиться в лифте со своим другом и сослуживцем Иваном Бабенко, с которым они сидели в одном кабинете и так любили когда-то ходить вместе на службу. И хотя через час они обязательно сядут друг против друга на четвертом этаже «белого» здания ЦК, но пусть это произойдет через час. А лучшее время до начала работы, сегодня, по крайней мере, Валентин проведет один, без Ивана.

Нет, не ссорились, не скандалили, тем более, не интриговали, иногда все еще закрывались на обеденный блиц и занимали друг другу очередь в лавке на хозяйственном дворе, где инструктор имел право за свои кровные два раза в неделю купить кусок свинины чуть дешевле, чем в обычном магазине. То есть, внешне все оставалось по-прежнему и, как всегда, коллеги шутили, указывая на таблички: смотри, действительно – «Жили-были Дед и Баба». Так обыгрывались их фамилии - Бабенко и Дидух. Банальная шутка, местный фольклор, поначалу льстило, теперь же Валентина, например, раздражало. Тем более, что их кабинет знал каждый в аппарате и часто можно услышать: «Поднимешься на четвертый этаж, мимо кабинета Деда с Бабой, первый поворот направо…»

Сегодня, кажется, пронесло: во дворе - никого, и с лифтом разминулся удачно. Дожился: огородами из родного дома приходится пробираться. И когда это началось? Еще в прошлом году выходили вместе, обсуждали, куда детей из чернобыльского Киева на лето отправлять. Потом, постепенно, накапливалась нервозность, раздражала неспособность по-современному, по-перестроечному мыслить. Впервые проявилось, пожалуй, когда в Киев приехал Горбачев вместе с Раисой Максимовной. Иван - сидим к тому же рядом в столовой - зло бросил в ожидании традиционного овощного супа:

— А за какие деньги он жену за собой таскает? Ты ведь, когда в командировку едешь, супругу не возишь за партийный кошт?

Обычно отмалчивавшийся сосед по столу Игорь Филиппенко, член партийной комиссии ЦК, карающего органа - их, «народных мстителей», которого все побаивались, поддержал Ивана:

-- Командировку ей выписывают в Общем отделе ЦК КПСС, суточные – по высшему разряду, проездные – не то, что тебе, - в купейном вагоне. Канцелярия наша ей печати штамповала, оттуда и знаю.

- Эти, курва, наработают! – громко, на всю столовую выругался Иван своим «трубным», глухим басом. На них зашикали.

Валентин тогда к Горбачеву присматривался, он ему импонировал. И то сказать, после старческого маразма Брежнева, Андропова и Черненко любой нормальный, адекватный человек гением покажется. Даже то, как Горбачев передвигается, чисто внешне – жестикулирует, разговаривает, раскованно себя держит. Да что – по часу говорит человек без бумажки! А раньше ведь как шутили: Брежнев питается от батареек, а Черненко – от сети, из кабинета выйти не может, провода не хватает. И то сказать – под кабинет ему палату больничную переоборудовали, оттуда и управлял страной. Да кто там управлял? Несчастье! Кому, скажите, приятно, когда тобой, да что тобой, - огромной страной и партией руководят законсервированные старцы, мозги у которых давно усохли! Стыдоба, весь мир насмехается!

«Ну, не понимаешь ты, - грустно думал Валентин, - не дано тебе понять, что в Европе, да и во всем мире, супруга лидера государства – первая леди - не кукомой дома сидит, а участвует в общественной жизни, как в Англии или Штатах. Селюк ты, как был, примитив …»

Самое удивительное, что многие в аппарате считали так же. По ЦК ходили упорные слухи, что Щербицкий в упор не воспринимает молодого генсека, а тот затаил злобу, но никак не может сковырнуть, силенок не хватает, кишка тонка.

— Говорят, она в кабинете В.В. и политбюро проводила, - вставил кто-то.

Это заявление встретили дружным хохотом, все знали отношение их патрона к слабой половине. Да он и на дух не переносил, чтобы к нему на доклад бабы ходили. И для Валентины Шевченко – землячки из Днепропетровска, которую знал много десятилетий, долго и мучительно делалось исключение, прежде чем ввести в политбюро. И если бы Москва с новыми веяниями не вмешалась, не настояла то, не известно, чем бы все закончилось.

— Ты-то как сам считаешь?

— Думаю, хорошо, что Валентина Семеновна у нас есть, она и займет гостью, - дипломатично, как ему показалось, ответил Валентин.

Этот разговор происходил как раз в день начала визита нового Генсека в Киев. Валентин решил не вступать в спор: зачем зря пикироваться, разве таким долдонам что докажешь? Себе во вред только. Тем более, и самому многое не ясно, хотелось бы, конечно, чтобы все постепенно менялось, да кто его знает, куда повернет. После смерти Сталина - сколько шуму: тело из мавзолея вынесли, да все на круги своя со временем вернулось, успокоилось. Как они шутили между собой: культа нет, но служители остались.

Тогда, в столовой, тот разговор, первая, по сути, сшибка, столкновение мнений – многое предопределил. И то, что он, Валентин, сразу отказался, не захотел поддержать общепринятую линию, преобладавшую в аппарате, пусть и смолчал, но остался при своем - свидетельствовало о робкой, неосознанной до конца попытке иметь собственную позицию. В дальнейшем, он так считал, оно и помогло выработать линию поведения. А именно: ни с кем и ни в какие споры не вступать, отделываться общими фразами, шутками, репликами типа – ты же сам видишь, то ли еще будет, ни в какие ворота не лезет и пр.

Сам же по утрам, оглядываясь, бегал в дальний от дома киоск, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых, за свежими «Московскими новостями», старался не пропустить ни одного номера «Огонька» и «Нового мира». Читать подпольную, как он называл, прессу приходилось украдкой от Ивана, в основном, дома, по вечерам. Тем более, «Новый мир» осиливал с трудом - тяжело давался, все-таки чувствовалась нехватка подготовки. Да и память неприспособленна для такого рода нагрузок. Завел себе специальную тетрадь, две папки унес с работы домой, куда статьи из периодики подшивал, фломастером подчеркивал главные мысли, делал пометки на полях. Впервые, может быть, так остро почувствовал нехватку образование.

И то сказать – в Институте Гражданской Авиации, который окончил исключительно ценой морально-волевых усилий, постиг в совершенстве два курса: науку преферанса и любви. Девушкам он нравился, как говорила одна из его верных боевых подружек, изначально и до конца. Да и как пройти мимо смуглолицего брюнета, ростом за сто восемьдесят, всегда аккуратно причесанного и одетого, вежливого, внимательного, не нахала, больше молчуна, чем заводилу компании!

- Тебе, - наставляла она, - ничего не надо говорить и обещать. Молча смотри, глаза только пошире открывай, и все девушки - твои.

Кто-кто, а уж она знала в любви толк! И сколько раз Валентин с благодарностью вспоминал ту науку, когда, действительно, иногда, не сказав ни слова, он без труда уговаривал в постель очередную красавицу. Мужики на курсе относились весьма сдержанно, если не сказать, настороженно, считали везунчиком, несерьезным человеком, с которым дружбу водить опасно. Скажите, кому понравится рядом субъект, на которого женщины сами вешаются?! А он, полагая, что так и должно, меняет их через два дня на третий. Согласитесь, терпеть такого типа – по меньшей мере, неразумно.

Валентин свыкся, давно не испытывал угрызений совести, количество побед зашкалило мыслимые пределы и, если сказать правду, поднадоело. Он, как мог, сторонился, волынил, особенно первые после женитьбы годы, но окончательно завязать с интрижками на стороне так и не сумел. Как-то стал замечать, что и уже не может без разнообразия, тянет каждый раз на новенькое приключение. Постепенно двойная жизнь вошла в норму, и он ее воспринимал как неизбежное, хоть и несколько обременительное, занятие.

Более того, все эти штучки-дрючки - недосказанность, многозначительная задумчивость, а то и просто откровенная ложь, но без злого умысла, манипуляции с голосом и глазами, тяжелые вздохи - настолько вошли в привычку, что он и с мужиками на работе, да и просто в общении, охотно пользовался. Сначала - бессознательно, а потом - откровенно преследуя свои цели. Не то, чтобы лгал из корысти, часто и непринужденно импровизировал, немного придумывал, чуть-чуть выдумывал, но также, как и с женщинами, никогда не раскрывался до конца. В аппаратной работе, где процветали наушничество, интриги, нашептывание и натравливание друг на друга, эти качества оказались весьма кстати.

Валентин настолько свыкся с двойной жизнью, что не представлял, как можно иначе, все проходило будто невзначай, само собой и без усилий с его стороны. Когда началась вся эта свистопляска - Горбачев, перестройка, новое мышление, гласность - выплеснулось столько чернухи и злобы, что лучше и самое правильное было, как ему казалось, затаиться, пусть даже на время, пока. Свое мнение высказывал только по необходимости, отделывался общими фразами из передовиц «Правды», то есть, не выскакивал и не светился без крайней надобности. Тем более, когда вокруг царил невообразимый хаос и газета «Правда» (!) то и дело запускала шарады - понять ничего нельзя. Сегодня – одно, завтра – почти противоположное. А как же по-другому? Орган колебался на ветру перемен вместе с партией. С той же амплитудой, с той же робостью и неустойчивостью.

Иван, нафаршированный догмами в лучших традициях политпросвета для домохозяек, читая и почитАя только «Правду», доводил себя порою до истерики, когда сталкивался с явными противоречиями. Вот и сегодня, когда Валентин вошел, Бабенко находился уже на месте. Это легко угадывалось по огромному облаку сизого ядреного дыма папирос «Беломорканал», которые на весь ЦК курил только он. Валентин сразу увидел небрежно отброшенную в сторону газету с огромными вопросительными знаками красным карандашом, что означало новый тур их бесплодной и, главное, никому не нужной дискуссии. К счастью, зазвонил телефон, Иван снял трубку.

— Любовь Ивановна, - забубнил он хриплым прокуренным голосом, - Любовь Ивановна, мать вашу ети, я у вас, бл…, последний раз спрашиваю, ети-ети, когда будет сводка, так-перетак, вы не играйтесь с огнем, бл…, Любовь Ивановна! Вы что, бл…, меня завтраками кормите, ети-ети в печень, вы с ЦК партии в игрушки, мать вашу, играть вздумали, я вам, бл…, последний раз, ети, докладную, бля.., накатаю на вас!

Любой нормальный человек, услышав такую тираду, а орал Иван Бабенко аж слышно на третьем этаже, мог подумать, что он, по крайней мере, попал не в то учреждение, ибо не должны в цитадели всех коммунистических штабов так кричать и выражаться. На самом деле, это был стиль работы куратора железнодорожного транспорта ЦК Ивана Бабенко. Прежде, чем внедриться в «белое» здание на улице Орджоникидзе, не один год отдал производству, вышел и пробился из самой гущи масс. Начинал со знаменитого пролетарскими традициями железнодорожного депо Киев-Пассажирский. В этом трудовом коллективе его и воспитали, здесь он долгое время возглавлял парторганизацию. И хоть потом прошел и райком, и горком партии, трудовая закалка въелась намертво.

Его манеру - разговаривать (мат через слово), беспрестанно курить (крепкие папиросы) знало и начальство, и все, кто с ним общался по работе, в данном случае - Любовь Ивановна из Министерства транспорта. И не то, чтобы прощали, просто не обращали внимания, привыкли, тем более что сам по себе Бабенко был, в принципе, нормальным мужиком. А со словами, которые у него служили связками между другими словами, он упорно и каждодневно боролся, глотая их окончания, так что разобрать что-либо из его словесных тирад не представлялось возможным.

И подумать только: низкорослый такой крепыш, с вьющимися когда-то волосами, теперь - одни залысины - и такой густой, как из трубы, голос. К нему снисходительно относились и в Зализничном райкоме комсомола, где он был заведующим, а потом и секретарем по рабочей молодежи, и позже, в горкоме, и в партийных органах, называя вечным инструктором.

— Валя,- заорал он, едва положив трубку,- ну где же ты утром был, я тебя ждал до четверти девятого! Ты только посмотри, что газета наша пишет! Неужели Горбатый их так прихватил? - протянул полосу, подчеркнутую красным карандашом.

«Вот как раз делать нечего, как тебя ждать, киоскерша знакомая оставила «Огонек» свежий и «Московские новости», если не выкупишь – оторвут с руками. Теперь в обед бы от тебя оторваться, Коля Воробей из отдела пропаганды обещал листок из «Саюдиса» дать почитать – о пакте Молотова-Риббентропа. После этого дурдома – какое счастье побыть одному, пройтись, подумать, поразмыслить о прочитанном и услышанном. Ты же со своим нытьем про то, как компартию зажимают, все настроение испортит!»

А вслух сказал:

— Да ты бы наши газеты посмотрел, молодежные, например. «Козу» или «МУ»2. Одна ведет дискуссию про цвет флага, другая - интервью с Черноволом печатает.

2 «Комсомольское знамя», «Молодь Украины» - популярные в то время республиканские молодежные газеты, сокр. – по первым буквам логотипов.

— Придурки, бля, во всю голову, на фиг, да ты читай, - Иван, как всегда, не слышал собеседника.

«Правда» критиковала один из горкомов партии в Одесской области за то, что молодому священнику, отцу Дионисию, не разрешили справить молебен при захоронении обнаруженных местными комсомольцами могил солдат, погибших во время войны.

— Ну что, блин, понял, как партийные кадры своя же родная газета по мордасам хлещет! Еще Ленин говорил, насколько вредно заигрывание с Боженькой. Я вот что не пойму, Валя. Горбач, ети его в душу, раз семь уже собирал главных редакторов, выволочку им, козлам, устраивал, с наших партийных позиций, на день-два успокаиваются, а потом - опять пуще прежнего. Вот скажи, как такое может быть?

— И все это льется потоком,- на всякий случай поддакнул Валя. Снова зазвонил телефон Ивана, но уже другой - домофон, «матюгальник», как они его называли между собой. Прямая связь с заведующим отделом. Бабенко среагировал в стиле, которому позавидовал бы прославленный вратарь киевских динамовцев Евгений Рудаков.

— Алло! Слушаю Феликс Петрович! Хорошо, буду тише, записываю…

«Утренняя разминка», - догадался Валентин.

Иван Бабенко курировал железнодорожный транспорт, и львиная доля его рабочего времени уходила на обеспечение билетами всех, кто к нему обращался. Для этого в ЦК имелась своя касса, и известная всему аппарату Наталья по запискам Ивана обилечивала едва ли не пол-Киева. Система такая потому, что в кассах вокзала билетов днем с огнем не найти, раз и насегда проданы, причем, на все направления и поезда, на любые дни. Зато спекулянтам – раздолье!

А как же инструкторам, к примеру, в командировки ездить? А в отпуск? А если хороший знакомый или родственник обратится с просьбой помочь? Да что там инструктора! А если кто - из управления делами, а вдруг начальству билеты понадобятся? Оно-то, начальство, как раз все прекрасно понимало, но старательно делало вид, что ничего не замечает и не ведает о том, что творится в их цэковской кассе, куда уходит бронь. Однажды на партсобрании аппарата как-то неожиданно всплыла нежелательная тема, все затаились.

- Билеты? Какие билеты? Вы что там, спекулируете билетами? Партком, немедленно разобраться и доложить!

Тем не менее, каждый следующий день для Ивана начинался, как и всегда, сбором заявок. Так как и у членов политбюро, и у секретарей, заведующих отделами, не говоря уже про прочих, рангом пониже, - целые толпы родственников, которые, особенно в летнее время, куда-то бесконечно перемещаются в поездах с купейными и спальными вагонами.

Хорошо, Валентин, курирующий авиатранспорт, сообразил, как соскочить с авиабилетов, на выбивание которых уходило добрых процентов восемьдесят рабочего времени. Он постепенно передал всю работу по обслуживанию аппарата на кассу той же Наталье, оставив себе наиболее, как он говорил, ответственную часть: руководство самого высокого ранга, начиная с секретарей ЦК. Поручить такую клиентуру кому-то – чрезвычайно опасно. Один прокол – и с тобой могут попрощаться. Да и глупо было: так - ты на виду, нужный человек, обслуживаешь руководство. При случае о тебе могут вспомнить, отблагодарить, скажем, повышением каким. Для начальства у Валентина имелся специальный резерв, пара-тройка прикормленных нужных людей, которые помогали – не бескорыстно, понятно. А сколько случаев возникало, когда надо среди ночи вдруг кого-то отправить, и обращались к нему, Валентину, и знали – он никогда не подведет. Остальные – «все смертные» - шли через Наташку, она тоже своя в доску. Это он привел ее в ЦК, из рядовой стюардессы человеком сделал.

— Валя, тебя шеф вызывает, - Иван, наконец, закончил записывать наряды руководства.

Шеф, понятно, интересовался сегодняшним совещанием с литерным составом пилотов и персонала, которые будут обслуживать В.В. – так в аппарате называли Щербицкого - в поездках в Москву и Крым, намеченных на текущий месяц. Просмотрев документы и сделав несколько несущественных замечаний, он спросил:

— Вы кандидатуру на место Марченко подбираете?

— Конечно, три человека нашли, на выбор. Могу доложить завтра, когда справки-объективки будут готовы, есть подходящие кадры…

— Пока отложите эту работу, - шеф выразительно, дольше, чем обычно, посмотрел в глаза Валентину.

Он не спешил возвращаться в кабинет, сквозь открытые двери которого выползало огромное сизое облако дыма и слышался рев Ивана:

— Я вас изнасилую когда-нибудь, Ольга Юрьевна!

Что-то крылось за всем этим, больно странно шеф посмотрел. После сокращения Толи Марченко, который вел автомобильный транспорт, Валентин с Иваном разделили его обязанности, но шеф договорился с секретарем ЦК о кандидатуре еще одного инструктора. «Видимо, где-то, на каком-то этапе, не сработало». Такой пинг-понг процветал в аппарате. Из Москвы, то есть, из ЦК КПСС, присылали директиву о сокращении. В Киеве ее выполняли, в срок докладывали. Через некоторое время запрашивали дополнительную единицу, в Москве делали вид, что ничего не замечают, закрывали глаза, соглашались с предложением ЦК КПУ.

Так было до Горбачева. Сейчас же, после его темпераментных выступлений о необходимости сокращения аппарата, двигавшееся колесо начало притормаживать. «С него, козла, станется, - говорил Иван, - под сокращение попадем, что тогда прикажешь делать?»

Валентин закурил сигарету «Мальборо», первую за день, обычно до обеда держался, несколько раз с наслаждением вдохнул приятный аромат. Вот неудобство: приходится постоянно прятать от Ивана нормальные сигареты. «Стреляет» безбожно, ему ли не все равно, «Беломором» всю жизнь травится! И с вопросами провокационными пристает: «И где ты только их достаешь?» — намекая на то, что на зарплату инструктора - 280 рублей - много таких сигарет не купишь. С утра Валентин обычно не курил, старался дотянуть до обеда, но сегодня не получилось…

— Ты скажи мне, - встретил его вопросом в лоб Иван, - если партия такая плохая, если коммунисты такие тупые, почему же тогда мы войну выиграли? Как за такое короткое время восстановили разрушенное хозяйство? Кто, в конечном итоге, дал право бичевать партию и страну?! - зычный голос Ивана срывался на фальцет, видно, он себя совсем загнал неуемным политиканством.

«Да не помешался ли он совсем? Или – на грани?»

Валентина спасла от ответа и очередной порции отрицательных эмоций стремительно, как всегда, ворвавшаяся в кабинет кассирша Наталья.

— Привет, мужики! — она пожала каждому руки, сначала Ивану, он ближе сидел, потом, немного задержав руку, Валентину.

Он тоже немного задержал прохладную руку и пощекотал пальцами ладонь. Такой у них был ритуал.

НАТАЛЬЯ

Пепельные волосы, чуть раскосые глаза цвета спелого миндаля, скуластая, с выразительным ртом, фигура, что называется, в теле - такие нравятся мужчинам. Облегающее платье с глубоким вырезом на груди, чтобы возбуждать их любопытство. Подвижное и сильное тело, выросла в селе, любая работа горит, а готовит как! В кассе колготня каждый день несусветная, потом домой с сумками, гружеными дефицитами из цэковского буфета, на все парадное отоваривается, перепродает соседям, как сама говорит, с партийной наценкой, сын в пятом классе, уроки - откуда только силы берутся! Поначалу Валентин домой к ней приходил, а когда пацан подрос, стали кое-как устраиваться. Мужа выгнала, долго думала, прежде чем решиться, одной ей жить невозможно, потому-то так ненавидела мужицкое племя.

Валентин, когда оставались вдвоем, то ли в шутку, то ли всерьез называл ее гейзером. Познакомились на дне рождения, в стилизованном деревянном ресторане, на берегу Святошинского озера, где она помогала официанткой. Он сразу на нее глаз положил, наблюдая, как быстро и ловко у нее все получалось: порхала по залу, там посуду поменяет, там принесет, незаметно в рюмки нальет и уже опять куда-то спешит. Пригласил ее на водный велосипед, тогда только появились, она согласилась.

Что-то подсказало Валентину не начинать, не спешить, не приставать, когда катались. По опыту знал: иногда бывает полезно пересилить себя, выдержать паузу, взять не напором – хитростью, пойти в обход. Потом окупится сторицей, будет оправдано, с горки покатится. Так и получилось.

На берегу, когда вернулись в компанию, она пристально на него посмотрела. «Вы чего с такими счастливыми глазами?» - спросил кто-то. Сами не знали, так получилось, искра проскочила — и зажгло, закружило, завертело, сама себе уже не принадлежишь! Начали встречаться, в этой же гостинице, при ресторане. У нее администраторша в подругах, ключи давала - по восемь часов из номера не выползали, набрасывались друг на друга, как с голодухи, как последний раз, до истощения себя доводили. Тогда Валентин и стал называть ее гейзером – про себя, конечно. Постоянно фонтанирующий, мощный и теплый поток, без которого неделю не прожить, не дотерпеть, умом тронуться недолго.

Устроил ее на курсы стюардесс. Мама, еще живая, за сыном присмотреть могла. Само собою пришло понимание - без постели ничего не добьешься, платить мужикам надо, не ею заведено, не ей и отменять. И на курсах, и в экипаже, во внутренних линиях, постигала науку жить.

Подруги учили: не получаешь удовольствия - сопи в две дырки, ничего просить не вздумай, сами дадут, если заслужишь. Короче, хоть и не в парандже, а мыть им ноги надо обязательно. Позже, в международном экипаже, эта наука здорово пригодилась. Старалась не высовываться, незаметной мышкой проскользнуть, почти не красилась, юбки и платья - миди, да чтоб не в обтяжку, туфли на среднем каблуке, все в платок куталась, никаких выкрутасов бабьих, а все равно командир заметил. Было в ней что-то – притягивала мужиков, особенно, когда поначалу тянула резину, колебалась, будто отказывала, они тянулись, как гвозди на магнит. Про это, кстати, ей командир ночью однажды сказал, а он толк в бабах знал, ни одной новенькой не пропускал в аэропорту.

А потом и Валентин появился, Валентин Иванович, которого все боялись, даже командир. Чуть что - в ЦК на ковер, стружку снимать. От его слова многое зависело. Помочь практически ничем не мог, а вот навредить – запросто, и по-крупному. В общем, отпустил командир к нему. Поначалу с двумя была, но у летчиков какая жизнь — сегодня здесь, а завтра в Индии какой. Да и молодняк ее заменил, так что расстались по-людски.

Новую, цековскую науку преподавал Валентин. И как одеться, и как вести себя, по телефону с кем пошутить, а с кем - сдержанно, официально. Без него, понятно, ничего не предпринимать, никакой инициативы и самодеятельности. Когда немного в курс вошла, осмотрелась - поняла, какая ей хлебная должность досталась. Да ни один инструктор или консультант, которые ЦК брали своим горбом и головой, не имели того, что она и те, кто их обслуживали, - авиа и железнодорожные билеты выписывали, в буфете, на хозяйственном дворе, в ателье, в квартирном отделе - во всем управлении делами ЦК. Хотя и считались низшей расой, техническими работниками, «техрабами», в отличие от тех, кого называли ответственными. Но это - на бумаге, в реальной жизни, в той, в которую ее ввел Валентин, все наоборот. Имея доступ ко всем благам и льготам, что полагались работникам ЦК, они пользовались ими гораздо чаще и в больших объемах.

Тогда как, скажем, инструктору положено в ателье пошить пару сапог раз в два года, Наталья, раззнакомившись с девушками и обеспечивая их железнодорожными билетами, могла шить сколько душе угодно. Фокус заключался в том, что, скажем, зимние сапоги пошива цэковского ателье обходились максимум в сто рублей, по себестоимости, как здесь говорили. А Наталья их спокойно сдавала по 220, и то еще пусть спасибо скажут. И никаких усилий дополнительных, нервов - девушки к ней сами приходили знакомиться в кассу – в отпуск надо ехать, и не только им, но и родственникам, и их знакомым, и знакомым знакомых. А сколько людей приезжало к каждому в гости, и каждому – уезжать надо. Взять без очереди билет на поезд или самолет, да еще не простой, а бронированный, лучший – об этом можно было только мечтать. Толпы возбужденного народа осаждали вокзальные кассы. А здесь – пожалуйста, бери – не хочу!

Или книжный киоск, где Мила стоит. Книги, как и билеты, в жутком дефиците, по четвергам, в день завоза, очередь, почти как к ней в кассу. Да и знать надо, какая книга ходовая, это не шмотку тебе купить. Наталья чтивом никогда не болела, но случай помог. Как-то в киоске, в неурочное время, а она старалась приходить так, чтобы народу поменьше, да и выбрать можно спокойно, она встретила Димку, с которым когда-то по молодости водила шуры-муры. Не виделись лет пятнадцать, расцеловались.

Дмитрий Прокопович теперь возглавлял крупный строительный трест, пригласил вечером в ресторан. Ничего у них не склеилось, да и не могло. Про себя она твердо решила – было бы глупо, когда Валентин узнает. Что ж, так просто все потерять, к чему так долго шла, только жизнь начинает развидняться? Но вот с книгами у них получилось. Дима оказался заядлым книголюбом, и они заключили, как он говорил, джентльменское соглашение. Теперь он ходил к Миле как знакомый Натали со списком, который сам и составлял. Куда уплывали потом книги, Наталью не интересовало, она получала каждый месяц с половины. Выходило всего-ничего, рублей по двести, а зарплата у нее в кассе - 140, вот и считай.

Поначалу возникли трения с буфетом. Цэковский буфет начинал работать с шести вечера. Уже за полчаса его осаждали технички, шофера, слесаря, работники управделами, причем, отоваривались чемоданами. Здесь также все отпускалось по себестоимости и без наценки, продукция отличного качества, и, главное, о чем говорил весь город, чистая, без нитратов и химии вредной. Выращивали в закрытых подсобных хозяйствах в Пуща-Водице и Вишневом, в ограниченном количестве для номенклатуры. В магазинах - докторская колбаса, которую есть нельзя, туалетную бумагу подмешивают. А в их буфете - все вкусненькое, дешевое, качественное — что сарделечки одна в одну малюпусенькие, колбаска детская сливочная, та же докторская, которую и через пять дней можно из холодильника употреблять. Широкий выбор сырокопченых и твердых колбас со всей Украины свозился, свежайший черкасский творог, молочные продукты. Водилась здесь и рыбка - палтус, клыкач, форель, семга - все в полцены. А какой испекался хлеб! Раз в неделю доставляли воблу – одна в одну, золотистую, аппетитную. Аккуратно паковали по десять штучек в промасленные кулечки, чтобы, не дай Бог, жирное пятно не проступило, руки не испачкал кто, укладывая в портфель. По ЦК все с портфелями ходили, а некоторые даже с маленькими чемоданчиками. Наталья поначалу думала – для бумаг, документов важных – оказалось, для продуктов.

Проблема в том, чтобы выстоять очередь в этот самый буфет. После бойцов невидимого фронта из управления делами, сразу после шести, сюда просачивались инструкторы, завсекторами. Брали они чуть-чуть, по своим деньгам, но все дело в том, что их в аппарате много, и резина тянулась до полвосьмого. И хотя им скармливался весь ширпотреб, да на дефициты у них и денег не было, толкучка создавалась приличная.

Наталья знала, что наиболее уважаемым людям – по специальным спискам - формировались в подсобках объемистые пакеты. Там и ассортимент пошире - и охотничьи сосиски, та же вобла, пять-шесть штучек в неделю, и львовские конфеты, красная и черная икорка в стеклянных баночках, гусиный паштет. Вопрос состоял в том, как попасть в этот самый список, тем более, что все начальство – и заведующие, и заместители - отоваривалось по литерному списку. Она это тоже знала. Какое право она имела на него претендовать? Правильно, никакого. А вот в другом перечне, где значились фамилии нужных людей, ее фамилия должна быть, ведь Наталья уж точно нужный человек, без нее куда уедешь?

Поначалу ее удивляло, что никто из буфетчиц, и рядовых, и старших по смене, не обращалось к ней за билетами. Потом поняла - их страховали два заместителя управляющего делами, которые действовали через головы и Валентина, и Ивана. Иван, правда, такая тютя, что скоро весь ЦК будет лезть через него. Но это многое объясняло: здесь тебе не книжный киоск или ателье, масштабы распределения не те, тонны неучтенной продукции проходят еженедельно, в то время, когда народу жрать нечего! Долго думала: говорить ли Валентину, и если сказать, то когда момент выбрать получше, поудобнее?

Оказалось, тот в курсе, хорошо, что сказала, поскольку б она же неудачно влезла в самый разгар борьбы двух мафий - квартирной и продуктовой, как их называли в ЦК.

— Погоди немного, пусть устаканится, они сами тебя позовут. Только квоты утрясти осталось, а то они много запросили. За количество же не беспокойся – там нам с головой хватит…

Как и все, что говорил Валентин, сбылось и совсем скоро, но Наталье понадобилось немало времени и сил, чтобы врасти в систему. А того, что она получала по квоте Валентина, ей хватало на себя и ближайших родственников. Но теперь хотелось уже большего. Валентин как-то под настроение процитировал слова Маркса. Вроде того, что каждая удовлетворенная потребность рождает новую. На практике она убедилась: правильная мысль, из жизни.

Еще круче облом получился с хоздвором, причем, не по ее вине. На специально отведенном месте, во дворе, как раз напротив Госбанка, продавалось молоко на разлив, овощи, фасованная свинина. Если честно, то кроме этой самой свинины и брать нечего: молоко кипятить надо, быстро скисало, а овощи в обычном магазине куда лучше можно выбрать. Свинина же - так себе, но если представить в страшном сне, что надо идти на улицу и стоять в мясном, куда люди за костями в шесть утра очередь занимают, эта раем покажется. Тем более, что фасуется она для инструкторов, опять же. Нужным и своим людям, как это принято, рубщик мог постараться килограммов пять отборной свининки качнуть.

Рубщиком на хоздворе служил молодой розовощекий, в самом соку парень. Наблюдать его работу - одно удовольствие, быстро, споро, красиво мелькали сильные молодые руки, продавалось весело, с шуткой-прибауткой. Как-то она специально зашла попозже он уже заканчивал работу. Сели, покурили, познакомились. Оказалось, служил в Афгане, семья, дети малые, на двух работах, а здесь - так, приработок, три раза в неделю. Да и квартиру пообещали, из-за чего многие в ЦК высиживали. Сейчас же – на Оболони, в однокомнатной – хоть вешайся. Что-то она почувствовала тогда, чтобы не пойти дальше, в смысле мяса. Может, насторожило, что он и не думал бить клинья, вежливо и достойно себя вел. Как бы то ни было, но для первого раза приемлемо, расстались друзьями. А дня через два он ей позвонил, какой-то друг уезжал в Евпаторию, нужны билеты.

— Это мы запросто, – весело пропела она в трубку, - мясом отдашь! Разговор как разговор, обычно в таких случаях отвечали что-то вроде – отработаю, или еще круче: отдам натурой - такой у них жаргон здесь. Но Валерий этот замолчал, слышно было не только как сопел в трубку, но и как натужно скрипели его мозги.

— Я лучше – в кассе, не надо. Спасибо… Я думал, может хоть ты… — и бросил трубку, прежде чем она сообразила, что в этой круговерти немного перегнула, перестаралась, следовало все же тактичнее быть.

Конечно, Валентина по таким пустякам и беспокоить не стоило. Она осторожно поделилась с Милкой, с которой вроде бы сдружилась за последнее время. Та сказала:

— Знаешь мой принцип: на работе никаких друзей, никаких врагов. И поменьше просьб, чтоб не зависеть ни от кого. На голову сядут - опомниться не успеешь. Что мне положено - отдай, что тебе - возьми и чеши, чем быстрее, тем лучше. Ну и, само собой, никаких романов. Здесь все на информации построено, каждый твой шаг обсуждают. Пришла на работу - считай, в пустыне - никого в упор не вижу, ничего не скажу лишнего.

— Что, и про меня болтают? - Наталья попыталась придать голосу непринужденное безразличие.

— А как же? И еще сколько! А насчет романов, послушай, Наталья, ходят ко мне двое военных – один генерал, другой – полковник, компанию не составишь?

- Не могу я, Мила, не обижайся. Может, в другой раз, как-нибудь…

— И не на этой работе, - захохотала Милка. - Да я все знаю, просто так спросила, для проформы.

Уроки новой подруги подействовали и озадачили похлеще наставлений Валентина.

Ничего не получалось у нее и с квартотделом - ведущим и самым главным подразделением управления делами. Того самого, которое, за засилье в нем престарелых компартийцев называли «Управлением Дедами». И все эти деды, надо сказать, жили не хуже министров, распределяя все мыслимые и немыслимые блага. Они буквально сидели на цэковских льготах.

Возглавлял всемогущую структуру легендарный человек, бывший партизан-разведчик - назовем его Иван Ивановичем. Освободив Киев от фашистских захватчиков, молоденьким пареньком въехал в серое здание на Орджоникидзе, да так и задержался здесь без малого до 1990 года. Под стать ему и заместители, которых почти за полвека бурной деятельности расплодилось больше десятка. И каждый имел персональный впечатляющих размеров кабинет с секретаршей и свитой «ответственных исполнителей», обязательно из родного села, прописанных в стольном граде Киеве. Всех заместителей и помощников, надо было накормить, напоить и снабдить всевозможными дефицитами. К зарплате каждого выдавались так называемые талоны, издания местной типографии, бумажки, которыми можно рассчитываться в буфете или за обедом в столовой. Суррогатные деньги ходили только на территории ЦК. А что? Удобно!

Каждый вел свою группу вопросов, не вторгаясь в вотчину другого. Работали по принципу: сначала сделай все для себя, семьи, детей, внуков, родственников и знакомых, и только потом приступай к выполнению заданий руководства. Кабинеты заместителей, как правило, находились в секретарском крыле, куда попасть, например, инструктору или заведующему сектором без специального пропуска – невозможно. На пропусках, понятно, сидели их же люди.

Обычно заместители прибывали на свои рабочие места в начале десятого, что считалось неслыханной вольностью. А уже после трех часов кого-либо из них днем с огнем не сыщешь. Начинался их рабочий день с обильного и неспешного чаепития с бубликами и нежирным творожком, который доставлялся заботливыми секретаршами, больше-то им и делать нечего, кроме как шуршать в поисках дефицитов. Конечно же, врубался цветной телевизор, что бубнил фоном весь день. Чаи гонялись бесконечно. В повседневной деятельности каждый сотрудник «Управления Дедами» руководствовался правилом: никогда, ни за какие коврижки не брать на себя никакой работы. Любыми методами спихнуть задание на другого, причем, сделать это искусно, с уверенностью в своей правоте, чтобы руководству неудобно стало за саму попытку поручить что-либо. На аппаратном языке такая наука называлась спихотехникой.

Заместитель, который распределял квартиры, считался одним из самых влиятельных людей в аппарате ЦК. И хотя, на первый взгляд, его роль сводилась к выполнению уже подписанного секретарем, заведующим отделом и завизированного на всех уровнях заявления, именно этот 75-летний человек, страдавший старческими маразмами, решал судьбы цэковских очередников.

От одного его жеста зависело, где ты будешь жить - на Печерске или, скажем, в старой Дарнице. Никто, кроме него, не знал ситуацию с жильем в аппарате до конца. Он, например, единолично распоряжался огромными шестикомнатными и пятикомнатными хоромами в престижных сталинских домах на Свердлова, Институтской, Карла Либкнехта, на той же Банковой. Кроме того, «накладывал лапу» на любую освобождавшуюся квартиру, особенно на Печерске, в Ленинском или Шевченковском районах. Нередко самые лучшие квартиры уходили с его благословения не тем, кто пахал не за страх, а за совесть, а нужным людям или родственникам из сел. Причем, никто не мог гарантировать, что делается это бескорыстно. И если воротил буфета и хоздвора местные острословы называли «Мафией баранок и бубликов», то квартирных – «наше жулье».

Инструкторам же, заведующим секторами, прочим «туалетным работникам» ЦК выделялось жилье исключительно «в курятниках» — почти что типовых многоэтажках с бестолковой планировкой и в необжитых и неудобных местах. Отказаться же от предложенной квартиры считалось большой глупостью и вопиющей ошибкой, поскольку второго варианта можно дожидаться годами – о тебе «забывали», дело забрасывалось в шкаф подальше, и не находилось пожаловаться кому. Не идти же опять, по второму кругу, к руководству, тем более, что и так в аппарате слушок уже гуляет — перебирает, мол, харчами, от квартиры цэковской отказался.

У Натальи все уперлось как-то сразу и очень прочно, ей вообще ничего не предлагали, хотя некоторые девочки из общего отдела, пришедшие позже, свое получили почти сразу же. Что-то здесь было, какой-то существовал хитрый код – кожей чувствовала. И с Валентином ей никак не удавалось зацепиться, он почему-то соскальзывал с темы, сколько раз напрашивалась — облом, и все! Словом, полный тупик. Ни заместитель, ни начальник квартотдела в кассу не ходили, присылали своих пигалиц. Откуда только их выписывали, из каких деревень — ни кожи, ни рожи, одеться ума не хватает, зато апломба — что ты! И как-то случилось однажды, что она Таню одну, приятную вроде, из приемной управления по полиграфии и издательствам, улучив момент, спросила: не знаешь, как выйти? Та сразу умолкла, закрылась, набрындила губы, аж плечами передернула.

— Ну чего ты, Танюш, мне бы только зацепочку, я тебе отработаю.

Та странно так глянула.

— Может, дать кому-то денег?

– Ха-ха! И денег тоже. Знаешь этого хмыря из ЖККА?

– Так он же старый, как пень!

— Во-во! Ты как-то вечерком к нему загляни, он сам тебе все расскажет, это уже как договоритесь, я лично два раза оставалась на квартире у него на ночь, да и денег две тысячи передала, вот и получила на Татарке двухкомнатную клетушку, да еще в комсомольском доме. Туда - обратно пилить — ужас один. Специально к черту на кулички запер, подонок, семьдесят пять лет уже, ничего не может, мусолишь-мусолишь, с резинкой, она сползает, вспоминать не хочется. Теперь сказал, что поменять может, чтобы еще раз пришла. Ты представляешь?

— А по-другому никак нельзя?

— Нельзя, все так делают, если бабой вышла. Жуть и мрак полный!

Но самое говенное, когда рассказала Валентину, тот не удивился, значит, знал, отделался отговоркой, мол, надо не спеша пораскинуть, потому раз так заведено, то и обойти будет сложно. Идиот, на что толкает, подожди, кобель несчастный, я с тобой поквитаюсь! И времена смутные - перестройка, сокращение за сокращением, кассу-то пока не трогают, но за депутатские залы, кажется, всерьез берутся…

— Привет, мальчики, — стремительно, как всегда, в комнату ворвалась Наталья.— Слыхали новость — из Москвы бумага пришла, сокращают отраслевые отделы. Кого – совсем, кого – наполовину.

- Откуда известно? Опять слухи распускаешь? – прогудел как из трубы Иван.

- Мое дело предупредить, чтобы поздно не было. Милка сказала, к ней – инспектор из орготдела за книжками заходил. И нас, транспортников, тоже…

Валентин сидел молча, Иван закурил новую папиросу. Похоже, слухи, гулявшие коридорами, подтверждаются. Переглянулись. Сколько раз после того, как сократили Толю Марченко, каждый спрашивал себя: кто из них следующий? А может оба? Из четверых ответработников в отделе осталось двое. Согласно постановлению из Москвы, уцелеет один.

Побежала за водой, поставила кофе, хотела позвонить подружке, которая сидела сегодня с ее малым дома, да так и застыла с телефонной трубкой. Выскочила в туалет, закурила, глянула машинально в зеркало. А что, если сократят Вальку и останется Иван? Ее дела тогда – швах! Чтобы хоть какие-то гарантии, надо и к Ивану подкатиться, дать ему по-быстрому, перестраховаться. Тошнило от одной мысли, что придется ложиться с козлом вонючим в постель. Скажи спасибо, что с квартотделом спать не надо! Расхохоталась, гримасничая в зеркале на всю стену, громко, до слез. Валентина бросать, конечно, не будет, правда, больше двух у нее давно не было… Не было – так будет!

ПАРТСОБРАНИЕ

Для выполнения постановления ЦК КПСС по сокращению аппарата создали специальную комиссию. Транспортный отдел, к счастью, не попал под тотальное сокращение, как, скажем, отдел химии или тяжелой промышленности – тех сразу упразднили по примеру Москвы. В партии набирала силу борьба с административной системой, олицетворением которой считались отраслевые отделы партийных комитетов. Так что и транспортникам досталось по полной. Из двух инструкторов оставляли одного. Чтобы избежать ошибок и нелепых случайностей, перед партсобранием аппарата ЦК с каждым ответработником проводили индивидуальное собеседование, внимательно изучалось досье, характеристики, проводили даже опросы секретарей первичных парторганизаций.

Валентину не повезло. На собеседовании ему достался вчерашний инспектор, буквально на днях получивший повышение – многообещающую должность заместителя заведующего орготделом. Такие, как правило, из кожи лезут, чтобы доказать, что руководство не ошиблось, возвысив именно его в карьере. В аппарате о нем ходила дурная слава, как о человеке, готовом ради продвижения, если не на все, то на многое. Короче, от него держались подальше.

Под Валентина рыл он, что называется, основательно, накопал прилично. Причем основные претензии не касались работы как таковой, к выполнению служебных обязанностей претензий не предъявлялось, их оказалось немного, и все они не выглядели существенными. Зато вышел на самое неприятное, чего больше всего опасался Валентин, – командировку во Львов. Тогда, под самый Новый год, в конце декабря, их разогнали по областям читать лекции. Ребята его хорошо приняли, за день отметился на бриллиантовой фабрике, кондитерской «Свиточ», на знаменитой львовской ликеро-водке, закончил лекцией на кофейной «Галичине».

Как потом узнал Валентин, этот карьерист не поленился во Львов командировать инспектора, где тот все вынюхал и предоставил докладную, в которой отразил и заколки с серьгами, и короба-блоки конфет «Курочка Ряба», два ящика львовской водки, идущей на экспорт, и все прочее. Хорошо, что по документам все проведено, оплачено по себестоимости. Иначе можно было бы и должности лишиться, и партбилета. Но и так вонючее дело. Особенно сейчас, когда в Москве столько разговоров о чистоте рядов…

Вспомнил, как на одном из партсобраний аппарата Щербицкий в назидание всем проучил одного провинившегося: «Забрать удостоверение работника ЦК, а самого отправить по месту рождения!» У Валентина мурашки по коже. Надо же, какая несправедливость! Мало того, что чуть там не простудился, так еще не своим делом пришлось заниматься – ведь лекции должны пропагандисты да лекторы читать, теперь все это боком вылезло!

Как уладить, чтобы не попасть на карандаш начальству, тем более в доклад, с которым собирался выступать второй секретарь ЦК КПУ? Вот вопрос. За такое и в лучшие времена по головке не погладили бы, а сейчас, когда вся эта гласность… Не раз и не два Валентин подкарауливал этого инспектора, провожал домой, различными путями пробовал воздействовать, уже и Наталья в торг пошла — бесполезно. Наконец, сам инспектор — идейный оказался, гад,— дал почитать готовую справку. Ничего там не отражалось крамольного: ни про Львов, ни про шашни, лишь строгие, в духе времени, формулировки о необходимости укреплять дисциплину, когда перестройка только разворачивается, да прочие подобные умозаключения.

— Пожалел я тебя,— сказал инспектор.— Не время сейчас сор из избы выносить. Вон первый заместитель организационного отдела из Москвы, Разумов, второй месяц в ЦК сидит, блох выискивает, а мы сами ему на тарелочке преподнесем… Считай, повезло. На партсобрании твоя участь решаться не будет.

Валентин поблагодарил, извинился за то, что столько хлопот доставил. Но от сердца не отлегло. То, что на собрании, может, удастся проскочить на вороных – это хорошо. Правда, еще под вопросом. А как с сокращением? Инспектор только плечами повел:

- Сие от меня не зависит. В целом, отзыв положительный, а там – как руководство решит.

То есть, непонятно: кого же из них двоих уберут - то ли его, то ли Ивана...

Партийные собрания обычно проходили в так называемом сером, главном здании. Если в «белом», где размещались отраслевые и вспомогательные отделы и где сидели Дед с Бабой, «процветала» вольница, курили, не прячась, в кабинетах, балагурили в коридорах, приглашали кого хотели и решали личные вопросы, как в каком-нибудь большом обкоме, то в «сером» - царила жесткая дисциплина, граничащая почти с казарменной. В коридорах — гнетущая тишина, пустынно, редко кто промелькнет на доклад с бумагами да инструктора перепуганные носятся в машбюро. Здесь святотатством считалось уйти домой раньше семи, а то и в полвосьмого. Начальство пересиживало друг друга, позволяя себе только поздно вечером в буфете выпить чаю и съесть какую-нибудь сардельку. Встретив на лестнице спешащего домой подчиненного, скептически улыбнуться:

- А что – инструкторам, они уже и по домам собрались.

Никто, понятно, не курил, не кричал, не таскал кульки с продуктами, даже пропуск заказать знакомому разрешение замзава требовалось, ибо, хотя и считалось, что в ЦК мог пройти любой коммунист по партбилету, по жизни не получалось. Увидев коллегу в коридоре, обязательно здоровались, если же по ковру навстречу шествовал начальник, его следовало учтиво пропустить, впрочем, не особо акцентируя.

Имелись, правда, и в» сером» здании свои шутники, экстремалы. В основном, ребята, которых повыдергивали в отдел пропаганды из газет и институтов. Не раз на партсобраниях в отделах ставились по ним вопросы, а секретарь по идеологии, желчный и злой мужик, тупо делающий карьеру, выговаривал заведующему отделом:

- А что же ты хотел, сам таких набираешь - то из газеты, то из института. Вместо того, чтобы в ЦК попадали проверенные, апробированные кадры, прошедшие школу райкомов, горкомов партии, поварившиеся в обкомовском котле. А ты — из газеты…

Хохмы и приколы, которые устраивали местные шутники, почти всегда оканчивались плачевно для их организаторов, но те не унимались, выдумывая все новые глупости, от которых и само начальство посмеивалось втихаря. Скажем, можно было иногда наблюдать молодого человека, явно новичка в этих стенах, медленно и старательно вышагивающего по самому центру ковровой дорожки, неестественно высоко поднимая ноги. На жаргоне шутников: плывет, как лебедь по дерьму. Сам же новичок уверен, что таким образом он продлевает жизнь ковровой дорожки.

Бывали розыгрыши и покруче. Кандидату из области перед собеседованием с секретарем по идеологии – его почему-то шутники особенно не любили - в последний момент сообщали, что тот, мол, глуховат немного на одно ухо, поэтому говорить с ним надо погромче, а то не поймет, настроение испортится и т.д. Входит такой кандидат в кабинет впечатляющих размеров да как заорет с порога:

— Добрый день, Петр Петрович!

А Петр Петрович в это время стоит лицом к огромному окну и задумчиво смотрит на осенний спелый каштан, философски размышляя о сложностях бытия. «Раз не отвечает, значит, не услышал»,— полагает кандидат, и уже намного громче, почти как на стадионе:

— Добрый день!!!

А тот:

— Да не орите так, вы что, глухой!

— Кто, я глухой? Да у меня слух…

— Садитесь, давайте документы, только кричать не надо, я хорошо слышу.

- Да? А мне говорили…

«Какой-то он странный, и кого только мы набираем, черт-те что. И рука потная. Не нравится мне все это…»

Сам же секретарь слыл большим поклонником черного юмора, хотя и не подозревал об этом. Так нарекли его все те же шутники — за взбучки и реплики, которые он бесплатно раздавал подчиненным: «А голова тебе зачем, для прически?», «Ты бы еще в плавках сюда явился!» — один из подчиненных в сорокаградусную жару зашел по вызову в субботу в рубашке и галстуке, без пиджака. По субботам, кстати, в «белом» корпусе практически никто не выходил на службу, только в экстренных случаях, тогда как в «сером» — полно людей, трудившихся над бумагами обычно часов до четырех.

Один подвиг вошел в анналы и передавался из уст в уста. В партии проводились совещания с редакторами газет всех уровней, на которых с докладами выступали секретари по идеологии. Появилась редкая возможность не только отличиться, но и блеснуть — грех не воспользоваться.

И секретарь показал класс работы. Только структура доклада была выписана помощниками на 22 листах машинописи и включала разделы, главы, подзаголовки, большие и малые части, предусматривала научные и аналитические изыски. По идее сам доклад запросто мог претендовать на докторскую диссертацию - около семисот страниц текста, начиная с методологических выкладок, вплоть до ста конкретных рекомендаций. Отдельный раздел посвящался разбору практики - инструкторы перешерстили более 300 районных и городских газет, надергав оттуда горы примеров, как не надо писать. Готовила доклад специальная группа, уединившись на одной из, как их называли, конспиративных квартир, предназначенных для написания докладов на пленумы и съезды ЦК.

Процесс зачитывания эпохального труда занимал три часа сорок минут, поэтому в регламент проведения внесли убойный пункт: «Предлагается каждый перерыв через каждые два часа работы, которую закончить по возможности сегодня». Отдельная забота — найти зал, ибо ожидался приезд 700 человек из областей и районов да еще 100 - приглашенных из Киева.

Съехавшиеся в хорошем настроении редакторы, не подозревали, что им предстоит. Накануне в гостиницах они плотно пообщались, самые энергичные так и не нашли времени, чтобы соснуть хоть на часок, о чем потом весьма жалели. Наутро, наскоро побрившись и выпив кофе, прибыли в огромный зал новой ВПШ на Мельникова. Когда же озвучили регламент, аудитория недовольно загудела: к чему все это? Да в Москве провели за два часа в присутствии Яковлева, мы что, дети? Здесь опытные, подготовленные люди…

Предваряя эти настроения, секретарь покритиковал некоторых, кто прибыл за партийные деньги в Киев прохлаждаться, а не работать, и начал чтение доклада. Действительно, в аудитории сидели опытные редакторские кадры, некоторые сохранившиеся еще со времен Хрущева, много повидавшие в жизни, но даже им в самом страшном сне не мог привидеться такой четырехчасовый консервативно-демагогический и нудный, на их вкус, доклад. Под конец аудитория недовольно шумела, никто не слушал и не воспринимал. В курилке стоял густой дым и мат. «Они бы нам новые машины дали, на нашей рухляди до села не доедешь, все рассыпается, молодых выпускников присылали в районы, зарплата с гулькин нос, а нам трактаты читают!» Досталось и инструкторам: «Вы же бываете на местах, неужели нельзя вписать в доклад наши нужды?»

На следующий день непосредственных исполнителей ждал разнос недовольного докладчика:

— А эти инструктора, как баре, развалились в первых рядах, нога на ногу! Вместо того чтобы навести порядок в зале! Да и конспектировать мои мысли — никто ничего не записывал, вы думаете, я не видел!

Вот как: оказывается, мало составить и написать за него доклад, надо еще сесть в первый ряд и самым старательным образом конспектировать!

Так что коллеги из белого здания, если по какой служебной нужде попадали в серое, старались начальству не бросаться в глаза. Мало ли что…

Партсобрания же всего аппарата проходили именно в основном корпусе. На них присутствовал, как правило, сам В.В. Щербицкий, что использовал их как средство воспитания аппарата, публично критикуя зарвавшихся заведующих отделами, их замов и своих помощников, которые свили себе, понимаешь, теплые гнезда и не шибко стремятся улучшать качество бумагопотока. Старожилы знали о неписанном правиле: покритиковали тебя на партсобрании — готовь манатки, на выход, поскорее записывайся к стоматологу в цековскую поликлинику. Увольнявшемуся предоставлялась возможность бесплатно вставить зубы.

Все это время Валентина не покидало нехорошее предчувствие. Несколько дней он находился в командировке у самого черта на куличках — в заброшенном городишке Рени, Одесской области, насквозь напичканном странными, если б не сказать больше, гагаузами — то ли народностью, то ли национальностью, смесью цыган с румынами и молдаванами.

Здесь размещался крупный порт, хозяйство Ивана, который по распределению обязанностей вел «воду». Да вот незадача, накануне его отправили в Кировоград в составе развернутой бригады — готовить вопрос на Политбюро. И жалобу, пересланную из ЦК КПСС, послали проверять Валентина. Ну, и досталось ему! Первые дня два в Одессе еще ничего. Когда же приехал в Рени — ночь поездом в холодной плацкарте - со всех сторон навалились жалобщики.

Начальство в этот медвежий угол, по всему видать, не доезжало. И хотя Валентина местные руководители завезли в гостиницу почти нелегально, весть о таком высоком госте моментально облетела городок. Почти круглые сутки к нему шли просители, гостиницу осаждали недовольные, пришлось милицию выставить. Он сглупил, начал прием граждан, за день прошло больше шестидесяти человек, и у каждого – свои неразрешимые проблемы: то земли кусок отрезали, то за пьянку выгнали с работы, трое детей, как жить? В драке на танцах покалечили сына, а прокурор-взяточник, хулиганы откупились.

Этот самый прокурор, молодой парень, выпускник одесской юракадемии, посоветовал: разбирайся строго по своей жалобе и уезжай побыстрее отсюда, а то будут и за тобой, как за мной, каждую ночь, гоняться вокруг дома с топором. Традиция здесь такая: молодого вина накушаться и прокурора топором гонять.

Как это часто бывает в аппарате, Валентину в довесок всучили анонимку на второго секретаря райкома. Когда прочел – нехорошо стало, сплошная грязь, жутко не любил в дерьме копаться. И сколько раз вносили предложения, во все документы записывали, на партийных собраниях в отделах и всего аппарата не высказывался по поводу писем без подписей только самый ленивый, жаловались, куда только можно, вплоть до ЦК КПСС – глухо. Москва насмерть стояла.

Ну что это, в самом деле? Сколько больных людей, не говоря об обиженных и обделенных судьбой, «катали телеги» на руководителей! Причем, в самые высокие инстанции – в горкомы и обкомы почти не обращались. Подавай ЦК КПСС, на худой конец – ЦК Украины, не ниже! Из Москвы все письма пересылались в Киев. Здесь, по примеру старших товарищей, их спускали дальше вниз – в обком. Оттуда – пересылали на место, откуда жалоба пришла. Так как отвечать было некому, автор неизвестен, в самом низу жалобу «закрывали». Через некоторое время анонимка повторялась. И так без конца.

Хуже всего, если ЦК КПСС ставил письмо без подписи на свой контроль и требовал ответа от ЦК Компартии Украины. Тогда для проверки «сигнала» в командировку на место выезжал инструктор. Тратилась уйма времени, масса людей отвлекалась от работы, не говоря о моральном ущербе, все это нервировало, выводило из себя. Как правило, факты, приведенные в письмах, не подтверждались. Но это не останавливало тех, кто строчил доносы. Теперь в их орбиту попадал проверяющий из центра. Либо необъективно разобрался, либо в сговоре с «виновником», а то, не исключено, взятку взял. Согласно московской инструкции, если фамилия проверявшего «всплывала» в повторной жалобе, тому нельзя было поручить очередное рассмотрение. Выезжал другой работник. Если даже и не обнаруживалось что-нибудь «нечистое» со стороны коллеги, то все равно выводы для вышестоящей инстанции делались аналогичные первичной проверке – срабатывала корпоративная солидарность.

В Москве, на Старой площади, тоже не дураки сидели, прекрасно все понимали, но упорно гнули свою линию. Во главе пирамиды стоял лично многолетний зав. общим отделом, авторитетнейший теоретик и автор методик по работе с письмами Константин Устинович Черненко. Именно в его бытность генсеком родному общему отделу (попросту говоря, канцелярии вкупе с машбюро) был присвоен первый номер, как ведущему отделу по всей КПСС.

По закону бега по кругу вскоре следовала очередная анонимка, посылали третьего человека, и так до бесконечности. У каждого инструктора или консультанта в сейфе хранилась не одна папка с копиями ответов и документов. Эта работа забирала не только время и нервы, но и государственные деньги, однако все оставалось, как шутили те же «пропагандисты», «по-Брежневу». Товарищи из Москвы полагали, что на местах происходит зажим критики вплоть до расправы за нее. Потому люди и вынуждены сигнализировать без подписи, опасаясь мести кровожадных парткомов. При этом никто не задумывался, сколько пострадало в результате бесконечных проверок невинных людей, ведь дыма без огня, как известно, не бывает. А скольких людей компрометировали зря, и те ответить, оправдаться, доказать свою правоту не могли – адреса-то информатора нет, к кому апеллировать?..

Из десяти пунктов обвинений в адрес второго секретаря райкома отпало девять. Остался один – будто бы он, отец четверых детей, вовсе не является примерным семьянином, а сожительствует с заведующей сектором учета райкома комсомола. Валентин напросился в гости к секретарю – в двухкомнатную квартиру завидной в этих местах допотопной трехэтажки, в которой «жило на широкую ногу и припеваючи» (так в анонимке) партийное начальство. Удивили жену столь ранним приходом, та ждала мужа не раньше восьми, ужин не готов, выпили поллитру, даже со старшими детьми мяч побуцали в коридоре. Секретарь чувствовал себя не в своей тарелке – что-то вынюхивает гость из Киева. Валентин, зазвав того в комнату, прикрыл дверь и ознакомил с сигналом.

- Девять пунктов не подтвердились, как проверить десятый, ума не приложу.

- А его надо обязательно проверять?

- Могут еще одного инструктора прислать.

- Ну, тогда зови жену, покажи ей этот пункт.

Та долго смеялась.

- Да пусть бы, мне разве жалко, только мы два года, как отдельно спим.

Секретарь сидел багровый, как буряк.

Пошли к нему в гостиницу. Валентин предложил зайти «бахнуть по рюмашке», в связи с окончанием проверки анонимки. Только не суждено было – еще на подходе увидели толпящихся людей.

- Тебя ждут,- сразу определил секретарь. – Жалобы принесли, что ты заказывал. Бессонную ночь гарантирую. Ты отпусти меня, пожалуйста, я тебе кого-то пришлю сейчас на подмогу.

- Да, у вас здесь весело, как я погляжу.

Прокурор-то местный прав оказался: начальникам районным пришлось в пожарном порядке эвакуировать представителя из центра через черный ход райкома партии на стареньких «Жигулях» второго секретаря с занавешенными окнами. На трассе догнали рейсовый автобус «Рени—Одесса», куда Валентина и сгрузили к обоюдному удовлетворению.

К тому же, как на зло, та жалоба «горящая», срок рассмотрения истекал – два дня он ее добивал в Киеве, шлифовало начальство - на контроле ЦК КПСС, отвечать в Москву, перепечатывали раз десять…

Чуть не опоздал на партсобрание аппарата, – двери в зал закрывались охранниками за пять минут, чтобы по залу не шастал никто после того, как В.В. с членами политбюро рассядутся. Обычно Валентин приходил пораньше, пошептаться со знакомыми, выбрать укромное местечко, чтобы тебя видели поменьше, а ты — всю картину мог наблюдать. Сегодня едва успел, прапорщик в пограничной форме глянул с укоризной. Мест свободных не просматривалось, пришлось пробиваться в первые ряды. Увидев свободное кресло, плюхнулся, едва не задев соседа, извинился: чуть не опоздал!

— На такие мероприятия, молодой человек,— сказали ему,— надо приходить пораньше, мой вам совет.

Валентин обмер. Его соседом оказался заведующий отделом административных органов, он же — секретарь парткома аппарата ЦК! «Куда это меня занесло?! Не хватало еще…» — он не успел додумать, как с переднего ряда к ним повернулся человек, лицо и имя которого хорошо известны не только в республике – в праздничные дни его портреты несли в колоннах демонстрантов.

— Ну что, Аркадий Степанович,— густым басом забубнил он,— товарища Разумова приглашали на партсобрание?

— Приглашали, Владимир Васильевич, да он отказался. Говорит, это ваше внутреннее мероприятие, не хочу мешать.

— Тогда давайте начинать.— В.В. почему-то посмотрел на Валентина.

Тот сидел не живой, ни мертвый. И хотя на партийных собраниях, где по Уставу КПСС, все коммунисты равны в правах, свое место надлежало знать четко. Угораздило же так влипнуть, рядом с членами политбюро сесть, как теперь отсюда линять?

Все дальнейшие события происходили, как в тумане. С докладом выступал второй секретарь. Должность второго лица в партии Украины он получил исключительно за то, что был старше по возрасту В.В. на целых два года. Это позволяло вождю чувствовать себя молодым и относительно демократичным, в то время как второй играл роль цербера или цепного пса, наводя ужас своими разносами. Говорят, он даже карту мира использовал в этих целях, во время собеседований с кандидатами на высокую должность вдруг тыкал карандашом в нее: «Это что такое? Не знаешь? Иди, учи карту мира!» Надо ли говорить, что лучшего докладчика по вопросам дисциплины нечего искать.

Сегодня же второй секретарь, известный своими железобетонными подходами, превзошел самого себя, сфокусировав всю силу и мощь ослепительного гнева на всякого рода мелочах типа опозданий, неумении организовать работу, бичевал личную расхлябанность, призывал денно и нощно соответствовать высоким идеалам марксизма-ленинизма и т.п.

Глядя на этого одряхлевшего человека, напичканного догмами пятидесятых годов, Валентин вдруг вспомнил, как в студенческие годы они в шутку пытались представить своих профессоров, таких же престарелых компартийцев, дома, в постели, как они спят со своими женами. И давились со смеху.

«Удивительно, какая ерунда в голову лезет в самые неподходящие моменты. Не хватало еще расхохотаться здесь, среди всех этих держиморд».

— Надо взять под особый партийный контроль наведение порядка в столовых, рабочих общежитиях, базах отдыха, в цехах и на предприятиях,— секретарь ЦК захлебывался от праведного пафоса.

Валентина всегда мучила мысль: неужели они настолько наивны, что не знают, что из рабочих столовых и баз отдыха все уже украдено. Или же делают вид, как этот секретарь, в последний раз посещавший важные объекты соцкультбыта в пятидесятые годы.

Первым в дебатах выступил заведующий цековским агитпропом Леонид Кравчук. Он нравился Валентину чисто внешне. Когда Кравчук шел по коридору, его дорогие костюмы излучали приятный впечатляющий отлив, а в бриллиантовых запонках отражались блики света. Сам он выглядел всегда ухоженно и обычно пребывал в хорошем расположении духа, будто только что сытно отобедал, съел вкусный десерт и выпил кофе с коньяком. На партийных собраниях, пленумах ЦК он обычно выступал первым после докладчика, «забойщиком», задавал тон обсуждению. Тем не менее, ему удавалось, несмотря на официоз, высказывать иногда дельные вещи. Уже его первая фраза заставила замолчать гудевший зал.

— В своей повседневной работе мы должны учитывать, что в последние минимум восемь-десять лет практически не только не наступило сколько-нибудь заметного улучшения в условиях жизни людей. Если называть вещи своими именами, то эти условия ухудшились.

— Сомнительный тезис,— бросил реплику кто-то из сидящих рядом с Валентином членов политбюро. Сделал нарочито громко, чтобы услышал В.В.

— Думается,— звучало дальше с трибуны,— мы не учитываем и того, что основная масса наших людей живет на грани бедности. Это - пенсионеры, студенты, учителя, врачи, большая масса служащих, то есть те, кто, как говорится, живет копейка в копейку, от зарплаты до зарплаты. Именно эта среда служит наилучшей почвой для недовольства.

— Ох, эти социологи доморощенные, идеологи, им бы только языком болтать!— кто-то бросил еще одну реплику в расчете на реакцию В.В.

В зале стало непривычно тихо. Оратор, отпив немного воды, посмотрел в зал и выдохнул:

— Безудержный рост цен, махровая спекуляция, прикрываемая кооперативами, усиливающееся расслоение людей, возросшее количество краж, грабежей, появление на улицах городов бандитов-рэкетиров — все это, товарищи, не может не вызывать недовольства людей. В том числе недовольства политикой, которую и мы с вами проводим.

— Подожди, Леонид Макарович,— В.В. наконец прервал оратора.— Ты вроде бы доволен, что так все складывается. Кто вам конкретно не дает возможности вести повседневную, кропотливую работу по решению насущных задач в области экономики и социальной сферы? Сколько у вас по отчетам проходит агитаторов, политинформаторов, пропагандистов, лекторов ? Наверное, немногим меньше, чем всего работающих. Так в чем же дело? Или это все липа, дутые цифры, чтобы процент справный вывести? Или взять средства массовой информации. Редакторы республиканских газет не брезгуют лишний раз в буфет зайти за колбасой, в то же время в печатных органах ЦК допускаются искривления линии партии, погоня за жареными фактами, смакование теневых явлений. К чему мы призываем, чего добиваемся? Вот и вся ваша пропаганда. (Аплодисменты.) Продолжай, если у тебя есть еще сказать что-то. А то, что ты до этого говорил, всем и без тебя известно.

И партсобрание покатилось своим чередом. Один только раз вздрогнул Валентин, когда В.В. вполголоса обратился ко второму секретарю, указывая на Кравчука:

— Нельзя ему верить до конца, Ровенщина есть Ровенщина,— намекнул на место рождения завагитпропом.

Пока выступали другие ораторы, Валентин успел получше разглядеть шефа республиканской парторганизации. В жизни он выглядел не так, как на портретах и по ТВ. Черты лица массивные, тяжеловесные, выглядел намного старше того образа, что рисовали на портретах. Голос впечатлял — настоянный, густой тембр курильщика, волосы редеющие, зачесанные назад, высокий лоб исчерченный морщинами, усталые водянистые глаза, смуглая старческая кожа. По одному движению пальца этого человека решались судьбы десятков тысяч людей.

Когда он вышел на трибуну для заключительного слова, в зале стало тихо-тихо. Привычно, вполголоса, уверенно и спокойно он начал зачитывать заранее заготовленный текст. Отточенные политические формулировки эту аудиторию интересовали мало, важно было не пропустить детали, намеки, вся соль в них.

Валентин облегченно вздохнул, предвкушал, как минут через пятнадцать-двадцать, не заходя в отдел, спустится на Карла Маркса в подвальчик и закажет буфетчице Людмиле сразу 150 граммов «Арарата», пять звезд, чтобы снять напряжение этого кошмарного дня. Скорее бы… Дальнейшие события, увы, развивались по другому сценарию.

— Вот еще товарищи дали пример,— В.В. на секунду отвлекся, чтобы выпить глоток воды.— Работает у нас в транспортном отделе инструктор Дидух такой. Так вот, товарищи сообщают, что за день до Нового года, этот, с позволения сказать, энтузиаст посетил во Львове ряд предприятий — кондитерскую и бриллиантовую фабрики, ликероводочный завод, кофейную «Галичина». Уж какую работу он там проводил, трудно судить, ведь этот инструктор у нас курирует авиационный транспорт. (Смех в зале.) Как докладывают товарищи, без подарков и сувениров он оттуда не уехал, и это не смешно, товарищи. Такие энтузиасты позорят нас, бросают тень на честное имя ЦК, партии в целом. И с такими фактами мы мириться не будем. Кстати, он присутствует сегодня? Пусть поднимется, мы на него посмотрим.

Валентин приподнялся.

— Ну вот, видите, где сидит товарищ… Так сказать, не по рангу.

Теперь сомнений никаких не было. Все это было подстроено заранее — и Рени, куда его сослали, чтобы легче дело шилось, и Ивана убрали, и инспектору поручили, тому, что замзавом только стал, и он, сука, наврал тогда, успокоил. Что же теперь? Неужели позором на всю жизнь заклеймят?..

Валентин кивнул Людмиле:

— Еще сто «Арарата».

— Не много ли будет?

— Гуляем сегодня, повод есть.

За что только меня так? Сказали бы сразу: сокращаем тебя, твоя, мол, очередь, выходи строиться. А так — с позором, пять лет безупречной службы — коту под хвост. Погорел в ЦК, шутка ли сказать, куда теперь? Запасной вариант, если что, в Кабмин устроиться ребята давно зовут, сейчас — черта с два. Успел заметить: двое цековцев заглянули в подвальчик, их братия сюда частенько наведывалась. Заметив его, погорельца, быстро выскочили на улицу, так ничего и не заказав…

На самом деле, как выяснилось много позже, инспектор, что шил дело, не шибко-то и виноват был. За час до партсобрания его вызвал заведующий организационным отделом, просматривавший все материалы перед собранием, и сказал:

— Как-то беззубо получается, изюминки не хватает. Вы же во Львов человечка посылали, может, там что-то вскрыть удалось?

Выслушав, дал команду:

— Быстро этот примерчик со всеми деталями на страничку выписать, мы его В.В. дадим озвучить…

ЩЕРБИЦКИЙ В. В.

Часы показывали половину первого ночи. По давно укоренившейся привычке Владимир Васильевич Щербицкий, или В.В., как его называли наиболее приближенные к коридорам власти аппаратчики, отложил в сторону одну из трех пухлых папок с почтой, поднялся из-за стола, стал медленно прохаживаться по огромному кабинету. Впрочем, за семнадцать лет работы он давно свыкся с его размерами, не замечал их, как не замечают, скажем, воздуха, которым дышишь. Он сросся с этим всем – массивной дубовой мебелью темного оттенка, большим красно-коричневым ковром, на который если кто попадал из подчиненных за дело, очень быстро становился и сам такого же цвета, основательными медными люстрами – старыми, еще довоенными, антиквариат. Под стать и барометр на стене, казалось, он висит здесь вечно, также как большой вращающийся на роликах глобус. Помощники наклеивали на карты стран таблички с последней информацией и изменениями, происходившими в географической и политической обстановке.

Ничего лишнего, вычурного, легковесного, модного. Тем не менее, детали казенной, отмеченной инвентаризационными бирками обстановки, могут пролить немало света не только на привычки, но и характер хозяина кабинета. Сам он - высокорослый, статный, ширококостный, с властными чертами увеличенного лица, выразительными глазами, волевым подбородком, с аккуратно зачесанными назад редеющими волосами, - не любил этого слова – «хозяин». Уж слишком напоминало оно о Сталине, ночных бдениях и прочих традициях, заложенных предшественниками, от которых сейчас страна и партия решительно отмежовывались.

Вошел в этот кабинет тогда, в 72-м, после пленума ЦК, на котором его избрали первым секретарем ЦК, распорядился выбросить старую шелестовскую рухлядь, и с тех пор здесь почти ничего не поменялось. Основательность, фундаментальность всегда и во всем, до мельчайших деталей – вот, пожалуй, сердцевина, стержень его характера. И в докладах, во всех выступлениях любил крупные мазки, обобщения, построенные на анализе, суммарные цифры, объемные показатели да еще в динамике, если приводить статистику, то такую, чтоб дать мозгам пищу для размышлений. А на мелочи размениваться не любил, чтобы там подробности какие, технология... Уж если просился какой-либо конкретный пример в доклад на пленуме или съезде, так его выписать, чтобы и на Донетчине, и во Львове прочувствовали: сказал – то, что надо, не в бровь, а в самый глаз, и главное – правду, так оно и есть, все, как в жизни, соответствует, правильно партия подмечает недостатки и указывает пути их исправления.

Подошел к окну. Занавеска чуть сдвинута, верный знак, что хозяин в кабинете. Если зашторена – с улицы, кто в курсе, сразу скажет: В.В. на месте нет. А когда немного отодвинута – значит у себя, работает. Прямо под окнами прохаживается охранник – служба! В приемной - круглосуточное дежурство. По любому вопросу вся республика звонит на приемную Щербицкого. Здесь распоряжается опытный аппаратчик, соратник со времен Совмина, которого местные шутники за глаза называли Поскребышевым. В.В. делал вид, что не замечает. Дуралеи! Это со стороны, для непосвященных только кажется, что в приемной работа - не бей лежачего.

Именно отсюда, с ответственных дежурных и начинается ЦК, республиканский штаб. И от того, как дежурный ответит на телефонный звонок, пусть самый пустяковый, иногда глупый, а звонили сюда и умственно больные люди, и прохиндеи, да кто угодно! – складывалось мнение обо всей партийной организации. Первая приемная - ее лицо, стиль. Ошибешься здесь, не так ответишь, не проявишь необходимой выдержки – сразу круги, как по воде, пойдут в народе. Доказывай потом, что ты не верблюд. Но это не означает, что перед каждым надо бисер метать, добреньким и беспринципным прикидываться. Нужно уметь и отказать, если этого требуют интересы дела. Но опять-таки без апломба, чтобы избежать грубости, такт проявить, умело, так отказать, чтобы не обидеть, наоборот, - подбодрить, чтобы у человека крылья за спиной выросли. Образно, конечно, с натяжкой, но умение ладить с людьми, ориентироваться в самых неожиданных ситуациях, понять, ухватить суть проблемы или жалобы – для этого талант особый нужен. И каждый, кто звонит сюда,- непременно хочет говорить с самим Щербицким. Если автоматически «футболить» всех подальше – ничего путного не выйдет. Но и принимать каждого жалобщика или разговоры разговаривать – ни на что другое времени не хватит, захлебнешься в текучке, упустишь главное! А сколько таких звонков за день! А за год, а за десять лет!

Или взять, например, работу в общественной приемной, ту, что с улицы, открытую, как говорят. Сюда, в ЦК, вход по партбилету, лишь бы взносы уплачены были – в любой отдел рядовой коммунист попасть при желании может. Правда, на второй этаж, где его кабинет, других секретарей, общий отдел, секретная часть, помощники – специальный пропуск нужен, даже для тех, кто работает в аппарате. А в приемную с улицы – любой зайти может, даже беспартийный. Такие драмы разыгрываются, Шекспир бы позавидовал! И каждому – угодить должен! Скольких он знал завприемными, все одинаково заканчивали – инфарктами. А подбирали сюда людей с железными нервами, профессионалов, умеющих работать с людьми, опытных аппаратчиков. Но и у этих «железных» сердце со временем не выдерживало.

Нет, правильно говорят: в партийной работе мелочей не бывает. Как верно и то, что и сама она из мелочей складывается. Потому еще, что они, все, кто здесь работают, - все на виду, и любой промах, любая ошибка каждого - пятном на всю партию Возьмем сегодняшнее партсобрание. Вот, интересно, чем думал тот инструктор, запихивая в портфель банки с кофе, коробки конфет, бутылки коньяку и даже драгоценности после своих лекций? И, наверное, говорил красивые и правильные слова про принципиальность, и про возрастающую ответственность, и про авангардную роль коммуниста. Перерожденец! Каленым железом таких из партии выжигать!

Он сглотнул набежавшую горькую слюну, повернулся и медленно пошел назад, к столу. Там, за зеленым малахитовым чернильным прибором лежала пачка «Мальборо», увы, пустая. Сколько же он сегодня выкурил? Где-то у самой шеи, слева, что-то защемило. Последнее время он все чаще чувствовал сердце. И даже когда ничего не болело, все равно как бы прислушивался, замирал, таил дыхание. После первого «звоночка от Бога» врачи строго-настрого курево запретили, почти год сигарет в рот не брал, испуг был сильный, да и не тянуло. Открыл дверь в «предбанник». Через небольшой коридорчик, где стояли сейфы – все старые, один даже довоенный, он любил такие вещи - прошел в комнату отдыха.

Здесь царил мягкий, приглушенный свет, было по-своему уютно в сравнении с казенным, почти казарменным кабинетом. Сел в любимое «реабилитационное» кресло, опустил спинку, комфортно устроился, достал нераспечатанную пачку, закурил, с наслаждением вытянул ноги. Пожалел, что бумаги остались в кабинете, а возвращаться туда не хотелось. «Последняя сигарета на сегодня, завтра ведь рано вставать, пора по домам. А ведь в том, что живешь рядом с работой, есть и свои недостатки. Положим, жил бы на Десятинной, как когда-то, уже давно был бы дома – раньше начал бы собираться, одно сознание того, что водителя держит, охрану гнало бы домой, не давало распускаться. Теперь же, когда живет рядом, «в бункере», как называют известное в Киеве серое здание - за уродливую архитектуру и глухой металлический забор, домой совсем не тянет, ходьбы две минуты, успеется…

И все же перед уходом он таки «добил» третью папку почты, чтобы не расстраивать с утра заведующего общим отделом, ведь он явится пораньше и наверняка с новыми тремя папками. И В. В., как обычно, изобразив улыбку, спросит густым прокуренным баском:

- Есть что-то новенькое, Петр Кириллович?

И тот, подобострасно улыбаясь, как всегда, ответит:

- Как не быть, Владимир Васильевич, жизнь-то кипит, развивается, бьет ключом…

- И все кому-то по голове! – И В.В., скрипя сердце, заберет у него почту, а там опять работы часа на три. Да только где же их взять эти лишних три часа каждый день, когда и так ни сна, ни отдыха?

Как-то помощники подсчитали: за год он пропускает через себя до десяти тысяч документов! И почта составляет только небольшую толику. Но зато очень важную. Взять, к примеру, первую папку – в ней «московские» документы, так называемая «особая папка» - конверты завотделом вскрывает только в его присутствии. Все с самым серьезным грифом, фельдслужба доставляет, почте не доверяют. Постановления и решения Политбюро ЦК КПСС, «голосовки» – их все надо внимательно прочитать и завизировать со словами «согласен» или «не согласен». Если требуется дать поручение, прилагается соответствующая резолюция – кому и что надлежит сделать, кто осуществляет контроль, сроки исполнения. Он подписывает заранее подготовленную резолюцию. В этой же папке – информация о самых актуальных событиях в союзе и международной жизни, «белый ТАСС», сводки КГБ, МВД, радиоперехваты. Все под грифом – «Секретно» или «Совершенно секретно».

В отдельной папке – все, что касается Украины, информация на заседания Политбюро, Секретариат, из обкомов партии, министерств и ведомств, других органов власти. Как не фильтруются различные письма и обращения в общем отделе, а их с каждым годом все больше. И все это надо в ограниченное время перелопатить, пропустить через себя, отмести лишнее, отметить и дать ход важному. И так изо дня в день долгие годы. Он заметил, как сатанеет, когда к нему в кабинет кто-то несет бумаги. Хотелось крикнуть им: «Да у меня своих достаточно!». И все труднее было улыбаться каждый день Петру Кирилловичу, а у того ведь служба такая. Да и не улыбка это – скорее, гримаса, которую он выдавал за улыбку, а его подчиненные вынуждены были принимать ее за таковую. Ничего, пусть на него молятся, иначе вспомнить придется Хрущева в этом кресле или, кажется, то был Каганович, не выдержавший нескончаемой пытки бумагооборотом, набросившийся с кулаками на своего заведующего канцелярией!

Уже дома, укладываясь, он вспомнил, что за весь день не выяснил, когда же на этой неделе играет «Динамо» - в пятницу или субботу, с этими дурацкими переносами совсем все запуталось, а ведь календарь игр – рядом, на столе пролежал. С самого утра хотел глянуть – так набросились со всех сторон, закрутили, задергали, что он и поддался. Завтра начну день с этого. Раньше хоть «Вечерка» киевская писала, можно было прочесть, сейчас же, как пришел новый редактор, превратил газету в свою вотчину, критикует партию, печатает письма в поддержку Руха. В.В. подозревает: сфабрикованные, дал команду органам разобраться. А другое мнение газета умышленно не показывает, есть сигналы, что письма с критикой Руха в редакции по негласному распоряжению редактора уничтожаются, не регистрируются. И этот человек семь лет протирал штаны в аппарате ЦК! Какой позор! А ведь говорил Кравчуку тогда: нельзя его ставить, незрелый, не наш. Так Кравчук и сам, кажется не наш, он не верит ему до конца. Как же уснуть, если в голову одни неприятные мысли лезут? Выход один – принять снотворное.

Утро начал с голубей. Лелеял их всю жизнь, с отцовского дома, с Верхнеднепровска. Еще школьником начал с братьями и друзьями заниматься разведением голубей. А это занятие – только для людей добрых душой и сердцем, неравнодушных. Ничто так не отвлекало от рутины, не поднимало настроение. Годами выработанная привычка – каждое утро хоть на полчаса, на двадцать минут подойти к голубятне. Часами мог прислушиваться к воркованию, а когда запускал влет, свистел в два пальца. Свистнул негромко – центр города все же. И сразу же про футбол вспомнил. «Вот приду сейчас, закроюсь, телефон даже не подниму, когда звонить станут, пока не разберусь с календарем - не открою». Когда подходил к калитке, мысль мелькнула: да лучше Вале Горохову в сектор спорта позвонить, узнать, тот ведь на работу рано приходит. И связь с ним прямая, домофон установили в 1986-м, когда в финал Кубка Кубков вышли. И выиграли!

Оказывается, в четверг, то есть, сегодня играют, с московским «Торпедо». На стадион, конечно, вырваться не удастся.

- А как вчера «дубль» сыграл?

После небольшой паузы Валентин неуверенно ответил:

- Один – один, Владимир Васильевич!

- Ты сам-то ходил?

- Не смог, Владимир Васильевич, после партсобрания допоздна сидели, готовим отчет Спорткомитета на Секретариат. Инструктора нашего попросил, из отдела, заядлый болельщик, он поприсутствовал.

- Ну и кто гол забил?

Опять пауза, слышно шелест бумаг.

- Михайличенко, Владимир Васильевич. Наш «дубль» лидирует, и основной подтягивается, сегодня выиграем обязательно.

- Ты в команде давно был?

- Так сегодня едем с Леонидом Макаровичем, в двенадцать. Уже с Лобановским договорились.

- Привет ему передавай от меня. Скажи ребятам, что мы на них рассчитываем. Ты вот что, Валя, на следующей неделе заходите вдвоем с Погребняком, только с конкретными предложениями по команде, с выкладками. Кому и что помочь…

- Большое спасибо, Владимир Васильевич, я сегодня же ребятам скажу, обязательно вырвем победу!

- Спасибо тебе, будь здоров!

Ну и прекрасно, что футбол сегодня! Из-за большого совещания партактива, запланированного давно, на стадион, конечно, вырваться не удастся. Может, оно и к лучшему: день пройдет быстро, а вечерком спокойно в комнате отдыха посмотрит, и почту заодно разберет, не спеша, в одиночестве, чтоб никто не мешал, не мельтешил. Поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Чем старше становился, тем больше тяга побыть одному, в тишине, не видеть подобострастных холуйских лиц, угодливых фальшивых улыбок, не слышать неуклюжих шуток и старых анекдотов. Как все и все надоели! То ли усталость тяжкой ношей давит, то ли действительно годы берут свое. И в семье нет успокоения. Кроме внуков никто и ничего не радует и уже давно. Ради внуков он, собственно, и живет. В сыне разочаровался , едва успевает вытаскивать из очередной ямы, у дочки – своя семья, тьху-тьху, чтоб не сглазить. Радусенька ему преданна, какой десяток лет идут рука об руку, но у каждого своя доля, а он не привык к себе в душу подпускать, пусть даже это будет и жена. Никогда о его работе не заговаривает, а он молчит, как задушенный. Сердцем-то она все чует, вздыхает тяжело, когда он приходит заполночь, не спит, переживает. Как-то он ее спросил, после приезда Горбачева, когда тот потащил свою Раису к нему на Политбюро:

- Может, и ты теперь будешь присутствовать на моих заседаниях? Могу график показать…

Испугалась, бедная, рукой замахала:

- Что ты, Володя, Господь с тобой!

Жене он был благодарен, что никогда в его дела не вмешивалась, не лезла. Да разве бабское это дело? Горбачев, тот полностью увяз, под пятой Раисы, пикнуть не смеет. Неизвестно еще, кто страной правит – он или матрона его. Кстати, украинские корни у нее, где-то из-под Чернигова родители.

Здорово он их всех обкрутил! А ведь В.В. поначалу в него поверил, принял его сторону. Да и как иначе было поступить – после смерти Брежнева то один старец полуживой, то второй, мрут, как мухи, каждый год. Уже не только на Западе смеются, в родной стране народ ропщет – что же это за партия такая? Болтали, что его специально тогда за океан с визитом отправили, чтобы конкуренцию молодому генсеку не составил. Вздор все! Ему когда еще предлагал Брежнев покойный перебираться в Москву, сменить Косыгина. Нет, ответил, спасибо за доверие, Леонид Ильич, разрешите на Украине остаться. И потом от Андропова приезжали, когда Брежнев сам зашатался – отказал. Формальные причины всегда найти можно, но себе-то он признавался: ни у него, ни у кого другого, сил, чтобы вывезти этот воз, стремительно несущийся с горы под откос, не хватит. Пупок только развяжется. Раньше надо было думать.

Все оказалось гораздо хуже, чем он предполагал – новые люди, дорвавшиеся до руля, оказались беспомощными бездарями, некомпетентными, да просто пустышками. В душе было стыдно, что когда-то он поверил в Горбачева. И сейчас, наблюдая, как неуклюже и неумело они ведут дело, как, по сути, рубят сук, на котором же и сидят, при этом смешно надувают щеки, мнят себя вождями, В.В. молил Бога, чтобы это скорее кончилось. Уповать приходилось разве что на чудо.

В свои силы он не верил, и это было самым страшным. В минуты все чаще приходивших теперь отчаяния и безысходности, он вспоминал, как в самом начале киевской эпопеи не побоялся и стал поперек Никиты. Никто не смел ему перечить, заглядывали в рот и аплодировали, а он, только назначенный Предсовмина, осмелился открыто выступить против и отстаивал свою позицию до конца. Не привыкший к такому поведению подчиненных, Никита легко, как ненужную шашку, скинул его с политической доски, отправив в Днепропетровскую ссылку. Тогда его и настиг первый инфаркт. И если бы кто-то сказал тогда Никите, что через два года соратники, все, как один, продадут его с потрохами, а больной и смещенный Щербицкий вернется в Киев «на белом коне», он бы только рассмеялся. Партийный актив встретил его возвращение с таким воодушевлением и энтузиазмом, что он даже растерялся на первых порах.

Ведь было же? Почему сейчас он молчит? Что мешает занять принципиальную позицию и открыто выступить против дилетанта, а может, и не только, Горбачева и его окружения? Ведь партия и страна поставлены на грань выживания. Нет, второй раз он просто не выдержит. Дважды один на один с системой на поединок не выходят. Но и страшная развязка близка. Он никому пока этого не говорит, но себе врать – последнее дело. На что же надеяться? Может, все же найдется умная голова на весь ЦК КПСС, на Союз, что, наконец, прекратит эту вакханалию, вернет назад, расставит по местам, сохранит и партию, и страну убережет, ведь нельзя же смотреть, как все отваливается кусками!

И каждый раз, когда заходил Петр Кириллович с горой почты, мелькал светлый лучик: вот станет читать, и наткнется на документ, где всем творившимся безобразиям, наконец, дана настоящая партийная оценка, с классовых позиций расставлены акценты. Все предатели и перерожденцы будут выявлены и названы, в том числе и руководители партийных средств массовой информации, получат по заслугам, а они, те, кто на местах, только этого сигнала и ждали, дружно, двумя руками, опираясь на поддержку народа, возьмутся за настоящую работу.

Но каждый день приносил новую почту, а документа, которого он так ждал, все не было и не было. Да что там! Ни в одном московском постановлении, ни в одной информации не давалось партийной оценки ни одному (!) чуждому и враждебному высказыванию или выступлению зарвавшегося «неформала» - ни одному страшному, немыслимому событию, даже когда кровь проливалась, когда армия шла против своего народа. Становилось ясно, что партия не в состоянии контролировать ситуацию, адекватно реагировать и влиять на происходящие в обществе процессы, а значит – утрачивает свое предназначение как авангарда, двигающей и направляющей силы общества. С таким выводом хоть сам в диссиденты подавайся!

Раздался требовательный звонок по «ВЧ». Помощник генерального секретаря Болдин сообщал, что у Михаила Сергеевича может возникнуть необходимость посетить Украину в сентябре-октябре. Визит краткосрочный, максимум – двухдневный.

- Пожалуйста, будем рады! К нам, на Украину, можно всегда и в любое время, причем, даже без предупреждения.

- Михаил Сергеевич это знает и высоко ценит. У вас ведь и пленум ЦК где-то в это время намечается?

- Да, в конце сентября или в первых числах октября.

- Ну, вот и хорошо. Может, генсек и на пленуме поучаствует. Программу пребывания, конечно, мы с вашими товарищами из орготдела в рабочем порядке…

И мысль, как молния, сверкнула: уж не снимать ли меня собираются на этом пленуме? Тогда лучше заявление самому написать. Два раза заводил с генсеком разговор о своей отставке, но тот упорно уходил, переводил на другое, просил еще поработать, учитывая важность и значимость Украины в политической и экономической жизни страны. Ну, что же, хоть теперь какая-то ясность намечается.

Подчиненным он, конечно, ничего не сказал. Только на обеде, где всегда, по обыкновению, собирались члены и кандидаты в члены политбюро, объявил о предстоящем визите без привязки к пленуму ЦК. Да еще предупредил второго секретаря и заворга. Сам обед прошел скомкано – поджимало совещание в три часа, на которое съехались руководители областных комитетов партии, приглашены были все министры, руководители ведомств, завотделами и секретари ЦК. Обычно, во время обеда они утрясали массу вопросов, каждый рассказывал что-нибудь интересное, подмеченное из практики, а то и припасенный анекдот или случай из жизни – под настроение.

Эти обеды В.В. очень ценил, поскольку, кроме всего прочего, для него они являлись важным источником связей с внешним миром, которых он за стенами своей «золотой клетки» был практически лишен и черпал необходимую информацию из тщательно отшлифованных документов. А оттуда, само собой, всякая живая мысль без зазрения совести выкорчевывались. Раньше этот пробел удавалось устранять с помощью помощников, а также встреч в трудовых коллективах, бесед с рядовыми коммунистами, и, пожалуй, разговоров за семейным столом, когда собирались не только члены семьи, но и друзья, гости. Увы, все это осталось в далеком прошлом. Теперь, если и выезжал Владимир Васильевич куда, то командировки эти так заорганизованы, что ни о каком живом общении речи не могло быть. Всей семьей ныне почти не собирались, а помощников своих В.В. давно и не без оснований подозревал в умышленном сокрытии информации и дозировании ее так, что он получал только то, что они считали нужным ему наживлять.

Перед совещанием у В.В. было нехорошее предчувствие. Он заметил, как, особенно, в последнее время они стали превращаться в элементарную многочасовую говорильню, и люди покидали их неудовлетворенными, главным образом, потому, что вопросов после проведения совещаний возникало больше, чем оказывалось вначале. Да и как могло быть иначе, если готовых рецептов ни на одну нынешнюю ситуацию, ни по одной проблеме не существовало ни у них, ни у «московских бояр», как В.В. в сердцах называл вышестоящих руководителей. И как они не старались построить работу по-новому, переиначить, усовершенствовать ее форму, суть от этого мало менялась, вопросы-то ведь оставались все равно. Взять хотя бы сегодняшнее мероприятие. Они решили его построить, отойдя от привычных канонов – без доклада. После небольшого вступительного слова В.В. послушать товарищей с мест, вычленить, так сказать проблемы, а затем, обобщив их, наметить пути решения. Но то, что гладко было на бумаге, в жизни оказалось по-другому. Уже с самого первого выступления стало ясно, что надо вмешиваться по ходу, иначе спланированное мероприятие грозится превратиться в диспут на подобие комсомола.

Речь зашла о несанкционированных митингах в больших трудовых коллективах под руководством «неформалов», призывающих к забастовкам – в порядке солидарности с экстремистскими силами и в связи с тем, что парторганизации на местах многие вопросы не решают, действуют вяло и безынициативно.

- Скажи,- обратился В.В. к выступавшему недавно назначенному первому секретарю обкома партии,- а есть у вас такие райкомы, такой боевой актив, что, если надо, смог бы воздействовать, противостоять несанкционированному митингу, разъяснить людям позицию нашу? Чтобы оперативно снять напряжение, вмешаться, если потребуется? Чтобы в короткий срок можно было поднять таких людей?

- Вот над этим, Владимир Васильевич, мы как раз сейчас и работаем. Люди активные есть, вот мы их сейчас консолидируем, вместе набираемся опыта наступательной работы.

- Надо быстрее это делать, все проспите, и так бьете по хвостам. Надо на опережение работать. Это ведь безобразие, что Рух там, или какая другая организация, опережает нас, завоевывает доверие масс. А чем же мы до этого все занимались?

- Вы правильно говорите, Владимир Васильевич, мы как раз над этим работаем. Но здесь вот еще какая проблема. Эти немногочисленные группки крикунов антисоциалистического направления – у нас это «Сторонники Демократического Союза», Хельсинской группы, «Мемориала», того же Руха – очень мобильные. То и дело ездят в Москву, Киев, во Львов, привозят оттуда литературу, имеют широкий выход даже на зарубеж, им передают материалы, инструктируют. Тогда как наши люди сидят на голодном пайке. Да что там – мы сами зачастую не владеем квалифицированной оценкой ситуации, быстроменяющейся обстановки, бывает, трудно объяснить своим же, почему именно так решился тот или иной вопрос в Москве…

- Вы на Москву меньше кивайте. Центр всей работы теперь переносится в трудовые коллективы, там будет все решатся. Если надо вооружить партийный актив необходимыми методическими материалами, здесь присутствуют наши идеологи и Владимир Антонович Ивашко – обращайтесь, я думаю, надо оперативно изучить и разработать перечень наиболее повторяющихся вопросов. Мы обязаны помочь людям на местах, вооружить их. Только сделать это надо оперативно, не ждать, пока пороша заметет. Обстановка меняется каждый день и стыдно, что какие-то крикуны неграмотные, без роду и племени, форы дают в деле, которым мы всю жизнь занимаемся. Им фитили вставляют, а они «спасибо» говорят!

Я позже хотел сказать, в заключительном слове. Это всех касается. Надо провести работу с секретарями горкомов, райкомов партии, а потом с участием членов бюро обкомов, организовать встречи с секретарями первичных организаций для оказания помощи в составлении конкретного плана действий, как того требует ЦК КПСС.

- Надо сказать, Владимир Васильевич, что у людей какая-то растерянность, неуверенность чувствуется. Люди поражены шквалом очернительства, выброшенным на партийные кадры. Им обидно, что чернят всех. Ведь большинство пришло на партийную работу недавно, не сидят по двадцать лет, уже во время перестройки, а их стегают незаслуженно, обвиняют во всех грехах. Как вернуть людям уверенность?

- А вы их на конкретные дела направляйте, на решение актуальных социальных дел. Учитесь у тех же забастовщиков, как программы составлять, конкретные пункты, до мелочей. И если у них 20-30 таких пунктов наберется, то у нас должно быть 30 – 40. Тогда люди увидят, кто по-настоящему отстаивает их интересы, а кто горлопанит на потребу.

В.В. ронял эту и подобные реплики и нутром чуял, как они не доходят до аудитории, повисают в воздухе, лопаются, как мыльные пузыри. А в зале сидят люди подготовленные, вышколенные, дисциплинированные. Что будет, когда он встретится, скажем, с руководителями районного звена, городских комитетов? Он говорил, отвечал на вопросы, бросал реплики в напряженной звонкой тишине, и почти физически чувствовал, что они отскакивают, не достигая цели, как горох от стены. Не то говорит? Не то они хотят от него услышать?

Другой оратор – секретарь обкома – вышел на трибуну с кипой газет и принялся читать заголовки. «Комсомолка»: «Лидер стачкома диктует и парткомам, и хозяйственным руководителям», «Известия»: «В металлургии забастовок нет, но стачкомы созданы, все держат в руках», «Правда Украины»: «Стачкомы – первые ласточки свободы!».

- Идет прямое подстрекательство. Создается впечатление, что пресса, в том числе и партийная, давно перешла на сторону оппонентов. Мы получаем из ЦК КПСС шифровки, где сказано, как вести себя в той или иной ситуации, а пресса за это нас бичует. Создается впечатление, что указания ей идут противоположные, и журналисты из кожи лезут, избивая партийные кадры. У актива возникают недоуменные вопросы. Пресса буквально грудью стала на защиту кооперативов, хотя мы все видим, и люди видят, что кооперативы эти – легальное средство наживы, получения нетрудовых доходов, открытое средство спекуляции. По нашей области, мы проанализировали, нашлось четыре выступления центральной печати, два – республиканской, остальное все – в защиту кооперативного движения, против партийного подхода, а письма трудящихся на эту тему даже местные газеты боятся помещать. «Не модно, может отразиться на росте тиража»,- сказал мне наш редактор.

- Это же его прямая обязанность…

- Правильно, Владимир Васильевич, но в жизни получается по-другому, сами видите, с каким остервенением бросаются наши деятели руководящие, начиная из Москвы, на малейшие попытки привести в порядок кооперативы. Такая линия ведется в печати.

- Это потому, что мы привыкли, десятилетиями воспитывали народ так: что написано, что сказано в газетах – это одно только и является правдой. А сейчас, когда в корне изменилась ситуация, средства массовой информации не должны этим злоупотреблять. Люди высказывают различные мнения, в том числе и совершенно неприемлемые. И то, что написано в газете, не всегда есть истина. Этого многие не понимают.

Встречаются в райкомах, райисполкомах по-старинке мыслящие работники если написала газета - для них уже закон. А закон один: установленный порядок открытия, закрытия кооперативов, и если есть кооперативы, нарушающие закон, их надо немедленно прикрывать, и все это должны делать местные советы, это в их компетенции, а не ждать указки сверху, тем более статьи в газете. Теперь говорят: как он мог, дурак такой, в райисполкоме, дать разрешение на открытие такого кооператива? Взятку взял, а его не ловят.

- Все правильно Вы говорите, Владимир Васильевич. Но в жизни немного не так, потому что газета, если к кому-то пристанет, заклюет любого. Я знаю, что говорю, мне же и аукнется. Я это чувствую.

- Думаю, что редакторы наших четырех партийных газет, а они здесь присутствуют, будут занимать партийную линию, помогут, разберутся. Если же центральная печать передергивает, надо, не стесняясь, давать ответ, проявлять принципиальность, а не хвостом крутить, вертеть. На совещаниях под орех разделываем те же кооперативы, а сесть и ответить «Известиям» так, как оно есть на самом деле? Боитесь – кто-нибудь еще ляпнет? Да пусть себе ляпает, зато наша совесть будет чиста. А там, где нечего сказать, что ж…

- Владимир Васильевич, – кто-то из зала, – вы меня простите, я ответил «Известиям», так они мне по зубам как дали, с комментарием…

- А вы думайте, прежде чем подписываете то, что вам помощники подсовывают, читайте, прежде чем визировать. Я не хочу приводить примеры, в какое вы положение себя ставите, когда отвечаете на письма в Верховный Совет. Мы поручили разобраться по одному такому случаю, это классический ответ махрового бюрократа. Разве так можно, товарищи? Вы извольте вдуматься, прочитать, какую вы глупость пишите, какую нелепость подписываете, как компрометируете и себя, и тех, в адрес кого эта жалоба направлена. И еще запомните: решать самые острые, колючие вопросы, как бы ситуация не складывалась, придется все равно вам, на местах, никто за вас работать не будет. И действовать надо уверенно и принципиально, в соответствии с установками Центрального Комитета…

На том, как говорится, и порешили. И все-таки неудовлетворенность чувствовалась. Оставшись один, он попросил традиционного чая с бутербродом. Посмотрел на часы – до футбола сорок минут. Успеет почту просмотреть, ту, что с утра разобрал, что поважнее – вечером в тишине прочесть спокойно. Буквы скользили, никак не мог ухватить смысл. Голова никак не успокаивалась, мозг работал, привычно облекая мысли в краткие, емкие формулировки.

Наши кадры не готовы к политической работе, не способны вести политическую борьбу. Привыкли действовать в условии монополии партии на истину. Идейная закалка кадров напрочь отсутствует, все держалось на догмах и стереотипах. Какие к черту агитаторы, пропагандисты, политинформаторы – все на бумаге, цифры дутые, труха, прогнило все. Разрыв между тем, что делают партийные комитеты и реальной жизнью – колоссальный, и он все увеличивается. Надо в первую голову социалку вытягивать, уходить от талонов, улучшать условия быта и жизни людей. А на что толкают нас? На эфемерные программы типа «Жилье-2000»? Их нереальность распознается даже в обывательской среде, у специалистов только усмешку вызывает. Кто и когда остановит рост цен, положит конец спекуляции, наведет порядок на улицах, даст бой нетрудовым доходом, прекратит социальное расслоение? Вот с чего нужно начинать.

Он отложил документы в папку, потянулся к массивному чернильному прибору, подаренному на очередной юбилей, взял аккуратно заточенный карандаш, на восьмушке листа, изготовленного в цековской типографии с титулом «Первый секретарь ЦК Компартии Украины, член Политбюро ЦК КПСС Щербицкий В.В.», стал писать своим характерным, чуть неразборчивым почерком:

«Вношу предложение о проведении экстренного Пленума ЦК КПСС, посвященного насущным проблемам повышения жизненного уровня людей. На Пленуме мы должны дать бой такому вредному социальному и политическому явлению, как социальная демагогия, спекуляция на острых проблемах, волнующих людей и негативно отражающихся на их жизни. По моему твердому убеждению, мы находимся сейчас на таком переломном рубеже, что социальная демагогия, которой умело пользуются наши враги, способна погубить (зачеркнул) оказать реальную угрозу, опасность для нашей партии, страны и строя в целом. На пороге – угроза прихода к власти новых сил, появление многопартийности. Так как наши кадры не готовы к работе в новых условиях, страна окажется в руках демагогов и экстремистов, что повлечет за собой непредсказуемые последствия».

Перечитал написанное. Представил, как в Москве эта записка попадает в руки к Горбачеву или, того хуже, к Яковлеву. Кривые ухмылки, что ж, каждому свое время, вот и Щербицкий постарел, на пенсию пора, повсюду враги мерещатся. «А ведь на Украине еще перестройка и не начиналась». – «Вот и повод есть, чтобы сковырнуть его. И неплохой повод!»

Разорвал листок на две части, прошел в комнату отдыха, включил бумагорезку. Через секунду бумага превратится в труху, не подлежащую восстановлению.

«Да, они правы. Лучший выход сейчас – уйти с политической арены. А может – совсем уйти?».

И, сев за круглый стол в комнате отдыха, другой, «стационарной», ручкой, которой визировал все важные документы, и которой по давно заведенной привычке заправлял синими чернилами, как положено, написал на стандартном листе:

«Политбюро ЦК КПСС. Первого Секретаря ЦК Компартии Украины Щербицкого В.В. ЗАЯВЛЕНИЕ. Прошу освободить меня от занимаемой должности в связи…»

Из газет: «28 сентября 1989 года состоялся пленум Центрального Комитета Компартии Украины. Рассмотрев заявление В.В. Щербицкого, Центральный Комитет освободил его от обязанностей первого секретаря и члена Политбюро ЦК Компартии Украины. Все выступившие на пленуме выразили Владимиру Васильевичу искреннюю благодарность за его многолетний подвижнический труд в партии, на высоких партийных и государственных постах, за принципиальность, последовательность и твердость в проведении интернациональной линии КПСС, за все доброе, что им сделано для того, чтобы развивалась Советская Украина в братской семье народов нашей страны, чтобы Коммунистическая партия Украины всегда была надежным отрядом нашей ленинской партии. Желали Владимиру Васильевичу крепкого здоровья, выражали уверенность в том, что его огромный жизненный опыт, опыт партийной и государственной деятельности еще послужит делу партии».

Посмертная записка В.В. Щербицкого:

На всякий случай

ДОРОГАЯ РАДУСЯ!

Это все наши многолетние сбережения – 55-60 тыс. руб. в сейфе, которыми ты должна разумно распорядиться (мама, ты, Вовочка, дети).

Ордена, медали, грамоты, военный ремень, полевую сумку и военную фуражку – прошу сохранить как семейные реликвии.

Пистолеты именные, которые надо сделать небоеспособными, - тоже.

Остальные - надо сдать.

Ружья – подарить друзьям.

Карабины – сдать в МВД.

В остальном разберись, пожалуйста, сама.

Друзья помогут.

Целую тебя, моя дорогая, крепко, крепко.

В. В. Щербицкий».

Владимир Васильевич Щербицкий скончался 16 февраля 1990 года. Похоронен на Байковом кладбище в г. Киеве.

ПОЖАР

В последнее время Иван почувствовал, что Наталья к нему неровно дышит. Это его удивило, ведь он прекрасно знал, что она — «девушка» Валентина, давняя его пассия еще по летной службе. Да и тягаться с Валентином — не каждому дано.

Тот по жизни красавчик, и женщины на него липнут, как на мед. И как следит за собой, а одевается… Галстуки все заграничные, штиблеты последней моды, не то, что его говнодавы. Иван свои чистит почти каждый день, но выглядят они все равно позорно. У Валентина одних рубашек штук двадцать, у Ивана же четыре рубахи, одна из них белая, а те, что темные, — от постоянной носки уже и воротнички потрескались, истрепались. Галстуки ненавидит по жизни. Во-первых, завязывать их не умеет, снимает и надевает через голову, от чего узлы лоснятся, неприятно смотреть. Во-вторых, сидят они на нем, как хомуты, почему-то все короткие, до пупа, широкие, давно такие не носят.

И так далеко не красавец, лысина выпирает, как шар бильярдный, ростом — в корень, зубы мутно-коричневого цвета от курения. Да и не ходок он по этому делу, больше – с ребятами пивка попить, на футбол компанией. Хотя в молодости, если вспомнить, в Зализничном райкоме комсомола он в свое время тоже вышивал неплохо. Была там одна машинистка Нелка Каменская, страдала по Ивану жутко. Потом появилась Люська из гастронома напротив райкома, в кондитерском отделе. Только разгулялся Ваня Бабенко, как его Станислав Иванович, инструктор райкома партии, куратор комсомола (боялись его, как огня) — к себе на ковер.

Долго придирался – анализировал все производственные показатели, проценты выполнения, организацию соцсоревнования среди КМК — комсомольско-молодежных коллективов района, за которые Иван ответственный как второй секретарь. И вдруг, ни с того, ни с сего, приспав бдительность, анонимку на стол – читай, знакомься. А там и про Нелку все, и как она травиться вздумала, когда про Люську узнала. В общем, подгорел на бабах!

— Ты эти блядки свои заканчивай. Неделя сроку тебе, не решишь вопросов, сигналы будут поступать — отправим на производство, в завод пойдешь. Район позорить не дадим.

Да не производства он испугался, завод и армию к тому времени прошел. Просто понял: не его это, не умеет он и не знает, как двойной жизнью жить, существовать, чтобы в голове – одно, на словах – другое. С тех пор завязал тугим узлом. Жил спокойно, как все, жена — хоть и не красавица, но чистюля и хозяйка, каких поискать. Дочка его любит.

А тут — Наталья. Да у нее бюст один — отпад полнейший, мечта мужиков в курилке, а она, как специально, вторую пуговицу на блузе не застегивает, дразнит. Откуда им знать, что дома перед зеркалом тренируется по часу. В общем, сногсшибательная бырышня! Мужики треплются: вафлистка будто даже.

Иван только из командировки вернулся, в воскресенье дома до ночи сидел, справку сводил - первый вариант, пока на политбюро попадет – столько нервов извести придется, что ты! В понедельник перепечатали - правок полно, дал заведующему почитать, тот, конечно, разгулялся по ней. И вот что обидно: ну, если такой умный – исправляй как человек, аккуратно вычеркни, что тебе не нравится, допиши, покажи класс. Так нет, одних палочек-галочек да вопросительных знаков наставит, где надо и не надо. Сиди потом, сутками расшифровывай. Начал коррективы вносить, из отделов ребята вставки принесли. Короче, переписывать по новой надо. Только как успеть, если понедельник и без того всегда день сумасшедший?

За справку Иван смог засесть только после шести. Не успел разложиться, войти в работу, тут она и вошла.

— Ты чего полуночничаешь здесь?

— Да вот вопрос на ПБ по Кировограду, забойщиком сделали.

— То-то я смотрю, ценит тебя руководство, Иван, — и как-то странно на него посмотрела. Давно так на него никто не смотрел.

И дальше. Стол обошла, близко стала, руку протяни только. Потянулась, грудь напряглась под тонкой блузочкой:

— Настроение что-то никакое. Ты коньячку выпьешь со мной граммулечку, подруга занесла, билеты ей сделала?

«Нельзя, справку кто допишет, завтра каюк будет».

Только слюну сглотнул:

- Выпью…

Вот так это все и случилось, нежданно-негаданно для Ивана и вполне предсказуемо для Натальи. Утром он с изумлением разглядывал стол Толи Марченко, на котором все происходило — и выпивка, и после… Тщательно протертый уборщицей, никаких следов и улик, да и мусор они с собой забрали, на улице в урну выбросили.

После того, как Марченко сократили, это был ничейный стол. Здесь они с Валентином в обед шпилили блиц, сюда усаживали посетителей, пока просматривали принесенные ими документы и справки разные. На нем ему и отдалась Наталья.

Сказать по правде, он до этого никогда на столе не пробовал. Да и уж если совсем честно, все сделала она сама. Он, конечно, удивлялся ее опытности и умелости. Иван, например, был твердо уверен, что на столе ничего не получится. Да и вообще, как все это могло случиться, не сон ли? И как теперь с ней себя вести, встречаться, давать ей наряды по работе? А справка? Голова совсем не соображает, какая работа, если в голове - совсем другое?

Наталья впорхнула в комнату, вся такая свежая, пахнущая ландышами, чмокнула его в не очень-то свежевыбритую щеку:

— Какие у нас на сегодня дела? Как чувствуешь себя, Ваня? Коньячку вечером попьем? Может, кофейку тебе сделать?

Все поплыло перед глазами. Конечно, он хотел ее. И не мог дождаться вечера, кое-как сварганив справку. Да имел он в виду все эти справки теперь, горят пусть синим пламенем!

Она пришла в полседьмого.

— Хватит жить настольной жизнью!— призывно покрутила над головой ключами. — Подруга уехала в командировку, живем!

«У тебя подруга в отъезде, у меня — друг»,- хотел сказать Иван, подразумевая Валентина. Но промолчал.

«Что бы ни было, мы все равно останемся друзьями, никакая женщина, даже Наталья, нам не помешает. Они ведь дружили раньше, особенно до того времени, пока не грянул весь этот кошмар, когда и через семьи трещины пошли, как в Гражданскую: ты за кого — за красных или за белых?»

Многих перестройка развела. Когда все это началось? Может, с той мартовской статьи Нины Андреевой в «Советской России»? Ох, и всыпала она всем этим дерьмократам! Иван с того дня «Россию» читает регулярно. И тогда, едва проглотив письмо никому не известной преподавательницы химии, торжествуя, показал газету Валентину.

— Смотри, вот вся правда! И какое мужество, хоть один настоящий коммунист нашелся!»

— Что за бред собачий?— удивился Валентин, едва дочитав до конца. — Тебе не кажется, что это элементарная провокация?

Так начались их разногласия. Почти каждый день по пути на работу обменивались новостями. Немыслимые события накатывались на страну. Нагорный Карабах, кто знал вчера? Что означает формулировка «незаконные вооруженные формирования»? И почему их никто не может разоружить? Сколько можно плевать в историю, зачем вытаскивать из небытия все это меньшевистское отребье — Рыкова, Зиновьева, Бухарина, Троцкого? Что делается в газетах? Как можно пропускать такие статьи Афанасьева и Шмелева? Вот уже и до армии советской добрались! Какой-то Поляков про дедовщину книгу выпустил — клевета жутчайшая!

Все эти вопросы Иван буквально выплескивал на Валентина, а с кем же еще пересоветуешься! Пока не заметил, что коллега реагирует как-то вяло, с неохотой, больше отмалчивается, а иногда на связь вообще не выходит, бегает от него. «Может, он переродился?» — думал иногда Иван. Потом стал замечать: не только Валентин, многие в ЦК попались на удочку Горбачева, отошли, да что там, побежали, сама партия раздваивается!

Внешне все оставалось по-прежнему, они еще играли в обед в шахматы, иногда ходили в булочную на Энгельса, возле Верховного Суда, пить кофе. Но исчезли откровенность и теплота, которыми так дорожил Иван, уже что-то скрывали друг от друга. И того, о чем лучше промолчать, становилось все больше, так что, кроме футбола, вскоре и вовсе говорить стало не о чем. И гулять в обед не тянет.

Когда угар рассеялся, и он снова обрел способность мыслить, охватил безотчетный страх: как теперь они будут втроем — Иван, Наталья и Валентин? Ведь если он узнает или догадается, а как иначе, если втроем толкутся на одном пятачке, — скандал такой, что ты!

Выбрав момент, когда лежали, каждый на своей стороне, обессиленные, он спросил Наталью:

— Как будем с Валентином?

— Ты только никого не грузи — ни себя, ни меня, ни его. Ты заинтересован болтать? Нет! Я заинтересована? Тем более. Твое дело — воспринимать все как есть, и не испортить. Положись на меня. И в прямом смысле тоже, — ее рука привычно нырнула вниз, под одеяло.

… Много позже Наталья жалела, что не встретилась с Валентином, когда тот ей позвонил после поездки в Одесскую область. Ну что ей стоило, не убавилось бы, не усохло. Теперь же кусала локти. Почему-то казалось: если бы она к нему поехала, ничего бы этого не случилось. Понимала, что глупо, но так ей казалось. Сама Наталья членом партии не была, для техработника не обязательно. Естественно, таких галушек на партсобрание не звали, и что там было точно, она не знала. Почему, зачем понадобилось публично унизить и растоптать рядового инструктора даже не ведущего отдела ЦК? Да и за какие грехи? Подумаешь, взял человек за свои деньги, заметьте, коробку конфет к Новому году, бутылку водки да банку кофе, ну цепочку золотую – большое дело! Теперь по телику каждый день такие передачи — намного большие суммы называют. Взять хотя бы тех узбеков, о которых Иванов с Гдляном рассказывали! А у них что: начальству по списку продукты носят, а как бедному инструктору прожить?

Так она мысленно с кем-то спорила, кому-то доказывала свою да Валентина правоту, убеждая, в первую очередь себя, что справедливость на их стороне. Старалась заглушить ужас и холодный страх, подальше загнать их внутрь. Понимала: не будет Валентина — ее в два счета уберут. Каждая собака в ЦК знает, что это он, Валентин, привел ее сюда. А некоторые догадываются обо всем остальном. Говорят, и начальство в курсе их отношений.

Раньше за Валентином она была как за каменной стеной. Теперь, когда его «срубили», везде одна. Не считать же надежной защитой этого козла Ивана, которого она склеила через не могу, чтобы уцепиться за что-то, если Валентина сократят. Вот блин, не повезло-то как! И квартиру себе не успела сделать, и связи только наладила кое-какие, и теперь - что же, на улицу? А ведь, действительно — куда?

На следующий после партсобрания день она позвонила Валентину, но телефон молчал. Переборов брезгливость очередной встречи с Иваном, перед обедом зашла к ним в комнату. Иван сидел, жевал папиросу в облаке едкого дыма, серый весь. «Тебе-то что, болван несчастный, останешься в отделе, в ЦК. А может, он и заварил эту кашу, чтобы убрать соперника? Ха-ха, кишка тонка! А то был бы детектив. А Валентин, оказывается, на больничном. А что ему остается? Теперь для него главное — по-быстрому и тихо свалить на запасной аэродром. У него-то, наверное, есть куда. Да после такого скандала, кто его и где возьмет?

Иван не знал, как теперь ему относиться к Наталье – было неудобно, хотелось, чтобы она скорее ушла. Утром, когда позвонил Валентину – жена ответила, что нет дома. Потом Валентин перезвонил ему сам, объяснил: в поликлинику ходил, взял больничный. Теперь Иван чувствовал себя вдвойне виноватым. Ведь это он не предупредил Валентина, что готовится подкоп под него, хотя считал его своим другом.

Именно в тот злополучный день, когда Валентин уехал в Одесскую область а он трахнул Наталью, ему позвонили из парткома. Заместитель секретаря, освобожденный, есть и такая должность в аппарате, пригласил заглянуть «на минуточку» и, предупредив о полной конфиденциальности, предложил ему поговорить о Валентине. Кто к нему приходит, какие разговоры, правда ли, что кассирша с ним заигрывает, кто-то что-то приносит, чем дышит, наш ли это вообще человек? Иван отмел все подозрения, кроме отношения к перестроечному хаосу, где, на взгляд, Ивана, Валентин допускал слабину. В качестве примера, вспомнил случай, когда Валентин отказался подготовить реферат в кружке партполитпросвета, где Иван числился заместителем старосты. Не захотел подписываться, кстати, ни на журнал «Политическое самообразование», ни на «Коммунист». Отказался под предлогом, что «Самообразование» выписала жена на работе. Когда же общественный распространитель, член парткома, кстати, спросил, какого цвета обложка, послал его подальше.

Поначалу Иван ничего плохого в этом собеседовании не учуял. Обычная рутинная процедура, ничего страшного, такие собеседования, особенно раньше, регулярно практиковались в аппарате. Но сейчас, после всего, ему стало казаться, что это не простое совпадение, все срежиссировано заблаговременно и он, сам того не желая, подставил товарища. С другой стороны – а мог ли он поступить иначе? Машину запустили на полные обороты.

Интересные вещи получаются. Не только предал друга, но и бабу у него отбил. Мог ли кто подумать? Мог ли просчитать, что он, полтора метра в кепке и на коньках, отобьет секс-бомбу Наталью у красавца мужчины? Даже если она сейчас спит с двумя — его победу, согласитесь, оспорить трудно. Размышляя об этом, Иван приходил к выводу, что все происходящее является следствием того самого глобального процесса, начатого Горбатым. Именно таким вреднейшим образом вся свистопляска в партии отражается на простых людях — крушением судеб, ударом по карьере — кто знает, сколько несчастий им уготовано. А что делать, как все объяснить – никто не знает. Потому и обвиняют «высшие сферы», обвиняют партию в том, что дошли до жизни такой. А они здесь причем?

Листая перекидной казенный календарь, Иван Бабенко с тоскою думал, что какие-то две недели назад (а что такое две недели?) он был счастливым человеком, не ведавшим ни о грядущих сокращениях, ни о проделках Валентина, ни о прелестях Натальи…

Он снова набрал номер Валентина, но в трубке, как и утром, звучали короткие гудки. «Йор намбе из бизи»!— ни с того ни с сего прозвучал женский голос. Во, дела! Да никогда такого не было, чтобы АТС на Львовской площади отвечала по-английски! Может, нагрянули америкосы и с видом победителей топчут асфальт на бывшем Евбазе?

Валентин же в это время, попивая из горлышка чешское пивко, в халате и открытых летних тапочках, как будто он пребывал где-нибудь в блаженной памяти Алуште, Гантиади или Гаграх, раскрепощенно сидел перед телевизором и смотрел футбол. Увы, это был тот случай, когда заядлый болельщик не воспринимал ни звук, ни картинку. Да и если бы спросили, кто играет, вряд ли внятно ответил бы. Мысли его были далеки от футбола. Он мучился вопросом, все не мог понять — кому именно так необходимо его уничтожение?

Кто-то позарился на курируемую им кассу в ЦК? Подставили, чтобы нейтрализовать конкурента в отделе? Все выглядело дурацким с точки зрения элементарной логики, мелочным и не укладывалось ни в какие схемы. В то же время Валентин прекрасно осознавал: если не докопается до истины, не узнает, кто его «сделал», то невозможно не только что-нибудь предпринимать. Да и жить дальше-то как?

А если все это произошло случайно — понадобился прецедент, и так весь ЦК трясет, проверяющие из Москвы не выводятся?.. Вот и недавнее негласное распоряжение о том, что теперь со всеми инструкторами и завсекторами, приходящими на работу в аппарат, должен беседовать лично В.В., как будто у него загрузка меньше других? Ведь какая практика существовала раньше - их принимал второй секретарь, чтобы разгрузить первого, которому и так не позавидуешь. Москва серьезно рыла под В.В. — это ясно и понятно.

Но почему именно он, Валентин? За что? Он строго соблюдал установленные правила, никогда не нарушал существующий порядок, не лез и не высовывался, довольствовался тем, что положено, не зарился на чужое. Ну, подумаешь, случилось один раз, с кем не бывает, так что – в доклад Щербицкому совать? Да и разве можно сравнить его потуги с системой, выработанной здесь годами? Обидно, что так бездарно угодил под колесо! Скорее всего, надо было кого-то в жертву принести. Ему от этого не легче.

Может, не возбухать, молча снести, и если все обстоит так, как он думает, ему дадут спокойно уйти и не будут препятствовать новому трудоустройству? Это теперь для него самое главное. Надо бы переговорить, прозондировать. И он набрал номер первого помощника.

— Привет, — уверенно и твердо сказал помощник.— Сожалею. Но сделать ничего не могу. Решение принято. Позвони мне денька через три-четыре. Ты где сейчас? Болеешь? Выздоравливай. Выходи, чтобы еще раз не подставиться, чтобы не болтали лишнего. И главное — больше оптимизма. Ты меня понял? Туда, куда мы говорили, конечно, теперь – пломба, сам понимаешь. Не беда, что-нибудь придумаем. Так что, до связи. Весь этот разговор, сам понимаешь, между нами строго, — и положил трубку.

Этот помощник считался в ЦК человеком всемогущим. Имел прямой доступ к шефу и мог так преподнести ту или иную ситуацию, подтолкнуть к любому решению — тому только подпись оставалось поставить. А в ЦК, как известно, все на информации построено. Главное — первого вовремя проинформировать, а там пускай другие опровергают. Если, конечно, к шефу прорваться смогут. Предшественник первого помощника погорел на том, что много болтал по пьянке. «Какое политбюро, — говорил он как-то в бане, — я сам политбюро. Что шефу преподнесу, то он и скажет, решение такое и принимается. Это как в театре марионеток, только за веревочки успевай дергать. Они – куклы, мы — режиссеры в этом театре». Его убрали на следующее утро, без объяснения причин. Хорошо, защитить диссертацию успел, место на кафедре в КПИ дали, историю партии там читает…

С новым помощником Валентина связывали хорошие отношения, учились в одном институте, только тот на три года старше. Работая в ЦК, они практически не контактировали — орбиты разные. Разве что на партсобраниях встречались, на каких-то больших совещаниях, на ходу.

Но недавно он сам позвонил Валентину, пригласил к себе и после обычного обмена приветствиями и ритуальных фраз, поинтересовавшись, как семья-дети, перешел к главному.

- Валя, мы с тобой давно знаем друг друга, ты мне симпатичен, поэтому без дипломатии, сразу к делу. Ты в аппарате давно, понимаешь, что к чему. Здесь можно всю жизнь просидеть на одном месте, не продвигаясь, а можно и карьеру сделать. Кому как повезет. Так вот, у нас, помощников В.В., образовывается вакансия – Геннадий Иванович переходит на другую работу. Мне поручено подобрать кандидатуры на его замену. Круг обязанностей – известен. Наука, отраслевые отделы, внешние партийные связи. В зависимости от того, на ком остановимся, посмотрим, может, перераспределим что-нибудь. Короче, как ты посмотришь, если я в число претендентов включу и твою кандидатуру?- помощник прищурился и с удовольствием закурил «Мальборо», протянул и Валентину пачку, щелкнул зажигалкой. – Не ожидал такого поворота?

- Да, уж. Можно подумать? Сколько времени есть у меня?

- Неделя – достаточно?

- Может, и раньше дам ответ.

- Тогда, как говорят, спасибо за беседу!

И вот что удивительно: прошел почти месяц, а никто никому не звонил. Валентин – потому, что твердо решил отказаться от предложения, но не хотел первым сообщать: мало ли что произойти может, отказ не к спеху, стоит и резину потянуть. А вот почему не звонил помощник? Интересно, интересно. Неужели был в курсе всего? Не верилось, не хотелось верить. Хотя в их системе могло случиться все, что угодно.

И во время только что состоявшегося разговора помощник так ничего толком и не сказал, но все же дал понять, что, во-первых, окончательно, до конца, затаптывать не будут. И то его предложение теперь, конечно, отпало само собой, намекнул: туда, конечно, теперь, после всего, нельзя, закрыто и пломба висит.

«Возьму-ка я отпуск, в прошлом году был в июне, аккурат больше года прошло. Не отпустить не имеют права. Насколько же у нас заскорузлая система — все направлено против человека. Например, сам факт, по которому меня раздели. Да если бы водка, икра, кофе, шоколадные конфеты лежали в свободной продаже, кто бы хитрил, изворачивался, ловчил? Вон сахар — и тот по талонам, и это в Киеве, по две бутылки водки в руки, очереди километровые. Вот именно так дискредитируют перестройку, самого Горбачева. Конечно, ограничения нужны. При Брежневе все ходили пьяные, бухали на работе, бормотухой травили народ, от нее мозги стыли. Но то, что делается сейчас — тоже бред собачий. Людей за сто граммов водки исключают из партии, биографии калечат, ан, нет – молчи в тряпочку!»

Он всю жизнь пропахал, как папа Карло. Ими, инструкторами, помыкали, как шавками, поручали самую неблагодарную работу, затыкали все дырки. Они проводили линию, получая за это 280 рэ с вычетами, талоны им не положены, и только одно право, как шутили в аппарате, единственное право инструктора — право вызова лифта. Система действует безотказно. Всех, кто не вписывается в нее — выбрасывает автоматом. «Вот и меня вышвырнули…»

Все двигалось так, как говорил помощник. Отпуск ему дали. Правда, сразу заставили написать заявление об уходе, без даты. В ожидании расчета, под обед, зашел в отдел. Иван, как всегда, сидел в клубах дыма, чугунным охрипшим голосом руководил по телефону. И на дверях табличка с фамилией на месте. Он сел за свой непривычно чистый стол, набрал телефон Натальи. У той, как всегда, полный дурдом — сезон отпусков, все подались на юг, а билетов-то нет.

Услышав знакомый, слегка уставший ее голос, он почувствовал сухость во рту, сердцебиение. Договорились встретиться на их месте — верхней аллейке у гостиницы «Москва».

- Возьми мне, пожалуйста, два до Симферополя, на 3 августа. Поеду в «Юность», договорился с управлением делами, они мою путевку в Гантиади поменяют с комсомолом на «Алушту».

Понятно, что ехать в свой дом отдыха нельзя – там в это время пол-аппарата ЦК отдыхает, начнут приставать: что да как, эти взгляды. В «Юности», базе отдыха комсомола, где его мало кто знает, поспокойней будет. И с работой уже, кажется, определился – пересидит пока в министерстве, откуда и пришел, даже на ступеньку выше.

— Ну что, Валя, сгоняем партейку?— Иван сунул кипятильник в их литровую банку.— И кофеек имеется. Еще тот, заграничный, что спортсмены, помнишь, приносили?

— Кофе пока не ставь, может, на Энгельса сходим, там и коньячку по пятьдесят… В отпуск, как-никак, обмыть положено.

— Даже по сто, начальник после обеда на секретариате.

Играли на рабочем месте Марченко, Иван выиграл легко первые две партии на счастливом для себя столе. Впрочем, потом настал черед Валентина. При счете 2:2 Валентин предложил:

— Пусть сегодня будет ничья, согласен?

— Быть добру!

Они быстро собрали шахматы и двинули к лифту.

В кофейне на Энгельса стояло много знакомых, все знали друг друга, ребята интеллигентные, лишних вопросов не задавали, легко, будто только вернулся из длительной командировки. И все-таки, как было ни хорошо, а Валентин чувствовал, что он уже не с ними – оторвался от них, не вникает во всю их аппаратную суету, их заботы его не волнуют. Что ж, его цековский период миновал, и странно, что переживаний особых или там дискомфорта нет ни капли, только отстраненное спокойствие и умиротворение, что ли. А может, во всем виноват коньяк? Да сколько его выпили-то?

Расслабляться, особенно на работе, даже в перерыв, никогда не стоит. Они выпивают кофе, выходят на свежий воздух покурить, время еще обеденное, никто не спешит, разговор неторопливый, то ли обмен новостями, то ли ничего не значащие отрывки - мужики болтают, употребив свои законные сто граммов.

И вдруг – знакомый навстречу, из хозотдла:

— Вот они где прохлаждаются! А у вас там — на Валентина с Иваном показывает, — кабинет горит! ЧП — в ЦК пожар! Дыму столько…

Они испуганно переглянулись: неужели кипятильник? И бегом со всех ног на Орджоникидзе!

Сколько потом не вспоминал Валентин, кто из них воткнул кипятильник в розетку, никак не восстанавливалось. Точно знал: он не втыкал. Но и Иван открещивался: ты же мне сам сказал, оставь, не пьем кофе, на угол пойдем, я и не включал…

Страшен был не сам пожар, его быстро загасили, но стол, тот самый пустой сокращенного Марченко, выгорел так, что рассыпался, когда его выносили. Дымищи и копоти сколько! Окно они не закрыли, что являлось вопиющим нарушением противопожарных правил. Именно благодаря этому, не загорелась занавеска, запутавшаяся на улице.

Резонанс, понятно, оглушительный, весь ЦК сбежался. Говорят, когда В.В. доложили, он, разобравшись, изрек:

— Ну вот, значит, тогда, на партсобрании правильно мы их покритиковали. Выводы персональные уже сделаны, надо под расписку всем работникам памятку о противопожарной безопасности довести, чтобы впредь…

Валентин увольнялся, а Ивана не тронули, проскакал, везунчик эдакий, на вороных! За выходные в кабинете подмарафетили, но запах долго стоял, так что окна держали открытыми почти всю осень, мерзли. А кипятильники у всех изъяли, причем, принудительно. Ночью прошлись по кабинетам, ящики прошманали, сейфы вскрыли — на то есть права особые у соответствующих служб. Много чего неположенного нашли — коньяку в сейфах, говорят, на целый ящик набралось, презервативов — мужики-то здоровые в ЦК работают. По итогам проверки хотели приказ вывесить, да ограничились обсуждением на собраниях в первичных парторганизациях. И без того ЧП много в последнее время в ЦК Компартии Украины, непорядок, что люди могут подумать о них…

ВВЕРХ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ВЕДУЩЕЙ ВНИЗ

Второго января 1992 года Иван Бабенко проснулся очень рано. В доме — хоть шаром покати. Надо ехать за продуктами. В последнее время он отоваривался в центральном гастрономе на Крещатике. Что значит — отоваривался? Не так, как раньше, когда в ЦК работал – на всем готовом, как сыр в масле купался. Добирался на общественном транспорте, желательно к самому открытию, ровно в восемь распахнулись все двери, и толпы таких же страждущих, как и он, опрометью вламывались внутрь и занимали очередь во все отделы сразу и за всем.

Что значит – за всем? Ассортимент-то скудный, небогатый, да пошире будет, чем в других магазинах. Два сорта «мокрой» колбасы — докторская и останкинская, сорт сырокопченой, окорок или буженина. Одно название, правда, сала больше, чем мяса, иногда сосиски — вот, собственно, и все. В двух отделах «давали» сыры — украинский, голландский и звенигородский, туда - своя очередь. Колбасных отделов - четыре, в руки отпускалось по полкилограмма каждого продукта, потому и занимали во все сразу. Понимали, никто не роптал: «Вы не стояли!», «Я вас не помню!» — все оказывались в одинаковом положении, каждому полкило мало, не становиться же повторно в хвост очереди! Плохо только, что с железнодорожного вокзала сюда вела прямая линия метро, и весь транзитный люд – если бы только он – плюс мешочники с «колбасных» электричек – брали штурмом гастроном на Крещатике с раннего утра и удерживали его весь день.

Вчера Иван целый день проспал, не выходил из дому, и потому на улице долго не мог разобрать, какая, собственно, температура – холодно по-настоящему или, как в новогоднюю ночь, размазня с туманом. Погуляли они на квартире Славки Белянчикова, тоже в ЦК когда-то работал, в орготделе, С ним Иван знался тогда мало, а на Кутузова, в цековском доме, где жил Славка, бывать не приходилось. Теперь их объединяло общее дело — первички в Зализничном районе, которые создавал Иван, Славка регистрировал в нелегальном пока горкоме партии. Собрались все свои ребята, повспоминали, порассказывали, кто где, а как хорошо попели! И песню о тревожной молодости, и «Я люблю тебя, жизнь», и даже, стоя, гимн Советского Союза, «Союз нерушимый республик свободных».

Напротив Ивана сидел народный депутат Виталий Буценко из группы «239». После гимна, когда опрокинули по фужеру за победу, он сказал, глядя Ивану в глаза:

- А ведь все скоро вернется — и Союз, и компартия, и комсомол, и все будет, как было. Ты веришь?— депутат, уже изрядно принявший на грудь, сверлил взглядом Ивана.

— Идем лучше покурим, — предложил Иван.

Но и на лестнице депутат продолжал его доставать.

— Да отвяжись от меня. — Пророкотал, наконец, Иван, раскуривая сырую беломорину.— Не будет уже все так, как раньше! Невозможно! Ты что, прибалтов снова в Союз затянешь? Да и партия не восстановится как правящая, руководящая и направляющая, это что, не ясно? Авторитет не тот…

— Это у партии авторитет не тот? Да ты не наш человек, случайный! Тебе ли на партию руку поднимать? Отсиделся в ЦК, в окопах, на всем готовом, а теперь партию клеймишь…

- Я - не партию, а таких демагогов, как ты…

— А мне про тебя совсем другое говорили, что ты — наш в доску человек.

— Чей — ваш? Ты сам-то с кем? Я, прежде чем в ЦК попасть, почти десять лет — и в заводе, и в депо с работягами, и в районе, и в городе на живой работе. Если такой умный, скажи, почему, когда партию незаконно закрыли, ни один человек, ни одна шахта, ни одна бригада, хотя бы курам на смех, не забастовала, не запротестовала, не вышла за ворота в знак несогласия? А так, знаешь, демагогию разводить…

Ничем не закончился их спор. Ивана потом Славка корил, что завелся с нардепом. «Не дразни ты его, не порть отношений. Мы через них хотим озвучить бумагу одну на сессии».

Все это Иван понимал. Ему только обидно, что вот так, ни за что ни про что, его с грязью мешают, да не кто-нибудь, а из своего же лагеря. В ушах стояли Славкины слова: «Не ожидал я от тебя, Ваня…» Да он и сам он от себя не ожидал. После путча, когда ЦК закрыли, а их распустили, и он остался безработным, Иван на многое стал по-другому смотреть. В горячке цековских будней не было времени все осмыслить, понять, осознать.

И он сам, и почти все его товарищи жили с завязанными глазами. За них думало и решало руководство, они выполняли их решения.. Теперь же, когда начальство куда-то испарилось, предстояло думать и решать самим. И сразу появилось столько проблем — голова кругом! И тот вопрос, что задал Иван нардепу, еще не самый острый!

Никто о других не думал и не собирался. Каждый думал о себе, поворачивая судьбу на свой манер. Кто подался в бизнес, кто запил, а кто – покаялся. Один из их руководителей публично покаялся, в киевской «Вечерке» опубликовал открытое письмо: «Я там работал, и мне стыдно». Они часто виделись на этаже, иногда здоровались за руку, курили вместе.

При всей своей ортодоксальности Иван понимал: так, как было раньше, — не будет. Об этом и сказал самодовольному нардепу. А вот как будет? Точно никто сказать пока не может. И, хотя их официально запретили, уничтожить не смогли. Оказались, конечно, среди них и предатели, и перевертыши - в семье не без урода, но, в целом, здоровое ядро сохранилось, и постепенно партия поднимается с колен. Ивану, как и многим его товарищам, пока до конца не понятно, зачем создали социалистическую партию. Коммунистическая-то практически сохранилась, весь этот дубляж ни к чему. Но вот Славка Белянчиков считал, что со временем соцпартия вольется к ним, и будет один отряд, как раньше. И то сказать: цели-то общие!

А квартиры на Кутузова ему не понравились! Длинный сквозной коридор, от которого в одну сторону комнаты идут, — как в казарме. Ни холла, как у них на Чкалова, ни двора. Конечно, Печерск, к работе поближе. До какой работы, совсем голова не варит, в ЦК теперь Кравчук сидит — самый главный перебежчик! Нет, не зря тогда ему не все верили, а перво-наперво — сам Щербицкий. А вот Валентину нынешний президент, а тогда завагитпропом ЦК, нравился.

Он в который раз поймал себя, что почти ежедневно вспоминает прежнюю работу, и Валентина, не говоря уж о Наталье, с которой и теперь встречается раз в неделю регулярно. Что же касается Валентина, пробовал вытащить его куда-нибудь, да тот, видимо, совсем закопался в своем Кабмине, жена жаловалась Ивановой Светке — совсем, мол, дома не бывает.

Так, размышляя и вспоминая, Иван дошел пешком до самого ЦГ, и если бы ему сказали, что на дворе минус восемнадцать, немало бы удивился.

Он подошел к гастроному как раз под открытие, и что характерно — народу почти никого, вот что значит Новый год — гуляют люди! Пристроившись в небольшой хвост, Иван проскочил в распахнутую дверь и сразу занял две очереди — в колбасный и за сырами. И хотя качество продуктов, которые он брал два раза в неделю, не сравнить с цековскими, и даже в газетах писали, что докторскую колбасу делают из туалетной бумаги, выхода ведь не было, в других магазинах и того нет, пустые прилавки. Куда-то все быстро поисчезало — сначала продукты, сахар, водка, потом стиральный порошок, мыло, даже зубная паста. А чем семью кормить?

Неожиданно для себя Иван почувствовал, что очередь движется больно уж споро, а люди отходят, так ничего и не купив. Он вытянулся и через головы стоявших впереди заглянул за прилавок — все, как всегда, обычный ассортимент. И только, подойдя ближе, рассмотрел новенькие, как под копирку, крупно набранные ценники. Сначала думал — ошибка, но стоявший впереди, интеллигентный с виду мужик, ни к кому не обращаясь, громко выругался. Тогда Иван понял: нет, не ошибка. Что-то он читал про рынок, шокотерапию, рост цен и т. д. Но почему-то думал, что это касается Москвы, России, и Украину не зацепит. И вот он, новогодний сюрприз: если раньше килограмм колбасы стоил два рубля двадцать две копейки, то теперь черным по белому написано: семь девяносто! Почти в четыре раза! Голландский сыр — то же самое: шесть шестьдесят. Но у Ивана всего в кармане 20 рублей, что же он купит теперь на эти деньги? На семью из четырех человек?

- Простите, вы стоите?— молодой, пышущий здоровьем, краснощекий парень в расстегнутой ярко-голубой куртке «Аляска» с меховым капюшоном, выжидательно смотрел на него. Иван растерянно отошел от прилавка. Парень проворно протянул уже пробитый чек продавщице:

— Полкило буженинки, килограмм сарделек, докторской и любительской по полкилограмма, резать не надо, все кусочками!

Сколько же это денег надо, чтобы так отовариваться по новым ценам? Иван озадаченно оглянулся.

— Привет начальству!— кто-то сильно стукнул его по плечу.

Вот этого Иван опасался больше всего: чтобы кто-то из бывших подчиненных, да и просто знакомых не застукал его в очереди. И хотя ничего здесь крамольного, так сказать, не питается же он святым духом, а все равно почему-то неудобно. Он даже морду к прилавку всю дорогу отворачивал, пока в очереди двигался. И вот надо же — узнали! Он с опаской обернулся — фух, аж от сердца отлегло! Перед ним стоял друг его комсомольской юности Василий Чеботарь.

— А ты разве не в Москве?

— Как видишь. Позавчера вернулся. Ты уже скупился? Идем хоть кофе выпьем за встречу, не виделись-то сколько!

Вася Чеботарь был выходцем из Зализничного райкома комсомола, одно время они вместе работали, сначала в райкоме, потом в горкоме. В отличие от Ивана, которого отправили на укрепление в депо, Василий быстро рос по комсомольской лестнице, пока не оказался в самой Москве, куратором украинской организации, потом завотделом, даже секретарем ЦК ВЛКСМ, последнее время работал заместителем министра молодежи и спорта.

Они зашли в хорошо обоим знакомый подвальчик «Мороженое», что возле овощного, через два дома от ЦГ. Сюда, за неимением другого укромного местечка, не раз заскакивали по молодости к комсомолкам, чтобы потом, погуляв по склонам Днепра, двигаться дальше, вести на чью-нибудь хату.

Оказывается, Василий вернулся навсегда, собирается пока бизнесом заняться, каким, правда, пока не решил. Или карты раскрывать не хочет. Выслушав про то, как они воссоздают первичные парторганизации на производстве и по месту жительства, скептически хмыкнул:

— Это вчерашний день. Идеями политику не насытишь. Нужны в первую очередь деньги, много денег, тогда и люди к тебе потянутся. У вас сколько депутатов? То-то, в депутаты, Ваня, чтоб пройти, фракцию организовать — без бабок нельзя. Так что бизнес сейчас на первый план выходит. Будут деньги — они сами на тебя выйдут, позовут, место зарезервируют. А без денег — в аутсайдерах засохнешь.

«Деньги — это хорошо, только где ж их взять»,- думал Иван, возвращаясь с пустыми руками домой. Хотел заглянуть на базар, но он оказался закрыт по случаю новогодних праздников. Впереди маячило голодное Рождество. Хорошенькая перспектива... Может, куда на село съездить, за мясом?

— Мил человек, мяска не надо?

Он оглянулся. Какая-то бабуля раскладывала на застывшем от холода асфальте мороженную свинину.

— Почем, мамаша? Так-так. По старым, значит, еще ценам? А мясо-то хорошее, свежее?

— Да что ты, сынок, свежее не бывает. Как раз под Новый год закололи. И сальцо есть, хочешь, покажу?

— Сала не надо, а вот мякоти на котлеты я у тебя немного взял бы. А то что ж, домой с пустыми руками не пустят…

И радость, будто в лотерею машину выиграл. Как жить дальше с такими ценами? Прав Васька, без бабок ты — нуль без палочки. Никто, и звать тебя — никак.

Народ еще не проснулся и не проспался после Нового года, а тут такой сюрприз! Не успели проглотить одну новость, а уже другая накатила: купоно-карбованцы! Большие листы, которые в магазинах кассирши ножницами разрезают, вместо денег теперь бумажки ходят — вот до чего дожили! Только приноровились — те же купоны, но уже не на листах, а как фантики, отдельно. Голова кругом!

Как-то лежали с Натальей в будний день, обсуждали проблемы, она и говорит:

— А Василий твой прав – делом надо заниматься. Знаешь, что в Москве сейчас делается? Это же все оттуда. Хоть и незалежными мы стали, еще долго придется отдирать Россию от себя, кожей к ней приросли.

— Что же здесь плохого? Нам и дальше вместе жить, не с америкосами же…

— Нутром чую: ничего хорошего не слепится у нас с ними. Но я не об этом. Там шок без терапии сейчас, все в панике, подорожали продукты, товары, причем, что в три раза, а что — и в тридцать…

— Да знаю, по телику говорили: пол-Москвы живет ниже прожиточного минимума.

— Там под Новый год Ельцин указ выпустил о свободе торговли. Не слышал?

- Как-то упустил. В последнее время этих указов…

— Сейчас вся Москва продает и покупает, люди на стадионах стоят с товарами, да что на стадионах, на улице Горького — до самого Кремля, возле Лубянки — в «Детский мир» не пройти, торгуют с рук.

— Что же они продают?

— Да все на свете! Семечки, батоны, грибы в банках, соления, колбасы, огурцы-помидоры, бананы всякие.

— К чему ты это?

— Наши некоторые туда уже гоняют, кто что везет, возвращаются довольные, сдают с большим наваром, в Москве-то цены другие по сравнению с киевскими. Особенно свинина хорошо идет, сало само собой, колбасы, продукты, короче, все, у нас ведь и качество лучше. Товары, конечно, хуже… Понимаешь, тема какая классная, зацепиться бы.

Я к Нинке Толкачевой ходила на Пушкинскую, узнавала, от кого зависит, чтобы проводницей устроиться на поезд «Москва — Киев». Пусть не на литерный первый - любой, их ведь из Киева семь в сутки. Прокопенко Иван Сергеевич там все решает, помнишь, он по оперативным перевозкам был, когда мы в ЦК работали. Может, попросить его, а?

— А чего? Корона не упадет, можно, только как я буду за тебя просить? Начнутся вопросы, то да се, сплетни разные, заподозрят, что мы с тобой…

— Ну, кто узнает? Да плевать с высокой колокольни! В ЦК работали — не боялись, а тут… Ты, по-моему, переигрываешь. Тоже мне, Штирлиц несчастный, да кому ты нужен?

— Черт его знает, все на нервах, ты права – на воду дуешь от жизни этой, мать-перемать! Если хочешь, попрошу. Только это ж разъезды, видеться не будем неделями…

— Я вообще-то думала, может, нам вдвоем, в один вагон, а, Вань?

— Наталя, да ты совсем сбрендила. Как же я после ЦК проводником поеду, да еще в Москву! Знакомых-то в каждом поезде сколько, вот, скажут, Иван Бабенко до чего дошел, в поездах фарцует. Нет, это невозможно совсем, никак, не лезет никуда.

— Сейчас мы посмотрим, лезет или нет.

Наталья уже давно разогревала его под одеялом, все время, пока разговаривали, то ласкала, то поглаживала, то сжимала, так делала всегда, пока они отдыхали и ничем не занимались. Иван сначала неудобно себя чувствовал, потом стеснительность прошла, полюбил ее умелые ручки, ждал их. Как-то спросил, Наталья призналась:

— Не могу с собой ничего поделать, тянет туда, как магнитом.

Когда прощались, спросила:

— Так будешь говорить с Прокопенко? Я ведь серьезно решила, выхода у меня нет. Да и временно это, думаю, максимум на год-два.

Так Ивану этого не хотелось! Привык здорово, третью зиму вместе. Когда она под боком, рядом, сними трубку, позвони — и пожалуйста! — одно дело. А когда по поездам таскаться будет, известно какое отношение к проводницам. Начальники поездов никого не пропускают. Что же делать? Сказать, что не будет обращаться к Прокопенко, — тоже облом, во-первых, обидится, во-вторых, все равно найдет выход на него.

«Пообещаю, а там – посмотрим. Может, блажь все это. Время выиграть надо…»

Ни к кому он, естественно, не обратился. Тошнило от одной мысли, что придется убалтывать этого хлыща Прокопенко а то и деньги еще давать. Сам слышал, как ребята с вокзала говорили, что тот разработал спецтаксу: устроиться проводником на внутреннюю линию — 700 баксов, в поезд за пределы Украины — полторы штуки, в Москву — три с половиной, а дальнего следования, за границу, — 6 тысяч. Да еще дань с каждой ходки собирали бригадиры поездов. Все-таки надеялся, что у Натальи это пройдет.

Напрасно. Несколько раз спрашивала: ну что, говорил с ним? Приходилось лгать, выкручиваться, что-то придумывать. Потом как-то съехали с этой темы, думал — забылось! Как же плохо он ее знал!

Девятого февраля, как раз на ее день рождения, но они решили отметить восьмого, на день раньше, вдвоем. Девятого никак не получалось — в парикмахерскую надо, родственники придут вечером, готовить, короче, решили накануне отметить. Хоть известно: плохая примета. Иван купил очень красивые сережки, австрийские, откладывал почти полгода. Ей к лицу, нацепила, они уже лежали в постели, в зеркало глянула, аж покраснела вся, особенно шея. Всегда, когда волновалась, шея сразу становилась багровой, потом уже щеки, лицо, уши… Обняла его, в губы поцеловала крепко, прошептала:

— Вот и будет о тебе, Ванечка, память, когда по железке кататься буду…

— Не понял?

— С 18 числа, договорилась я, Ваня, уже и документы заполнила, сдала в кадры. В сорок третий, на Москву. Удобный, в шесть сорок из Киева выходит, в полвосьмого утра – в Москве. День там, и в 17.40 назад, В Киев, в десять утра здесь.

— Сама к нему ходила?

— Нет, Толкачева уговорила, у них роман, как у нас с тобой. Ну чего ты губы набрындил? Конечно, не такой! Как у нас - ни у кого нет, это уж точно!

Иван пытался выспросить, что, да как, но куда там, Наталья как с цепи сорвалась, понятно, день рождения ведь! Так что пришлось ему смириться, заниматься любовью вместо того, чтобы обсуждать все эти детали.

— Что же ты хотел, — говорила Наталья, — новый период начинается в жизни, в бизнес вступаем.

Ну да, – думал Иван, – в партию когда-то вступали, потом в дерьмо, теперь вот в бизнес.

— Послезавтра с напарницей в кабак идем, знакомиться и обмывать, вхождение мое отмечать.

— А меня берешь? Или там свои мужики?

— А ты сильно хочешь? Вот бы никогда не подумала. Нет, мужиков там не будет, вдвоем посидим. Тебе не надо, Ваня, бабские эти разговоры, неуютно чувствовать будешь…

Иван вынес и это. Беда накрывала его с головой, неотвратимо. Он поплыл как-то неожиданно, влюбился в нее, что ли? Сначала - все как у всех, он только удивлялся: зачем это ей, у нее мужиков как семечек, только пальцем помани. И каких мужиков! Взять, к примеру, того же Валентина. Но и его отшили они. Вот именно, он сейчас все больше думал о них, как об одном человеке. Они отшили.

Нет, сделала сознательный выбор в пользу Ивана. И потом, чтобы он ни делал, как бы ни поступал, она безоговорочно принимала его сторону. Льстила ему всегда, хвалила, мол, какой ты умный, Ванечка! Не упускала случая подчеркнуть, как он правильно сказал или поступил в той или другой ситуации, какой он вообще молодец. Ну и мужчина, конечно.

Да, железно она в нем разбудила мужика, сподвигла на такие вершины, о существовании которых сорокадвухлетний Иван и не подозревал. А она все внушала: он самый классный у нее мужик, да таких просто не бывает! И он как-то легко ей поверил.

Она же видела, что ему нравится, когда шептала в ухо: «Давай, мой милый, мой хороший, самый сильный, у меня никогда такого не было, давай, давай еще». Чувствовала, как он задыхался, сопел, покрывался испариной. Что-что, а сделать мужику хорошо, Наталья умела. Иногда она говорила ему, обессиленному, — лежи так, спокойно, я сама все сделаю. И делала ведь!

Постепенно он так свыкся и не только с ее телом, вот именно, объединяла не одна постель, им интересно друг с другом, выстраивалась своя жизнь, замешанная на интриге, на тайне. Он как-то спросил: а что, и без постели можно было бы обходиться? Нет, сказала она, постель — главное, но хорошо, когда и в промежутках есть чем паузы заполнять.

Короче, — это было, кстати, ее любимым словечком, короче, это ее стиль, нечего вокруг да около, короче, по прямой, без дипломатии всякой и политесов. Короче, он поплыл, и не заметил, как стал смотреть на мир ее глазами, что бы ни делал, увидел, прочел, ему надо было обязательно знать ее мнение А что она скажет, как посчитает, какая ее оценка, определяющая все поступки и действия, – выстраивалось в зависимости от этого. Постепенно эта гремучая смесь накапливалась, собиралась, так что сил сопротивляться становилось все меньше, пока, наконец, не перешла в новое качество — ревность.

Иван не знал этой муки раньше, не представлял, что такое может быть вообще. Болезнь хуже лихорадки, покруче зубной боли. Под сердцем все время холодок, картины одна хуже другой в воображении возникают. Немыслимо себе представить, что она в это время с другим, пусть даже просто разговаривает. А если — целуется, а в постели? Вот именно, зубная боль в сердце! Ни уснуть, ни на чем-то другом сосредоточиться, ни думать, ни делать — как отмороженный передвигаешься, отравленный жутким наркозом любви. Не слышишь ничего, не видишь, только ждешь, когда она придет, чтобы лечь в постель, Упасть и, без единого слова, долго мучить друг друга, ничего не видя перед собой, кроме дорогого лица, родного тела, этих губ, этих глаз, этой челки. Очень похоже на поезд, скорый поезд, с мельканьем вагонов на полустанке, с грохотом, лязгом, шумом, стуком и перестуком, так что и разобрать ничего невозможно, все сливается в одну сплошную точку.

И только ночью, возвращаясь после того ее дня рождения к себе, в семью, домой, он понял: произошло что-то страшное, непоправимое, и он может ее потерять. Причем, запросто. Амба! Без вариантов, нельзя ничего предпринять, потому что все уже оказалось кем-то за него решенным. И чувствовать полное бессилие оттого, что проморгал, проворонил, выпустил из рук то, без чего не обойтись. Такая тоска нахлынула, такая злость! Почти без чувств, перед самым домом, заскочил в открытый допоздна гадюшник, влил в себя двести граммов водки, конфетой черствой, невкусной, из сои, закусил, и в почти бессознательном состоянии, почти на автопилоте, весь в наркозе, ввалился к себе, на Чкалова, в кафешку!

«Вот и в ресторан уже без меня…» - последнее, что промелькнуло в погасшем от алкогольной пустоши мозгу.

ЛУЧШЕ НЕКУДА…

Лето 1993-го началось дождями, они перешли еще с мая, причем лило что в Москве, что в Киеве. Наталья не любила лето в поездах — и за пыль, духоту в вагоне, мерзкий запах пота вперемежку с перегаром, а главное — за мысли, что роем клубились в голове. Такая погода, люди отдыхают, на море ездят, а здесь жизнь проходит впустую, проводницей крикливой, а сколько ей-то осталось молодых годков? Со стороны себя видела: в самом соку, где-то под тридцатник, так и одевалась — юбки короткие, не мини, конечно, как сейчас пигалицы носят, но так, чтобы, когда садишься нога на ногу, было что мужикам посмотреть, блузки открытые, шея у нее породистая, высокая, а бюст — хоть на выставку. Но вот с некоторых пор стала замечать не то чтобы удивленные, но внимательные взгляды, при этом не такие, какими окидывают комсомолку, спортсменку, отличницу и просто красавицу, и какой она себя видела со стороны. Однажды представительный такой мужчина, в черном костюме, при галстуке, услышав ее имя, сказал:

— Я понимаю, что Наташа, но это — когда мы в компании, на отдыхе, а так по отчеству надо. Так что прошу вас…

— Можно просто – Наташа…

— Нет уж, позвольте по отчеству.

Это когда она в СВ — спальном вагоне — стала работать. Здесь публика воспитанная, серьезная. Никто не орет благим матом, не оскорбляет, народ, в основном, деловой, многие этим поездом — и обратно в Киев, а кто — и через сутки, высокопоставленные командировочные, спать укладываются рано, трезвые. Хоть мы теперь независимые, но в Москву все равно ехать надо. Правда, в последнее время молодые коммерсанты зачастили, гуляют до полуночи, деньгами сорят. Некоторые секретуток берут с собой, в Тулу со своим самоваром… Да вот хотя бы на прошлой неделе — заперлись в купе, как только поезд тронулся, уж что он с ней делал там — кричала всю дорогу, как резаная. Весь вагон не спал. Наталья стучала-стучала: «Молодые люди, нельзя ли потише!» Замолчит на некоторое время, только закемаришь, а тут опять нечеловеческий ее вопль: «А-ааа! А-ааа! А-ааа!» — «Да заткнитесь вы!» — пассажиры не выдерживали, стучали в стенку. Только под утро угомонились. И когда самый сладкий сон, вдруг снова: «А-ааа! А-аааа!». Когда подъезжали к Москве, народ выстроился возле того купе, чтобы шею намылить. Но они не выходили, пока поезд не остановился, не умывались, белье побросали как попало — и ходу! Наталья и не успела посмотреть на эту особу, что так кричила, и что он ей там делал.

Когда ездила в купейном, там больше всего досаждали бухарики и храпуны. Ну, хорошо, выпил свой литр — иди спать. Нет, начинают по вагону шастать, приставать ко всем, курят, дерутся в тамбуре, баб туда таскают, ей спать не дают. Долго они с Ленкой терпели, потом все же Валерию Викторовичу пожаловались: так, мол, и так, надо что-то делать, житья от этих хануриков нет.

Валерий Викторович, как всегда, подошел к вопросу основательно, на следующей поездке собрал их у себя, в восьмом бригадирском вагоне, достал толстенную книгу, открыл на закладке и стал вслух читать. Оказывается, существует такая болезнь — боязнь замкнутого пространства, и протекает она по-разному. Один в лифт или поезд не сядет, пешком может ходить всю жизнь, ни на самолете, ни на пароходе. У других болезнь проистекает в скрытой форме, вот почему, попадая в поезд, да еще усугубляя алкоголем, они начинают метаться, становятся невменяемыми.

— Как и всякую болезнь, эту тоже надо лечить. Что конкретно предлагается? В каждом вагоне должно быть успокоительное в ампулах, хранить его не в аптечках, а у себя. Особо не злоупотреблять, применять только в экстренных случаях, когда выхода другого нет. Вызываете доктора из 11 вагона, Станислава, по совместительству проводника нашего. Все Станислава знают? Он берет кого-то из ребят, а лучше двоих, заводите этого кадра в служебное купе и делаете инъекцию, один укол. Лекарство практически безвредное, не сильнодействующее, аллергии какой или других неприятных последствий не вызывает. Просто, чтобы человек мог соснуть и живым выйти из вагона. Шприцы, понятно, только разовые. Их тоже закупает каждая бригада. Вопросы?

Как-то Валерий Викторович ее спросил:

— Как, лекарство помогает?

— Еще бы!— засмеялась Наталья.— Правда, пробовали всего три или четыре раза, но мужики как ватные становятся, и утром, представляете, ничего не помнят, ходят чумные, шелковыми становятся.

— Ты поосторожнее там, не переусердствуй,— он обнял ее за плечи, поправил сбившуюся простыню.— Я тебя скоро в спальный вагон переведу, там поспокойней…

Прошло больше года, как Наталья ездит проводницей, как они с Валерием вместе. Какое тяжелое время! Сколько довелось вынести унижений, да и в чисто физическом смысле, после комфортной и сытой жизни в ЦК! Хорошо, что еще так. Начинала с самой грязи. Когда Иван не захотел просить Прокопенко, а ведь что ему стоило, не чужой человек, в одной системе работали! Еще раз пришлось, гордыню спрятав подальше, знакомой тропкой продвигаться.

Подруга Толкачева завела ее к нему, как Наталья ни просила, ничего у нее выведать не удалось. «Оденься получше, да накрасься, он любит, когда красиво». Что-что, а это умеет. Прокопенко внимательно сверлил ее своими чуть раскосыми зелеными глазами. Мужик видный, одет аккуратно, лет сорок пять, легкая паутина седины в густых еще волосах, когда поднялся, оказался высокий, как Валентин. Вопросы задавал, в основном, по анкете, уточнял, расспрашивал про семейное положение, кто с ребенком сидеть будет. Объяснял, что такое поезд в Москву сейчас, когда Украина стала независимой. И раньше была большая ответственность, теперь же — вдвое.

Зазвонил телефон, он извинился, взял трубку, долго слушал собеседника, потом крепко начал того распекать. Без мата, но неприятно, Наталья покраснела, смутилась. Мелькнула мысль: обойдется, наверное, официально, без шуры-муры. Закончив разговор, он пересел напротив, за журнальный столик.

— А ведь я вас, Наташа, помню, вы когда на кассе в ЦК работали, частенько нас выручали. А меня помните?

— Конечно, и сразу узнала, вы не изменились совсем.

— Это хорошо. Ну, если старые знакомые, то должны друг другу помогать. — Он перегнулся через стол, вырвал листик из блокнота, что-то записал. — Значит так, вы по этому адресу во вторник, — склонился к ежедневнику, — нет, лучше в среду, да, в среду, часов в семь вечера, отпразднуем ваше назначение… вдвоем. Нет возражений? Ну и чудненько, очень рад! Желаю всего доброго. А бумаги я сам передам кадровикам.

Солидный с виду мужчина, а туда же. Хоть и мелькнуло тогда, в кабинете, что, может, в этот раз обойдется, какая-то неясная тревога появилась: а чем же она будет расплачиваться, если не этим? Когда же все выяснилось, успокоилась. Теперь оставалось только гадать, какая роль ей уготовлена — будет постоянной, как у Валентина когда-то, или же так, на раз.

Опоздав на десять минут, позвонила в нужную дверь. Он встретил ее без пиджака, в белой рубашке с расстегнутым воротом, с закатанными рукавами, поцеловал в щеку, будто давно знакомы. Обычная съемная квартира, двухкомнатная, не убитая, видно, что убирают регулярно. На столе — бутерброды с красной икрой, коньяк, шампанское, коробка конфет. Дверь во вторую комнату прикрыта – должно быть, спальня. Ей понравилось, что все происходило без ненужного напряга, как-то спокойно и без особой грязи. Выпили немного, повспоминали, посмеялись. Он пересел к ней на спинку кресла. Еще раньше ощущала непонятный дискомфорт, кресло вроде не так стояло. Когда он ее обнял и поцеловал в губы, склонившись сверху, кресло вдруг сдвинулось сверху вниз, Наталья вздрогнула, он рассмеялся. Оказалось, одной ножкой стояло на плинтусе, другой на полу, наперекосяк, теперь же заняло нормальное положение. Они посмеялись, подвигали его немного, еще раз поцеловались и перешли в спальню.

Он записал ее телефон, но так ни разу не позвонил. Зато все документы прошли без сучка и задоринки, и со вторника она уже оформилась, а еще через два дня отправилась в первый рейс. Да, было еще прощание с Иваном. Она его взбудоражила от нечего делать, мужик совсем голову потерял, внушил себе что-то там, мучается. А она в поездах катается — красота! Все телефоны оборвал, Наталья по инерции несколько раз уступала, потом откровенно задинамила, забегала от него, надоел жутко!

В поезде шефство взял Валерий Викторович, бригадир. Условия поставил жесткие: в первый месяц ни о какой фарце не думай! Это правило святое, касается всех. Потом взял ее в систему, чтобы не позорилась - мясо там с асфальта сдавать на Киевском вокзале или с лотошниками дело иметь, марать железнодорожную форму! В системе каждый знал свое место, куда товар идет, куда — деньги. Порожняком не ездили ни разу, ни в Москву, ни в Киев. Заработок очень приличный, хотя Ленка жаловалась втихаря: таможня совсем обнаглела, почти четвертую часть ей отстегивать надо, говорят, дальше — больше. У россиян расценки — не чета киевским, в Москве деньги другие ходят.

Второе правило Валерия Викторовича — спать только с ним, никаких шашень!

— И дома тоже?— спросила она с улыбкой.

Всем хорош Валерий, только юмора не понимает.

— И дома, и в поезде! Пойми, ты теперь любимая жена бригадира, на тебя все смотрят, завидуют, но учти — что в постели тебе можно, в вагоне — ты такая, как остальные. Спрос по работе со всех одинаковый.

Поняв, что переборщил, он обнял ее за плечи:

— Да не парься ты, вместе все решать будем. Ты, конечно, с совещательным голосом. Но все же — голосом.

А в целом, мужик правильный. Его уважали и на дороге, и в поезде. Спуску никому не давал, но и не придирался по мелочам. Ношу тяжелую пер: всех обеспечивал работой, с начальством общался, с работодателями, бандитов в поезд не пустил, всегда в форме, не позволял себе лишней рюмки на службе. Она прикипела к нему за это время, считала, ей повезло – коллективчик ничего, мужчина классный, деньжат немного скопила. Работа, конечно, не в консерватории! Что ныть - полстраны на базарах гниет, концы с концами еле сводят, жуть!

Один раз он пригласил ее в московский ресторан. Попали они в «Москву», что на самой Красной площади. Что значит попали? Там ведь тоже очереди везде километровые, хуже, чем в Киеве. Дожились до ручки. Чтобы в самой столице жрать нечего, такого старожилы не помнили. Куда ни кинь — голодные, злые, замерзшие. Видела несколько раз, как витрины гастрономов били. Не за едой, они пустые, хоть шаром покати,— со зла, что нет ни хрена. Ни в один кабак не попасть, очереди на снегу, ночью, многочасовые, все норовят чирик вахтеру отстегнуть. Они, конечно, пролетели бы, но знакомый Валерия Викторовича помог, позвонил, передал фамилии, заказал столик. Кооперативных или частных ресторанов еще не было, а общепитовские и прочие советские дышали на ладан. Они потом долго смеялись. На входе вахтер сурово спросил:

— Фамилия?!

— Зайцев!

— Зайцев плюс один?— нахмурился метрдотель, сличая их по своей записной книжке, ловко вынув ее из кармана штанов с лампасами.

— Так точно!

— Проходите!

И так на каждом этаже — лестницы роскошные с позолотой, то ли вахтеры, то ли лакеи, разодетые в униформы, с большими бляхами, надписями красивой вязью, а фамилию спрашивают как на какой-то военной базе или торговом складе. Столько, видать, желающих покушать в тепле — ноябрь месяц, зусман страшный. И пожрать негде, а людей с деньгами — не то, что в Киеве. Ее поражало всегда в Москве: черных — как грязи. Вот и сейчас - хоть и столик заказан, а свободных мест нет. И старший по залу, извинившись, предлагает им места не за отдельным столом, а рядом с каким-то банабакой — то ли грузином, то ли армянином. Вот и настроение уже испорчено.

— Вам же звонили, мы — Зайцевы!

— Конечно, звонили, иначе вы бы и в зал не попали. Но нам вся Москва звонит, и все хотят отдельно. Прошу, сами видите, приличный такой мужчина, тихий с виду, если что, я сразу милицию вызову… У нас строго с этим.

— Да мы за свои деньги хотели отдохнуть вдвоем, без посторонних, без милиции тем более.

— Я вас прошу, обслужим в лучшем виде, не пожалеете!

Ну что делать? Вот тест на вшивость, козе понятно, этот армянин ему проплатил, вопросов нет. Не идти же в пургу и в ночь, машину придется ловить, шофер запросит столько — мама родная! Да и ехать-то некуда — в вонючую гостиницу на Киевском вокзале? Нет, лучше поужинать, пусть и за одним столиком с этим противным армянином. Кстати, в Киеве их что-то не видно в последнее время, и то хорошо!

- Что, молодэжь, скучаэм? Садись, гостэм будэшь, и мнэ нэ скучно!

Почему так в жизни не везет? В кои веки любимый мужчина пригласил в ресторан, так и то с банабаком за один столик. А музыка-то как гремит! Разговаривать невозможно, кричать надо, и то не слышно! Зал огромный, плохо отапливаемый, надо в гардероб за шалью идти, и в спину дует… Что-то банабак орет в ухо Валерию, на нее игриво масляными глазками постреливая. Ох и макака, да я с тобой на необитаемом острове спать не лягу!

Минут через двадцать, когда терпение уже на нуле, откуда-то возник официант, бросил на стол огромную папку-меню — и как волной снова смыло. Сколько же еще ждать? Лучше бы не заглядывать в это меню: цены — как с цепи сорвались! Салат столичный, знаем этот салат кислый, — почти два доллара! Да за такие деньги в Киеве, в «Каштане», на бульваре Леси Украинки, продуктов на неделю купить можно! На горячее — два блюда: котлета по-киевски — надо было специально в Москву ехать!— да рыба, хек серебристый. И это в центральном ресторане Москвы! Нет, вы видели что-нибудь подобное?

Потом уже, когда выпили по второй-третьей, стало веселее, даже сосед не раздражал, они просто смеялись надо всем, хохотали так, что слезы текли по щекам.

— Вэселые вы рэбята, я погляжу, — армянин заказал бутылку коньяка, конечно, армянского, они пили водку, он тщетно умолял попробовать настоящий напиток. Потом, наклюкавшись и убедившись, что она с ним танцевать не будет, пошел вышивать по залу, привел проститутку. Им все равно, пили себе кофе с единственным значившимся в меню ликером «Бенедиктин».

Позже, вспоминая этот неповторимый вечер, они пришли к выводу, что именно это пойло их добило окончательно. Представьте себе: ликер, а сорок два градуса! И с армянином чокались, и с подругой ее. Наталья впервые близко общалась с настоящей проституткой. Видеть, конечно, приходилось, но чтобы сидеть вот так, тесно, и говорить… Оказалось, девушка из Крыма, землячка, значит.

По внешнему виду отличалась от разодетых и намазанных девиц с сигаретами, что стояли стайкой в фойе ресторана, возле гардеробной. Хотя прикид, если присмотреться, дорогущий — замшевый пиджак, малиновый тонкий гольф, в меру короткая юбка в светлые горохи, туфельки с серебряными пряжечками. Аккуратно уложенные светлые волосы — короче, встретишь на улице, никогда не скажешь, что проблядь. И девка-то ведь ничего! Снимает с подругой двухкомнатную квартиру, все деньги уходят на оплату жилья, еду, сутенера и шмотки. Да еще, как сказала сама, на унитаз. Мужики как раз по своим делам отошли. Семьдесят долларов за час работы. Это еще мало, вон девочки, которые в отелях промышляют, за ночь по 300 заколачивают, а в казино — вообще 400 за час.

— Давай выпьем, пока мужиков нет, — предложила Жанна. — Меня, вообще-то, Оксаной зовут.

— Наталья. Слушай, Оксана, и сколько раз ты за день можешь мужиков принять? Если неприятно, можешь не отвечать. Давай тогда о чем-то другом…

— Да нет, чего? В принципе, сколько надо, столько и буду работать. В день получается где-то по четыре человека, восемь часов, считай. Самое плохое, что нормальных мужиков мало. Вот черножопые и липнут. Ты думаешь, они сильные? Мрак, поелозит минуту в лучшем случае, а как кончил, потом домкратом не поднимешь. Или сейчас молодняк пошел — с виду красивые ребята, и стрижки модные себе делают, и одеты… Но как до дела — обрубки, небольшие, почти стоят, презервативы сползают, болтаются, пристраиваются по полчаса, потом низ живота болит жутко, сил нет терпеть. Ну, и привязана-то весь день. Меня сейчас в Интернете повесили, там эти очкарики полуночничают, найдут, возбудятся и звонят, и приходится пилить на тачке за полночь, приезжаешь, а он сонный совсем. В отеле, конечно, с иностранцами лучше, поспокойнее. Мой хозяин сейчас этот вариант прорабатывает.

— Девушки, вы извините, пожалуйста, всего только танец, — перед ними стояли два хорошо одетых господина. Наталья почему-то обратила внимание на их аккуратные укладки, будто только из парикмахерской.

— Мы здесь с кавалерами, ангажированы, так что — пардон, — сказала Жанна, она же Оксана.

— Да ну! — Наталья резко поднялась из-за стола.— От нас не убавится, если только танец. Идем, подруга! Так кто здесь такой смелый?

— Я!— в один голос выпалили мужчины.

Наталья сделала еще шаг вперед, и ее подхватили сильные руки, еще через две-три секунды они оказались в центре зала. Оркестр играл популярную в свое время музыку из кинофильма «Шербурские зонтики». Мужчина, а она и рассмотреть-то как следует его не успела, крепко ее обнял правой рукой за талию, а левой уверенно сжал ее руку. Высокий полнолицый брюнет, кожа смуглая, гладкая. Глаза в глаза смотрит – голубые, искренне так. Красивый мужчина.

— Послушайте, дорогая незнакомка, я давно уже за вами наблюдаю. Вы ведь просто соседи по столу с этим армянином и его пассией? Можете не отвечать. И так видно. Меня зовут Андрей, — парень был очень напорист, по сути, он не давал ей сказать ни слова. — А фамилия — Павел. Легко запомнить: Андрей Павел. Я болгарин, живу в Софии. Завтра рано утром мы покидаем Москву. Прошу вас, приезжайте ко мне! Очень буду рад вас видеть, поездку финансирую полностью. Понимаю, глупо как-то, с бухты-барахты. Но в жизни так бывает – луч мелькнет за окном и растает сразу, мы же – пропускаем и жалеем потом. А ведь миг может не повториться, и не повторится, вот что обидно. Я, говоря языком девятнадцатого века, ослеплен вами. Это не прикол, не банальный съём. Да и не в этом дело, в конце танца я дам свою визитку. Но если у вас вдруг не получится, где я смогу вас найти, как вас зовут?

Не ожидавшая такого напора, Наталья слегка отстранилась, чтобы рассмотреть получше. Что бы там, как бы там, а таких слов ей пока никто не говорил. Пока? Может, и не скажет! Кажется, вправду болгарин, надушен – полный отпад, у нее когда-то был знакомый студент из Варны.

— Вы что, каждой первой встречной это говорите? Никаких визиток, у меня – серьезный мужик, предупреждаю. Зовут меня Натальей. Все. Или проводите меня к столику, или спокойно дотанцуем.

Мужчины уже вернулись, и когда новые кавалеры подвели женщин к столику – Валерий Викторович, и армянин им зааплодировали. Болгарин элегантно отодвинул стул Натальи и поцеловал руку.

— Девушки, да вас на пять минут нельзя оставить, — Валерий Викторович погрозил ей пальцем.— Кто это вас закадрил?

— Да такие назойливые, — поспешила Жанна-Оксана,— болгарином представился. Дышать нечем!

— Болгары и армяне — почти как братья. Валерий, выпьем за дружбу народов!

— Хороший тост, — сказал Валерий.— Мы с Натальей только «за»!— он обнял ее за плечи.— А вы, Жанна, как относитесь к дружбе народов?

Та пристально посмотрела в глаза Валерию:

— Я ее укрепляю, как могу, почти что каждый день.

Дружный взрыв хохота. На них начинали оглядываться. Армянин искал официанта.

— Пэрэд финышем нэобходымо выпить кофэ с армянским коньяком!

— Кто же против, — миролюбиво сказал Валерий.

— Девушки, извините, пожалуйста, всего только танец!— назойливые болгары тут как тут!

— Дурья твоя башка!— закричал армянин.— Ты же токо что танцевал с этым дэвушками. Выдышь, мы отдыхаем здэсь! Тэбе что, некого болше пригласить в такой болшой кабак? Дык ты обратись, мы тэбе найдем и оплатим все твои услуги. Обратись к Хорену, и он тебе все сделает! — И армянин протянул ему визитку. Парень с ловкостью вынул сразу две:

— Извините, дорогой, мы и вправду с этими достойными сударынями уже, кажется, танцевали. Просим прощения, пардон!

Болгары удалились.

— Фу ты, я думал, драка будет, — сказал Валерий. — Дай визитку-то посмотреть! Что, действительно, болгары?

— А ты думал, москвичи? Так они сюда не ходят с такими ценами.

Наконец, официант появился со счетом.

— Вам как — вместе считать?

— С какой стати? Отдельно!

— Мнэ все равно, могу оплатить весь счет сразу!

— Причем, одной бумажкой, — съязвила Жанна-Оксана.

Короче, было весело, как-то по-московски разгуляево. Сначала думала – этот армянин со своей шлюшкой им весь вечер испортит, а ведь без них они с Валерием от скуки могли умереть. А так повеселились. Ночью, когда он спал, издавая почти богатырский храп, Наталья под видом туалета прочла в ванной его визитку, подаренной болгарином: Андрей Павел, доктор наук, профессор, София, ул. Димитрова, 67, и много телефонов. Во дела! Неплохой, видать, мужик, и она ему, кажется, понравилась. Только не понять: то ли Андрей, то ли Павел, не разберешь!

Вообще, не слишком ли ты, подруга, рано поставила на себе крест? Так и сгниешь на сырых постелях в этих вонючих поездах, с такими правильными мужиками, как бригадир Валерий Викторович!

НЕ ВЕЗЕТ ТОМУ, КТО НЕ ВЕЗЕТ

Начало 90-х в Киеве было отмечено чуть ли не еженедельными открытиями и презентациями посольств со всего мира, филиалов различных фирм, совместных предприятий, представительств, и т.д., и т.п. Валентину Дидуху, после того как он стал работать в Кабмине, в транспортном управлении, по долгу службы приходилось посещать некоторые мероприятия. Однажды он даже участвовал в просмотре по спутниковому ТВ в американском посольстве инаугурации президента США. Впрочем, мероприятие оказалось на троечку, и то, чтобы не обидеть великую страну.

Могли бы получше подготовиться. Приглашали на семь вечера. Все, естественно, голодные, после работы, подзакусить и немного выпить считалось само собой. Ну, и телик посмотреть, пообщаться, если не с американцами, так со своими – где еще встретишь столько известных номенклатурных людей, собранных вместе. А их приветствовали «рамкой» на входе, как они шутили, миноискателем, собралась длиннющая, на улицу, очередь, моросил холодный ноябрьский дождь.

Несколько нардепов, попытавшихся пройти вне очереди и «рамочного» досмотра, были посрамлены и в знак протеста демонстративно ушли. Наивные, они не учли: работники посольства на следующий день легко выявили их по списку приглашенных и передали информацию в консульский отдел. Теперь обиженные попали в черный список иммиграционной службы и стали невъездными в страну США до конца жизни. Так же, как их близкие и дальние родственники.

Валентину вся эта дипломатия до лампопо, в Штаты он не собирался, и тоже бы сбежал, как депутаты, но пригласительный ему дал начальник, тому — его начальник, со строгим приказом присутствовать обязательно, иначе неприятностей не оберешься. В огромном полупустом зале их, вымокших, голодных и злых, ожидали скромные бутерброды с черствым батоном и «мокрой» колбасой, теплая кока-кола и по стакану холодного красного вина. Зато сюда, похоже, снесли все телевизоры из посольских кабинетов. До трансляции инаугурации оставался целый час. Валентин оглядел зал — одни мужики. Вот влип!

На этот раз руководство поручило ему представительствовать на презентации одного коммерческого банка, вернее, центральной его конторы в Киеве. Вспомнив прокол у американцев, Валентин решил позвонить организатору, чтобы уточнить сценарий и свою роль в мероприятии.

— Мы просим вас выступить минут на пять, без заранее заготовленного текста, поздравить от Кабмина. У нас все в виде фуршета, стоя, как сейчас модно. Кухня, кстати, из «Киевской Руси», а ресторан свой. Артисты заказаны, казино, стрип-бар и даже сауна, чтобы люди расслабились после трудовой недели. Так что никакого официоза.

Прощаясь, спросил:

— Простите, Валентин Иванович, вы раньше в ЦК работали? А я — в горкоме комсомола, вы меня не помните? Вы однажды посодействовали в проведении фестиваля с лейпцигским комсомолом, здорово помогли. Так что будет возможность отблагодарить. До скорого!

Молодцы эти комсомольцы, немного, казалось бы, времени прошло, а как выросли, возмужали. Вот что значит незашоренное мышление — еще три года назад фестивали горкомовские проводили, а теперь банки, казино, рестораны — по-взрослому!

Заказав машину, Валентин решил сначала навестить знакомый подвальчик на Карла Маркса. Он давно здесь не был — не складывалось. Раньше, когда работали в ЦК, по пути домой, отметиться обязательно — святое дело! Теперь же, во время службы в Кабмине, получалось не по дороге – крюк большой. Да и подвальчиков таких сейчас — на каждой улице, тогда — два-три на весь центр. Когда же дурацкий указ вышел, так и те, что функционировали, позакрывали или запретили. Сто граммов коньяку на разлив не выпить. Ввели ограничения и здесь, у Людмилы. Но Валентина здесь уважали, помнили, он считался постоянным клиентом. Поэтому, когда падходила его очередь, кроме кофе, во вторую чашку наливали коньяк. Он молча расплачивался, не привлекал внимание. Как давно это было! А прошло всего восемь лет!

Проехали в центре водочный магазин. Знаменитый ЦГ! Сюда в самые беспросветные времена съезжались со всего Киева к закрытию, одиннадцати ночи, любители «добавить» последние сто грамм. Вытряхивалась из карманов последняя мелочь вперемежку с табачными крошками. Ровно без одной минуты одиннадцать включался пронзительный звонок, последний, как в школе. Один поэт, который здесь, у ЦГ, и ночевал, и жил, сочинил бессмертные строки: «И будет ваш звонок последний этот на погребальный колокол похож..» Они, впрочем, сюда редко опаздывали, поскольку все вечера напролет слонялись вдоль и поперек «Креста», их здесь знала каждая собака, и они – всех. «Злачные» места закрывались рано, до одиннадцати – и «Чайник», и «Ливерпуль», и «Мичиган», даже на «Слонике» было сурово. Иногда они задерживались в «Петушке», на Ленинского комсомола, у самого стадиона «Динамо», где в те времена играл киевский «дубль», на который ходило больше народу, чем сейчас на основной.

Какими бы богатыми весь день они не считались, к вечеру, становились безденежными – посему «стреляли» и «сшибали», но это занятие не приносило удовлетворения. Во-первых, крупицы стыдливости мешали, во-вторых, на Крещатике вечером этим промышляли все, так что шансы оказались минимальными – на последнюю бутылку никогда не хватало. Заблаговременно занималась выгодная позиция у самого входа в надежде, что повезет, удастся что-то перехватить до того, как звонок начнет противно дребезжать. Хорошо в дни футбола – толпа сметала все вокруг, и если команда выигрывала, дело выгорало – щедрые души угощали всех, в том числе и незнакомых.

Однажды, в другой жизни, семейной уже, отмечали какое-то торжество, гостей полон дом. Вокруг все почти нищие, жили копейка в копейку, мелочь, бывало, считали. Но вот что интересно: в гости ходили и к себе приглашали по двадцать человек. Сейчас не то, хоть и бабки есть, а к кому-то тащиться – облом. Тем более, самим гостей принимать, у себя в доме. Еще чего не хватало!

И где только доставались продукты? На какие шиши? А «горючее»? Это была его позиция, за спиртное он отвечал. На работе целый день черт-те что, как белка в колесе, вгору некогда глянуть, без обеда остался. Только к вечеру вспомнил — дома-то хоть шаром покати в смысле выпивки. Кинулся вниз по лестнице на Карла-Марла — мама родная, очередь чуть ли не на Крещатик! А до семи часов, то есть до закрытия магазина, сорок минут. И он двинул сюда. По две «русской» в руки, очередь на улицу Ленина, к театру русской драмы, запускали внутрь по десять человек. Выхода нет, пришлось стоять и молиться, чтобы успеть, главное - внутрь магазина проникнуть, где и после закрытия отоваривали всех.

Пока стояли, с двумя мужиками сговорился, если повезет, они ему еще по бутылке возьмут, деньги передаст, сами они по одной пляшке берут. Рубль, конечно, придется дать на двоих. Черт с ним, с рублем! Лишь бы успеть! Продавщица знакомая, да у нее, правда, сейчас весь Киев в друзьях, а ему у нее надо еще две вина выпросить. С этим – целое дело, в очереди, он успел заметить, одни «биомицинщики», те, кто «чернила» пьет, вой могут поднять – по одной бутылке на рыло! Все никак не напьются, ити его налево, как любит говорить Иван Бабенко.

По закону пакостности очередь и время двигались синхронно медленно, и за минут десять до семи, то есть закрытия магазина, стало ясно, что уповать остается только на чудо. А тут еще инвалиды пошли: тот – без ноги, тот — без руки, и все к прилавку лезут. Попробуй, не пусти! Мафия у них, покупают их алкаши их за полстакана и запускают в очередь.

Вокруг сплошной мат-перемат, мужики злые, недопитые, за сто граммов готовы на все. Хорошо, сегодня драк нет. Валентин все отворачивался так, чтобы знакомые с улицы не увидели, не то встретишь кого, завтра – разговоров не оберешься. Да ладно знакомые, какой-нибудь мудак из орготдела домой и, увидит через стекло – утром начальству доложит. Будто он не за свои деньги, будто ворует. И за что такие позор и унижение?

Наконец, и его очередь в магазин, к прилавку заветному. Без четырех семь. Неужели успеет? А дома, между прочим, они на семь звали, водки — ноль. И только он собирался постучать пятаком грузчику, стоящему на дверях, за определенную мзду, за бутылку водки, а, может, и за ночь с продавщицей, как вдруг кто-то сильно ударил его плечом в спину.

— Посторонись-ка! Кому говорю: с дороги! Да уйдешь ты или нет, пьянь кабацкая! — и рукой его взашей. Выхлопом таким обдал — закусывать надо.

Не сразу Валентин и понял, что к нему обращаются.

- В чем дело, товарищ, вы, кажется, не стояли?

— Крестись, когда кажется! Ах ты хлыщ! Я из горкома партии! И партбилет имеется!— он высоко над головой враз умолкшей очереди потряс пустой бутылкой «коленвала» — самой дешевой и забористой водки.— Из горкома!!!

Валентин заметил, как по стенке бутылки медленно ползет слеза — капелька живительной влаги. Видимо, только что употребили здесь же, во дворе, - не хватило, оказалось мало. Сбросились по рублю – и вперед! Под одобрительные возгласы очереди член горкома, оттерев окончательно Валентина, предъявив «партбилет» грузчику, продирался к прилавку.

- Повторяем! – гордо крикнул грузчику.

Тот понимающе кивнул. А, повернувшись к очереди, дыхнул густым, устойчивым перегаром:

— Все, амбец! Семь часов, время!

— Так нечестно, — тише, чем обычно, сжимая кулаки, произнес Валентин.— Впустите меня, я стоял, моя очередь…

— Впустите, — сказал кто-то сзади.— Тот был из горкома, этот — из ЦК. Рожа слишком гладкая, как утюгом кто прошел…

В очереди рассмеялись.

— Заходи, раз из ЦК, — смилостивился грузчик.

Самое интересное: летом отдыхал в доме отдыха, один кадр, из Минфина, вместе пиво пили, спросил Валентина:

- А ты что тогда, в гастрономе, удостоверение предъявил? Да, не обижайся, я не поверил, не видел, далеко стоял, но слышал, как кричали, что из ЦК. Оказывается, тогда в одной очереди стояли – брат по крови. Ничего удивительного, Киев, как известно, большая деревня, здесь все друг про друга знают.

Вот и заветный подвальчик.

— Как давно вас не было!— Людмила даже из-за стойки вышла, благо народу совсем мало.— А мы ведь закрываемся, купили нас.

— Это плохо или хорошо?

— Да как сказать… Для меня плохо, работу надо искать. У вас там, кстати, ничего подходящего нет?

— Для вас поищем, телефончик оставите — отзвоним обязательно.

Заказал кофе и пятьдесят граммов. Сначала хотел сто, но потом передумал — незнакомые люди, а представитель Кабинета Министров будет с запахом. Еще настучат, чего доброго. Все здесь, как прежде. Только еще больше запущено - грибок по стенам, стулья разболтанные, столы — ножки шатаются, обшарпанное, занюханное, на ладан дышащее.. И правильно, что закрывают, свою роль этот погребок уже сыграл.

Валентин вспомнил, как приходил сюда и не только, чтобы дернуть спасительные сто граммов, уколоться, как они говорили, но просто посидеть, побыть одному, пораскинуть мозгами. Почему-то он вбил себе в голову, что это место – для него фартовое, и в самые стремные минуты его, как домкратом, тянуло сюда.

И после разноса Щербицкого, уже давно покойного, и пожара, когда в их кабинете стол Толи Марченко сгорел. И когда с Натальей разбежался окончательно. Теперь же и, подвальчик исчез за ненадобностью, вовсе уходя из его жизни. Однако, пора и на мероприятие.

Валентин приехал вовремя — как и положено представителю высокого органа. Его удивило, что так много народу, женщины вышивали в вечерних платьях, некоторые мужики - в смокингах, столы ломятся, дорогие вина, коньяки. Все расхаживают по огромному холлу — мрамор и золото — с бокалами, шампанское, джин-тоник, орешки, фисташки, маслинки. Да, как-то быстро мы влились в этот поток цивилизованного питья и тусовок. Нынешний банкир — бывший комсомолец — обхаживал его всесторонне и качественно. Наговорил Валентину массу комплиментов, оценил пару-тройку острот, старательно замаскированных в его кратком, но весьма, как выразился комсомолец, поучительном и остроумном спиче

— Ну что ж, с вашего разрешения, Валентин Иванович, можно приступать и к работе, — комсомолец кивнул в сторону банкетного зала.

— Да, да, — в тон ему сказал Валентин, — до роботи, і негайно! — была когда-то такая шутка в комсомоле.

Все-таки стоя — не то, что сидя. И тарелку, и рюмку, и вилку надо держать почти виртуозно, не забывая угощать и наливать дамам, и светскую беседу вести. Самое главное, чтобы ни у кого не создалось впечатление, что ты сюда жрать и пить пришел. Этим искусством он давно овладел, и сейчас неторопливо передвигался то влево, то вправо, непринужденно общался с несомненно достойными дамами и господами. Выпил он немного, рюмки три или четыре французского коньяка, поел вкусненький салат из морепродуктов, запил кофе и уже собирался уходить, когда мелькавший по залу комсомолец в компании двух весьма эффектных девиц потащили его в соседний зал на дискотеку.

В этом полумраке он не сразу рассмотрел лица девушек, не запомнил в суете их имена, не успел как следует адаптироваться, как одна из них — вовсе не в его вкусе — невысокая, но с точеной, почти балетной фигурой, брюнетка, потащила его в круг, где человек тридцать гостей отплясывали быстрый танец. Почувствовав его неловкость и неуклюжесть в этом молодежном дансинге, она смело сделала шаг Валентину навстречу и обняла за шею двумя руками, крепко прижавшись всем телом. Волосы у девушки были распущены и струились за плечи, и он, обнимая ее, чувствовал руками их шелк.

«Вот черт, как же все-таки ее зовут? Надо обязательно спросить у комсомольца». Впрочем, совсем скоро эта проблема перестала волновать, он даже инстинктивно отстранялся назад, но не тут-то было, она обнимала его сильнее, так что дистанция сохранялась. Вернее, ее не было совсем, мешала только одежда. Валентин чуть повернулся к ней, чтобы хоть немного рассмотреть, кто это на него так основательно повесился. Она подняла голову, смело посмотрела на него, выдержав взгляд. Не прекращая танца, чуть приподнялась, держась за его плечи, выпрямилась и поцеловала, слегка проведя язычком по его губам. Это был не тот долгий и страстный поцелуй, который обычно предшествует постели. Но чувственность его трудно недооценить, поскольку после ничего ни объяснять, ни говорить уже не надо. Валентин слегка отступил и приостановился. Она засмеялась:

— Тебе разве плохо?

Они, оказывается, на «ты»! И с кем – с представителем Кабмина!

«Пить надо меньше», — подумал Валентин и крепко прижал ее к себе. Она не сопротивлялась.

— Поедем куда-нибудь?— спросил, когда танец закончился, и они сели на кожаный диван передохнуть.

— Я не могу сегодня. И вообще, мне по вечерам облом, я дневная бабочка. Если хочешь, давай завтра встретимся, часа в три.

— В три? Гм, я же на работе. Впрочем, неважно. У театра Франко скверик знаешь? Только не подведи…

— Я девушка серьезная. Ты не пожалеешь.— Она как бы в шутку провела ноготочками по его брюкам, чуть выше колена, с внутренней стороны. Этот жест хорошо знаком тем, кто в совершенстве познал науку любви. — Ладненько, мне пора ехать.

— Проводить тебя?

— Кстати, меня Аленой зовут. Можно просто Аля.

— Валентин.

- Это мне известно, я же была с самого начала. Как же, представитель Кабмина.

- Я на машине, могу тебя подвезти.

— Спасибо, я тоже. Не подлизывайся, я все равно с тобой сегодня не поеду. А вот завтра – очень может быть.

Она засмеялась, придвинулась к нему и еще раз поцеловала в губы, таким же поцелуем, как тогда, во время танца.

Да не снилось ли все это Валентину? Он вернулся в зал в надежде встретить комсомольца, но того ветром сдуло. Валентин выпил еще три рюмки коньяку в какой-то сборной компании, какие складываются обычно под конец каждого фуршета и вышел из зала на свежий воздух. После долгого нахождения в прокуренном помещении с острым запахом алкоголя и жрачки это оказалось как нельзя кстати.

Весь следующий день прошел в тумане. Кто работал в учреждениях типа Кабмина в те доблестные времена, знает, как нелегко сачкануть оттуда в середине дня. Ты можешь имитировать работу, вообще ничего не делать, демонстративно читать книгу, только, будь добр, сиди на месте сиднем. После долгих раздумий и поиска наиболее правдоподобных вариантов отлучки, Валентин отпросился к стоматологу. Начальник пристально на него посмотрел, но это был тот случай, когда все равно, что о тебе подумает начальство, – впереди у тебя такое ответственное свидание.

В обед он вместо буфета выскочил в гастроном но не в ближний, что на Садовый и где вечно толпился праздношатающиеся народ, а в тот, что подальше - у Дома офицеров, взял бутылку шампанского, коробку конфет, в аптеке на углу — две упаковки презервативов.

Алену он повезет на широко известную в узких кругах подпольную базу на Горького, 16. Валентина давно уже терзали сомнения по поводу этой хазы. Если честно-откровенно, такую девушку нельзя было тащить в эту давно не знавшую пылесоса, не прибранную студенческую берлогу. И сколько раз он собирался или основательно привести ее в порядок, или снять другую, поприличнее. Нельзя сказать, что однокомнатная хата была совсем убитой, но то, что туда порядочного человека неудобно привести, не скроешь. Больше года, как Виктор, его однокурсник, уехал в командировку в Гвинею-Бисау, или, как они шутили, в Гвинею без сала, ключи оставив Валентину, спасибо ему сердечное. Время от времени он приводил девушек, а одну, Зойку, даже поселил сюда месяца на два. Потом, правда, выгнал, хорошо, что без скандала обошлось.

В три ноль пять он подъехал на тачке к скверику у театра Франко. Алены не оказалось. Шеф согласился подождать, но только десять минут. Погода мерзопакостная, какая бывает в Киеве в ноябре. Разве что февраль может посоревноваться. Обойдя несколько раз пустынный и совсем унылый скверик, Валентин отпустил такси. Место для свидания не очень — некуда спрятаться и погреться. Где же эта девушка? Он ждал уже двадцать минут. Дурацкая ситуация. С работы еле отпросился, и что же - зря? Да и настроился на классный пистон, в душе надеялся даже, что это будет не обычный пистон, – что-то проклюнулось у него к этой девушке, ему хотелось чего-то большего, чем просто перепихнуться. Потому и нервничал, и носился весь день, как угорелый, и сейчас лихорадит. Вообразил себе черт те что – неужели эта пигалица вскружила ему, как все считают в их кругах, секс-террористу с таким солидным стажем, голову? Да быть такого не может!

«Это больше, чем смешно, мы же с ней двух-трех фраз, если по-честному, не сказали, Он уже готов на такие подвиги!. Ты же о ней ничего не знаешь. Может, она обычная проститутка? Сразу так решительно охомутала, поцеловала первая, прижималась, как липучка. Ты и слюни распустил. Или выпила, а утром протрезвела, опомнилась. На фиг ты ей нужен, старый пень, она же совсем еще девочка. Интересно, кто она, может, студентка? Где-то работает? Почему сегодня не пришла? Вспомнилась старая студенческая песенка: «А ты опять сегодня не пришла, А я так ждал, надеялся и верил…» Вот блин, день получился испорченный, и с работы зря слинял! Может, все к лучшему? Пора, наверное, рвать когти, двадцать пять четвертого. Если бы летом, а так продрог весь, как цуцик. Немедленно в погребок, тут же совсем рядом, граммов сто пятьдесят залпом – огонь! Нет, положительно, голову потерял от какой-то заурядной чувихи».

Он развернулся и почти побежал в сторону погребка, и, когда перебегал дорогу, не обратил внимания, что кто-то сигналит. Машин на Карла Маркса в это время много, только успевай уворачиваться, он отпрыгнул от той, которая и не думала его пропускать на пешеходном переходе.

Они потом долго смеялись, ведь в ней ехала Алена, в голубеньком «Фиате», за рулем.

— Валентин, прыгайте!— перегнувшись, приоткрыла дверь рядом с собой.— Прыгайте же, ну!

Сзади им сигналили. Она крепко поцеловала его в губы, не трогаясь с места, не обращая никакого внимания на какофонию клаксонов машин, столпившихся сзади.

— Какой вы холодный! Замерзли? Извините, я немного опоздала, возле не того театра стояла. Вы сказали у театра, я подъехала на Ленина, смотрю, где там скверик, нет никакого скверика, я только тот театр знаю, про этот совсем забыла, вышла спросить, так один молодой человек надоумил. Умора! Не сердитесь! Я не специально, — она дотронулась рукой до его колена.— Куда мы едем?

— На Горького, ко мне в гости. А мы разве на «вы»?

— На «ты», конечно, это я от волнения, могли бы запросто разминуться. Ты ведь уходить собрался? Кошмар! Горького-Горького, подожди, а где это?

— От площади Толстого налево, в самом начале, почти на углу Саксаганского.

— Ага, так через Красноармейскую поедем, потом вверх поднимемся, на Толстого поворота левого нет.

Вот так девушка! Сама за рулем, ведет прилично, так еще не хуже любого водителя повороты всякие знает. И машина приличная, иномарка! Ну дела! Все же в темноте не промахнулся - красивая баба! Впрочем, какая же она баба? Молоденькая совсем. Таких у Валентина очень давно не было, с тех времен, когда сам молодым считался. Эх, другую надо было квартиру подыскать для такого случая! Когда зашли, Алена, быстро исследовав все углы, вдруг стала громко смеяться.

— Ну, ты молодец, мужик! На такую хазу разве порядочных девушек водят? Да кто же согласится здесь спать с тобой? Что, кофе хоть есть у тебя?

И пока он готовил кофе, она, найдя ведро с тряпкой, оказывается, и такое здесь водилось, за двадцать минут вымыла пол, вытерла от пыли подоконники, собрала весь мусор, сняла запыленные занавеси — постираю на следующий раз, — с грозным видом напустилась на Валентина:

— Постель чистая есть? На этой я спать не буду. А полотенце? Как в душ идти?

В шифоньере нашла чистые простыни. Хорошо, в прошлый раз он купил сразу два комплекта, пригодились теперь.

— Послушай, ты кто?— спросил Валентин, когда после душа она нырнула к нему в постель.

— Сейчас увидишь и поймешь!

В постели Валя оплошал. Черт его знает, как так вышло! Опытный кадр, ничем не прошибешь, увы, значит, и на старуху бывает проруха. Он никогда не терял головы с женщинами. И пока партнерша три раза не кончит, контролировал ситуацию железно. Потом уже и себе позволял расслабиться. Но главное — удовлетворить женщину, без этого победа — не победа, кайф не тот. Уж если соблазнил, уложил в постель, трусики снять она тебе позволила, будь добр, не разочаровывай, чтобы не жалела и не думала после о тебе как об импотенте и козле паршивом.

Все это у Валентина получалось автоматически, заученно, в какой-то степени — обыденно. А вот сегодня, когда он так старался проявить себя и не упасть в ее глазах, оскандалился. Закончив все свои дела позорно рано, видел, как Алена удивленно вскинула брови. Хорошо, ничего не сказала, не стала задавать вопросы разные. Теперь оставалось одно: на голой технике отработать положенное, не опозориться окончательно, и ожидать, чтобы второй раз наступил как можно быстрее. Хотя – он точно знал – раньше, чем часа через полтора не наступит.

Больше всего боялся этих расчетов. Понял давно – со временем нечего соревноваться. Бесполезно. После фужера шампанского захотелось спать. Алена не пила: за руль садиться. У нее была классная грудь, третьего, наверное, размера, на ней-то и пристроился Валентин. Только она не дала ему уснуть. «Здесь халтура не пройдет!» — успел подумать Валентин, чуть приподнимая ее на руках, усаживая поудобней. «Кажется, все должно быть хорошо!» Прокувыркались они часов до восьми вечера, почти без слов и долгих остановок, в перерывах обессилено, складывая друг на друга руки и ноги. Выходя очередной раз из душа, глянула на часы.

- Ни фига себе, без двадцати уже!

Вскочив, бросились сразу же одеваться.

— Ты извини, я не смогу тебя отвезти. Доберешься сам? Не обижайся только, ладно? В следующий раз все объясню.

— А когда он будет, следующий раз?

— Подожди, сегодня среда… Ты в субботу сможешь, днем?

В субботу днем – как может давно женатый человек себе позволить в выходной… А хозяйственные дела по дому кто за него сделает? И почему обязательно надо днем? Странно, что он должен под нее подстраиваться, всегда диктовал женщинам, и те за счастье считали.

— Во сколько?— спросил хриплым голосом.

- Давай, как сегодня, часа в три. Я могу приехать прямо сюда. Какая здесь квартира? А номер дома — 14, да? Ну что, милый, до субботы?— и она, притянув его за лацканы пиджака, попрощалась своим фирменным поцелуем в губы. Но не тем страстным, после которого он едва сразу не кончил, как только они легли в постель пять часов назад, а легким, воздушным, облизав его губы своим язычком. В голове поплыло, собой он не владел, напрасно она так, это выше его сил, он, как бы в шутку, приподнял ее на руках, чтобы потом опустить на уже застеленную кровать.

Так все вышло, почти без всяких помех, за секунды - удалось найти все, что нужно, снять и расстегнуть именно то, что в данный момент и требовалось, и трусики аккуратно стянул через ее коричневые высокие ботинки, и она помогая ему, удивленно, как тогда, когда он не вовремя кончил, вскинула брови, высоко подняла ноги и обхватила его руками за плечи, прошептав: «Давай, давай, милый, со всей своей силы, черт с ним, что мыться надо будет, я готова!»

И эта сумасшедшая скороговорка, жаркий шепот, совсем задурманили сознание, и она уже постанывала, сначала негромко, потом все сильнее, и он рукой закрывал ей рот, она укусила довольно чувствительно, крик все громче, тут и Валентин застонал, протяжно, громко, резко, пока не успокоился в ее объятиях, время от времени вздрагивая всем телом, опустошаясь до конца, до самой последней капельки, и она ловила каждое его вздрагивание, прижимаясь еще теснее, ближе, крепче…

Когда Алена вышла на улицу, было без двадцати девять. Валентин курил на диване, бессмысленно рассматривая узоры на смятой простыне. Под сползшей подушкой виднелась так и не распечатанная пачка презервативов. Никто даже не вспомнил о ней, все получилось как получилось. Пора, однако, подниматься.

В субботу — то же самое, и в следующую среду, и опять в субботу, и так продолжалось три месяца. Как только она звонила в дверь, он бежал в коридор, и они набрасывались друг на друга, как из голодного края, чтобы довести себя до изнеможения. Много не говорили, больше взглядами, улыбками, подсказками, как и куда лечь или приподняться, чтобы лучше получилось, удобнее было достать. За это время, как ни странно, он не узнал о ней почти ничего. Разве, что учится на инязе, немецкий язык, живет на Левом берегу, ей 20 лет, значит, он старше ее больше чем вдвое — в апреле Валентин отмечал 44-летие. Впечатление такое, что она сознательно избегала о себе рассказывать, но и его не шибко выпытывала. Как-то резко, в своей манере, спросила:

— Ты женат?

— Да.

— Тогда, может, не надо по субботам. Не боишься, что уведу тебя от жены? Я ведь такая. Знаю и умею колдовские привороты, в натуре. Не для того, чтобы привлечь к себе внимание. Ворожба не терпит позы, если цепляет — то по-настоящему, навсегда, до гроба. Так что запросто могу приворожить тебя.

— Врать не буду, сталкиваться с подобными штуками не приходилось. Поначалу не верил во всякие забобоны, но после Кашпировского и Чумака… Хорошо, а как же тогда с любовью?

— Ха-ха! А ты веришь в любовь, с ума сойти! Никакой любви нет, есть только биохимия. Все это придумано в романах. С точки зрения науки любовь — это изменение гормонального фона. Если совсем точно, то организм начинает больше вырабатывать в крови молочной кислоты. Вот и вся любовь!

Вот она, нынешняя молодежь!

Валентин в семье полностью заврался, каждая субботняя отлучка давалась с колоссальным трудом, домой возвращался никакой. И по воскресеньям ходил, как прибитый мешком, зомбированный Алькой, их подпольными встречами на Горького, их жизнью. Да и на работе начальство все больше раздражалось: «Вас никогда не бывает на месте, Валентин Иванович!

Только ли в сексе дело?— задавал себе вопрос Валентин. Конечно, в их сумасшедших, на грани патологии, отношениях секс - на первом месте. Но, например, с другими, да с той же Натальей, а у них великолепная совместимость, такого наваждения не наблюдалось. Когда каждый час, да что там - каждую минуту - не прожить, чтобы не вспомнить, не прокрутить эти сладкие моменты, когда тела снова и снова сливались, и так хотелось с садистским упорством, прижать, ущипнуть, сделать друг другу больно, чтобы потом до изнеможения целовать это место, где бы оно не находилось.

Он как-то спросил:

— А складно у нас получается?

Она рассмеялась:

— Ты здесь ни причем. Это я тебя увлекла. Я всегда так делаю — кого хочу, тот будет мой! И чтобы ты знал на будущее: это слово «хочу» — волшебное, оно действует на мужчин безотказно, железно. Только скажешь жалостливым голосом: «хочу!» — и любой мужчина сразу твой.

— Мне же ты не говорила?

— Перескочила, сама тебя хотела жутко, поэтому поцеловала сразу, тебе ведь понравилось?

— Еще бы!

Два слова у нее превалировали. На первом месте «Я», на втором — «хочу». Если захотела — все, никаким бульдозером не оттащишь, пока своего не добьется. Эгоизм, возведенный в наивысшую степень, — вот что такое женщина. А есть еще женщина до мозга костей — это про Алю как раз! Однажды вынырнула из постели, подошла к трюмо, стала на кончики пальцев, себя рассматривала долго-долго, поворачиваясь в разные позы. Валентин думал, она для него старается, нет, просто своим телом любовалась.

— Люблю свое тело, вообще, себя люблю. А ты — любишь себя?

- Нет, пожалуй…

— Напрасно, себя надо любить, кого же любить, если не себя…

Иногда Алена все же проговаривалась, например, как в четвертом классе ей делали аппендицит, и будто она все чувствовала и слышала, несмотря на общий наркоз. Помнила реплики, которыми обменивались хирург и сестры, свои ощущения, при этом уверяла, что боли совсем не чувствовала. Но самое интересное другое: шрама на теле не осталось, той самой метки, которая остается у побывавших под ножом по поводу аппендицита Алена считала, что заросла со временем. Разве такое бывает? Они заспорили, больше в шутку, конечно, возможно ли такое? Алена привела убойный аргумент:

— А ты знаешь, у меня, когда становилась женщиной, крови вообще не было? Потому как конституция такая. И со шрамом тоже…

— Это интересно. Расскажи, пожалуйста, если не большой секрет.

— Да что интересного, как у всех, только без крови. Сохла я по одному парню, мне пятнадцать, он на три года старше, в таком возрасте разница ощутимая. У них компашка своя, не только со школы, но и со двора, где школа, он как раз с того двора. Торчали в баре на Свердлова, или в метро на Кресте. Он ужасно мне нравился, снился по ночам, девчонки за ним табуном ходили, ему - только руку протянуть стоило. И что со мной, девушкой нетронутой, ему делать? Как избавиться от этого?

Однажды сидели в ресторане, денег не хватило расплатиться. Они втроем поехали за бабками, меня оставили как бы в залог. До самого закрытия ждала-ждала, все столики опустели, официантки убирать начали, стулья переворачивали на столы, пол подметать. Так обидно стало, расплакалась, один парень подошел, узнал, в чем дело, расплатился и увел к себе. Потом узнала: работал в ресторане поваром. Пришли к нему на квартиру, там все и случилось. Он долго не хотел верить, что такая продвинутая барышня, и — первый раз. Но я же должна его предупредить, правда? Он комнату снимал недалеко, на Бассейной, там и кровати настоящей не было, диван один, и тот не раскладывался. Как-то пристроились, мне-то все равно, я так решила, иначе к тому, кого любила, не могла же подойти девушкой? Да он и разговаривать не станет.

Ну, а когда все случилось, он видит: крови нет. «Что ж, говорит, врала, я же вижу, не слепой, зачем?» Что ему ответить? Сама испугалась жутко, не знала, что мне делать. Назначил свидание, я не пошла. Думала, может, он не справился, не смог, но с тех пор ни разу крови не было, так что, видишь, не такая я, как другие, особенная.

Оба рассмеялись, каждый — о своем.

— А с тем парнем что?

— Ничего не слепилось, их компашка распалась, там одного милиция забрала, какое-то темное дело, всех тягать стали, он, говорили, уехал куда-то в Казахстан что ли, или в Узбекистан, никто не знал. Так что моя первая любовь получилась без ответа.

А однажды проговорилась, что у нее есть нянька, самая настоящая, которая укладывает ее спать, моет, одевает перед сном, будит по утрам, кормит. Потому может встречаться только днем. Ей говорит, что на факультатив остается - то на компьютерную графику, то на английский. А няньку любит, привыкла:

— Знаешь, так классно, встаешь — кофе пахнет, хлебом поджаренным.

Валентин чуть с кровати не выпал. У нее есть нянька! Потому-то по вечерам она не может, только днем! Вот это номер! В двадцать лет — нянька! Кто же тогда ее родители, что так заботятся о своем ненаглядном ребенке! И что будет, если они узнают, где их дочь проводит по полдня два раза в неделю, какую графику изучает. Родителям врала, что на факультатив ходить обязательно. А еще раньше, до него, уговорила машину купить, чтобы отцовская каждый день из института не забирала, а то - никакой личной жизни.

И как-то, выдался момент - только дверь входную открыл, пришел раньше, она сумку швырнула в коридоре, на столе у зеркала, обняла-поцеловала:

— Устала жутко, голодная, милый, я в ванную!

И он почти сразу — к ней в сумку! Студенческий билет, фамилию только посмотреть! А прочел — в холодный пот бросило. Не надо было, зачем! Чем меньше знаешь, тем лучше. А так - свидание все — на автопилоте, отвечал невпопад. «Как ты себя чувствуешь? Не заболел ли?» Вспомнил классику: фамилия моя столь известна, чтобы вам ее называть. Это вполне подходит к Алене. Он еще надеялся, может, однофамильцы, не прямое родство, фамилия-то не такая редкая все же. Да отчество-то, отчество!

Вот откуда и нянька, и «Фиат», и все остальное. Да, его Алена - девушка непростая, дочка руководителя спецслужбы, папаню по телику показывают, как он возглавляет борьбу с коррупцией в независимой Украине. Однажды они встретились в кабминовском коридоре, Валентин как раз выходил от начальства, а министр чинно так плыл навстречу по коридору, чело позначено заботами государственной важности. Поздоровались за руку — у министра другого выхода не было, коридор-то узенький, по ковру вдвоем не разминуться. Да и здороваться принято, приветствовать друг друга. Знал бы министр, что засидевшийся в нижнем ряду номенклатуры, уже начинающий седеть вечный инструктор дважды в неделю пилит его дочку, как врага народа!

Валентин решил взять паузу, сказался больным. Поскольку у нее телефона не было своего, а домашний не давала, они еще поначалу условились, что она будет звонить ему во вторник на рабочий. И вот впервые за их три месяца, вместо обычных парольных слов, она услышала в трубке:

— Все дела отменяются, побуду на больничном, до следующего вторника. Звоните.

Алена еще в субботу почувствовала: что-то не то. Значит, заболел. Хлипкий мужик нынче пошел, вот она, например, за время, что они вместе спят, не то, чтобы не болела, месячные не помешали ни разу…

1994. НАТАЛЬЯ: НОВЫЙ БИЗНЕС

Такой это город — Москва. Которая слезам не верит. Еще вчера канала, загибалась в безденежье и нищете, жрать людям нечего, прилавки опустошены, как после войны, а сегодня — бац! — на иномарках все! Только это — показушное, надувное, не настоящее, непостоянное, потому как завтра может накрыть новый обвал — и снова соси кукиш! И те ушлые, что придумали МММ, скопировали на самом деле всю жизнь московскую, ее суть: кто не успел, тот опоздал. Ну, а кто успел, додумался, догнал — в супермаркетах паркуется, по разным «Гуччи» и «Армани» отоваривается, в Эмираты, на Кипр и в Турцию среди лета самолетами греться летает.

Очень быстро, как будто их сюда эшелонами перебросили неизвестно из каких краев, буквально на дрожжах, поднялись эти новые русские. Да и Москва сама — большая, бурлящая, кипящая страстями, многонациональная, не Киеву чета. Что Наталью здесь больше всего поразило — черных перебор явный. Причем, не так негров, иностранцев, как наших бывших, через два — третий. Азербайджанцы, армяне, осетины, калмыки, татары, чеченцы, дагестанцы — язык сломаешь, пока выговоришь.

Валерий – тот все национальности ихние знает, она только по цвету кожи да разрезу глаз различает, они для нее на одно лицо. Не любит, боится, десятой дорогой обходит. Вот интересно: в Киеве их как волной смыло. Раньше, бывало, на рынках торговали, сапожный бизнес, ключи-шмучи там всякие, под ногами путались. А куда сейчас и как исчезли – неизвестно. Ну, и ладно! Это же не сравнить, что в Москве на рынках делается! Да там встретить славянское лицо за прилавком – уже праздник. Сплошные черножопые! Все в Москву лезут!

У них теперь с Россией граница, и в этом смысле хорошо, что от этих нацменов отгородились. Два раза в неделю, переезжая Хутор Михайловский, границу, привычно раздумывала, пока пограничники по вагону шастали: ну, какая может быть между русскими и украинцами граница. Наталья не сразу-то и заметила, как быстро все поменялось. На ее глазах! Как будто еще вчера были братьями и сестрами, соседями из коммуналки.

Одно время киевлянам завидовали: у вас, мол, как на курорте, жизнь посытнее, столько мяса да сала вывезли мешочники на Киевский вокзал. И как в миг все переменилось. То есть, Киев так на месте и топчется, а Москва разбогатела, что ты, масло из ушей течет. Крутые чуваки с пейдждерами, а сейчас и с мобильными телефонами несутся сквозь тебя — ужас! А барышень сколько за рулем — машинки импортные, малюпусенькие, симпатичные, яркие, из них фифы со свежей укладкой, в расстегнутых шубах на шпилечках перебегают в бутик какой. Это тебе не старомодный Киев, где на «Волгах» до сих пор щеголяют да в квартирах сплошь советский, еще жековский, ремонт держится уродливый – плитка с фасадов на головы падает, все обшарпанное. неухоженное, заброшенное, ужас!

И с каждым годом, да что годом – каждый день! – видно, как по живому режет этот водораздел: богатые в одну сторону, все остальные – в противоположную. Вот и в поездах мафия, нахлебников столько, и каждому – дай, отстегни, поделись! Казалось, система, в которую ее ввел Валерий, будет вечно приносить хороший, стабильный заработок. А дудки! На глазах буквально прибыль стала таять, с ней - их зарплата.

Как-то волнами накатывалось, постепенно. Стали замечать, что их бизнес мельчает, вымывается, как галька на берег. Поборы на границе достигли немыслимых пределов, пограничный рэкет распоясался, никакого спасу нет от него. Отстегивали, конечно, и раньше, но как-то не по-живому, каждый оставался при своих, жить-то надо. Теперь ястребами набрасываются, никаких договоров знать не желают, обдирают, как липку. Получается, себе в убыток работаешь. Дошло до того – платить заставляют за то, что себе везешь, за «семечки», как называл Валерий, новые, только что в Москве появившиеся заграничные штучки. Например, на Рижском рынке они с удовольствием брали по ящику часов «Ролекс». Не настоящих, понятно, за двенадцать долларов штука, в Киеве такие уходили вдвое-втрое дороже, да и сувенир классный, всегда можно кому-то презент сунуть. Или те же пейджеры, с которыми уже пол-Москвы ходит, а у нас только начинают разбираться, майки с крокодильчиком, фирмы «Лакоста», опять же, молодежь с руками отрывает… Подумать только, везешь всего ничего, а платишь по полной. Пару-тройку видиков с телевизорами брали, друзьям и знакомым, навар небольшой, зато приятное людям делаешь. Отрубили, гады, и это!

Поменялся и контингент. Сейчас из Москвы вагоны почти пустые идут, не то что раньше. Она несколько раз слышала по ящику, Кучма все обещал сблизиться с Россией, чтобы как раньше было, да что-то, видно, не получалось. Солидных, как они их называли, дорогих командировочных, с которых в дороге можно хоть что-то поиметь, становилось все меньше, а коммерсанты и бизнесмены, деловой люд, предпочитали самолеты, им все некогда. Хотя в Москву ехало много народу, в основном, это были заробитчане, голодные, почти без багажа. Валерий как-то ей показал западенцев, занявших три купе подряд.

- Наши негры, видала, на заработки едут, коттеджи для новых русских строить, дешевая рабочая сила…

Свои деньги Валерий держал в Москве, в банке. Во-первых, безопасней от таможни, в поездах-то декларации ввели. Проценты, само собой, капали. Сначала говорил: «А что, снять всегда успею, зачем каждый раз через границу возить туда-сюда?» Потом узнала, он в разные общества вносил, чтобы не лежали без движения, крутились, прибыль приносили.

Наталья добросовестно возила, от таможни на всякий случай в трусы доллары прятала, боялась и переживала каждый раз жутко. И в Киеве ни с какими банками и трастами, доверительными товариществами дела не имела, никому, кроме ящика в комоде, кровью и потом заработанные бабки не доверяла. Валерий пробовал ее на Русский Дом Селенга уломать — не поддалась, проявила неожиданную твердость, шкурой чувствовала: ничего хорошего, обман один. Ездили пару раз на окраину, где МММ, их рекламные ролики по телику крутят с утра до ночи, да там такие очередюги, а как им стоять, когда ехать надо, а те с ночи занимают?

Таможня вконец обнаглела, когда сигареты пошли — «Бонд», «Магна», «ЛМ». Девочки придумали: лентой липкой или скотчем блоки перехватывали, как пояса, и под куртку, по три пояса нацепляли, сами необъятные, как снеговые бабы, ни вздохнуть, ни перднуть, идти тяжело, сиди и сопи в две дырки. И есть за что мучиться — в Киеве пачка в пять раз окупается!

Короче, как-то они крутились-вертелись, уставали страшно, и энтузиазм уже не тот, и надоело! Да что делать, не на улицу же идти? Двигались, как в немом кино, без мыслей, туда-сюда — как роботы какие. Обрушилось как-то неожиданно и сразу. Сначала рухнул его Русский Дом Селенга, все бабки накрылись медным тазиком в одну минуту.

Когда случилось, они были как раз в Москве, Валерий кинулся туда, в центральный офис, может, успеет забрать. Позже позвонил: возвращайся сама, остаюсь, очередь занял, переклички каждые четыре часа, буду стоять до победного! Еще на что-то надеялся, она-то сразу поняла: влетели! Как раз все совпало — и война в Чечне, и финансовый крах — МММ, Дом Селенга, «Хопер», «Властилина» — почти в одночасье объявили о банкротстве.

Валерий снял квартиру, упрямый хохол, ночевал под офисом, да денежки – тю-тю! Растаяли, как дым. Уговаривала его, чуть не на коленях, — забери деньги из банка, пропадут ведь. Нет, не послушал. Здесь и черный вторник наступил, 11 октября 1994-го, когда 10 бумажных триллионов съели все сбережения. Слышала, как говорили в вагоне: двести человек с инфарктами в один день! Полным банкротом стал и Валерий, пил трое суток. «Теперь ты точно меня бросишь!» Молчала, ничего нельзя было говорить, по ночам гладила его по волосам, утешала, как могла. Совсем развезло мужика, раздавило. Наталья чувствовала: недолго им суждено вместе оставаться.

То гнетущее состояние очень походило на когда-то уже испытанное ею в ЦК, с Валентином. Те же пустота, безысходность, отчаяние, кругом одни потери. Тогда ничего не стоило посильнее оттолкнуться, отплыть от него, отчалить, предоставив самому справляться со всем тем дерьмом. А что могла сделать, чем помочь? Так перед собой оправдывалась. На самом же деле знала за собой: ее гнало и притягивало к сильным мужчинам, слабых, как вата, не любила. То же повторялось теперь с Валерием, а ведь она поначалу с ним чувствовала себя очень защищенной.

И о каких глупостях вспоминаешь во время бессонницы в поезде! Ведь думать должно совсем о другом: им предстоит решить, то ли они дальше ездить будут, то ли завязывают, ведь денег у Валерия нет, и сейчас таких уже не срубить, времена не те. Ну, допустим, будут фарцевать на ее бабки, да как отбить, когда этой шушеры столько, каждый норовит отхватить кусок побольше! Здесь даже подсчетов, которыми так славится Валерий, не требуется, все и так на виду, работать себе в убыток. Последнее время и так почти по нулям, разве что для форсу ездили, что-то возили, сдавали, но как бы по инерции. Что же делать? И когда он только протрезвеет? В Киеве придется расставаться, не везти его же в Дарницу, к матери?

Единственный выход — линять с этой «железки». Вопрос — куда? Поезд начал торможение. Она посмотрела на часы — половина шестого, Конотоп, наша таможня и погранцы. Рывком вскочила, накрыла Валерия одеялом, вступила в сапоги, вышла в тамбур, заперев на ключ купе, где они спали. Никто не должен его сейчас видеть, ни свои, ни чужие, пусть проспится.

— Жди, завтра позвоню, — прохрипел он, садясь в Киеве в тачку. — Все будет абгемат! На Чоколовку! — водителю.

Ну, кажется, пронесло. Может, протрезвеет к четвергу, когда ехать надо будет? Совсем сломался, а какой мужик был бравый!

Плохо она его, оказывается, знала. Валерий позвонил на следующий день, голос бодрый, как и не было ничего:

— Привет, Натаха! Что поделываешь? Могла бы ко мне сейчас заскочить, разговор деловой, кажется, что-то наклевывается. Есть вариант один, и, думаю, нехилый.

Судьба к ним благоволила. Приехав к себе на Чоколовку, Валерий застал дальнюю родственницу, дядьки своего жену, Эмму, с которой не виделся добрых лет пять. Эта Эмма вечно канючила, чего-то ей не хватало, заваливала просьбами, если все выполняй – только на нее и паши! Опять же – бегала с одного места на другое, все искала, где ей выгоднее, где понаваристее. Сейчас, оказывается, работала с квартирами. Вернее, как работала? Меняла, сдавала, продавала, — то ли маклер, то ли брокер по-современному. Эмма пришла с мужем — высоким, худым Анатолием, таких мужиков Наталья называла про себя крючками. Давно заметила: маленькие полноватые женщины, как Эмма, с удовольствием вешаются на такие крючки. В этой паре она выступала безусловным лидером, муж послушно кивал, чадил вонючей «Примой», со всем соглашался.

— Что мы хотим вам предложить… — Эмма затянулась сигаретой «Бонд».

«Не иначе как привезенной только что из Москвы»,— подумала Наталья.

— Сейчас начался бум по чесу на ПМЖ в Германию, едут по социалке, на очень выгодных условиях. Бросают все — и родителей, и квартиры сдают по копеечной цене, и машины с гаражами. Там все им, вроде бы, компенсируют. Ну, да это их забота! Через наши руки прошло уже достаточно всего. Но денег у нас, сами знаете, немного. Если вы согласитесь, можно на ваших деньгах, на первых порах, скупать то, что идет почти бесплатно, а мы с Анатолием продавали бы по нормальным ценам. Скажу вам, сердце обливается кровью! Вот вчера, например, у людей виза на руках, в понедельник вылет, билеты на самолет заказаны, сдают оптом двухкомнатную квартиру на Лихачева, на старом Печерске, «Ауди», три года, гараж на Киквидзе, все за 32 тысячи, да и то еще уступили бы. Квартира, кстати, с мебелью, бытовой техникой, все в хорошем состоянии... Представляете? И такие предложения сейчас почти каждый день приходят.

— Какие ваши условия?— спросил Валерий.

— Вы даете деньги, под расписку, конечно. Мы, найдя вариант, сообщаем вам, вместе смотрим, решаем. Потом мы же продаем…

— Будем делать ремонт или сразу продавать?

— Я думаю, ремонт только все усложнит. Вы же знаете наших строителей, мы с ними натерпелись, — Эмма повела плечами.— Вспомню ремонт в своей квартире – плакать хочется. Они только на словах: платите бабки, за остальное не беспокойтесь. А как только отвернешься, он ручку не туда прикрутил, сволочь такая.

Все рассмеялись.

— Да и деньги оборачиваться будут намного дольше, ситуация же, сами знаете, меняется быстро, можно и потерять, — вставил свои пять копеек молчавший Анатолий.

— Это правильно, — Валерий обвел взглядом сидящих.— На каких условиях будем работать? Я имею в виду проценты.

— Вы даете тысяч сорок, для начала под десять процентов, на два месяца. После того, как мы возвращаем эту ссуду, наши с Анатолием – сорок процентов, ваши — шестьдесят.

— Условия неплохие, но давайте их немного подкорректируем. Так как вы начинаете с нуля, то ваша доля — тридцать процентов, наша — семьдесят. Так будет честнее. Да и отколоться вы не сможете быстро, чтобы свой бизнес открыть. Согласны?

— Не загоняй, Валерий, уступи хоть пять процентов, родственники все же, как-никак.

— В бизнесе не бывает родственников. Хочешь поссориться с самым любимым родственником — ссуди ему сто долларов. Он не отдаст, вся родня перегрызется. Не уступлю из принципа.

— И на том спасибо. Когда деньги можно получить?

— Наталья у нас по деньгам главная. Правда, Наталья?

— Правда. Давайте во вторник, здесь же, при свидетелях, так сказать.

— Лады, во вторник – в понедельник даже корабли в море не выходят.

— Часов в пять вас устроит?

— Вполне. Мы за это время, может, уже что-то подберем.

Валерий, конечно, молоток, поставил их на место, проявил твердость. Но рискую-то своими деньгами. И уже во вторник Эмма приволокла первую хату, двухкомнатную, на Сталинке, они сразу поехали смотреть. Молодая пара, лет по тридцать пять, собиралась в Германию, виза открыта, кончается срок, некогда торговаться. Отдали, смешно сказать, за 12 тысяч. В четверг квартира ушла, чистый навар — восемь штук. И уже на Подоле, в самом начале, у фуникулера, забрали за 18 штук трехкомнатную, в субботу нашелся покупатель за 32. Натальины деньги почти сразу отбились, кто бы мог подумать! Да в поезде такие суммы чтобы заработать, полмира проехать — и то еще коряжиться.

— Ну что, — спросил как-то ночью Валерий, — с железки будем увольняться?

— Мне надо бы еще раз в Москву съездить, Нинке Толкачевой обещала помочь, больно уж товар сладкий пропадает. Там ненадолго, дня два-три. Да и то, – она говорила, – пассажирами можно добираться…

Ехали туда в СВ, как белые люди. Классно: тепленько, разделись, закрылись, чаек-кофеек, «выдудлили» две бутылки «Мартини», которое Нинка называла «рашен пепси-кола». И что там пить двум здоровым, уверенным в себе женщинам! Пустая тара ночью под столиком дребезжала, мешала спать, да вставать все равно не хочется, лень, пусть себе…

Настроение — выше крыши, пролялякали всю дорогу, прохохмили. Она еще и подумала: не к добру это, нехорошим обернется. Так и вышло, хотя поначалу все удачно складывалось. Во-первых, с турками познакомилась прикольными. Толкачева, оказывается, их давно знала, любовь втихаря крутила, когда в Москву вырывалась. Приехали на фирму, у черта на куличках – час, если не больше, на тачке добирались. Турки подсуетились, поляну в их честь накрыли — ананасы, шампанское, восточные сладости. Наталью, как увидели, глазами засверкали, кричат наперебой: «Наташка! Наташка!»

— Что за дела, — спросила у Толкачевой, — откуда они меня знают?

Та в хохот:

— Это они всех русских так называют!

— Так мы же украинки…

— Ну, подруга, ты даешь. Да им все равно, что украинка, что русская, что белоруска, славяне для них на одно лицо, поняла?

— Пока мы все трезвые, — объявил их начальник, — давайте сначала ознакомимся с образцами продукции, которую наши уважаемые гости сегодня отгружают.

И он достал из сейфа две блестящие перламутровые коробки, вынул из каждой по одному брелоку овальной формы и торжественно произнес на манер провинциального конферансье:

— Тамагочи, уважаемые дамы и господа!— раздались аплодисменты.

— Что-что?— не поняла Наталья.

— Да тихо ты, сейчас покажут!

Здоровый этот турок, их руководитель, говоривший почти без акцента, продолжал:

— Живая игрушка, с помощью трех кнопок на этом брелоке их кормят, одевают, спать укладывают. То есть, несешь в кармане или сумке, а они вдруг попискивать начинают, значит, что-то не хватает, надо им внимание уделить, позаботиться. Не будешь заниматься — зверек захиреет, загрустит, заболеет, может даже умереть. Задача в том, чтобы воспитать хотя бы одного такого тамагочи. Для жизни им отведено двадцать дней, когда заряд кончится, здесь есть адрес кладбища в Интернете, можно будет устроить похороны, потом приходить, виртуально, конечно, на могилу, навещать. Реальное кладбище брелоков тоже сейчас готовится, в Будапеште, один состоятельный человек покупает земельный участок, несколько гектаров.

— Ты поняла что-нибудь? Какой Интернет, какой Будапешт?

— Да тихо ты! Потом все объясню. Я на лимон этих штук беру, весь Киев на уши поднимем.

— На сколько?!

— На миллион!

- Долларов?

- Гривен!

— И кто же это все придумал?— громко спросила Наталья.

— Одна домохозяйка из Японии, неплохой капитал составила, больше десяти миллионов таких зверьков разошлось.

Перепало и Наталье, тот здоровый турок подарил ей сто игрушек, по три доллара каждый, но в Киеве и по десять пойдут. Подарил, понятно, не за красивые глаза, в гостиницу на Киевском вокзале они с Толкачевой так и не попали. Турки забрали их к себе, в пятизвездную. Долго сидели в ресторане, много танцевали, потом разошлись по номерам.

— Ну что, подруга, не жалеешь?— спросила Толкачева, когда утром в холле ожидали такси.

Наталья много слышала про турецкую любовь, теперь вот впервые испытала.

— Чего жалеть, от нас не убавилось ведь.

— Это точно. Эх, сколько той жизни, — она сладко потянулась.

«А ведь я первый раз Валерию изменила, — подумала Наталья.— Жалко мужика, да, видно, так назначено. Плохо только, что эти турки никаких резинок не признают и кончают, когда и куда захотят. Теперь в Киеве придется к врачу идти, проверяться».

Между тем, их дела продвигались. Кто бы подумал, что та, почти случайная встреча с этой бестолковой Эммой, принесет такие результаты. Кажется, ухватили удачу за хвост. Валерий без нее скупил и продал сразу же две двухкомнатные, навар — около 12 тысяч.

— Все, — сказала Наталья, — деньгами пока брать не будем, выбираем для меня хату!

Руки-то загребущие, глаза завидущие - и ту хочется, и ту, и другую. Кажется, надыбали подходящую — на Печерске, в самом начале Киквидзе, трехкомнатную, правда, на первом этаже. Зато площадь — почти 100 метров! И ремонта особого не надо, косметикой обойдемся, и цена некусючая — 26 штук. Просили 30, но Валерий, как всегда, набычился, зенками полоснул, сказал, как отрезал:

— За первый этаж вам никто такие бабки не даст. Намучаетесь вы. А мы сейчас забираем, реальные покупатели.

Те сразу хвост поджали, спесь, как рукой с них сняло. Да и брокеры подыграли:

— Боюсь, мы не успеем за неделю на эти деньги вам кого-нибудь найти, — сокрушенно сказала Эмма.

Дело выгорело. Наталья не могла поверить своему счастью — в ЦК когда работала, и то не удалось хату оторвать, а здесь — запросто. Валерий Викторович, губа не дура, тоже себе оторвал двухкомнатную, на Оболони, тринадцать тысяч. У него там дача за пивзаводом, возле Голубого озера, или, как его еще называют, министерского. Они однажды ездили, красивое место, зелени много, Днепр рядом. Вечером она приготовила кофе в термосе, пошли на берег, сели на дамбе — красота! Тихо-тихо, Днепр - как озеро, спокойный, ни волны, ни ветерка, сонный, засыпает. Серебристая дымка стелется, ивы плачут, закат малинового цвета. На противоположном берегу, на острове – костры рыбаки жгут, музыка долетает, палатки, шашлыки жарят, дымком потянуло — куда твоей Италии! Эх, поселиться бы здесь на старости лет, ничего больше и не надо!

Вот так и живешь, все самое лучшее на потом откладывая. Крутишься-вертешься, как белка в колесе, с надеждой, что вот когда-то заживешь без забот, в свое удовольствие. Какой тут отдых, когда такие деньги обрушились! Поначалу ездили смотреть каждую хату, волновались, суетились, торговались. Потом пообвыкли, Эмма с Анатолием все сами делали, им только деньги привозили, отчитывались. Народ полным ходом сунул в Германию, значит, живем на полную!

Оборвалось так же внезапно, как и началось. Сперва цены качнулись, поползли, они-то и не заметили, как на ноль соскочили — за сколько купили, почти за столько и продали. Навар все уменьшался, пока не испарился вовсе. Во-первых, массовый свал пошел на убыль, во-вторых, конъюнктура в Киеве на недвижимость поменялась, жилье стало стремительно дорожать.

— Что будем делать?— спросила как-то Эмма.— Не сегодня-завтра придется свои доплачивать. Может, свернемся?

— Давай еще попробуем, поиграем.

— Ты у нас известный игрок, — попыталась сострить Наталья, ведь знала прекрасно, как Валерий воспринимает такие шутки, юмора не понимал начисто.

— Про игры мы с тобой позже поговорим, когда вдвоем останемся.

Наталья вспыхнула и почувствовала боль внизу живота. В последнее время ощущала там дискомфорт, теперь — как током: турок, сволочь червивая, наследил, заразу принес, выходит, она ее Валерию по эстафете передала. Скандал!

Валерий-то и стукнул ее всего два раза, но кожа чувствительная, да и не бил ее никто никогда. Короче, два таких фингала посадил под глазом, дней десять на улицу не показывалась, стыдилась людей, матери, сына. Так в своей трехкомнатной на Киквидзе и прорыдала. Он ей деньги некоторые был должен, себе оставил, матом покрыл:

— Смотри, сука, ты мне теперь на лекарства всю жизнь зарабатывать будешь!

И дальше все в таком же духе. Не выдержала, трубку на рычаг уронила, опять в слезы. До чего ты дожилась? Подошла к бару в шкафу, вместе выбирали, в Доме мебели, грузчику, что устанавливал, тамагочи подарила, тот выпросил две, двое детей. «Если что надо будет, только свистните, меня там каждая собака знает, собрать или установить, да и поднести, для вас все сделаю…» Налила коньяку почти полный стакан, хлобыстнула, как воду, и снова на диван. Кажется, начиналась новая полоса — выжженная пустыня, безнадега полнейшая, за что, мамочка моя миленькая, за что такое горе?..

ИГРА В ПОДДАВКИ

Если бы не новая работа, Иван совсем бы опустился. Перестал следить за собой, и так, в общем-то, не красавец, а тут обносился, пьет с кем ни попадя в грязных подворотнях, никого не слушает, все ему по барабану. Когда выпьет хорошо, Наташку вспоминает, иногда и плачет. Жена как-то пригрозила:

— Если это не прекратится, уеду к маме, так и знай!

Никуда не уедет, понятно, да все равно пора завязывать, в семью возвращаться. Вот тестя жалко, он у Ивана правильный мужик, понимает все, сочувствует. Да и партбилет не сдал, хранит так же, как Иван,— болт вам, а не партбилет!

Поэтому, когда позвонил Вася Чеботарь – тот самый, с которым они тогда столкнулись в гастрономе второго января, пили кофе в погребке на Крещатике – Иван, как юный пионер, ответил, что готов к любой работе.

Расширялся секретариат компартии - непризнанной, не реабилитированной еще, но это вопрос времени.

- Ты понял? — кричал в трубку Васька. — Вопрос времени! Согласен? Ну и лады! Приходи во вторник, к десяти, на Владимирскую, напротив института, бывшего Микояна. Знаешь? Ждем тебя, Иван!

Значит, партия все-таки возрождается. Он в это верил всегда, начиная с того самого проклятого августа 91-го, когда все так внезапно рухнуло. Нет, почему внезапно? Горбатый сознательно вел партию в пропасть, чего только слепой не видел. И все лавировал, выкручивался, мол, ничего не знаю, ничего не слыхал. Ни о Чернобыле, ни о Грузии, Вильнюсе, Карабахе — то он отсутствовал было, то ему не доложили. Сам, скотина, в это время за спиной у всех с американцами договорился, сдал всех. И Союз толкнул в пропасть со своими сподвижничками – Яковлевым, Шеварднадзе, Бакатиным, Ивашко. Такую страну загубил, подонок! А компартию еще раньше уничтожил, ту самую партию, которая вынесла его на гребень, сделала лидером.

Да какой он лидер?! Три — сопли подотри! Когда грохнул Чернобыль, труханул так, что через двадцать дней только оклемался. Как Сталин в Великую Отечественную. Потом оправдывался незнанием, секретностью, закрытостью ядерной энергетики. А как же ты атомной страной взялся управлять, если не знал и не ведал?

И вот, наконец, вполне закономерный финал — путч 1991-го. Опять же врал, что ничего не знал. Те, кто пострадал потом, уверяли, что сам и задумал, и разыграл. Похоже, иначе зачем они бы летели туда, в Форос? Тяжелейшая обстановка, взрывоопасная ситуация, решается судьба партии, всей страны. А Горбатый со своей Раисой уезжает на отдых.

Почему не остался в Москве, обладая неограниченной властью, не предпринял экстренные, неординарные меры? Запутался вконец, потому и сбежал из Москвы, ретировался. Победили «демократы» — вернулся в Москву, осудил проигравших, предал партию, в которой состоял сорок лет! Но даже это его не спасло. Ельцин распустил Союз, генсек оказался без партии, президент – без страны.

Не обошлось, понятное дело, и без Дяди Сэма. У Ивана перед глазами до сих пор эти кадры — 31 июля 1991-го, за три недели до путча, в Кремле принимают Буша-старшего. На полусогнутых, будто стыдясь своего роста, семенит Ельцин, чуть сзади, подпрыгивая, почти бежит Назарбаев. «Выездное заседание вашингтонского отдела кадров началось!» — шутили вокруг. Ведь и вправду…

Первым, кого встретил Иван в стареньком здании на Владимирской, был Славка Белянчиков, с которым они два года назад Новый год встречали.

— Какие люди! И без охраны!— почти прокричал Славка, обнимая за плечи.— Ты, мудила старый, хоть знаешь, что в одной комнате сидеть будем! Это тебе не хухры-мухры! Так что с тебя причитается — входная! Располагайся вот за этим столом, скоро придет наш шеф, да ты его знаешь, у меня тогда гуляли, на Новый год, Виталий Буценко. Вы тогда поцапались…

Вот так новость! Он сразу вспомнил того нардепа с кондовыми его лозунгами, чуть не подрались. И теперь — он его начальник? Хорошенькое дельце.

А Чеботарь Вася - тогда кто?

— О, Вася теперь — бери выше! Первый заместитель руководителя секретариата, еще недавно, кстати, здесь, на твоем месте, сидел. Так что все в твоих руках, глядишь — и карьеру сделаешь!

— Ну, мне это не грозит, ты ж меня знаешь. Курить-то здесь можно?

— Какой курить? Запрещено во всем здании, приказ руководителя секретариата. А ты что, еще не бросил после того, как комната ваша обгорела в ЦК?— Славка громко расхохотался, безобидно, по-дружески, почти до слез.— Вот, блин, времена были, помнишь? Жили-были Дед и Баба!

— Кому только, не пойму никак, те времена мешали, ети его в ети!— Иван громко выругался и потянулся за папиросой.

- Узнаю брата Шуру! – Славка точно под стол бы свалился.

Но в этот самый момент, как пишут в романах, дверь их клетушки приоткрылась, в проеме показалась красно-рыжая голова и почти такое же лицо в веснушках. Иван, честное слово, не удивился, если бы их обладательница носила школьную форму. Он продолжал тупо смотреть на нее и улыбаться. Славка корчился от смеха, девица же строго спросила, указывая на Ивана тонким скрюченным пальцем:

— Иван Бабенко? Что я смешного спросила? А вы почему смеетесь, товарищ Белянчиков? — теперь перед ними стояла учительница начальных классов тех незабвенных времен, когда вопросами средней школы был озабочен сам Егор Кузьмич Лигачев.

И это полузабытое «товарищ»!

— Мы ведь с вами на работе, а не хиханьки-хаханьки! Вас товарищ Чеботарь Василий Иванович вызывает!

— Кто это? — простонал Иван, свалившись на стул, чтоб не упасть.

— Иди-иди, начальство не любит… Диана Константиновна, фамилия — Логвин. Теперь попробуй выговорить без запинки, ну! Давай!

- Диана Константиловна Когин!

— Ох-хо-хо! Я сейчас описаюсь! Давай еще раз, сможешь — с меня пиво!

— От ети его в болото! Диана, блин, Константивна, на фиг, вот черт, фамилия-то как ее?— Иван решил, чтобы выговорить, сделать паузу и преодолеть препятствие в два прыжка с помощью мата, но пока шел к финишу, фамилия напрочь вылетела из головы.

— Логвин! — подсказал Славка, рыдая на столе.— Давай еще раз.

Дверь распахнулась резко, со всей дури.

— Вы что здесь устраиваете?— строгим фальцетом пропищала эта Диана, как там ее.— Немедленно к Василию Ивановичу, он уже два раза спрашивал!

И громко так дверью. Видать, девушка с характером!

В кабинете Чеботаря, ненамного больше, чем их с Белянчиковым, сидел Василий и его теперь непосредственный шеф, тот самый Буценко, бывший нардеп, теперь обыкновенный аппаратчик, такой же, как они со Славкой.

Поцеловались с Васькой, с Буценко поздоровались за руку.

— Ну как, ты готов? Рад, что снова вместе, вот как жизнь поворачивается. Слыхали, конечно, про твои подвиги на желдоре. Здесь, правда, своя специфика, Рутины много, с наскоку не возьмешь, терпение нужно, твердость. Ну да ты человек опытный, осилишь. В курс дела тебя введет Виталий Юрьевич. Знакомы? Ну да, конечно. Скажу лишь: приходишь ты в непростое время – решается судьба партии. И решатся она, к сожалению, не где-нибудь, а в судах. А суды теперь — как и все у нас — незалежные. И решение будут принимать, учитывая истерию, поднятую руховцами вокруг коммунистов, партии. Они сделают все, чтобы мы не смогли добиться правды. Рычаги власти и телефонное право на их стороне. Но победить должны мы! Понятно?

— Так точно!

— Вопросы?

— Появятся в процессе работы!

— Правильно. Желаю успеха. Табелируем с сегодняшнего дня. Войти в курс поможет Белянчиков.

— И все-таки, Василий Иванович, на счастливое место приходит человек, на ваше…

Чеботарь только рукой махнул.

«Далеко пойдешь»,— подумал Иван.

— Продолжим наш ликбез, — скучным голосом сказал Буценко, усаживаясь в продавленное деревянное кресло еще доисторических, по-видимому, времен. Ивану указал на не менее старинный стул.

.— После того, как в регионах пошел процесс воссоздания территориальных организаций, проведения обоих этапов всеукраинской партийной конференции, а по сути, это был восстановительный съезд, и документально это подтверждено, Минюст потребовал от нас серьезной доработки. Нам все же, ты знаешь, удалось преодолеть и этот барьер, и 5 декабря минувшего года нас зарегистрировали. Теперь, после избрания нового состава парламента, задача номер раз — добиться признания незаконным запрещения компартии. Проект постановления Верховной Рады по этому вопросу готовит Белянчиков, ты сразу подключайся. Времени, как всегда, очень мало.

Ты свой человек, потому скажу тебе откровенно: шансов, что парламент проголосует за этот документ, немного. И не только потому, что руховцы и прочие бандеровцы на рельсы готовы лечь, чтобы не пропустить нас. Лечь — я имею в виду фигурально. Но и потому, что друзей хороших имеем. Как там? Избавь нас от таких друзей, а с врагами и сами справимся. Так вот, социалисты и Мороз играют свою партию. Им невыгодно, чтобы мы отвергли все обвинения, укрепились на левом фланге и часть их людей отошла к нам.

Какой же выход? Знающие люди советуют: надо подождать образования Конституционного Суда и обратиться к нему. Вот почему мы параллельно готовим пакет документов, чтобы быть в числе первых истцов. На нас, по сути, давят с трех сторон — руховцы и социалисты по бокам, провластные силы — сверху, такой вот пресс.

Теперь дальше. Как ответработник секретариата, будешь курировать 12 областей и город Киев. Что такое кураторство, тебе, думаю, объяснять не надо. Потом, может, появится еще один ответорг, переделим области, будет меньше работы. Но ты понимаешь, меньше ее никогда не станет. Командировки, прием граждан, письма, дежурства у нас круглосуточно, раз в неделю — это все тебе знакомо. Субботы все рабочие, день не нормирован. Другие особенности тебе известны. Ты – пока младший ответорг, старший — Белянчиков. Ну, это так, неофициально.

И самое главное — ничего самостоятельно не предпринимай, инициатива, ты помнишь, наказуема. Только с моего согласия. Ты, я вижу, с шефом в неплохих отношениях? У нас не принято через голову действовать, непосредственный начальник решает, стоит ли идти к руководству, самодеятельность не приветствуется. Вопросы оплаты и все остальное тебе разъяснили? Тогда – вперед! Желаю удачи.

Выслушав наставления, Иван с непривычки аж вспотел. Пока курил на крыльце — ни одной мысли. Хорошо бы сейчас чайку или лучше кофейку с ликерчиком накатить, совсем заколебали, но, ты глянь, обращался он неизвестно к кому, как языки подвешены, чешут, как по-писаному. Отвык я от этой партийной трахомудии, мне бы живое что-то …

В комнате его встретил бодрый Белянчиков:

— Ну что, Иван, прошел ликбез у начальства? Молоток! Чайку попьем? Ты в шахматы еще не разучился? Тогда расставляй. Здесь, за ширмой, на подоконнике, чтобы не усекли руководители наши. Жутко не любят, когда в рабочее время подчиненные играют. Не могут понять, у нас ведь все время рабочее, когда же играть-то?

После чайку и шахматной партейки, которую он с непривычки продул Славке очень быстро, Иван снова вышел на крыльцо покурить. Было сыро и прохладно, дул холодный октябрьский ветер, грязные листья кружились совсем не так, как в песне Розенбаума, которую они с Натальей любили слушать. Интересно, где она сейчас?

— Товарищ Бабенко! Вы почему все время курите?! — опять эта рыжая училка.— Вас вызывает Василий Иванович.

— А Виталий Юрьевич об этом знает?

— Так он вас одного вызывает, причем здесь товарищ Буценко?

— А мне было сказано, что без него к Чеботарю не заходить.

— Такого я еще не слышала. Вы идите, я сейчас выясню.— Рыжая училка напрочь не понимала юмора.

В кабинете Чеботаря сидел незнакомый Ивану народный депутат.

— Ваня, ты Валентина Дидуха давно не видел, где он сейчас?

— Очень давно, хоть и живем в одном доме. Но он там не появляется, говорят, сдает квартиру кому-то. Сейчас так многие у нас делают. Но если надо, я могу вечером зайти посмотреть, у супруги спросить…

— Да нет, этого, наверное, не надо, — Василий вопросительно посмотрел на народного депутата, тот отрицательно помотал головой.— Спасибо, Иван…

Зачем им Валентин вдруг понадобился? Может, хотят третьим инструктором взять? Чтобы снова: «Жили-были Дед и Баба»? А что, здорово! День сегодня все-таки удачный: новая работа, со Славкой вместе сидим, про Валентина вспомнили, он — про Наталью. Живем!

Выйдя из кабинета Василия, Иван немного замедлил шаг, чтобы получше рассмотреть эту рыжую, которая так назойливо крутилась-вертелась вокруг. Она как раз стояла перед зеркальцем за шкафчиком и красила губы. Ну и рожа! Конопатая, как телеартистка, – похожую, то ли на преступницу, то ли на инспектора угрозыска, Иван видел случайно в каком-то сериале, из тех, что, как под копирку штампуются, - такая же огненно-рыжая. А худющая! Светится вся! Пальцы тонкие, как спицы, нос — не нос, а рубильник прямо, и голос хрипло-писклявый, ну Василий дает, где только выкопал такую кикимору?

— Товарищ Бабенко, — проскрипела кикимора, — после обеда будьте на месте, я вам почту занесу под роспись!

Свят, свят, свят! Вот обрадовала!

Славка Белянчиков уже расставил фигуры:

— Мои белые, ты продул прошлый раз.

— Ладно, ходи!

Сыграли еще три партии, все Белянчиков без труда выиграл.

— Ну что, половина первого, надо готовиться к обеду, тем более, ты форму что-то растерял. А чего Василий тебя опять вызывал-то?

— Да про Валентина Дидуха спрашивал. Может, они его к нам ответоргом хотят взять, я подумал. Неплохо будет втроем, а?

— А ты, кстати, давно его видел?

— Очень давно, в доме он не появляется…

— То-то я слыхал, он опять влетел. С малолеткой, что ли, связался. Сейчас в бегах, из Кабмина поперли. Ну что, погнали на обед?

— А где вы обедаете?

— У студентов, в пищевом. Дешево и сердито. Здесь, правда, рядом ресторан открыли, грузинский. Да там нашей зарплаты на один раз не хватит.Но рядом гастроном есть, можно дерябнуть перед обедом на разлив, с пирожком горячим. Так мы сначала туда заходим остограммиться, а потом – уже на обед. Тем более, твой первый рабочий день, надо отметить, по-людски…

— Разве я против? Да никогда такого не было… У меня, правда, с деньгами сейчас того…

— Ничего страшного, я могу занять на первый раз, ты потом в шахматы отыграешь…

— В шахматы — лучше не на деньги, — подумав, сказал Иван.— Давай на девку эту, секретутку, как ее… Кто выиграл, тот ее и обедает. Ха-ха-ха!

— Давай! Только в поддавки!

Возвращаясь домой, Иван, может, впервые за все время ощутил уверенность и спокойствие. После позорного изгнания, когда в 91-м оба здания ЦК в нарушение всех законов опечатали гребаные руховцы, он жил, как на другой планете, никому не был нужен, никто им не интересовался, а он никем и подавно. Что ж, все налаживается? И будет по-прежнему, будто ничего и не случилось? Кто знает.

Сегодняшнее приподнятое настроение — от того, что встретил старых друзей, окунулся в прежнюю родную атмосферу, тот неистребимый дух, которым так сильна его партия. Нет, все-таки хорошо! Теперь они вместе, и он частица целого, как раньше, вернулся в родную среду, хоть работы еще навалом, но он стопроцентно уверен: они выдюжат и победят. Тем более, что самый трудный участок пройден, преодолен. Их не смогли растоптать и растереть, и, если говорить высокопарно, — он недаром прожил жизнь. Жаль, Валентин не с ними. Черт побери, что мешает зайти сейчас к нему, не чужие ведь люди, в одном доме живем, соседи! Вот только в магазин заскочить, бутылочку прихватить, как в старые добрые времена, посидим по-соседски.

Именно в гастрономе они и пересеклись. Иван только приценивался, а Валентин прятал в портфель заветную бутылку.

— Кого я вижу!— Иван бросился с объятиями.

— Привет, привет!

— Слушай, я к тебе как раз собрался, вот, думаю, бутылку возьму, посидим, не виделись столько. Как я соскучился по тебе, Валька!

— Так я же не живу здесь, сдаю хату, вот заезжал с инспекторской, так сказать, проверкой, деньги за очередной месяц получить.

— Ну что, мы так и будем стоять, может, посидим где-нибудь, поговорить надо.

— Если надо, значит, надо.

И вот они уже за столиком пельменной на Чеховской. Иван тараторит, как из пулемета, кричит, на них оглядываются, Валентин слушает, помалкивает, кивает.

«Надо же, как не повезло – встретил знакомых. Так и знал, когда ехал на Чкалова, что обязательно с кем-нибудь столкнется. Да еще с кем — Иваном! Несет какую-то ахинею, раденький, что дурненький».

— Так как у тебя дела? Ты по-прежнему в Кабмине?

— Нет, ушел недавно оттуда, клоака жуткая, осточертело!

«Интересно, они знают что-нибудь про меня, и о том, как я ушел?»

«Ну и славненько, можно ему предлагать в секретариат, грустный он, совсем убитый, и я, наверное, так же ходил…»

— Значит, ты сейчас в свободном полете?

— Как сказать, участвую в кое-каких проектах…

— Послушай, Дед, есть один нехилый вариант, ты Васю Чеботаря помнишь?

«Вот козел, он думает, что я в штаб компартии пойду работать, опять всю эту блевотину…»

«Наверное, стесняется, всегда был гордый…»

— Слушай, Ваня, давай не будем о делах хоть сейчас. Меня тут одна фирма клеит, в Гвинею, на пять тысяч баксов только зарплаты. Там и алмазов пару ведер привезти можно… Ну, давай, за встречу, будь здоров! Ты из наших кого видел?

— Так я ж и говорю тебе — Славка Белянчиков, Вася Чеботарь, потом еще этот, нардепом был, мой непосредственный, как же его, Буценко…Слушай, Валя, как раз по твоей части, там секретарша у Белянчикова, страшная как война, рыжая, и худющая…Как же ее, блин? Э-э-э, да блин со сметаной! Мы же еще со Славкой на спор, такое ФИО, хрен выговоришь!

— Что такое фио?

— Ха-ха! ФИО!— фамилия, имя, отчество — фио!

— Ха! Ха! Ты, брат, даешь! Какое фио! Ну, давай, между первой и второй, сам знаешь.

— Да нет, ты не понял, очень трудно, блин, выговорить! И вся, ети ее в качель, рыжая, как огонь, длинная, худющая, ты бы видел!

— Я худых не люблю. А рыжая у меня когда-то была. Ох и злоедучая, помню-помню!

— Так как, ты готов?

— К чему?

— Есть шанс поработать вместе!

— Иван, да ты меня не слышишь, я же ангажирован, в Африку уезжаю!

«Э, да он уже готов, кажись. Наверное, на работе новой обмывали. Говорим, как два глухих, никто никого слышать не желает. Совершенно чужие люди. Как две параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Да и что нас может связывать, кроме нескольких лет, проведенных вместе в золотой клетке, как тогда ЦК называли… Бедняга, ничего в жизни не видел и не испытал…»

«На хрена ему эта Гвинея сдалась, дело ведь предлагаю. Здорово мужик изменился, жизнь его примяла, ничего не скажешь. Жалко его, жуть! Он ведь и не подозревает ничего о Наталье, как я тогда ее у него увел. И, слава Богу, что не знает! А мы с ним, смешно сказать, молочные братья. В остальном — совершенно чужие люди. Только на Наталье пересеклись пути…»

Вышли из пельменной, когда совсем стемнело.

— Дай мне слово, Дед, вернешься — сразу же к нам, в партию, обещаешь?

— Заметано!

— Ты хоть партбилет сохранил?

— Какие могут быть вопросы! Яйца курицу учат!

— Ты не расстраивайся так, Валя, я же вижу. Жизнь – полосатая штука, сам знаешь. Вчера ты шел впереди — бах! Разворот – и ты сзади. Только это временно, понял? Завтра свистнут в свисток — и ты опять первый, ясно?

— Да кто же свистнет-то, а?

— Есть люди. Ты лучше, Валя, заходи завтра - на кикимору эту рыжую посмотришь, как же ее, блин, на фиг?

— Непременно! Была у меня когда-то одна рыжая, ох и злоедучая, блин! – Валентин старательно стремился попадать в полупьяные интонации Ивана.

АЛЯ И ВАЛЯ

Он думал, разрыв не будет таким мучительным. Подумаешь, повстречались три года, так что — с балкона бросаться? И что у них, кроме секса, может быть общего? Да и о каких серьезных чувствах идет речь, если он старше ее почти на 25 лет! И до сих пор не знает о ней почти ничего: кто она? что она? Ну, встретились, переспали, хорошо было, кто бы спорил, погуляли-переспали - и вся любовь. Тем более, что для каждого вся эта конспирация таила угрозу, исходя из того, что за ней – глаз да глаз, а батя ее – важная шишка, с дочки глаз не спускает. Так считалось, во всяком случае.

Да и что за конспирация – детский сад. Не мудрено, что батя ее сразу, вернее, их сразу вычислил, пронюхал. Да и как иначе – всю жизнь агентов обучает, сам, говорят, на нелегальной работе с женой пребывал. Валентин, когда только узнал, кто да что, сразу понял: как не маскируйся – все равно раскроется. Тогда уж ему точно хана. Выход один – рвать сразу, резко, до конца! Не успел.

И когда Тюлень, начальник Валентина, вызвал его, а в кабинете — ее батя, он обессилено опустился на стул. Поздоровались, он своим кагэбешным взглядом пробуравил насквозь, если бы мог — убил на месте. Тюлень сидел красный, как рак, потом засуетился, бумажки подхватил: извините, мол, к руководству срочно вызывают…

Остались тет-а-тет.

— Вы меня извините, Валентин Иванович, — начал министр, – умом этого понять не могу. Ни понять, ни принять. Двадцать четыре года разницы, женатый давно человек, зачем вам это? Что может быть общего?

— Извините, Петр Наумович, бес, как говорят, попутал. Мы решили прекратить...

— «Мы решили!» Думать надо! Прежде было!.. Извините. У вас дети свои есть? Вижу, что нет. А мы дома неделю не спим, жена на валидоле сидит. Ну вам что, баб мало? Так обратитесь, у нас картотека обширная. Нет, девчонку попортить захотелось. Ну что вы молчите? Нагадил — и в кусты!

Валентин сглотнул. Инстинктивно понял: молчать и дальше, как задушенный. Бывший его друг на старой работе говорил: ну что ты молчишь, как сало в посылке!

— Ладно, посмотрим, что дальше с вами делать, я имею в виду конкретно вас. Вы хоть знаете, что Аля, Алена, в глухой депрессии уже почти неделю? Не ест ничего, в институт не ходит. А вам хиханьки! Извините, тяжело мне…

Валентин молчал. Не из упрямства. Не знал, что говорить. Алю жалко. Значит, и у нее это серьезно. И вся ее болтовня, ужимки, цинизм, легковесность — все напускное, показное, чтобы никто не догадался, какая за ними ранимая и беззащитная душа. И он не догадался, хотя был с ней намного ближе, чем этот министр, ее батя. Старику не позавидуешь. Хотя какой он старик – чуть постарше его, Валентина, будет. А что, у него тоже такая дочка могла быть, запросто, причем. Господи, какая только ахинея не лезет в голову!

Зашел Тюлень, предварительно зачем-то постучав.

- Извините, я, кажется…

— Все, мы закончили, — резко повернувшись, министр в два шага вылетел из кабинета.

— Знаешь что, Дидух, я по горло сыт твоими выходками. Меня предупреждали, когда брал тебя в отдел… Ты хоть отдаешь себе отчет, что больше тебе здесь делать нечего, я за тебя краснеть не собираюсь? Засветить так отдел! Пиши заявление, и тебя уже завтра здесь нет, ты понял, Дидух?!

Вот и все. Конец любви, конец работе.

На Европейской площади взял такси, метель кружила такая, что не было сил идти. При одной мысли, что придется спускаться и ехать в метро, сделалось невыносимо. Когда-то он любил киевское метро. Вот именно — когда-то. Когда деревья были большими. Когда не скапливалось там миллион народу, никто не толкался, не резал сумки и кошельки, не дышал в лицо перегаром, поезда двигались с интервалом в три минуты, пока мэр со своими прихвостнями не заставил все проходы спекулятивными ларьками, у которых вечно толпились люди, мешая нормальному человеку пройти. Тогда там не было нищих и бомжей.

В ЦК ходила такая легенда. Будто бы Щербицкий, побывав на открытии первой линии, сказал киевскому начальству: «Построили вам дворец, так вы же, смотрите, не изгадьте, чистоту поддерживайте. Чтобы с собаками сюда не совались. Услышу – выгоню с работы и сошлю по месту рождения, заново начинать карьеру, с самого вашего села!» Сказанное, какое-то время действовало. Да что - люди отдыхали в метро, как в музей ходили, ну, и, конечно, лучшего транспорта не придумать! Теперь — комфортнее добираться пешком, чтобы не травмировать нервную систему, поскольку каждая поездка — тест на выживаемость. Плюс метель, настроение мерзопакостное, жизнь дала такую трещину — занимай веревку и повесься. А дудки вам! Проезжали бульвар Шевченко, памятник Щорсу, места боевой славы студенческих годов.

— Здесь, пожалуйста!

— Вы же сказали — на Шулявскую.

— Передумал! Могу я передумать?

— Завсегда, десять гривен с вас.

Ясно: домой ехать сейчас невозможно. Уж тогда напиться — лучший вариант. Безысходность, полнейший депрессон. Прошел через кассовый зал вокзала, в кафешку от отеля «Экспресс». Студентами здесь частенько гулеванили, в гастрономе брали дешевое вино, реже водку, разливали под столом, винегретом закусывали, им даже «пулю» писать здесь разрешали. Застал еще те блаженной памяти времена, когда хлеб и горчица стояли на столах бесплатно. Впрочем, это не здесь, тогда, в их молодые годы, этого комплекса еще и в помине не было, от универа они спускались по бульвару вниз, в кафе «Киевское», которое студенты называли кафедрой и где бокал пива стоил ровно 25 копеек. Сюда после протоптали дорожку. Сосиски горячие подавали, по тем временам – дефицит, они со стадиона захаживали, на «разбор матча». «Экспресс» на их жаргоне: «желдоррыг» — железнодорожная рыгаловка. Кажется, здесь он познакомился с Иваном. Точно! Странно, что ни разу не вспомнил, не идентифицировал их знакомство с этой точкой. Теперь вокзальный сброд разнородный собирается - бомжи, калеки, дешевые шлюхи, по существу – давалки за двадцать гривен.

Первые сто пятьдесят коньяку он выпил, как воду, не отходя от стойки, просто плеснул в стакан побольше из бутылки, которую заказал, может, и не сто пятьдесят, кто считает. Ясно только, что не меньше, он по глоткам почувствовал, явно больше восьми или что-то около этого, а его восемь не слишком длинных, обычных глотков и есть сто пятьдесят. Сидел с заливной рыбой, нарезанной московской колбаской, горячими пирожками с мясом, ну и бутылка коньяку. Кто-то мог подумать, глядя на него: мужик в одиночку спивается. Темнота, деревня неотесанная. Им не понять: ему-то как раз никто и не нужен — три восклицательных знака! Чем человек более интеллигентен, тем меньше его тянет в толпу и тем сильнее желание побыть одному. Где такое вычитал? Да не из книг это, хоть вся мировая литература именно на том и построена. Вспомни Хемингуэя. Да, но вспомни Сэлинджера, Камю, Достоевского. «Человек один не может»— писал Хэм. Увы, герои сюрреализма и неореализма сплошь и рядом самодостаточны. Им не бывает скучно в одиночку. Как мне сейчас.

Валентин плеснул в стакан.

Подожди, вот про Ивана что-то мелькнуло и пропало, растаяло. Что же? Познакомились в этом кафе? Нет, не то. Позавчера, в пельменной, он сказал какую-то на редкость удачную фразу, Иван – и вдруг удачную — вот где юмор. Тем не менее. Жаль, не запомнил, выпили много, да и не до него, слушал вполуха, думал о другом все время. Может, стоило бы освежить память? Ты что, за пятнадцать минут всю бутылку засосать? Надо учиться отдыхать, постигать науку культурного пития, ха-ха! Однажды на Кипре, когда бутылку водки подарили официантам и вся кухня сбежалась, совместно пировали до трех часов – местные по капелькам цедили, упились вусмерть, а так и не допили. Вот и весь смысл культурного питья. Что же сказал тогда этот пидар?

— Простите, здесь свободно?

Две девицы. Стопроцентные жрицы любви. Почему, собственно, не развлечься? Тем более, во всех смыслах на сегодняшний день он человек свободный.

— Прошу - прошу, за честь почту!

— Ох-хо-хо! Идем отсюда, Лена, он косой вдрызг.

— Местов больше пустых нет, что, не видишь? Давай сядем пока.

— Девушки, не сядем - присядем, присядем, сесть вы всегда успеете.

— Мы думали — вы поэт, оказывается — мент.

— Скорее поэт…

— Ой, Ленка, я сейчас кончу — поэт!

— Го-го- го! Поэт! Поэт, как ваша фамилия?

— Скабичевский, слыхали?

— Я слышала.

— Я — нет!

— Поэт, не угостите коньяком бедных студенток?

— Почему нет? У меня сегодня праздник, гуляем. Может, и покушать хотите?

— Да уж точно не откажемся. А какой праздник-то?

— Машину вот купил, замываю. Кстати, меня Виктором зовут. Виктор Скабичевский, доктор наук, профессор.

— Я Даша, а это Ксюша.

— Вы же говорили – поэт, не доктор наук. И каких, интересно?

— Потом посмотрите. Ну что, бедные студентки, за знакомство?

— Давайте!

— Только первый тост до дна! Нет-нет, рюмку не ставить, только пустую. Даша! Не сачковать!

— Да не могу я всю сразу, такое крепкое, да и на работе…

- Она хотела сказать — учебники, тетрадки ждут, писать… Я выпила свою.

— Между первой и второй пуля не должна пролететь, поэтому сразу и — до дна!

— За что же пьем?

— За вас, красавицы, чтобы все у вас было, а вам за это ничего не было!

— Я до дна не выпью…

— Я тоже.

— За любовь, красавицы, только до дна! Любовь слезам не верит, вот так. Даша, опять сачкуешь?

— Не могу я столько.

— Бери вон с Ксюши пример! Смотри, какая послушная девушка.

— Вы ее еще не знаете, она классно умеет любить, не пожалеете.

— Дашка, что ты несешь, мы же студентки с тобой!

— Третий тост — тоже за любовь…

— Так уже был…

— За любовь и здоровье для этой любви!

— Здоровье — это святое. Давай, Ксюха, за здоровье!

— Блин, я такая пьяная! Что-то развезло совсем.

— Кто здесь пьяный, Ксюша — вы? По-моему, в этом гадюшнике не найдется трезвее человека…

— Виктор, какую машину вы купили?

— «Мерседес», небось?

— Нет, солнышко, до «Мерседеса» я еще не дотянул, «Мерс» будет позже, Сейчас меня хватило только на «Аудио», четверку. Знаете? 30 штук стоит.

— Долларов?

— Понятно, не гривен.

— Ни хрена себе, ты слышала, Ксюха? Виктор, вы нас покатаете?

— А то! Зачем же ее покупал?

— Клево! Прямо сейчас?

— Нет, она еще на техстанции, доводят, последний штрих. Но завтра — обязательно. Так что, обмоем нашу машинку, девушки?

— Обмоем!

— Только я до дна пить не буду, развозит, потом голова болит.

— Не беда, я сейчас шампанского закажу с шоколадом и фруктами. Девушка, можно вас? Шампанского, будьте мне так любезны, шоколадку, фрукты, чтобы все, как в лучшем виде! Только быстро! Может, мы ко мне поедем? Я здесь недалеко хату снимаю, там и отполируемся.

— Точно! Немного выпьем — и на воздух! Кофе там есть?

— Подожди ты, Даша! Куда поедем, а бабки? Послушайте, Виктор, мы здесь с товарищем отдыхаем, он сейчас отъехал ненадолго. Понимаете…

— Я все понимаю, сколько?

— 30 долларов два часа, 70 — ночь.

— За каждую?

— Нет, за двоих.

— Без проблем! Поехали.

— Я деньги должна ему отнести.

— Успеешь. За нашу ночь любви!

— Я до дна не буду…

— Да не ной ты, Дашка!

— Вперед, мы сегодня спим втроем!

— Как клево, Виктор!

Когда приехали на Горького, никак не мог открыть дверь. Потом уже догадался: еще один ключ изнутри торчал, кто-то был в квартире. Кто же, интересно, может, друг вернулся из Гвинеи без сала? Вот дела! Что-то здесь не так! Он постучал. Потом еще. Через какое-то время за дверью послышалась возня, что-то упало. Он приложил палец к губам и показал своим девушкам, чтобы вели себя тихо, отошли к лифту, тогда их нельзя будет рассмотреть в глазок. Те оживленно жестикулировали, мол, куда ты нас привел, козел несчастный!

— Валентин, ты?

Алена, мать честная! У нее свои ключи, он сам ей дал… Забыл совсем… Что делать?

— Я. Открой, что ли.

— Не могу, я не одна.

— Я тоже.

— Оригинально. Ты с кем?

— С девушками.

— А я с мальчиками. Сколько их?

— Кого?

— Ты что, пьяный? Девушек, спрашиваю, сколько?

— Две. Даша и Ксюша.

— Очень приятно, у меня тоже двое. Подожди, открываю.

Она вышла в мужской рубашке на голое тело.

- Девушки, проходите пока на кухню. Ты где таких красоток зацепил?

— Какая разница где… Ты, я вижу, тоже времени даром не теряешь.

— Я из дому ушла!

Алена засмеялась, как-то странно на него посмотрела. Приподнялась на цыпки, обхватила его крепко двумя руками за шею и поцеловала в губы, точь-в-точь как тогда, когда они танцевали.

— Это все из-за тебя! Почему ты не снимаешь трубку?

— Меня там больше нет, уволился.

— Из-за меня, да?

— С чего ты взяла? Надоело, тоска там…

Они стояли на площадке, в комнате, он слышал, одевались мужики, один все время спрашивал: «Где моя рубашка, ты не видел?». Девушки на кухне курили, дым вперемешку с перегаром струился сквозь неплотно прикрытую дверь.

— Зачем ты врешь? Мне отец все рассказал, я его чуть не прибила. Скажи, мы будем встречаться? Скажи… столько дерьма кругом…

— Ты что, плачешь?

— Вот еще, с чего ты взял?

— Да так, по косвенным признакам…

— И не собиралась. Так что ты мне скажешь?

— Надо подумать, давай завтра встретимся, все обсудим.

— Зачем ждать до завтра? Отправляй этих шалав своих, мои мальчики тоже домой спешат, побудем вдвоем до утра, у нас ведь еще ни одной ночи не было целиком, чтобы вдвоем, а утром решим, пусть будет как будет.

Сама эта ночь Валентину запомнилась мало, только моментами, яркими, как вспышки: как они мылись под душем, долго-долго, наверное, целый час, или даже больше мылили друг друга и терли мочалками, так, что, казалось, дырки протрут в телах друг друга. «Будем чистые, как младенцы»,— говорила Аля.

Ну и финал, понятно. Вернее, та ее часть, когда они проснулись и могли воспринимать. Он, вообще, ничего не понял, где находится — на Шулявке, или дома на Чкалова, или — где? Чугунная голова ничего не соображала. Какой-то диван, обои, глаза не раскрываются. И голоса, один, кажется, знакомый:

— Может, наркотики? Нельзя же так долго не приходить в себя, да так их и вывезти отсюда можно запросто, ничего не заметят…

Чей же это знакомый до боли голос?

— А нашатыря у вас нет? Есть? Давайте, да нет, ему, ему, Алечка не переносит, аллергия у нее.

Да это же ее батя, министр. Наверное, сон. Резкий едкий запах. Да какой же это сон? Кто-то по щекам — хлоп-хлоп! Я тебя сейчас как хлопну, идиот, резко так встану сейчас. И только приподнялся, как получил довольно чувствительно кулаком по скуле. Что же ты, падло, делаешь?

— Это ты – падло, подонок, что с моей дочерью делаешь?— и с другой стороны по челюсти.

Мама родная! Да это же точно ее батя, с ним еще двое, «скорая» в халатах с чемоданчиком, что этим-то надо? И он голый совсем, так и уснули в изнеможении, обняв друг друга крепко, они, что ли, объятия расцепляли? Как сюда попали, как дверь открыли, навел кто?

— Что с ней? Что ты с ней сделал, подонок?

И еще раз со всей силы по лицу. Кажется, проснулся окончательно.

— Да спит она…

— Таблетки какие-нибудь принимали?

— Какие таблетки, вино пили.

— От вина такого не бывает. Ну, да экспертиза установит. У тебя наркотики в любом случае найдут, уже нашли, я тебя закрою лет на пять, в зоне пацаны быстро мозги прочистят…

— Папа, какие наркотики, какие пацаны, мы любим друг друга! — Алена рывком выпрямилась, по-детски подтянув подушку под спину, отшвыривая в сторону плед.

— Укройся немедленно или оденься сейчас же, что ты здесь устраиваешь!

— Ты хоть и родной отец, но не представляешь даже, что я могу сейчас здесь закатить!

— Я же говорил: наркотики! Николай Трофимович, вызывай милицию и понятых!

Помощник беспомощно оглядывался в поисках трубки.

— Да на кухне телефон!

Валентин, пользуясь паузой, быстро одевался. Алена прошептала ему в спину:

— Зачем ты? Я не собираюсь, пусть голых уводят.

В дверь позвонили:

— Наркоэкспертизу вызывали?

— Проходите, пожалуйста. Надо будет обследовать двух молодых людей. Один, впрочем, постарше будет.

— Сейчас сделаем.

— Только, когда оформлять… Пройдемте на кухню, я вам все объясню.

Еще звонок. Валентин машинально глянул на часы — половина седьмого. Наверное, утра, все-таки. Приехала милиция. Капитан козырнул ее бате:

— Разрешите начинать осмотр, товарищ генерал?

У них, оказывается, еще товарищи. На девятом году независимости. Во дают! Да не все ли равно? Где-то бы кофейка горячего выпить с молоком.

— Одевайтесь, вам придется проехать с нами. Это ваше?

Белый целлофановый пакетик он с ловкостью факира достал из бельевого шкафа.

— Нет, квартира не моя, ничего здесь не знаю.

— Как здесь оказались? Одевайтесь, еще будет время все выяснить. Документы, записную книжку, бумажник — на стол. И ключи от квартиры.

— Куда вы его уводите?!— совершенно жутко завопила Алена. — Бляди, вам крови чужой не жалко, обнаглели! Наркотики подбрасывать, да я вас!— она вскочила на диван ногами, совершенно нагая, батя-генерал бросился к ней с криком:

— Успокойся доченька, я все понимаю, сейчас анализы возьмут и поедем.

— Я в рот … твои анализы! Никуда не поеду!

И бутылкой от шампанского — шарах! Хорошо не попала – в стену, удивительно, что бутылка не разбилась. Кто-то подхватил ее с пола, другой — еще одну, что стояла недопитая.

Валентин, уже одетый, повернулся и обнял ее за плечи, зашептал, как попугай, одну фразу:

— Успокойся, Аленька моя, я с тобой!

Она оттолкнула его, отбросила плед, которым он ее прикрывал и заорала в полной тишине:

— Ты думаешь, я тебе всю правду рассказывала, как он меня мучил!

Генерал сделал движение вперед.

— Не подходи, ублюдок! Глаза все выцарапаю! Это он, он, а не тот, что я тебе сочинила, меня три года назад изнасиловал! И мать моя об этом знает! У нее спросите! Ту историю я выдумала всю! А правда – что случилось на Бассейной, там у него квартира для тайных встреч, вот какой ублюдок у меня отец! Он всех в нашем дворе девчонок перетрахал.

— Это же шок! Настоящий шок! Вот что наркотики делают! Заканчивайте экспертизу, уже бред начался, — генерал держался молодцом.

Хреново, что старший мент прикрепил Валентина к себе наручником за руку, больно так, и тащил, сука, вперед.

Уже в машине Валентин вспомнил, что именно тогда, в пельменной на Чеховском, ему сказал Иван и что он напрасно весь день и вечер не мог вспомнить. Повернулся к менту и постарался его успокоить:

— Да не волнуйтесь так. Знаете, если вовремя отстать, можно оказаться первым!

— Пошел, я тебя отстану! В отделении поговорим, писькострадатель!

«Все же вырос у нас культурный уровень милиции, терминологию знают»…

НАТАЛЬЯ В СОФИИ

Первая партия шуб, которую Наталья привезла из Турции, разошлась в момент. Весь Троещинский рынок гулял на комиссионные. Ее две палатки – доверху заполненные товаром; она еще боялась, как бы дождь не пошел, с Костей из магазина договорилась, если что — ему на склады перебросить, — не потребовалось, за три дня размели. Тысяча шуб! Брала на рынке в Стамбуле, как турки говорят, Истамбуле, оптом, по четыреста баксов. Четыреста тысяч! Это вам не хухры-мухры! Перевести и снять такие башли — и то ума сколько надо. Макроэкономика, не в поезде копейки сшибать, столько и на перепродаже квартир не заработаешь! Хотя, если бы не тот, подвернувшийся почти случайно вариант с Эммой, Валериной родственницей, может быть, и сейчас ничего бы не склеилось. Капитал сбивался постепенно, курочка ведь тоже по зернышку клюет, и к вечеру - сыта.

Здесь-то и понадобился Валера, без него никуда. Долго не мог отойти, простить ей, да и сейчас все у них зыбко. Не может простить ей не измены – в конце концов, кто он ей? Банальный любовник. Втемяшил себе, что предала его в решительный момент. Когда он ее почти с улицы взял, к себе приблизил, вела себя, хоть к ране прикладывай, а когда оступился, прогорел - вот где нутро ее наружу полезло. Настоящее, то, что скрывала, обычной потаскушкой оказалась. Это он так думал и говорил ей. Когда приходил к ней на Киквидзе. Приходил же всякий раз, как крепко выпьет. Бывает, иногда остается, но тех, прежних отношений нет. Поэтому она теперь то ли с мужиком, то ли без. Хотя все на рынке уверены: у кого-кого, а у Натальи с этим полный порядок!

Хотела ли она жить с Валерием, как муж и жена? Раньше — не очень, слишком он нудный, правильный. Хотелось чего-то большего, нового, непредсказуемого. Чтобы как всплеск, как вспышка на небе! Не только поначалу, но и потом, Валерия всерьез, на всю жизнь не воспринимала и не примеряла. Защитить есть кому, прикрытие надежное, всегда рядом, ну и ладно. Ты ко мне по-людски, и я в ответ по-человечески - бери, пользуйся.

Молодая была, вот и весь секрет, уверенная в себе. Всегда ведь так было – пальцем стоит пошевелить – и любой побежит! Когда же одна осталась, что-то поменялось. Никто ее «кадрить» не спешил, хотя раньше вниманием мужиков обделена не была. Прошла какое-то время через одиночество бабье, успокоилась - и вновь к нему потянуло, как домкратом. И дело, как оказалось, не только в одной постели - не с кем посоветоваться, вечером словом переброситься. Разве что с кошкой, которую завела от скуки. Тоже неудобство! Уезжая, каждый раз не знаешь, куда пристроить. Вот и сейчас, когда собиралась в эту Болгарию, за дубленками, еле сбыла Мурку девкам со второго этажа, дублоны пообещала. Девки эскорт-услугами промышляют, то есть обыкновенной проституцией, так что полной уверенности нет, переживаешь все время - завалят к ним дня на три какие-нибудь бандиты, еще с кошкой что случится.

За шубы они прилично взяли. Сдавали и оптом, и поштучно, какие заявки поступали. Шубы длинные, на высоких, худых женщин модельной внешности. Да где взять их в Киеве? Все нынешние мотроны, как на подбор, — сто пятьдесят на каблуках и в шляпе, с низкой посадкой, как галушки, а шубы увидят – глаза загораются! По полу тащатся, как на корове седло — и все равно хватают, будто из голодного края. Умора!

Теперь такую же операцию с дубленками хотят провернуть. Валерий выезжал в Софию, договорился на складе: тысячу штук по пятьсот, здесь, в Киеве, сдавать будут по тысяче баксов. Если поштучно — по тысяче двести. Он ей образец привез — классная вещь, голубенького цвета, с капюшончиком, то, что любишь! Ей так идет, низ колоколом, когда кружится — ноги хорошо видно, и выше… Ну, ты даешь, подруга, за сороковник уже, а ты про ноги. Вон Нинка Толкачева уже на макси-миди перешла, а ты все девушкой через скакалку прыгаешь. Но что поделаешь, пожить-то хочется, и мужики именно на это западают, все еще ищешь, веришь во что-то.

Но должна же существовать где-то и другая жизнь, не все же в этих опостылевших до самых печенок поездах, да на рынке вонючем торговать. Так и жизнь пройдет. В этом ли ее предназначение? Вторые сутки мотаешь, скорей бы все кончилось, приехать в гостиницу, помыться как следует, выспаться, пообедать за чистой скатертью. Когда уезжала, сказала Валерию:

— Еду в последний раз, так надоело, что ты не представляешь. Да и всех денег не заработаешь, сколько можно! Ну, купил себе квартиру, машину, на старость оставил, там, на черный день. Жить-то когда?

— Это и есть жизнь, когда движение, куда-то стремишься, цель поставлена. Иначе — небо коптить…

Поняла: он еще не успокоился и ее тащит. Нет, пора завязывать, соскакивать. И что это за каторга, на Троещине, как привязанной, стоять и в снег, и в дождь! Люди вон за границу в отпуск ездят, некоторые даже два раза в год, зимой — где тепло, в Эмираты там или Египет. Летом — в Испанию, Турцию. Когда же у нее будет отпуск? И то сказать, одна ведь не поедешь! Пробовала было заикнуться — Валера грозно так:

— Задался тебе тот Египет – только деньги развозить!

Сколько думала об этом, мечтала: как продаст свои точки на рынке, станет совсем свободной, летом на даче, кусок земли и домик купила, недалеко от Валеры, кстати. Не специально, просто так вышло.

И утром не надо вставать чуть свет, опять одно и то же, опостылело, весь год, как сплошное серое кино, нет, до кино далеко, тягомотина серая, безликая, тягучая, вот что такое ее жизнь. И погода, климат испортился вконец, восемь месяцев зима, как в Москве, а то - жарища по тридцать пять градусов, люди в обморок падают – катаклизмы прямо какие-то навалились в последнее время!

А Валера, упрямый козел – одно в голове, все бабки ведь с собой в могилу заберет! Не понимает! Наталья давно чувствовала легкий озноб. Что-то нехорошо, и кофе уже два раза себе колотила, тело как-то ломит, морозить стало. Надо бы померить температуру, градусник при ней, в походной аптечке. Пока градусник держала, в тамбур вышла расписание посмотреть. Мама родная, еще восемь часов пилить! Посмотрела — 37 и шесть. В груди больно, неужели опять чертов бронхит? В последнее время – года три уже – он за ней, как привязанный.

Доехала вся в жару, липкая от пота, в сон проваливается, как в бреду. Хорошо, если просто жар, а если инфекция какая! Проводница около нее просидела, таблетками пичкала, суетилась. Жар немного сбили, еле она ее вывела на перрон.

— Хотите, попросим кого-нибудь вас проводить?

- Спасибо, такси возьму, доберусь, здесь недалеко…

На самом деле, не знала – близко или нет. Первый раз ведь. Таксисту сказала:

— Гостиница «Пирамида» — это далеко?

— Не очень. Минут пятнадцать.

Она удивилась, что таксист говорит по-русски. Потом поняла: здесь все говорят по-русски, жизнь такая у раньше была. Болгарский слон лучший друг советского слона. Впрочем, ее так ломало, не до нюансов. Ехала в машине и чувствовала, как липкая струйка сбегала по позвоночнику. Температура высокая, это ясно, что же делать, не болеть сюда приехала? Завтра подъем чуть свет – и целый день крутиться, послезавтра товар загружать, самой уезжать вечером. Когда же болеть-то, если такие бабки на кону!

— Вот и «Пирамида», приехали. Пять долларов с вас.

Номер ей заказан, у стойки никого, хоть здесь повезло, ждать не надо. В регистратуре, по-ихнему рецепции, тоже все на русском, дали квиточек заполнять. Когда уже с ключом шла к лифту, ее окликнул болгарин в ливрее, что на входе.

- Простите, вы меня не помните? Я Андрей, Андрей Павел. Москва, ресторан, лет пять назад, вы с мужиком, а я с другом, визитки вам давали, тайно. В любви объяснялись. Вспомнили?

— Как вы меня узнали? Что вы здесь делаете? Вы же, насколько не изменяет память, ученый, чуть ли не доктор наук?

— Чтобы ответить на все ваши вопросы, дня не хватит. Вы в каком номере? 242? Это хороший номер, вам повезло. К нам надолго? Я к тому, что завтра сдаю смену, выходной, можем встретиться, Софию бы показал…

— Я на день всего, по делам, но так получилось, что в дороге приболела, простыла, видимо. Мне бы в аптеку, или врача, хотя бы горчичники… До завтра, если на ноги не встану, катастрофа. Я по бизнесу, деньги зависают…

— Все понятно. Идите к себе в номер, попробую что-нибудь придумать… Нам нельзя на работе с клиентами входить в любые отношения, попрошу, чтобы меня подменили. Сейчас сына разыщу, чтобы лекарства купил.

- Не знаю, как благодарить. Деньги сейчас…

— Потом деньги, когда лекарства купим, лишь бы помогли. Ждите, я вам скоро позвоню в номер.

Бывает же такое! Пока стояла под горячим душем, вспомнила ярко-ярко ту промерзлую голодную, доведенную до нищенства Москву, когда и в ресторан нельзя без блата было попасть, а попав с переплатой — поесть нормально, просто продуктов нет. И как они тогда с Валерой едва пробились – их к столику с каким-то противным грузином или армянином прицепили, что еще потом проститутку привел. И этот болгарин с товарищем, когда мужики ушли в туалет, пытались их снять… Они даже танцевали! Да, и он сунул визитку, в любви все признавался!

Когда же это было? В поезде работали, самый разгар, год 93-й или 94-й? Валерий с бабками когда погорел? В 1994-м, они недвижимостью сразу занялись. Значит, в 93-м, в самом начале. Восемь лет прошло! Теперь ему вряд ли взбредет в голову в любви признаваться, тогда только-только тридцатник разменяла, в самом соку, а сейчас, как неделю волосы не покрасишь, хоть на улицу не выходи, пегие, словно у старух.

Зазвонил телефон. Накинув халат, метнулась в комнату. Номер крохотный, зато одна, как раз чтоб переспать — и вперед. После душа полегчало, она машинально сунула под мышку градусник.

— Алло!

— Это я, Андрей. Ты, кажется, Наташа?

— Точно, ну и память…

— Сейчас придет мой сын с лекарствами, ты прими аспирин немецкий, жаропонижающее и постарайся уснуть. Я буду через час, как только сменщика найду. Банки тебе поставлю. Слыхала про такое?

— Да. Мне в детстве мама ставила.

— Ну и прекрасно, жди!

Банки… Хорошенькое дело. Незнакомый мужик, да если Валера узнает — хана полнейшая! А что остается? Вон температура как скачет — 38!

В дверь постучали.

— Входите!

На пороге стоял красивый, молодой, спортивный парень в тенниске и джинсах, очень похожий на Андрея, но моложе и сексапильней. «Во все глаза на меня пялится. Боже, я же не одета». Настоящий болгарин — яркий брюнет, глаза и зубы сверкают, спортивный какой.

— Извините, я сейчас… — и кровать не разостлана, вот корова!

- Да ничего, я лекарства только…

Акцент очень чувствуется, молодые, уже не учат, на фиг им та Россия. Пусть спасибо скажут, что…

— Здесь аспирин, Байер, ФРГ, наше жаропонижающее, и вот капсула, если уже ничего не поможет, заглотнуть и спать, укрывшись, чем только можно. Утром все снимет, но по организму удар ощутимый, так что смотрите сами…

— Вы что, медик?

— Биолог. Вы знаете, не могу не отметить, у моего отца — хороший вкус.

— Спасибо, в Болгарии все такие красавцы? Как вас зовут, сколько вам лет?

— Константин, мне скоро 19. Да, вы правы, в Болгарии много красивых парней, что есть, то есть…

— Большое спасибо.

— Выздоравливайте быстрее, мы с вами еще на дискотеке покажем класс!

— Хорошо бы!

Как он на меня смотрел! И парень-то классный, вот с кем неплохо было бы… Старая калоша, уже морщины лезут, болезни, головокружения по утрам. На молодых потянуло! Интересно, что после общения с этим парнем таблеток совсем не хочется. Ну, дела! Тогда быстро привести себя в порядок, сейчас Андрей банки ставить придет. Как же его принимать? Наверное, в купальнике раздельном, лифчик снимать не буду…

Андрей снял его сам, когда все уже было готово. Ловкими движениями он зажигал спички, подносил огонек к проспиртованным банкам, которые принес с собой и, чуть подержав на весу, чтобы совсем не больно, вкручивал их в ее тело.

— Наташа, тебе не больно? — то и дело спрашивал.

- Нет, Андрей, совсем не больно. Хорошо так…

Иногда какая-нибудь банка все же падала со спины, тогда он зажигал спичку и снова ставил ее на место, перед этим ласково поглаживая то место, откуда она соскочила. Ей было приятно прикосновение его сильных мужских рук, пальцы сухие, теплые, чувственные. Закончив, он накрыл ее одеялом:

— Теперь с полчасика полежи, ничего не говори, слушай… Ты мне тогда очень понравилась, я наблюдал за тобой все время, долго. И как вы пришли, вас водили по залу долго, и потом, когда сели к тому армянину. Мы, конечно, хотели к себе, да вчетвером сидели. Ну и потом… Несколько дней, честно говорю, не находил себе места, неужели ничего сделать нельзя? Помучился, в общем. И вот такая встреча. Ты замужем, Наташа?

Увы, Наталья уснула сразу, не чувствовала, как Андрей осторожно снимал банки, укрывал ее одеялом, постоял немного, тихонько выключил свет и ушел на цыпочках, аккуратно прикрыв за собою дверь.

Очнулась только утром, спала, ни разу за ночь не просыпаясь, что для нее большая редкость. Всю ночь ей снилось, будто она на Лукьяновке, у тюрьмы, холодрыга, как в ту зиму, когда они стояли за Юлю. Так получилось, что весь прошлый и нынешний, 2001 год, Наталья, совершенно для себя неожиданно, запала на политику, ее звездой стала Юлия Владимировна, или, как ее все называют, Юля Тимошенко. Ее палатки на Троещинском рынке узнать можно по большому портрету Юли с косой, где она так похожа на Лесю Украинку. Есть книги, брошюры, газеты, Наталья раздает бесплатно. Очень важно, чтобы люди побольше правды о ней узнавали, ведь по телевизору и в газетах, которые в руках Кучмы, сплошной поклеп и клевета на Юлю. Саму же ее не пускают на телевидение, правды боятся, суки!

Какая она хрупкая и как только держится, сколько перестрадала! Прошлый год был, вообще, черным. От бессилия, что ничего с ней не могут сделать, мстили ей и ее семье, как только могли. Всех собак на нее спустили. Так ведь Юля, когда стала замом Ющенко, сразу же перекрыла кислород бандитам, которые нефть и газ воровали в таких количествах, что нулей в математике столько не существует. А деньги на островах оставляли.. Но, в отличие от их, им ничего не будет, за властью — как за каменной стеной

Она разрушила эту мафию. Тогда-то против нее, по заказу Кучмы, возбудили два уголовных дела, отстранили от должности, потом и посадили в Лукьяновскую тюрьму. Стоял самый холодный и противный месяц — февраль, Наталья жутко мерзла, но они все равно каждый день собирались под тюрьмой с плакатами, требуя освобождения Юли.

— Ты, мать, совсем с ума сошла, — поругивал ее Валерий, — чего тебя туда носит? Ну, депутаты, я понимаю, проплачено. Из ее партии - тоже люди на зарплате, а ты?

— Мне тоже заплатят, суточные, по 50 гривен, в конце месяца обещали…

Приходилось выкручиваться, врать. Потому что ей сразу хотели заплатить эти самые суточные, только она отказалась.

— Я не за деньги, по убеждению.

— Жаль, вас таких немного, — сказал старший из партии, здоровый такой парень, отвечающий за явку на массовых мероприятиях.

Немного, но все-таки есть. И со всеми Наталья установила контакт, они встречались, перезванивались и по мобильным, и по домашним, обменивались литературой и новостями, кто что слышал. Из Интернета скачивали про Юлю все, что появлялось, множили, раздавали.

Тогда никто, кстати, не знал, чем все кончится. Когда, наконец, Юлю выпустили, они, все, несли ее на руках по Дегтяревской до машины. Наталья рыдала с другими бабами взахлеб. Юлю отвезли в восьмую больницу – язва обострилась. Власти совсем обнаглели, что-то там пересмотрели, и возле палаты поставили охрану. Прошел слух, что под давлением суд пересмотрел свое решение и Юлю опять хотят арестовать. Только они, те, кто стоял на улице, под колеса бы легли, а не пропустили жандармов, чтобы ее снова в тюрьму везти.

Наталье повезло больше других. Когда Юля вышла через пропускник, а не ворота, где ее все ожидали, Наталья одной из первых обняла ее, почему-то стояла возле калитки, а не у ворот, как все. И она своими ушами слышала ее рассказ: как только первый раз вошла в камеру, с сумкой, где самое необходимое, сразу вырубили свет. Это самое противное, специально ведь, на психику давили, чтобы сломить ее волю. Она, как стояла, так на сумку свою опустилась и просидела в кромешной темноте все сорок минут, пока свет не включили. За что такие издевательства? Кто-то, кажется, Степан Хмара, сказал:

— Я жизнь положу, чтобы Кучму вот так вот посадить, и чтобы свет, и параша…

Как мучилась в камере, такой маленькой и узкой, что если два человека — уже не разминуться. Окно снаружи забито металлическим листом, «баян» называется. Зловонная параша, резкий свет круглые сутки. Грязь такая, что попросила адвоката принести перчатки резиновые и отдраила холоднющей водой пол, и стены, и все остальное, поскольку находиться в камере было невозможно. Раз в десять минут смотрят в глазок, впечатление такое, будто раздевают. Легко такое женщине выдержать? Тапком забила полотенце вокруг глазка. Сказала: если отдерете, объявляю голодовку! Но все равно, каждый час, как железом по стеклу, лязгала дверь, и в проеме, через который дают еду, надзиратель появлялся, и приходилось вставать и стоять, руки за голову, пока не разрешат сесть или лечь.

На допросы водили, как опасного рецидивиста – четыре охранника спереди и сзади, кто по дороге попадался навстречу, не рад был, его, как щепку, в сторону отбрасывали, обыскивали по два раза. На прогулку выводили сначала как всех, но когда увидели, что люди здороваются уважительно, приветствуют, стали водить через узкую трубу. Она там еле пролезала. Охранников же толстых держиморд, заклинивало, рвались шинели, они проклинали и Юлю, и весь белый свет. Сорок два дня мучений. И за что. Ведь людей здесь держат до суда, никто виновными их пока не признал.

Банк «Славянский», где ее счета находились, деньги ЕЭСУ, — все разгромили, только не пустить бы к власти. Так ведь у Юли не деньги главное, голова — ее самый ценный капитал.

Там-то, на лукьяновских сквозняках, Наталья и простудилась, подхватила бронхит, теперь мучается, видно, не долечилась, остаточные явления о себе напоминают. Хоть и перчатки меховые купила и теплые двойные стельки в сапоги — не помогло. Может, Андрею и его сыну рассказать про Юлю и все, что у нас творится? Да , у них, наверное, то же самое…

Как вчера канала! А сегодня — ничего, голова даже не болит и температуры нет, банки спасли, какие ребята молодцы, надо их обязательно отблагодарить. Но первым делом — самолеты, сразу после завтрака надо звонить на базу поставщикам.

В рецепции ей дали конверт. Короткая записка: «Наташа! Буду звонить тебе с восьми вечера. Андрей». Хорошо, если к этому времени она успеет раскрутиться. Ну что ж, стимул есть. Срочно Валеру выловить, если погрузка нормально пройдет, они договаривались, что Наталья на пару дней останется, по магазинам пройдется, погуляет по Софии. Что толку – в Турции была, так видела Стамбул только из окна машины да автобуса. Обидно!

Но сегодня, как назло, все наперекосяк, и как можно предвидеть было, что поставщики не выполнят ни одной договоренности, хотя все черным по белому зафиксировано в договоре, подписанном Валерием и директором болгарской фирмы Младенком Ивановым. Да, видимо, болгары не рассчитывали, как они говорили, что русские, пардон, украинские бизнесмены смогут за такой короткий срок решить все вопросы и на границе, и на таможне, и, главное, умудрятся перевести деньги на специальный накопительный счет в банке, открытый Валерием и Ивановым в минувший приезд.

Короче, полдня ушло на всякие переговоры, три раза она сама звонила в Киев, Валерию, тот ругался благим матом, доказывал Иванову, грозился сам приехать, но дело застопорилось.

Еще ее поразил двухчасовый обед в ресторане. Нет, все очень вкусно, особенно жареная рыба на черепице, много овощей, сам ресторан — на веранде, били фонтаны, изумрудная трава, чудесная сентябрьская погода, теплое лето, как они говорили. Никто никуда не думал спешить — много курили, пили вино, пиво, под кофе принесли ликеры, травили анекдоты в ожидании десерта. Короче, два самых продуктивных часа — коту под хвост. Наталья вспомнила, как на скорую руку, всухомятку, перехватывали по очереди они с Валерой, чтобы не закрывать палатку, не пропустить ни одного покупателя, время – деньги, здесь же — дело стоит, а они штрудель с яблоками ждут, пока испечется, кофе с ликером попивают, сигары покуривают. Думала, такой обед – исключение, как бы в ее честь — куда там, они так всегда, оказывается, обедают.

В гостиницу вернулась уставшая и злая донельзя. Коллеги предлагали поужинать вместе. Отказала решительно – заболела – и все! В холле ожидал Констанин. В немыслимой этой круговерти совсем из головы вылетело и свиданье, и записка, и сам Константин с Андреем.

— Наташа, добрый вечер, во-первых, как себя чувствуете? Во-вторых, отец поручил мне вас встретить и привезти на ужин, он в «Интерконтинентале» столик заказал.

— Это невозможно, Костя, я с ног валюсь. Снова, наверное, температура, прошу вас дать мне передышку, я просто никакая… Извинись за меня перед Андреем, перенесем на завтра, а?

- Я думал, мы потанцуем…

— Я тоже. Да за день с вашими коллегами так натанцевалась…

— Все равно, извини, один не решаю. Сейчас ему позвоним. Алло, передаю Наташе трубку.

— Андрей, я тебе очень благодарна. И за банки, и вообще… Но сегодня я просто не готова, уставшая, как загнанная лошадь. Давай перенесем на завтра, обещаю, в такое же время. Я здесь, наверное, останусь еще на пару дней, по работе. Костя может ваши мобильные номера оставить, как буду заканчивать на фирме, позвоню. Хорошо?

После душа немного отошла, даже пожалела, что отказала ребятам, выпила аспирин и провалилась до следующего утра.

Ее разбудил телефон. Валерий говорил довольно неуверенным утренним голосом, похоже, с ночи еще не отошел. Наталья хорошо знала это его состояние. Он, если трезвый, в постели – никакой, скучный, будто она ему в тягость, будто повинность исполняет. Когда же перепьет — берегись, загоняет, как врага народа. Вот и сейчас, вместо того чтобы говорить о деле, он начал нудить:

— Ты мне не изменяешь там, Натаха, а Натаха? Ты смотри… У меня нюх на это дело, ты же знаешь.

— Еще бы. Тут канаешь, еле живая, с этими болгарами бодаешься, а ты все о своем, озабоченный ты мой!

— Что делать сегодня думаешь?

— Встречаемся в полдесятого, раньше они не могут. Машина за мной в девять десять придет. Там должен ждать один мужик, его вчера не было, он и выдает эти разрешения. Товаровед отберет окончательно, так что нам просмотреть все, ну и подготовка к экспедиции, чтобы через три дня ушло.

— Возвращаться когда думаешь?

— Хотела с тобой посоветоваться. Может, я эти три дня здесь побуду, отдохну немного, подлечусь, температура держится, кажется, опять бронхит. Заодно и за отправкой прослежу…

— Это когда же ты приедешь – через неделю почти, если поезд считать?

— Я тебе больная нужна? Тогда могу хоть завтра.

— Ну что ты в бутылку лезешь? Я же как лучше хочу… Оставайся. Каждое утро будем созваниваться. До связи. Целую.

Ну вот, вольную себе на три дня выпросила. Теперь, главное, чтобы день удачно прошел.

Промелькнул он – как одна минута. Усталость не отпускала, но выхода не было. Ровно в восемь позвонил Андрей.

— Наташа, ты готова? Я внизу жду.

— Да, спускаюсь.

Вопреки ее предчувствиям, легкого вечера - со смехом, танцами и флиртом не получилось. В фешенебельном, даже роскошном, ресторане пятизведочной гостиницы, расположенной на высоком холме, откуда красавица София как на ладони, в ожерельях золотых огней, они вдвоем были белыми воронами. Танцевали мало, ели еще меньше, почти не пили, но говорили, говорили, говорили…

— В визитке написано: доктор наук и профессор.

— Я и есть. Только сейчас на кафедре заработки небольшие, все наши подрабатывают, вообще, в Софии никто не живет на одну зарплату, это не зазорно, наоборот, как бы поощряется. Вот и мой Костя, например, студент, будущий биолог, еще на двух работах мотается, днями его не вижу. Иначе нельзя.

— А что ваша жена?

— Мы давно в разводе, Костя уже большой, живет отдельно, раньше - у меня, в двухкомнатной квартире, я там сейчас холостяцкую жизнь веду.

— Язык откуда знаешь?

— У нас все говорят, я не исключение. К тому же в Москве, в академии, учился, я историк, кандидатскую в ней защищал. Теперь расскажи о себе и о Киеве. Я там никогда не бывал, хотя много слышал. Чем занимаешься?

— Бизнес у меня на двоих, ну, как бизнес — купи-продай, два места на рынке, вот после этой сделки хотим свой магазин открыть, настоящий. Типа универмага – много секций, отделов, на первом этаже – супермаркет продуктовый. Предворительный договор есть, задаток внесли.

— Ты замужем?

— Нет. Тоже сын у меня, чуть постарше, 23 года, в прошлом году женился, значит, скоро бабушкой стану.

— Давай наших сыновей познакомим? И вообще, предлагаю тост за детей!

— Принимается.

Вышли на улицу. Плыла нежная сентябрьская ночь, тепло и тихо, пахло мятой. Андрей снял пиджак, набросил ей на плечи.

— Мне совсем не холодно. Но приятно.

Он повернул ее к себе и поцеловал в губы.

— Какой я счастливый человек, — сказал он.— Наконец-то дождался встречи с тобой, Наташа.

Они еще раз поцеловались.

— Пойдем ко мне?

Нет, она не могла, не девочка уже, чтобы так, сразу, прыг — и в чужую постель! Тем более, вставать засветло, и Валерий будет в полседьмого звонить. В гостиницу не мог он. Его сразу уволят с работы. Вот дела!

— Пригласи меня на завтра, я же еще остаюсь, в ресторан не пойдем, уединимся, если хочешь.

— Хочешь! Я об этом мечтаю! И не знаю, как следующий день прожить, чтобы быстрее случилось.

— Так нельзя, Андрей. Жизнь запрещено подгонять. Пусть идет как идет, она ведь у нас одна.

— Потому-то и надо ее торопить, вагон времени потеряли, сколько прошло с той Москвы? Семь лет? И сколько нам осталось?

— Восемь.

— Что — восемь?— не понял он.— Почему восемь? Так мало?

— Нет, не то, мы познакомились восемь лет назад. Сколько суждено быть вместе — кто знает? И вообще, суждено ли? Может, у тебя скоро это пройдет?

— Как это говорят по-русски? Типун вам на язык! То есть никогда этого не будет!

Потом, возвращаясь в Киев, Наталья с замиранием сердца это все вспомнит, каждое слово, каждый жест, каждый поцелуй. То, что случилось, она чувствовала — не просто обычная дорожная интрижка, приключение, их было уже столько! Будто из тумана вырисовывалась другая, манящая приятной тайной жизнь, в которой она уже не будет Наташкой с Троещины, вечно неприкаянной и голодной на мужиков. Совсем неожиданно к ней пробилось солнце, забрезжил свет, и это не ее фантазии — минувшей ночью Андрей сделал предложение, и они договорились, что она ему позвонит сразу, когда уладит свои дела.

Улаживать ей придется очень многое. С одним Валерием попробуй утрясти! Тоже ведь не один год тянут лямку. Да и не чужие люди! Как он ей помог на первых порах, когда в поезде оказалась! Но и она, в свою очередь, ему помогла, когда они крутили недвижимость и его бабки сгорели в 94-м. Сыну как сказать? Парень самостоятельный, женатый. Все равно страшно: как скажешь? Что ж, она свой долг выполнила, вырастила одна, поставила на ноги, теперь может и для себя пожить. А мама? Нет, лучше не думать. А чужая страна? Одно дело приехать сюда на два-три дня в комфортный отель, на все готовое, и совсем другое — здесь жить. Троещины нет, кем работать? На шее Андрея не усидишь, он сам на двух работах. И все-таки случилось то, о чем она мечтала всю жизнь.

Незаметно задремала. Снился Валентин, будто едут куда-то вдвоем на шашлыки на электричке, в сторону Ирпеня, через лес. Буча, Беличи, Новобеличи, где когда-то толкучка находилась. Единственный во времена ее молодости первый и последний свободный рынок при социализме. Прикрыла советская власть, конечно, мешал сильно. Откуда-то Юля возникла, Высоцкий с гитарой, и уже не шашлыки, а горы, будто надо добраться до вершины. Валентин оставался в лагере – ей приказал идти, и Юля за нее заступилась — не должна она, первый раз все-таки, пусть в лагере побудет. И Валерий появился, и начал орать: зачем это тебе надо, на кого палатку оставила, там вещей столько, совсем с ума сошла! И так больно ей, обидно, рыдает, а вот Андрея-болгарина нет, не снится никак…

НА СКОЛЬКО ЛЕТ НАС ХВАТИТ?

Все познается в сравнении. Когда ходил без работы, подметал штанами Крещатик, казалось, любому занятию будешь рад. Повезло, в обойму попал, вернулся, друзья-товарищи приняли. Душой кривить не надо, хороший коллектив, платят нормально — все класс, живи себе, сопи в три дырки. Только наскучило быстро. Сказать по правде, если бы кто-то позвал, Иван ушел бы, не задумываясь.

Столько унижений — и на такую зарплату? Раньше хоть идея грела. Куда делась? Испарилась, вся вышла. Наступают такие черные времена, врагу не пожелаешь. После выборов-2002 это стало понятно каждому. В 95-м и раньше жили надеждой, что в Москве изменится ситуация, и они тогда выйдут из окопов и встанут в полный рост, как всегда случалось, когда Москва подавала сигнал. Сейчас в Интернете полно статей, пишут, что Ельцин второй раз выборы подтасовал, победил Зюганов, компартия. Только испугался, когда первые результаты увидел, из штаба убежал, всех бросил, и в три ночи разбудил по телефону Ельцина: просыпайтесь, мол, а то наша взяла, делайте что-нибудь! Может, и так было, кто теперь скажет?

Мы тоже контролировали ситуацию почти все девяностые, а ничего толком не сделали. Профукали время, теперь пожинаем плоды. С одной стороны правые вышли на арену во главе с Ющенко. Теперь они сто человек завели в парламенте, самая мощная фракция. Под стать и Юля Тимошенко, рейтинг которой власть сама накачала глупыми преследованиями, сегодня о ее мучениях знает любая бабка из каждого села, попробуй растолкуй им что-то — бесполезно! С другой стороны — «Еда» Кучмы, в которую согнаны люди почти под дулом автомата, неукоснительно выполняют, хоть и скрепя сердце, наставления своего патрона. Ведь как не выполнить! Завтра же налоговая порвет бизнес, милиция пересажает всех родственников. По одному только намеку свыше судьей подцепят вниз головой, чтобы не были такими умными, повисят сутки-двое, поймут, что к чему. Об этом хорошо на пленках Мельниченко сказано. Думали вначале: социалисты помогут, вместе пойдем, но они выбрали материальное благополучие, иуды с именами, в подтанцовке президентской администрации. Стараются - из кожи вон лезут, и платят им, говорят, прилично.

Они же, коммунисты, упустили момент, когда надо было идти в атаку, и сейчас оказались на обочине. Отношение к ним поменялось в народе — от проникновенно сочувственного до безразлично снисходительного: «Да что она может, эта компартия?», «Э, ребята, да вы такие же, как все, только маскируетесь под радетелей за народ!».

Больше чем на половину уменьшилась фракция за это время, и почти все, кто пришли в парламент,— закваска не та, прагматики, многие с бизнесом повязаны, чистых борцов за идею — раз-два и обчелся. Некоторые прямо говорят: нечего Украину тянуть в прошлое, она и так уже там давно.

Вспомнилось «победоносное поражение» их лидера на президентских 99-го года выборах. Впечатление такое, что времена Зюганова вернулись, и если бы он вдруг выиграл, все равно, как и тот, - не знал бы что делать со своей победой. И так 37 с хвостиком процентов набрал, результат приличный. Думали, дальше с горки пойдет, увы, лебединой песней тот результат оказался. Потом рассказывали: перед вторым туром лидер в штаб заходил редко, а без лидера и штаб не собирался. Везде настаивал, что коммунисты против института президентства, поэтому в случае победы этот буржуазный пост упразднят сразу. С таким настроением выборы не выиграешь. Он и не хотел, оказывается.

Иван знал его давно, еще по комсомольским временам. Тот долго работал секретарем ЦК ЛКСМ Украины, пересидел всех, ничем не выделялся, брал работоспособностью, своим горбом. Вышел комсомольский возраст - долго не мог трудоустроиться в Киеве, пришлось уезжать. Но на Донбассе, где он сразу стал вторым, потом и первым секретарем горкома, позже — вторым обкома, люди его приняли, дело пошло, ему поверили, что для партработника самое важное. После развала Союза он принял лидерство в партии как должное, шел прямо, не юлил, хотя подковерная борьба велась все время, ему удавалось почти всегда проводить нужную линию.

Старожилы, бывшие секретари ЦК, для которых лидер оставался комсомольцем в коротких штанишках, не только ворчали, но и не раз предпринимали попытки перебрать власть, Да только он оказался не таким простеньким донецким пареньком, который вышел себе в степь погулять от нечего делать. Хорошо, многие скандалы удавалось гасить в своем кругу, и отступников не отвергали, справедливо полагая, что лучше пусть остаются, потому что вне партии опасны.

Идейная борьба с социалистами велась с переменным успехом, хотя с появлением мессии-Ющенко рейтинг Мороза, как «нравственного» политика, существенно снизился. Тем не менее, им ничего другого не оставалось, как оппонировать коммунистам, потому что делили один электорат.

Иван, как и многие, всегда считал, что соцпартию создали для прикрытия компартии после ее запрета. И теперь, когда они легализовались, надо вновь объединяться. Но не тут-то было! Кто же добровольно от власти и всех сопутствующих благ отказывается? Мороз крепко держался за гетманскую булаву и немало преуспел. А их партийная печать клевала компартию каждый день.

Жили социалисты достаточно безбедно, хоть на работу ходили в недорогих костюмах, но престижные иномарки не скрывали, как и занятия бизнесом, что приносило им солидные дивиденды. Например, они смогли установить контроль над самой тиражной украинской газетой, осуществляли бесплатную подписку за свой счет на миллионы гривен.

При всей внешней симпатии к их лидеру Морозу, на выборах тому явно не везло, он ни разу не выходил во второй тур на президентских, на парламентских – проводил численно небольшие фракции. После того, как Ющенко и Тимошенко утвердились на политической арене, фракция социалистов, так же как и коммунистов, по мнению многих, будущего не имела. «Их время сочтено, остались одна-две каденции, и они уйдут в небытие. Тем более, что их электорат подвержен естественной убыли»,— так говорили и считали многие.

Выборы-2002 подтвердили самые худшие предсказания. Коммунисты не только не досчитались половины своих избирателей — стали терять лицо. Двенадцать лет назад они господствовали в парламенте, сейчас их время ушло, права выбора они не имели. А определяться надо. С одной стороны – «нашисты» Ющенко, с другой — гвардия Кучмы. Когда фракция коммунистов дружно проголосовала за ниспровержение первого зама спикера, их стали называть красно-коричневыми. Впрочем, скоро это забылось под набегавшими волнами новых скандалов, грянули очередные выборы, надо было опять определяться, а сил и средств становилось все меньше, ряды сторонников таяли…

Постепенно работа для Ивана превращалась в тягость. Давила мысль: результата нет и не предвидится. Да и годы брали свое. Раньше он шутя мог на работе часов пятнадцать провести, отдаваясь делу. Сейчас, во-первых, тяжело, здоровье не то, во-вторых, неинтересно. В тридцать лет эмоции одни, в сорок пять — совсем другие, особенно если занимаешься одним и тем же. Хотел он и рассчитывал, как ему казалось, не без оснований, депутатских льгот попробовать, да центральный секретариат зарубил его кандидатуру.

- Работать за вас кто будет?— строго спросил второй секретарь, которого называли партийным цербером.— Депутатом всякий может быть, а здесь человек с таким опытом низовой работы…

Иван хотел записаться на прием к лидеру, тот знает и помнит, вместе когда-то чаи гоняли и купались на Голосеевских озерах, да умные люди отсоветовали:

— Не смей, только врагов себе наживешь. Не станет вождь отменять решение цербера, ты же знаешь, он не всегда умеет наказывать и не всегда любит отказывать — то есть нерешительный. Ты только отрицательные эмоции вызовешь, еще, чего доброго, потеряешь, что имеешь, зачем это тебе?

Поскольку стимула нет — и работа в тягость. Относишься к ней как к повинности, лишь бы день до вечера, там хоть не рассветай! Да и дело-то, по большому, как говорит Белянчиков, счетчику, не в этом. Жить наскучило, мотивации нет ни к чему.

Разве он, Иван Бабенко, изначально выбирал эту страну? Нет, он оканчивал русскую школу, служил в Советской Армии, давал присягу своей Родине — Союзу Советских Социалистических Республик, жил в державе, которая называлась Советский Союз. Теперь кто он? Гражданин независимой Украины. А у него кто-нибудь спросил? И что теперь, – готовиться выживать в стране, где президентом будет Ющенко, премьером – какой-нибудь Пинзеник? Прямо скажем, сомнительная честь. Весьма и весьма. И на что он тратит свое время? Чтобы беспрестанно звонить по телефону, передавать указания начальства и играть с утра до вечера с Белянчиковым в шахматы, подспудно ощущая: то, чем он занимается — сплошная туфта и чушь собачья? Вот и подумай, как от такой тоски не напиться? Но уже и водка не помогает в последнее время, и пить не хочется, но как тогда уснуть?

И на работе его обошли. После того, как Вася Чеботарь стал нардепом по списку компартии, каждый сделал по шагу вверх в карьере. Все, кроме него. Он рассчитывал, что Славка Белянчиков уйдет, тот уже и заявление подал — друзья давно в страховой бизнес звали. Иван на его месте ни минуты бы не думал. Но Славка перехотел, особенно же когда узнал, что может занять место Виталия Буценко, тот, в свою очередь, получил назначение вместо Чеботаря.

— Ты знаешь,— оправдывался он перед Иваном, — решил не идти. В бизнесе крутиться надо, я отвык, разленился за столько лет, в нашем возрасте деньги не зарабатывать — тратить надо, так что остаюсь!

Славку, понятное дело, как старшего инструктора, повысили на место Буценко, и только Иван, единственный из всей конторы, ничего не выиграл, разве что считается теперь старшим инструктором. Так под ним и нет никого, еще одного ответорга, сколько ни обещали, не взяли до сих пор, приходится трудиться и за того парня. Такая вот безнадега.

Прозвон четыре раза. Это Диана его вызывает. Своим противным фальцетом:

— Товарищ Бабенко, вам звонят из приемной товарища Чеботаря Василия Ивановича.

— Да.

— Алло, Иван, привет тебе! Слушай, там ребята на меня не обиделись еще, что я отходную зажал? Передай, пожалуйста, как только на сессии все устаканится, сразу выставляюсь. За мной не заржавеет, ты же знаешь. Лады? Теперь о деле. Пересечься бы надо. Ты где сегодня обедаешь? Все там же, в пищевом? Если нам в другом месте пообедать, в «Царском селе», например, ты в курсе, где это? За Лаврой, да. Там открытая площадка есть, «СССР» называется, знаешь? Найдешь? Давай в половине второго. Я угощаю, имей ввиду.

Ресторан «СССР» — один из самых дорогущих, Иван когда-то пил там сок с прикрепленными к нему гостями из Москвы. Ребята с юмором, видно, оформляли, антураж — обхохочешься. Здесь и «Волга» с оленем, и переходящие красные знамена с надписью: «Лучшему трудовому коллективу», «Победителю соцсоревнования», «Бригада коммунистического труда». У входа — статуя пионера с горном, в пилотке, на которой значки тех времен, и тачанка, и пулемет. По видику крутят фильмы их молодости — та же «Операция «Ы», например, или «Весна на Заречной улице». Сразу попадаешь в те годы, и так приятно вспомнить и друзей, и молодость, и страну…

— Кому это все мешало?— спросил он Василия.

— Вот и я о том же.

Им принесли холодный квас и горячую, только что испеченную лепешку. В этот майский ветреный день они были очень кстати.

— Я пить ничего не буду, в Раду иду, на комитет. Ты закажи себе, чего желаешь. Здесь даже чача есть.

— Воздержусь, с твоего позволения. Одному пить не хочется, да и не для этого ты меня позвал. Расскажи лучше, как там обстановка, изнутри…

— Ввожу в курс дела. Помнишь, на военке наш полковник, Анатолий Игнатьевич, так говорил… Ну что, спикериада в разгаре, попали мы, как кур в ощип. Справа нашисты во главе с Ющенко, сто штыков у них, по центру — кучмисты, «За еду», все ошметки пособирали. Как быть? Читал, газеты пишут, у коммунистов золотая акция. Так-то оно так, но как ею воспользоваться? И там дерьмо, и с другой стороны еще хуже. Вот мы и крутимся. Пришлось, сам видел, на что идти — заблокировали свою же кандидатуру на первого вице-спикера, чуть не разругались. Петр и аксакалы наши настояли: нельзя, чтобы нашист спикером становился. Уж лучше пусть Литвин будет.

— Ты думаешь, его изберут?

— Если мы голоса отдадим на сторону «Еды», почему нет? Там все считается, каждый голос, кнопкодавы, называют их… Понимаешь, лучше пусть из «Еды», чем от Ющенко, пусть разбалансированно будет, без монополии. На следующей неделе новая тройка пойдет в пакете: Литвин, Васильев из Донецка, Зинченко из СДПУ(о). При этом нам отходят четыре стратегически важных комитета. Это максимум, что можно выторговать. Меняем нашего Адама сразу на три комитета…

— Ты здорово поднаторел, я смотрю. И когда только успел изучить всю эту бухгалтерию?

— Времени в сутках не хватает, ты прав. Над собой работать надо.— Он достал из бокового кармана миниатюрный блокнотик, в пол-ладони.— Вот, посмотри. Слово незнакомое где услышал, прочел — сразу сюда, с расшифровкой. Сессия идет, вопрос какой скучный, я сразу блокнотик, чтоб не забылось, штудирую. Потом сам употребляю где-нибудь в разговоре, чтобы уместно. Например,— он открыл наугад: — «идиосинкразия» знаешь что такое?

— Что-то типа болезни.

— Да, типа аллергии, в политическом смысле можно… Или вот: «маргинальный» — знаешь такое? В политике — аутсайдер, как в футболе. Ну, и так далее. Третий год записываю, больше двухсот слов. Употреблять к месту стараюсь. Сейчас перед зеркалом по два часа в день выкраиваю, тренируюсь, по телевизору выступать поручили от фракции. Сам знаешь, в свое время учились мы кое-как…

— Это точно. Василий, вот как ты думаешь, чем все закончится бордель этот? Ведь кланы появляются — в списках нардепов — и семьи, и мать с отцом, и родные братья, и супруги. У Ющенко — сплошные родственники и кумовья. Силовые органы крышуются, налоговая тоже, бабки из бюджета уплывают за рубеж сумасшедшие — и никому дела нет. Верховная Рада деградирует, какие деньги ходят за место! Кто и когда это остановит?

— Пока не изменим систему власти — никогда. Это что — цветочки. Вот с Москвой скоро начнется… Две силы на президентских выборах будут драться за Украину — америкосы с мешком долларов и Россия с нефтепродуктами и газом. В разные стороны тянуть будут.

Вот послушай. Приходит перед выборами к нам во фракцию парень один, молоденький такой, пять лет назад КПИ окончил. Как-то занесло его в Штаты, вербанули, что ли, черт его знает. В общем, фирма его, а парню еще тридцати нет, строит, комплексы эти известные. Да у нас кто тебе разрешит строить, крыша нужна. А шефы его в Хельсинки, Осло и в посольствах в Москве, такие же вербанутые. Ну, он к ним: так, мол, и так. Те сюда, окольными всякими путями вывели их на наших бонз. Договорились на полтора миллиона за место в списке. Никто, конечно, не поинтересовался, не проверил родословную этого паренька. Мне, значится, поручили деньги снять. В перерыве находим друг друга по мобильнику, познакомились.

— Деньги при вас?

— Да, триста тысяч.

— Как триста, вы же должны пять раз по триста.

Неувязка вышла, он стал звонить куда-то, выяснять.

— Извините, говорит, я могу сбегать, тут недалеко офис, на Липках…

— Да ладно,— отвечаю,— не к спеху, давайте в шесть вечера, я на машине у гостиницы «Киев» вас буду ожидать.

Короче, принес он все, прошел в нардепы, а вчера против фракции два раза проголосовал. Мы его предупредили: еще раз — исключим! Он смеется: сдалась мне ваша фракция! Прикинь, что делается. Строительство его разблокировали, как стал нардепом, — сразу же, в момент.

— Вот и я о том же. Мы все больше запутываемся в их сетях. Вон сколько предприятий самым наглым образом нахапали за бесценок! И никому дела нет, вот что обидно!

— Не кричи так, люди оглядываются. Я чего, собственно, тебя вытащил. Дело есть одно, важное. Знаю тебя давно, ты мужик надежный, свой в доску. И сегодняшний разговор наш подтвердил это еще раз. Прав ты на все сто. Если ситуацию не переломим, завтра, то есть, через два года Ющенко с Юлей к власти придут.

— Больше некому.

— Ошибаешься. Кучма на третий срок будет пробиваться.

— Да брось ты! Это невозможно, знаешь, как люди его проклинают?

— Причем здесь люди, кто у них спрашивать будет? Догадываешься, кто у него главой администрации будет, если Литвина изберут? И еще один кандидат, от донецких, пойдет. У них с финансами полнейший порядок, могут даже в США выборы президента выиграть.

— Все эти варианты приведут к катастрофе, я думаю.

— Правильно думаешь. Теперь слушай. Мы, конечно, будем вредить, как можем, и даже больше. Вряд ли это в корне изменит сложившуюся ситуацию, ведь большинство общества, как бы мы ни хотели, наши идеи не разделяет, что и показали результаты выборов.

— Что же делать?

— Два варианта. Первый — создать левую коалицию, без социалистов, понятно, и выдвинуть своего кандидата. Как бы ни надувал щеки наш лидер, его время как кандидата в президенты вышло. Звездным часом была сшибка с Кучмой. Да, во многом срежиссированная властями, да, проигранная, да, безликая во втором туре. Ты же сам знаешь, что второй тур штабы, по сути, бездействовали, сам кандидат не слишком обременял работой ни себя, ни нас. И то мы взяли почти сорок процентов, увы, наш потолок.

— А если бы Мороз не предал, и Марчук не переметнулся, как Лебедь в России…

— Если бы да кабы… Ты прав в одном, Ваня. У нас все развивается по московскому сценарию. При Щербицком, помнишь, говорили: в Москве ногти стригут, в Украине руки по локоть рубят. В Москве — снег, в Киеве через три дня — метель. У них — Зюганов — Ельцин, у нас — Симоненко — Кучма.

- Теперь у них – Путин, а у нас, наверное, Ющенко…

— И конец фильма. Ющенко – значит националисты, бандеровцы, отребья недобитое. Только теперь у них американцы хозяева. Тогда Гитлер был, сейчас – Буш. Чтобы не допустить националюг, надо выдвинуть своего кандидата из силовиков. Это и есть второй вариант. Ты видишь, как работают америкосы, какую ставку на Ющенко делают.

Нам, кроме России-матушки, надеяться не на кого, никому мы не нужны. Да и им тоже, по большому счету. Но когда американцы зубами защелкали, НАТО сюда двигают, прибалты, поляки с венграми уже там, то и России скоро гаплык будет. Вот умные люди и зашевелились в Москве и Путина привели к власти. Для них, думаешь, главное Украина? Ошибаешься! Солдат в форме НАТО не пропустить к своим границам. Узбекистан проиграли, Таджикистан, Молдову, в Грузии напряженка. Но это как бы далеко, а Украина — вот она, рядом. По ужгородскому мосту за день до Киева дойдут, а от Харькова до российской границы — сорок километров. Дело серьезное, безопасность России на весах. Кучма ведет гибкую политику, его повязали «кассетным скандалом», выхода нет, только в единое экономическое пространство. Поэтому сделают все, чтобы во главе государства стал кто угодно, но не американский прихвостень. Время еще есть, рейтинг Путину надули за шесть месяцев, у нас — впереди два года.

— Да кто же?

— Дело не в имени, хотя мы скоро его узнаем. Ты скажи, в принципе ты готов к тому, чтобы, скажем, поддержать такую схему?

- Схема – неплохая. Важны детали!

— Ясный перец! Позже я тебе все объясню, мне пока тоже не все понятно. Мы опираемся на Москву, там наша база… Ты согласен, или — подумаешь?

— Что здесь думать, Василий! Я уже об этом столько передумал, башка трещит. Без этой гадости,— кивнул на кружку пива,— уснуть не могу.

— Не ты один, я понимаю, просвета нет, депрессуха и все такое. Но нам предлагают конкретное дело, за которое и внукам не стыдно в глаза смотреть. Если ты действительно согласен, сделаем так. С завтрашнего дня переходишь ко мне помощником нардепа на постоянной основе. Со всеми вытекающими — трудовой книжкой в секретариате Рады, поликлиникой на Верхней, как и раньше, когда в ЦК работал, госслужбой — всем. С ребятами я договорился, никто не против, хотя отпускали тебя без энтузиазма. Кроме привычных обязанностей, вдвоем будем по этой схеме действовать. Полнейшая конфиденциальность. Никто не должен знать.

— Все же хотелось бы более подробно, Василий.

— Сейчас не могу, пока устраивайся, кабинет у тебя на Банковой, в здании бывшего ЦК, в белом…

— Я уже когда-то там работал.

— Точно! Надо же, все возвращается!

Глупо было тащиться на работу в последний, как оказалось, день, да после такого разговора. В любом случае, считал Иван, ему повезло. Вырваться из того болота, где он сидел последние два года, даже больше. И главное — забрезжило настоящее дело, это тебе не письма всяких маразматиков проверять. А Василий оказался глыбой!

Недаром в Москве столько лет, чай, не киевское захолустье. Нахватался, понятно, кругозор там пошире твоего окна будет… Значит, и его вербанули в Москве? А то! Теперь очередь Ивана. Вот уж никогда не думал, что на старости лет шпионом стану. И каким — российским. Ну, не умора ли? Хотя, с другой стороны, кто мог подумать, что он, далеко не красавец, Наталью-кассиршу трахнет? Ее многие мужики добивались, с Валентином жила. Так что в жизни всякое случается…

Увидел знакомую кафешку, заказал двести водки и два пива.

— А пельмени, пельмени желаете?— спросила знакомая официантка.

— Нет, я, ити его в корень, уже обедал, в «Эсэсэре», слыхала про такое? Сейчас просто допиваю. Так что неси поскорей, осадить хочется, отполировать, кадык ему в башлык!

— Конечно, нам так не жить!— сказала официантка. — Пиво какое нести — «Славутич» или «Вайнштайнер»?

— «Славутич», на хера нам этот «Вайштагер», немец, видимо, фашист.

Возле станции метро зашел в кабину телефона-автомата, набрал знакомый номер:

— Диана Марселиновна Коген?

— Да, я. А чего ты уже так нажрался, я погляжу? Или праздник какой сегодня? Так ведь нету.

— Диана Марселиновна, с сегодняшнего дня — ни грамма. Переходим на другую, в свата-брата, так сказать работу. На повышение. А то что же, нам все говно чужое нюхать.

— Я говорю, нажрался так где? Здесь товарищ Белянчиков вас дважды спрашивал.

— Ну как же, Белянчиков, знаю-знаю. В шахматы не будет с кем играть. Партнера теряет, блядь!

— Ванечка,— зашептала в трубку, змея подколодная,— ты где, что с тобой? Может, мне приехать? Так еще двадцать три минуты рабочего времени!

— Во дает! Двадцать три минуты! Я когда тебя имею, ты тоже засекаешь? Го-го! Я тебе такие двадцать три минуты вставлю, из горла полезет!

— Ванечка, ты где, только не ругайся!

— Я где? В… поняла, жду тебя через полчаса, иначе будет тебе херов бублик! Поняла?

— Уже еду, лечу, милый! Какая станция, только скажи!

Совсем сдурела от радости баба!

- Гоп-стоп, остановка, город Шепетовка! Диана, бери винтовку, бандеровцев бить будем!

Совсем от радости сдурел мужик!

НА МАЙДАНЕ

Когда же в этой стране будет хоть какой-то элементарный порядок? Задавая себе такой вопрос, Валентин стопроцентно мог без труда ответить: никогда! И сколько бы ни кричали со сцены Майдана, что они за честную и прозрачную власть, бабушки, сидевшие напротив, у гастронома, как продавали с асфальта безакцизные сигареты, так и будут продавать. Валентина давно интересовало, что же за крыша у этих бабушек с дедушками, если при любой власти они безнаказанно торгуют контрабандной продукцией. И никогда им за это ничего не бывает. Попробуй, скажем, он выйти с сигаретами, эти же менты, что смотрят, чтобы бабушек никто не обидел, легко его залободают под белы рученьки, доставят в участок, да еще по шее дадут. Потому как он не является членом мафии, а вот бабушка, выходит, состоит в оной.

Никогда порядка не будет в этой стране. И они еще хотят в Европу! По крайней мере, кричат об этом. Когда сегодня, во вторник, как и было заранее оговорено, Валентин приехал на техстанцию забрать свою машину, застал там только зевающую кассиршу.

— Где все?

- На Майдане. Вы что – не в курсе? Сегодня второй день…

— Так мы же в пятницу договаривались, я и деньги проплатил за тонировку, мультилок…

— Так то в пятницу, Майдан же только вчера встал, наши все там, и начальство. Сначала шеф не пускал, потом и сам уехал на своем «Крайслере».

— А что же мне делать?

— Позвоните завтра, я вечером спрошу у начальства, если появятся. Вы же деньги за саму машину оплатили?

— Ну а как же! Причем сразу, всю сумму! Еще месяц назад.

— Тогда позванивайте.

Черт знает что такое! Еще в сентябре, сразу после приезда из Африки, они с товарищем поехали в салон, долго выбирали, потом, наконец, заказали серебристую красавицу — «Субара-Форестер». Последняя модель, со всеми наворотами - кожаным салоном, автомат, климат-контроль и т.д. Машину везли из самой Японии, он иногда делал крюк, заезжал в салон, и девушки ему находили по компьютеру и показывали, как движется его мечта — сначала по воде до Франции, потом через Польшу в Украину. Не прошло и двух месяцев, как он увидел ее, но уже не в салоне, а на станции техобслуживания, в районе Ленинградской площади.

Здесь-то Валентину и предложили за отдельную плату выполнить обычные при покупке машины работы — затонировать стекла, поставить замки, купить коврики, прочую ерунду. Он заплатил слесарю Васе тысячу гривен, и тот назначил ему на вторник. Так кто же знал, что в понедельник утром Ющенко начнет собирать Майдан! Вечером ему позвонил менеджер, который оформлял машину, предложил или дожидаться конца всего этого Майдана, или забирать машину и искать другую станцию, деньги они вернут.

— И на том спасибо!— раздраженно сказал Валентин и бросил трубку.

Уж действительно, киевский сервис ненавязчив: не хочешь — иди на три буквы! Ты сначала дело сделай, а потом иди на Майдан! Профессионалы хреновы, в Европу они хотят! Да в любой стране неустойку бы выплатили за такое неуважение. Так он распалял себя, после махнул рукой — идиоты!

На следующий день он опять упросил товарища – они объехали все станции вокруг, но эти оказались закрыты, потому что люди, работающие в них, стояли на Майдане. С большим трудом договорились, чтобы не забирать не готовую, без сигнализации машину, оставить ее на «родной» станции — должно же когда-нибудь все наладиться? Когда возвращались, заметили, что только их «жигуленок» без оранжевых ленточек, все встречные, и попутные машины, что их обгоняли, расцвечены оранжевой символикой. Им гудели вслед.

— Надо будет раздобыть где-то кусок такой тряпки, чтобы не клаксонили вслед,— сказал товарищ.

«Напиться, что ли? Тридцать пять штук, больше половины всех привезенных бабок, отдал за тачку, и за свои деньги невозможно ничего сделать. Стоило сюда возвращаться, чтобы увидеть этот зомбированный город, расхристанную толпу полоумных с оранжевыми флагами бомжей с Западной Украины? А что? Так тебе и надо: хотел быть самым шустрым, как раз таких и кидают. Еще раз восторжествовала истина: лучший способ быть обманутым – считать себя умнее другого».

Зусман на дворе приличный — конец ноября, как они там только стоят? Он время от времени то в магазин заскочит, то в кафе, а в голову надуло чувствительно. В Тунисе в это время купаются в море, где он там два года протрубил. Пожалуй, тот климат как раз для него. В январе минимальная — плюс восемнадцать, здесь минус восемнадцать. Летом, конечно, жарковато, но опять же, не так как в Киеве. Здесь плюс 33 — задыхаешься, на улицу нос не высунешь, там — терпеть можно.

Шутки-шутками, а на голову что-то купить надо, хотя бы кепку какую. Он доехал в метро до площади Толстого, прошел по Бессарабке, в направлении дорогих магазинов одежды «Барселона» и «Галерея». В одну сторону с ним, обгоняя, стремительно бежали в направлении Крещатика люди, большинство — в оранжевых шарфиках, платках, с флагами, обратил внимание — много женщин и девушек. Давно не слышанная украинская речь, тот специфический галицкий говорок с амбитными интонациями.

Валентин заскочил в «Галерею», еле сдержался, чтоб не рассмеяться. Манекены с витрины улыбались в наброшенных оранжевых шарфах и свитерах, даже галстуках. Назойливые сигналы автомобилей, курсировавших весь день туда-сюда-обратно с ленточками на антеннах, удивили его меньше.

«Неужели это у них настолько серьезно?» — подумал и ощутил неприятный озноб.— Из двух одно: либо ребятки совсем свихнулись, либо задействованы большие бабки»

«Галерея» — магазин солидный, из дорогих, здесь он покупал себе костюмы к большим праздникам. Все же дешевле, чем в Париже или Милане.

- Мне бы кепчонку…

— Выбирайте,— продавщица провела его в угол, где аккуратно разложены кепи оранжевого и кофе с молоком цвета.

— Темные есть?

— Должны быть, сейчас спрошу, просто мода на коричневое. Мы убрали другие, чтобы в глаза не бросались, да и не спрашивает никто.

«Что за намеки!»

Купив черную велюровую кепку в тон кашемировому пальто, он перешел дорогу почти в центре Крещатика - движение транспорта перекрыто, и по проезжей части осторожно двинулся вверх, в сторону Киевской мэрии. Отсюда, с Крещатика, по которому Валентин исходил, наверное, миллион километров, было видно огромную толпу – над ней колыхались оранжевые полотнища. Мимо по-прежнему бежали люди. Иногда оглядывались, он чувствовал свою ненужность и случайность — никуда не спешащий, слишком прикинутый на фоне дешевых курток и вылинявших спортивных шапочек-петушков. Чем дальше — тем больше мусора, асфальт укрыт толстым слоем «бычков» сигарет и папирос.

«Все осквернено, вся жизнь, не только Крещатик».

В одном из пробегавших мимо людей разглядел Бориса Немцова, либерала из Москвы. «Этому что надо здесь? Решил принять участие в тусовке, заодно и рейтинг свой поднять?» Немцов что-то кричал в мобильник. Заметив пристальный взгляд Валентина, помахал свободной рукой:

- И вы здесь? Отлично!

«Полная клиника».

Он смог пробраться только до угла Прорезной, дальше – загорожено скамейками, поставленными на «попа», веревками и проволокой, просто завешано газетами. Валентин только сейчас заметил, что бульвары и скверики выглядят пустынно и неуютно — скамеек нет, все на баррикадах. Ему удалось вместе с какими-то ребятами проскользнуть и встать на ступеньки ресторана «Шато де Флер». Выступали в микрофон, почти ничего не слышно, тем более что толпа все время выкрикивала: «Кучму геть!» или: «Ющенко, Ющенко!»

«Интересно, здесь могут быть мои знакомые? Еще встретишь кого-нибудь ненароком, объясняй потом!»

И сразу же кто-то тронул его за рукав. Валентин, стараясь не делать резких движений, осторожно скосил глазами влево. Незнакомая девушка передавала ему разовый стаканчик с дымящейся жидкостью.

Машинально взяв, он обернулся.

— Пейте-пейте, горячий чай!— улыбнулась симпатичная девушка в оранжевой косынке, которая ей очень к лицу. — Я в этом киоске работаю, себе успею сделать. А где ваша лента, потеряли?

Валентин кивнул. Девушка вытащила из кармана еще одну:

— Давайте вам на руку повяжу! Давайте-давайте! Нечего стесняться, здесь все свои, как братья и сестры. Неужели Кучму прогоним, как вы думаете? Что вы все время молчите? Вы что – немой? Ха-ха! Помните, как в «Бриллиантовой руке»… Вас как зовут?

— Виктор,— не задумываясь соврал Валентин.

— Меня, не поверите – Виктория! Так что мы тезки. А главное, Виктория — победа! Мы победим! Вы здесь часто бываете?

— Бываю.

— Меня всегда можете найти в киоске, где сигареты продают. Или меня, или Галку, сменщицу, мы круглосуточно, считайте, чай-кофе вам обеспечены. На время Майдана только! Ха-ха!

— Всего-то?— Валентин слишком хорошо знал таких вот девушек, типичных киевлянок, тем более из сферы обслуживания, это был его контингент. В далекой молодости, еще школьником а потом студентом, редкий поход на пляж, на Труханов, по пешеходному мосту, удавался, чтобы не зацепить такую Галочку или Вику. И почти всегда - не просто зацепить.

— Что бы вы хотели еще? Все остальное — когда победим!

Вокруг снова закричали: «Ю-щен-ко!», «Ю-щен-ко!», и Виктория громче всех подхватила, прямо ему в ухо, так что и Валентин, с оранжевой повязкой на левой руке, вынужден присоединиться и вполголоса подхватить.

— Как, вы уже уходите? Сейчас самое интересное начнется.

— На работу надо, у нас в учреждении с этим строго.

— Какая может быть работа, когда все на Майдане! Вечером придете, увидимся?

— Обязательно!

— До встречи!

Пробирался закоулками к метро, незаметно сорвав косынку и аккуратно положив ее в карман — еще пригодится — Валентин ощущал предательскую дрожь во всем теле. Давно замечено: агрессивные скопища отрицательно влияют на нормальных людей. Кто-то сказал: толпа — классический пример дефолта демократии. Вот именно. Такие толпы привели к власти тоталитарные режимы. Будь то коммунисты, будь то фашисты. Кроме того, Валентин с детства терпеть не мог, когда его заставляли что-либо делать вместе со всеми, например, шагать строем, петь, скандировать, даже делать зарядку. Пусть это трижды будет правильно и к месту, но почему он должен быть в стаде?

Когда шел в сторону Крещатика, на него меньше обращали внимания. Сейчас же получалось так, что Валентин двигался против течения, и, как только он вышел из проходного двора, толпа летела навстречу. Некоторые подозрительно на него щурились. У метро пришлось даже остановиться и отойти в сторону – пропустить только что пришедший поезд, подождать, пока все не пройдут, после чего нырнуть в переход.

«Почему они не на работе? Почему перекрыто движение на Крещатике, ведь сегодня же не выходной? Надо дома телек посмотреть, ведь вчера объявили, да и утром сегодня, что победил Янукович, куда и чего они бегут? Путин поздравил! Ребята, куда вы лезете? Есть большая политика и взрослые политики. Вспомните Пекин, Тбилиси времен Горбачева, когда саперными лопатками разогнали бесконечный митинг на площади Руставели.

Это – с одной стороны. С другой - нынешний Тбилиси, взявший реванш, низвергший в тартарары Шеварднадзе – не последнего, согласись, политика в этом мире. И чем-то здорово они похожи - Саакашвили и Ющенко — будто из одной колоды, из той самой табакерки: бац- и готово! И там, и здесь — жены, одна из Голландии, другая из Штатов, сами же мужики – ну, с очень схожими психологическими установками. Кто им противостоит? Дважды судимый Янукович и всем опостылевший Кучма. Последний так и не выучил украинский язык, «попал», как мальчик, на пленки Мельниченко, подставился под убийство журналиста, которого ликвидировали его оппоненты, да так все подгадили, что отмыться никогда не удастся…»

Если бы не аллергия на стадное чувство, он тоже, наверное, сейчас стоял бы там. Подручные режима, полностью себя скомпрометировавшего, вытолкнули Валентина из страны, вынудили слоняться по разным африкам, пока сами здесь жирели.

Вопрос только в том, за кого стоять. За Ющенко и Юлю Тимошенко? Так это еще не факт, кто лучше — те, наследники партноменклатуры, или эти, выдающие себя за патриотов и борцов за народ. До лампочки им тот народ! Им как бы бизнес свой пристроить на место тех, кого они хотят выпереть. Или - с другой стороны - за кандидата от власти, преемника Кучмы? Явления Януковича Валентин боялся даже больше, чем пришествия Ющенко, хотя и в том, и в другом случае, он это твердо знал, ничего хорошего ожидать не следовало…

Вот как повернулось. Пока он пропадал в Африке, эти ребята скопили столько денег, что все остальное перестало иметь значение. Ты можешь быть ста пядей во лбу, обладать самым оригинальным аналитическим умом, твои достоинства никто не оспорит, но если у тебя нет денег, ты — никто и зовут тебя — никак, и ты чужой на этом празднике жизни. Никуда тебя не позовут и никуда тебе не пробиться – сиди тихо и сопи в тряпочку со всеми своими достоинствами и знаниями.

Наоборот, если ты при бабках – к тебе придут, тебя найдут, позовут, пригласят, и ты будешь самый уважаемый человек в обществе. Да, деньги всегда котировались, но только сейчас стали играть решающую роль в обществе. Причем, когда Валентин уезжал, это не проявлялось так.

Что же эти, которые стоят там и орут благим матом? Их просто используют? Похоже. Хотя, если бы ты был, скажем, студентом, разве не стоял бы с ними? Наверняка.

Вообще, почему они пришли туда? Конечно, недовольны жизнью, многие еле-еле сводят концы с концами. Во-вторых, Кучма за десять лет надоел всем, как горькая редька. Да еще под занавес кого предложил вместо себя? Кому такой понравится? А люди – заложники, что им остается, кому верить, за кем идти? Не власти же, которая себя полностью скомпрометировала, верить? Просто их выгнали, загнали на этот Майдан, выхода нет. Стой и кричи, иначе то же самое будет всю жизнь.

И еще одна мысль не давала покоя. Почему все-таки Кучма, будучи человеком неглупым и уже не раз обжигавшимся, предложил такую кандидатуру от власти? Разве нельзя было на ком-то другом остановиться? Знал же, не мог не чувствовать, какой базар поднимется. Значит, поступил обдуманно. На что же рассчитывал? Что люди не выберут ни того, ни этого.

От Ющенко идет угроза национализма, и восточные области никогда за него не проголосуют, а голосов западной Украины не хватит, чтобы победить. Не может быть, чтобы не осознавал. И вдруг вспышка: да все проще простого! Заложен самый примитивный расчет! Отвести обоих кандидатов, признать выборы недействительными, чтобы самому остаться еще на шесть месяцев. Затем — новые выборы, где он, Кучма, мог участвовать как равноправный кандидат, ведь Конституционный Суд признал у него только один президентский срок. Нет, я таки круглый идиот, самый настоящий, что сюда вернулся! В этой стране никогда ничего не изменится! Никогда! Люди сами не хотят, им обманываться – за счастье, как уже было когда-то с трастами, домами Селенга всякими Хопрами. Потом, когда они прозреют, задним умом, соберутся в стаи и давай громко скулить: нас обманули! И так – всю жизнь. И на Майдане их кинут, как всегда…

На Подоле, куда он доехал на метро, также неспокойно, все неслись, возбужденные, в сторону Крещатика. Движение здесь тоже перекрыли. По проезжей части вразброд шли неорганизованные толпы народу. Кто нес дрова, кто палатки, кто трубы для буржуек. Толпы напоминали «партизан», призванных на переподготовку времен Советской Армии.

Ночь обещала быть холодной. На этом фоне выделялся ручеек школьников, впереди которого гордо вышагивал высокий и худой, как Геббельс, в допотопных очках, классный руководитель с поднятой табличкой: «6-й «Б» за Ющенко!»

Писать бы грамотно их учил: по-украински правильно – «за Ющенка»! Да кого это сейчас волнует, Господи? Кто-то снова сунул ему оранжевую ленточку. От этого цвета резало глаза. Проходя мимо секс-шопа и борделя по совместительству с призывным названием «Насолода», что на Константиновской, Валентин впервые за день улыбнулся: голую грудь женщины-манекена прикрыли сверху оранжевым мехом. Что, наверное, означало: дает не всем, только своим, оранжевым. Это – во-первых. Во-вторых, она не просто проститутка – а в правильном цвете, значит, политически грамотная, никак не корыстная давалка.

Спасаясь от холода, заскочил в книжный магазин. Один из немногих сохранившихся в Киеве. А ведь были времена… Давным-давно, в пору его молодости хорошая книга котировалась на уровне чешского хрусталя, гэдеэровского костюма или венгерского ковра. Его поколение прошло через дефицит всего этого, в том числе книг. Смешно вспомнить, как толпы людей ночевали на лавочках на Бульваре Шевченко, возле единственного в Киеве магазина подписных изданий, где утром должны были «выбросить» полное собрание сочинений, скажем, Жорж Санд, Бальзака или Диккенса. Да многим, почти всем, по барабану был тот Бальзак! Книги ставились на полки навечно, подбирались по цвету и тону корешков, никто ими всерьез не интересовался. Но престижным считалось приобрести, стать обладателем, владельцем, показать на людях, что ты – не хухры-мухры, а Диккенса и Чехова всего имеешь!

Уж он-то помнил, как в бытность в горкоме партии их собрал очень ответственный товарищ:

- Что хотите делайте, хоть сами ночуйте с ними на бульваре. Команда из ЦК – убрать очереди в книжном. Безобразие, в центре города, у самого, понимаете, святого, можно сказать, места, у памятника вождю распродажу книг устроили…

Не одну ноченьку пришлось тогда отсидеть, пока не нашлось решение. В чем ведь была закавыка: основное количество книжек «уплывало» по так называемым лимитам – письменным заявкам трудовых коллективов. Их представители – люди проверенные, из числа актива, все понимали, с ними можно всегда договориться. Так и образовывался «резерв» - для себя, друзей, для «нужных» людей, которые, тебе, к примеру, обои смогут достать, когда и тебя припечет. Граждане, занимавшие же очереди на бульваре, рассчитывали на «остатки», выбрасываемые в свободную продажу. На те несчастные 20 -30 экземпляров, на которые, если повезет, надо сперва записываться, ежемесячно отмечаться в рабочее время, и где-то только через год ожидать заветной открытки с уведомлением о получении первого тома.

Они остроумный ход придумали: устроить лотерею с крутящимися барабанами, да не где-нибудь, а у черта на куличках, на Рыбальском острове, в клубе «Ленкузни», куда ходил только один автобус раз в час. Розыгрыши, в которых принимали участие так называемые клубы книголюбов, официально признанные в районах, практически сводили к нулю надежду какого-нибудь любителя приобрести ту или иную новинку.

Пристрастившись к серьезному чтению, а это случилось после ЦК, Валентин понял и другой смысл необходимости этой иезуитской затеи. Охота за книгами предполагала наличие некой тайны, загадки, секрета, это обжигало, бередило душу, открывало дорогу в круг немногих «посвященных». Впервые ощутил, когда к нему попали на одну ночь журналы с «Мастером и Маргаритой». Утром он был уже обладателем информации, доступной далеко не всем. И сразу же возникла потребность поделиться этой тайной с кем-то, рассказать, обсудить. Кроме того, вольно или нет, но он почувствовал себя человеком, ловко облапошившим режим. Стражи порядка, издав «вредную книгу», изо всех сил «бдили», чтоб никто ее, чего доброго, не прочел. «Самая читающая страна в мире» прятала от своего народа книги, вводила цензуру, ссылала в лагеря за «самиздат»! И угораздило здесь родиться…

Вот они все, родимые, стоят на прилавке спокойненько рядком – Блок, Булгаков, Пастернак, даже Солженицын. И что? Да ничего. Никому не интересны, не востребованы, никакого ажиотажа. Как Лавра или София – не места паломничества, никто туда не рвется, киевляне – вообще никогда не бывают.

- Вам что-то показать?- спросила немолодая продавщица.

- Да нет, посмотреть только хотел. Покупают книги-то?

- Нет, редко, если только школьники – по программе что нужно… Богатеи же нынешние лишь каталогами интересуются, часы если, или костюмы, аксессуары… Каталогов нам начальство мало дает.

…Вот и настали для Натальи самые главные дни, когда ее жизнь слилась с жизнью Майдана воедино. И если бы кто-то сказал тогда ей, что именно это время станет самым ярким и важным в ее судьбе, она вряд ли поверила: недосуг о всяких глупостях думать. Домой она взяла жить девятерых хлопцев из Луцка, студентов техникума. Позже к ним прибилась и Яся, тоже волынянка, лет двадцати, может, немного старше, замужняя, работает на почте. Наталье, впрочем, все равно, кто да что. «Я метрик не прошу, анкет не требую!» — шутила Наталья. Яська все сама ей рассказала, натура такая, что на душе – выговориться.

Ночевали они в ее спальне, ребята на кухне и в большой комнате на ковре. Шутили: остались только люксовые места на подстилке в коридоре. Спали на ковре, привезли с собой вещмешки, которые клали под голову. Имели свой автобус, «ПАЗик», каких в Киеве уже, наверное, не осталось, в нем они каждый день ездили на Майдан.

Часам к одиннадцати Роман, водитель, отвозил ее на рынок. Там Наталью ожидало много людей — кто с продуктами, кто с одеждой, кто и просто новости узнать, потрепаться. Хотя и времени в обрез – пока погрузишь, то да се, договоришься на вечер и завтрашнее утро, перекинешься с Валерием, который решительно не хотел принимать участие во всем этом, как он говорил, бедламе,— ехать на Майдан пора, люди ждут.

Сегодня вскочила в полшестого, шустро приняла душ, пока хлопцы спали, сварила им вермишель, подогрела вчерашнюю картошку, после ужина немного осталось с консервами, чай — и вперед. Не обошлось, правда, без ЧП: какой-то кретин шину проколол, потеряли минут пятнадцать. И не первый раз, заметьте, и видят же, что оранжевые ленты привязаны, неужели бело-синие завелись, одно слово — Печерск! Здесь любую заразу встретить — не проблема. У Ромы дома трое детей. Наталья как-то спросила:

— Как же ты приехал?

— Вот потому и приехал, из-за детей. Им-то как жить? И спросят, когда подрастут: тату, как же вы довели до такого? Что отвечать? Прятать глаза, извините, мол, так получилось? Если наше поколение чего-то стоит, доказывать на Майдане надо. Может, последний раз наш.

Хлопцы все воспитанные, вежливые, на «вы» со всеми. Значит, не только в Киеве, везде люди чувствуют к себе скотское отношение, по всей Украине. Долго терпели, наконец прорвало! Особенно Наталью поразили киевляне. Она думала, что давно и все знает про них — мещанский город в третьем колене, хоть кол на голове теши, все стерпят, ничем их не прошибешь, живут по принципу: а нам — лишь бы пожрать!! И вот, кто бы мог подумать, что именно киевляне первыми выйдут на Майдан, организуют все, и теперь, когда сюда съехалась вся Украина, станут поддерживать его, как могут. Да, собственно, сама Наталья, разве она революционерка? Кино и немцы! А ведь одна из первых здесь, правда, идеями Юли Тимошенко еще раньше пропиталась.

Поэтому сегодня ей вдвойне приятно, когда они загрузили автобус и кто-то спросил:

— Ну, что там, как?

Она с гордостью сказала:

— Сегодня Юлия Владимировна выступила, призвала людей идти на захват здания президентской администрации и Кабинета министров.

— Ой, горенько,— запричитала Софка из вьетнамского ряда,— только крови бы не было, эти злочинцы пойдут на все.

— Не паникуй! Вечно ты накаркаешь!

— Послушайте! Я там был только что, возле Кучмы!— этого деда она раньше не видела на рынке, прибился, видать, недавно. — Послушайте!

— Да слушаем, слушаем, что там?

— После того, как выступила Юля и Ющенко присягу принял в Верховной Раде, двинули на Банковую. А там ОМОН в десять рядов, и во дворе московский «Витязь» прячется – Кучма вызвал специально. Ну, а впереди у нас девчата из Ивано-Франковска и Львова, мы их специально выставили. Из тех букетов, что Ющенко вручили после присяги, по цветочку выдернули и через решетку омоновцам давай вручать. Мы — скандировать: «Милиция — с народом!» Когда девчата танцевать и петь начали — «Гуцулка Ксеня», «Наша служба и опасна и трудна», тут все поняли, что ОМОН никогда нас не тронет. Девчата еще танцевать их приглашали, да командир не разрешил. Многие там, кстати, и остались, Луценко сказал, что их заменят к обеду, теперь блокаду будем держать круглосуточно…

— Дед, а ты чего драпанул оттудова? И так быстро у Натальиной юбки оказался?

— Я, к вашему сведению, всю ночь на Майдане простоял. Как, то есть, простоял — на ногах, поил всех кофе, чаем, раздавал еду, бутерброды, суп в стаканчиках, даже сало резал, вот так вот!

— Да знаем этого деда, он возле пивной бочки воблой подторговывает!

— Точно, мил человек, и живу здесь неподалеку, сейчас только переоденусь, помоюсь — и снова на Майдан пойду. Сегодня там Ющенко выступает, говорили.

— Только валенки не забудь! Говорят, ночь сегодня холодная ожидается!

Тронулись, наконец.

— Яся, ты борщу наварила?— спросила Наталья.

— А то як же! Цилу выварку, як обищала. А ты лекарства взяла?

— Взяла. Как посмотрю на наших девушек и женщин, сердце кровью обливается. Весь день на ногах, на холодном ветру, в перчатках еды не раздашь, ни отвлечься, ни вздремнуть, ни в туалет сходить. Я, кстати, двести прокладок в аптечном нашем киоске выпросила.

— Это точно, что кстати. Ты, Яська, на работу, к себе на почту, так и не звонила?

— Да что туда звонить, как будет, так и будет. Я сегодня с твоего телефона домой позвоню, можно? Ты, если что, мужу подтвердишь, что мы тут не гуляем, а то сказал: узнаю, что по мужикам - домой не пущу.

— Ты что, по этому делу? Я не замечала. Когда победим, я вас с мужем в гости в Киев позову, по-настоящему, чтобы лето. Что сейчас увидишь? Холодрыга одна, деревья голые, неприкянные, неуютно. В ресторан сходим, на склонах погуляем, в Гидропарк поедем, на пляж…

— И на Майдан?

— Это обязательно. Придем и выпьем здесь шампанского.

— Меня возьмете?

— Обязательно, Рома, как же они без тебя доедут?

-— Ох, боюсь, моя таратайка на такой подвиг второй раз не сподобится!

— Так мы ее после Майдана обязательно починим.

— Может тебе новую выдадут, как участнику таких событий.

— Ты даешь, Наталия! Да если всем новые бесплатно выдавать!..

— Приехали. Пойди, Рома, ребят позови, чтоб перенесли.

— Смотри! Кто-то на «Хаммере» причалил! Знаешь, сколько такая машина стоит? Не меньше 200 тысяч баксов.

– Что на ней написано?

— А что написано, объявление, не видишь?

— «Кофе, чай, горячая пицца»!

— Круто, прикинь, Яська, какие у нас бизнесмены в гостях, запоминай – будет что мужу рассказать!

— А народу сколько подошло, да сейчас на Майдане больше людей, чем у нас в Луцке!

Когда разгрузились, Наталья с Яськой решили сходить в отбитый Дом профсоюзов, посмотреть, в ней обстановку: чтоб греться ходить, в туалет, недалеко ведь от их палаток. В профсоюзе этом народу тьма-тьмущая, и все начальство разное, с бирками «охрана», «служба размещения», еще какими-то надписями, не разберешь, что к чему. Многие сидели на стульях, дремали, вид такой, что не собираются никого охранять. Они переглянулись: вот, оказывается, как люди устраиваются. Все как в жизни. Кто с утра до ночи мерзнет на улице, зуб на зуб не попадает, кто в теплом доме клопа давит. Этот, тоже считается, что на Майдане, да еще и при начальстве.

На обратном пути увидели палатку с красивой вывеской «Намет Вуйка Василя». Палатка заметно отличалась от других, с внешней стороны обложена дровами, вход обрамлен красными воланами, горит большой фонарь.

— Можно посмотреть, как устроились?— спросила Наталья невысокого коренастого человека с роскошной седой шевелюрой и такими же усами, размером с весло каждый.

— Дамам разрешено все! Кофейку могу предложить, «Якобс», слыхали? Хороший кофе, добрые люди принесли из ресторации.

— Правда, вкусный кофе, я такой в Луцке и не пробовала.

— Вы из Луцка? Как зовут, где там трудитесь?

— Ярослава, можно просто Яся, на почтамте работаю. Вы бывали в наших краях?

— И неоднократно. Я там служил…

— В армии, что ли?

— Нет, серденько, в приходе, священник я.

— Как интересно! Я — Наташа. Киевлянка. Вы мне дачу посвятить можете?

— Освятить, вы имеете в виду? Конечно, вот победим зло, весной на Пасху и освятим.

— Вы верите, что победим?

— То как же? Борьба нелегкая будет. Нет, здесь, на Майдане все быстро решится. А вот за Украину борьба предстоит длительная. Помните, Днепр величавый течет свои воды плавные с севера на юг. Так с начала веков православное русское население селилось с севера, католики селились на западе, от Польши. Россию же поддерживает восток, Америку и Европу — запад. Вечное противостояние… Сейчас ко мне придут по делам, а вы вечером заглядывайте, продолжим.

— Что же вам принести, вуйко Василь, может покушать что?

— Есть что кушать,— он приоткрыл дверь в палатку.

Действительно, в палатке, размером на восемь человек, возвышались ряды тушенки, консервы на любой вкус, компоты, даже несколько баночек икры проглядывало сквозь целлофан.

— Пить есть что? Не алкоголь, конечно, – вода или сок?

— И пить достаточно.

— Что же принести?

— Ковер можно, ну, и огнетушитель. Шучу я так, а то еще принесете.

— Сами-то откуда? Со Львова?

— Вам один Львов на уме. Не Львовом единым, как говорят… Про Батурин слыхали? Столица древняя гетманская. Нет? Ну, приходите вечерком, расскажу.

…Оранжевая революция разъединила много семей. Не пощадила и семью Ивана Бабенко. Его малая, которой как-то незаметно исполнилось двадцать один и которая в этом году перешла на четвертый курс педагогического, оказывается, бегает на Майдан. Не успел Иван как следует нарадоваться внуку Ванечке, подаренному в прошлом году его Галкой и зятьком Костей, сыном бывшего замминистра энергетики Петра Сиренко,— и такой конфуз! Вчера поздно вечером он все-таки дозвонился Петру Степановичу, знал того давно, но отношений не поддерживали, так, раз в год, по семейным праздникам. Петро не разделял убеждений Ивана – принципиально беспартийный, не состоял, не участвовал, всю жизнь так и прожил галушкой аполитичной.

— Ты знаешь, Петро, нехорошо у нас.

— Что?

— Я имею в виду — у наших.

— Каких наших?

— Ну, детей.

— Нет, а что такое? С Ванечкой что-то?

— Да с Ванечкой, слава Богу, тьфу-тьфу. Дети наши туда ходят… Ты бы поговорил с Костей.

— Куда? А, понял-понял… Ну и что? Все туда ходят.

— Мы с тобой, вроде, не ходим. Или ты тоже?

— Так это ж мы с тобой. Не хватало. Дело к пенсии идет, куда нам-то. Ну и что, а куда же им ходить, к тем, другим? Больше не к кому, оттого и ходят. Знаешь, как бабы в старину: у кого стоит, к тому и ходят.

— Да причем здесь? Я же о другом тебе талдычу, ити его в корень! Почему они туда ходят - вот вопрос, чего им не хватает?

— Иван, ты всегда рассуждаешь как ортодокс. Себя вспомни в их возрасте. Я, например, чуть в тюрягу не сел. Булки из магазинов таскал под рубахой. Молодость. Ну как я ему могу запретить? В двадцать лет ты был таким же правильным?

— Во всяком случае, против власти не выступал.

— Так все дело в том, Ваня, какая власть. Не мне тебе это объяснять…

— Петро, надо что-то делать, нечего им туда ходить, еще увидит кто…

— Да кто? Там миллион народу собирается, весь мир смотрит. Ну, коль ты так считаешь, поговори с Галочкой, с Костей, я не против. Только, думаю, не послушают они тебя.

— Так более того, Галка мне знаешь, что сказала? В окно своей комнаты шарики оранжевые вывесят, и ленты…

— Ну, это уже перебор, еще Ванечку простудят.

Иван понял: не помощник ему в этом деле сват, не боец. «Пусть ходят!» Родную дочь теряет, с шантрапой связалась. И это все Костя, зять, с его штучками, не успокоится никак. Революции захотелось! С Галкой у Ивана, как-то так получилось, давно контакта нет. Все больше с матерью. У отца только деньги берет, когда припекает. А припекает почти каждый день.

Иван, конечно, понимает: свобода выбора и все такое, ну и пусть бы себе голосовали, как считают нужным, зачем на Майдан-то ходить? И то — как он узнал? Их, оказывается, по телеку показывали, по пятому каналу, знакомая жены видела с работы. Не крупно, в толпе, но эта дурочка узнала же. Могут и другие. Да и не в этом дело, что узнают, вопросы возникнут, оправдывайся, что не верблюд. Соседей и знакомых перетерпеть можно. Родителей своих подставляют, вот что. До этого кто там за кого - равнобедренно, как бы понарошку баловались. Когда же стенка на стенку пошла, серьезная каша заварилась — не до выпендрежа глупого.

И чего туда ходить? В массовке стоять? Или, как Юля однажды проговорилась: «биомассу наращивать»? Такие котята слепые, несмышленые и служат для них биомассой. А может, они - за деньги, там, говорят, зарплату выдают, кто регулярно выходит? Надо будет узнать. Вряд ли чтобы платили всем, да и где столько денег взять, если там вчера только более миллиона стояло, по радио сам слышал. Нет, здесь другое. Та, что и у многих: задрал всех Кучма за десять лет. Особенно молодежь его ненавидит. Им-то уже хочется жить по-другому, не так, как их поколение.

Этих толстеющих бюргеров с их малыми да совместными предприятиями не шибко-то сегодня вокруг пальца обведешь. Они за границей, минимум, по два раза в год бывают, причем, за свои, заработанные ездят, знают, как в Европе люди живут, возвращаются — им лапшу на уши - ни бизнеса, ни работы пристойной, никакой перспективы…

Вспомнил, как тот же Костик жаловался: хотела их фирма поучаствовать в приватизации одного киевского предприятия, договорились с двумя иностранными компаниями, чтобы как инвесторов привлечь, а их по кругу пустили, так и не разобрали, кому сколько дать, чтобы не «кинули». Подали в арбитражный суд, а им и говорят: вы в такую-то юридическую фирму обратитесь, договор заключите, чтобы как положено все. Ну, приходят, узнают, оказывается, зять председателя суда держит ту фирму. Думали, дело в шляпе. А им открытым текстом: вот номер счета, вы в течение двух дней триста тысяч туда перечислите, будьте добры, и начинаем сразу же работать.

Однажды, еще до всего этого кошмара, когда собирались по воскресеньям у них дома, после обеда включали телек, и там показывали Кучму, так они с Галкой смеялись ужасно, и дочка спрашивала: «Мама, ну как вы могли его выбрать?» И так везде — не только дома, на работе, в транспорте, особенно под конец, издевались в открытую. И когда появился Ющенко, голливудский красавец, с интонациями, подкупающими своей искренностью, кинулись к нему все, не анализируя ни программы его, ни жизненных установок — главное, чтоб не Кучма.

Ивана особенно насторожило отношение Ющенко к воякам ОУН—УПА, которых тот предлагал приравнять к воинам Советской Армии. Хотя всем ведь известно, что эти бандеровцы на самом деле являлись прислужниками фашистов, что даже на Нюрнбергском процессе зафиксировано. Да и других деятелей ющенковской команды Иван знал не по газетам и давно сложил им цену. Что бы про них не пели по пятому каналу, он-то со стопроцентной уверенностью мог сказать, что высокие слова и лозунги про Украину — лишь ширма, за которой они прячут свои истинные намерения. Именно: стать самыми богатыми людьми в Украине, вытеснив нынешних олигархов, сколотивших свои состояния под крышей Кучмы. Потому-то менять шило на мыло смысла никакого. Обоих к прокурору вести надо, а не на Майдане осанну петь.

Как Иван гордился, что тогда, в 94-м, угадал, а ведь приглашали его в предвыборный штаб Кучмы! Хотя… Кто знает, может, и жизнь по-другому бы сложилась. Сейчас они, коммунисты, в загоне, глаза от людей приходится прятать. И когда Вася Чеботарь его клембовал к себе в помощники, чувствовал Иван — труха это все, не настоящее. Так и получилось. Сначала все вокруг щеки надували: да вы знаете, какие мы! Дошло до дела – гора мышь родила.

Хотели сперва своего кандидата предложить, общего с московскими, да кишка тонка оказалась. Утрясали все, согласовывали, то одного, то другого. Когда времени совсем не оставалось, родили, наконец. Ивану под большим секретом, даже не Чеботарь сообщил, давний знакомый по горкому партии. Давно в органы направление получил, сейчас на пенсии, обувной магазин на Соломенке держит, но с товарищами по работе, видать, постоянно на связи. Иван не поверил тогда, но Чеботарь подтвердил: точно! В президенты метят бывшего шефа спецслужбы (аналогия с Путиным?), который на пересидке в администрации Кучмы. Ни авторитета у людей, ни заслуг особых, серый аппаратчик, знаток кулуарных интриг, рейтинг не то, что нулевой – минусовый. Ни опыта публичного, политического, ни харизмы, а туда же. Ничего, говорят, еще полгода времени до выборов, раскрутим.

- Не успеете!

— Путина же успели?

— Что ты сравниваешь, его же преемником сначала сделали, потом избирали, с поста премьер-министра. И избирали-то в какой обстановке — взрывы домов в Москве, война в Чечне, истребители, дзю-до…

- Не исключено, наш тоже преемником станет…

Ничего, конечно, у них не склеилось. И кандидат хилый, побоялся в драку лезть, и начальство без энтузиазма, короче, на тормозах спустили, но тянули до последнего. В Москве всегда так: тянут, тянут, а потом, когда здесь все засветились, вляпались в дерьмо по самые уши, поступила команда: «Отставить!»

И когда думали: все, отбой, отыгрались, вдруг новая вводная из белокаменной, как снег на голову, — как говорил один герой, «перебазируемся!» Немедленно надлежало закрепиться в штабе Януковича, продолжать работать на этого кандидата. Можно подумать, они начинали на него пахать когда-нибудь. Да не в жизнь!

Так с Василием и оказались в «Зоряном», здании бывшего кинотеатра на Печерске, аккурат напротив райадминистрации, где дислоцировался со вчерашнего дня штаб их кандидата. Это вам не на Подоле или Жилянской за поломанными столами на просиженных стульях дремать. Здесь одного мрамора тысяч на шестьсот долларов положено. Офисная мебель – новье, только со склада, а техники, техники, что ты! Иван там и компьютер освоил. Одно плохо: их как основную рабсилу – в клетушки без кондиционеров загнали по пять-шесть человек в малюсенькой комнате, кричат все по телефону, задыхаются, к вечеру с ног валятся. Начальство разместилось в просторных кабинетах, с плоскими телевизорами, официанты снуют в смокингах, подносы с графинами запотевшими, бутерброды носят. Все с охраной и черными мерседесами. Вот такое равенство!

Мальчики-комсомольцы носятся по коридорам, публичный штаб, деятельность бурную развивают, секретарш длинноногих на бегу за руки хватают. В такой диспозиции они с Василием очень быстро почувствовали себя лишними. Усугубляло и то, что курить в «Зоряном» запрещалось везде, даже в туалетах. Приходилось выходить на улицу. Зябко, холодно, дождь, оранжевые пикеты выставили вокруг, подначивают, задираются. И хоть их кандидат считался провластным, действовать приходилось скрыто, почти подпольно. С каждым днем давление нарастало, и Ивану, когда он выходил после работы на улицу, и попадал в оранжевый круговорот, становилось не по себе. Чем мы вообще занимаемся? Как сюда попали, что нас ждет? Ведь ясно, что проигрыш неизбежен, несколько раз предлагал Василию рвать когти…

- Ты не суетись. Слинять завсегда успеем. Давай потихонечку документацию уничтожать, чтобы на случай захвата здания…

Несколько дней занимались только этим. Бумаги все в кульки, потом – в портфели, вечером выносили незаметно, Иван свои жег на мусорной свалке. Василий допоздна чистил компьютеры – там вся информация о людях, адреса, расписки в получении, кто, когда, сколько, за что. Как-то в окно случайно заметили машину с тернопольскими номерами, «пирожок», дежурила у штаба, наблюдала, и никто ее не прогонял. «Значит, дело гаплык!».

Слухи, один другого страшнее, будоражили бывший кинотеатр. Говорили, что Кучма договорился с Ющенко об условиях капитуляции, все поделено, давно и без нас, мы остались в заложниках, одна «деза» повторялась неоднократно: «сегодня ночью готовится решающий штурм «Зоряного». Однажды их даже отпустили по домам, ворота закрыли и охрану сняли. Ничего такого страшного не произошло, толпа, «гулявшая» по городу, дважды с лозунгами и флагами прошествовала мимо, не причинив, однако, никакого вреда. Ивана поразило количество демонстрантов, как он их про себя называл. Непрерывно они шли три часа двадцать минут.

- Представить себе, что эти люди отрабатывали деньги, значит, соврать себе и устраниться от анализа явления, которое мы с тобой наблюдаем.

- Я тебе давно говорил, тут никаких денег не хватит.

А вокруг все больше откровенничали штабисты. Открытым текстом говорилось такое, что раньше и лучшему другу не доверил бы. Особенно, после того, как отменили результаты второго тура. Иван, кстати, сразу был уверен, что их отменят, решение Центризбиркома аннулируют. Один депутат из Донецка, заскочив вечером в штаб и никого там не найдя, кроме Ивана с Василием, рассказал:

- Кучма до последнего был уверен, что пойдет на третий срок. Потому и «московского» кандидата «кинул», потому и тянул до последнего. В самом начале дал нам слово : если не я, тогда поддержим вашего кандидата. Ехал в Стамбул на очередной саммит, где его специально позорно усадили в торце стола, якобы рассаживали участников по французскому алфавиту. Вокруг – полный вакуум, но он знал, что так будет. И полетел только для того, чтобы у Буша просить разрешения на третий срок идти, будто бы в Украине все согласны, и Конституционный суд решение в его пользу принял. Во, как власть любит, готов на все! В перерыве никто к нему не подходит, изгоем стоит со свитой, дипломатические каналы заблокированы. Наконец, пришел ответ, оскорбительный и по форме — через курьера — и по содержанию: третий срок невозможен. Тогда-то, спускаясь по трапу, Кучма сказал встречавшим его в Киеве чиновникам:

— Я знаю, кто будет кандидатом от власти. Премьер-министр, второму лицу в государстве положено быть первым.

Теперь ответьте мне на последний вопрос,- продолжал депутат.- Вы, киевляне, хорошо знаете Леонида Кучму? Скажите, он похож на человека, который способен отказаться от власти? Вот и я о том же. И даже, заметьте, после того, как президент России поздравил Януковича с победой во втором туре, Кучма делать это не стал, они уже с Ющенко обо всем договорились.

- Что ж,- сказал Василий, когда депутат ушел,- такие простофили, как мы с тобой, оказались на обочине, нам и так, правда, ничего не светило, при любом раскладе мы в проигрыше, да не мы одни. Очень многие оказались в таком положении.

Дома Иван ловил сочувственные взгляды жены. Дети на обед по воскресеньям ходить перестали, это и хорошо, потому, что говорить не о чем, разве о Ванечке. Зато молодые нашли хороший выход: подбрасывали внука в субботу на ночь, поздно вечером в воскресенье забирали. Родители все выходные пусть дома сидят, а им же на Майдан надо!

Да это пустяки, конечно, в сравнении с тем, что каждый день надо голову свою дурную в галстук, как в хомут, всовывать, и плестись, пряча глаза, будто метели боится, на службу в «Зоряный». Там такое кино каждый день крутят, скучно не покажется.

КОФЕЙНЯ НА ПУШКИНСКОЙ

Валентин теперь часто приходил на Майдан. А куда еще, скажите, податься праздношатающему человеку, где такое увидишь? Да здесь кайфуешь от одного запаха давно нестиранной одежды, мочи, слежавшихся вещей, прелых портянок, немыслимого варева из пакетов, дыма – когда едкого, вонючего, а когда - приятного, щекочущего ноздри. Его манил этот рубенсовский винегрет - давно не мытых и не бритых людей, грязи, ошметок одежды, горы окурков, полиэтиленовых бутылок, пакетов, повсюду разбросанных дров, щепок, железек, обрывков газет, бумаги, в том числе и туалетной, ядреный аромат вареной бурды, кислой капусты, людских испражнений и еще неведомо чего, что давало ему полное право небрежно кривить губы: «Все осквернено, все! Так вам, подонки, и надо!» Однажды к его ногам упал использованный презерватив малинового цвета с еще дымящейся жидкостью, из палатки донесся довольный женский смех.

Город вымер, людей никого, в магазинах пусто, редкие, озябшие с мороза, группки по три-четыре человека, с оранжевыми лентами, заскочат, отоварятся на всю компанию, и бегом назад, на Майдан. Между тем, Новый год-то уже на пороге, а по приметам не скажешь, суета совсем не та. Елки стоят, правда, но в оранжевом убранстве. Он слышал мельком, как немолодой, бородатый мужик, в оранжевой накидке, громко выкрикивал:

- Пока все не решится, никаких праздников! Надо будет – Новый год здесь встретим!

Толпа аплодировала. «Или фанаты, или шизики. Другого – не дано».

Валентина на Майдане кое-кто уже узнавал. С Викой, продавщицей, что угощала чаем, и с ее сменщицей Валентиной они теперь друзья, как-то в выходной их в ресторан пригласил, хорошо посидели, да и только что посидели, дальше ничего не склеилось. Девушки вроде не против, да он стушевался, что-то перемкнуло, непривычно скороговоркой, огородами, огородами да и слинял домой. Часто видятся на Майдане, и девушки кричат ему издали: «Дядя Витя, когда в ресторан пойдем?» — «После победы!» — отвечает в тон им. В былые времена без проблем, шутя, зацепил любую из подруг, чтобы потом выпендриться в мужской компании: «На Майдане чувих снял!» Вот какой наш пострел, и здесь поспел! Но как-то, честное слово, не хотелось, ломало. А вот вискаря граммов сто засосать — и на Майдан, послушать-посмотреть,— с удовольствием. Воображаешь себя сталкером, попавшим в Зону, осторожно пробираешься от палатки к палатке, от городка к городку, прикидываешься своим, разговор поддерживаешь общими фразами.

Когда-то смотрел по видику: город заболевает странной, незнакомой медикам болезнью. Бесчинствует неизвестная инфекция. Зараженных помечают специальной меткой, подобно маске. И вот поначалу - десяток человек в масках, на них никто не обращает внимания, они растворяются легко в толпе. Через несколько дней инфицированных - больше, их невозможно не заметить. В толпе на них оборачиваются, ситуация становится неуправляемой, все как бы катится с горки, количество «меченых» увеличивается в геометрической прогрессии. Теперь подозреваются другие, кто без масок, на них оглядываются, их задерживают, закрывают в кутузки.

Такое ощущение, когда шел по Киеву. Если забывал повязать на руку оранжевую косынку, от него чуть ли не шарахались, подозрительно смотрели вслед. Если же символика присутствовала, едва ли не на шею вешались. Поначалу действительно изгоем себя чувствовал, пока не сказал себе: «Да пошли вы все к чертям собачьим! Кто кого обманет – еще вопрос. У меня ведь тоже оранжевый платок имеется, так что круг от бублика вам, а не Шарапов!»

… Стояла там, в центре, одна палатка, возле которой толпа зевак языки чесала, все последние новости по беспроволочному телеграфу можно узнать. И хотя отсюда прекрасно виден большой экран, каждый час передавали новости пятого канала, у вуйка Василя их все равно узнавали на полчаса раньше. Для избранных вуйко держал отличный самогон, наливал только своим, да и то, когда стемнеет. Как-то Валентин под обед угостил его из фляги виски, и вуйко ответил фирменным самженэ. Валентин инстинктивно поморщился - все же послевкусие специфическое, вискарь его – шотландский, натюрлих, с тройной перегонкой, а здесь, неровен час, и карбиду подсыпать могут для дури. И, действительно, через минут десять он почувствовал удивительную легкость в теле, появилась мотивация к полету, хотелось петь, плясать, с кем-то целоваться и просто, в конце концов, заплакать от полноты чувств. Ну, на худой конец можно лозунги поскандировать от души, с интонацией!

— Ты заходи, Виктор (Валентин, после того, как девушкам представился Виктором, конспирацию не нарушал), не брезгуй, ко мне, знаешь,— он перешел на шепот,— даже со сцены иногда заскакивают для поднятия тонуса…

И действительно, Валентин видел, как под вечер к его палатке подвел гостя один из тех, кого тогда, да и сейчас, называли ди-джеем майдана, и он, оставив гостя с вуйком, ненадолго исчез за крыльями палатки. Через несколько минут его охрипший, чуть картавый, как у Ленина, голос раздавался с главной сцены Майдана.

«Под наркотой они там все, что ли? Похоже! Разве по трезвянке нормальный человек станет такое исполнять?»

Здесь, возле палатки вуйка Василя, Валентин и столкнулся с Натальей, которую не видел со времен ЦК КПУ, когда она была его любовницей. Случается такое в жизни – не встречаешься годами с человеком, и вдруг где-нибудь на перекресте, в электричке, средь рева переполненного стадиона – бац: монетка не орлом и не решкой – ребром выпадает!

Вдвоем с молодой девицей, которую он, было, принял сзади за свою Алю, когда она запустила в своего папочку «розочкой» из стеклотарой на съемной хате. Похожи, тот же мальчиковый тип. Наталья в засаленном и когда-то белом халате напоминала тетку, из тех, кто торгует на улице беляшами. Впрочем, когда она сняла халат, Валентин узнал прежнюю Наталью, как всегда ярко накрашенную, в модной голубой дубленочке колоколом, румяную, с тем самым хищным блеском в глазах, который заставлял мужиков делать глупости. Когда-то и Валентин повелся на этот блеск и ни разу потом не пожалел об этом. Узнали друг друга в толпе сразу же:

— Наталья?

— Валентин Иванович!

Не расцеловались, но обнялись.

— Вот так встреча! Ты куда?

— Ребят кормить, у меня здесь десять человек с Волыни, живут у меня дома, вот Яся… А вы — тоже с нами… то есть на Майдане?— она кивнула на оранжевую ленту.

— Да, частенько здесь бываю.

— Так мы каждый Божий день, правда, Яся?

— Я этого господина запомнила,— сказала Яся.— Только вуйко Василь его почему-то Виктором зовет.

— Какой же он Виктор, я его триста лет знаю, это Валентин, помнишь, я тебе рассказывала…

— Это я для конспирации Виктор, вообще – Валентин,— он протянул руку этой Ясе, которая в ближнем рассмотрении оказалась еще моложе и привлекательнее. И прямо вылитая Алька!

— Пойдем с нами,— Наталья взяла его под руку.— Познакомим с ребятами.

- Да я вообще-то не предполагал…

— Пожалуйста, пойдемте, пожалуйста, — попросила жалобным голосом Яся.

Валентин никогда не мог устоять перед подобными интонациями. «Надо будет к Ясе присмотреться, кажется, она в моем вкусе».

Видимо, такой это был день, 25 ноября 2004 года, полный сюрпризов, похожих на феерию. Потому как по дороге к палаткам, где жили волыняне, они встретили Ивана. Вернее, что значит, встретили? Того сопровождали или, лучше сказать, конвоировали двое охранников через лагерь от Пассажа в сторону городской мэрии. По внешнему виду Иван ничем не отличался от тех, кто был на Майдане, — изрядно поношенная спортивная куртка, кажется, даже «Адидас», ботинки на шнурках, видавшие виды темные вельветовые джинсы, кепка времен гражданской войны. Что же тогда имеют к нему эти церберы в характерных униформистских костюмах цвета зеленки, которые в первые годы были так популярны в Афгане?

— Иван!— крикнул Валентин.— Тебе помощь нужна?

И пока тот соображал, Наталья рванула к нему и, крепко обняв за шею, поцеловала в губы.

— Что же ты, друг любезный, куда же ты пропал? Я тебе звонила столько раз!

— Можно полюбопытствовать, уважаемые, что он успел натворить? —Валентин шагнул навстречу охранникам, выставляя вперед руку с оранжевой повязкой.

— Все в порядке, дядя, мы его проводили на ту сторону, ему в Пассаж надо по работе, теперь сопровождаем обратно.

— Это наш человек, под нашу ответственность пусть останется, поможет продукты носить ребятам.

— Вы гарантируете?

— Сто процентов.

Вот так они и встретились.

— Эх, мальчики,— сказала Наталья,— это дело надо обмыть. Шутка ли, раз в десять, с кем и больше лет, встречаемся. Ведь в одном городе живем. Давайте так, если никто не спешит, конечно. Покормим наших орлов, я знаю здесь местечко подходящее, неподалеку. Магазин, короче, один, мне там ключи могут дать хоть на всю ночь. Там и пообщаемся. Выпить-закусить у нас найдется. Правда, Яся? Вот, Иван, познакомься, Ярослава из Луцка. Не против, чтобы с нами пошла?

— Почему я должен быть против, ети в железку? У меня вообще-то времени мало… Дела, свата-брата в качель!

— Да ты у нас государственный деятель, типа, я погляжу… Сколько не виделись, а он — дела!

— Ты, Валентин, здесь свой человек,— сказал Иван, когда женщины ушли немного вперед.

— Бери выше — активист Майдана! Нашивка даже есть, вручил десятник. Помнишь, в армии - хохол без лычки, что сало без хлеба! Ты как здесь очутился?

— Да почти случайно, в офис заходил один, на Заньковецкой, так не пускают, обходите, говорят, через Печерск.

— Ничего себе, ближний свет.

«Вот с Валентином легко. Сколько лет не виделись, а разговор начали с того места, что закончили тогда».

«Такой же неприкаянный, все с коммунистами своими перебивается. Неужели не понимает, что после Майдана им полный капут настанет?»

«А Наташка-то какая, разбогатела, наверное. И похорошела. Чего она на Майдане-то ошивается? Кстати, как с Валентином им себя вести, он же не знает ничего, надо с ней пересоветоваться».

«Не поехать ли нам с этой Ясей ко мне на Горького? Отмыть ее в ванной, горячая вода в наличии, и выпить-закусить найдется». Кажется, нехилый вариант наклевывается».

— Ребята, я буду занята немного,— говорила своим Наталья.— И Яси не будет. Пожалуйста, ключ у вас есть, так что не ждите, у нас важное и ответственное дело…

— Спецзадание? – уточнил Роман.

— Тебе, Роман, одно на уме. Думаешь, я не видела, как ты вчера после ужина в палатку к львовянкам бегал?

— Я, кстати, Наталья Игоревна, жениться задумал, здесь еще две пары есть, в субботу священника привезут, чтобы все вместе. Так что готовьтесь, приглашаю всех!

— Спасибо, ты лучше за ребятами присмотри, чтобы все нормально было…

Вчетвером они поднялись вверх по Прорезной к хорошо знакомой Валентину кофейне. Студентами они просиживали здесь пары, собирались по утрам на кофе, его здесь классно варили. Сбрасывались по рублю, покупали вино, бездельничали в скверике, к обеду перебирались на «Слоник» или в «Кукушку», По дороге, в гастрономе у Пассажа, покупали традиционную студенческую закуску – докторской колбасы полкило, батон, два плавленых сырочка, банку болгарского «Лече» или обыкновенной кабачковой икры. Основной «капитал» уходил на знаменитое киевское дешевое крепленое вино.

Как оказалось, то и был их расцвет! Эх, если б знать! Они – молоды и беспечны, уверены в своей правоте, твердо знают: пока все это понарошку, будто черновик пишешь, а настоящее - еще впереди, когда-то наступит. И тогда они начнут жить всерьез, и все самое лучшее - пока они разминаются, готовятся - ждет их, обязательно будет. Увы, лучше тех денечков в жизни больше и не было, когда они так беззаботно, без угрызений совести, бездумно и по-пижонски прожигали свое золотое время наивысшего расцвета и абсолютной свободы. Если б знать!

… Сколько не думал потом Иван, не вспоминал, так и не понял, отчего все сразу опьянели? Голодные, правда, ходили целый день на воздухе, а, может, не раз сам слышал, апельсины оказались наколотыми, об этом даже жена Януковича на митинге в Донецке говорила. Ей, кстати, надо бы больше выступать на митингах, речь такая образная, раз сказала про валенки американские и наколотые апельсины, и все сразу запомнили. Иные же депутаты с утра до вечера с трибуны не слазят, такую белиберду несут, не то что забывается через секунду, вообще, за гранью смысла.

Мы-то, в основном, на апельсины и налегали, у этой Яськи их минимум полмешка нашлось. Наталья водила знакомство со всеми в кафе, нам комнату отдельную выделили с видом на Майдан, тепло, светло – и мухи не кусают. Свет решили не зажигать, чтобы с улицы не увидел кто, как мы тут отдыхаем, и какая-нибудь падла кирпичом по окнам не шандарахнула. Революция все же, ети ее в качель. А как по первой-второй дерябнули, совсем хорошо стало, уютно так. Вот что значит с хорошими людьми выпить!

Кофейню эту на углу Прорезной и Пушкинской в прежней жизни Иван помнил плохо, бывали несколько раз – вечные посиделки на ящиках во дворе, очереди за кофе с утра, только время зря терять. Все какие-то бородатые здесь заправляли, хипники и битники – в помятых штанах, небритые, заросшие, все равно, как те, что сейчас на Майдане. Те, правда, журналы толстые почитывали или вид делали, ходили с книгами, часто сидели на них, подстелив под задницу, на парапете. Девицы с ними - бледные, худые, невыспанные, курят и курят одну за другой, да по три-четыре «двойные половинки» кофе лупят, как же не побледнеешь? Конкретные кофеманы.

Иван частенько наведывался в эти края по другому поводу — за углом Ленинский райком партии. В этом здании и в партию принимали когда-то давно очень, еще при покойном, вечная память, Константине Ивановиче. Мужик был что надо, настоящий вожак, заводская косточка, на «Арсенале» рабочим начинал, в электроцехе. Когда партбилеты вручали, история интересная случилась. Приехали организованно в райком, собрался полный зал народу — ветераны, комсомол, активисты местные, заслуженные люди — секретарь райкома любил, чтобы не для галочки, чтобы запомнилось мероприятие на всю жизнь. Разделись, значится, в гардеробе, волосы пригладили — и вперед. После, как одеваться стали — бац, ни у кого шапок нет! Сперли. И это — в здании лучшего райкома партии, в самом сердце Киева! И в такой волнительный день! Да и шапки те – так, старье-барахло.

Скандал мог возникнуть жуткий. Да секретарь лично перед каждым извинился, руку пожал. На следующий день на работу звонок: надлежит явиться срочно в райком! Приезжаем, а там в торжественной обстановке, понятно, не в такой, как вчера, новенькие ондатровые шапки вручают, в коробках и с ярлыками. Бесплатно! Вот так! Наши-то были кроличьи, потертые, эти, по указанию секретаря, прямо с базы доставили, где все для начальства выписывалось.

Пока Иван предавался таким приятным воспоминаниям, Валентин уже третий тост провозглашает, как только он умеет, про женщин, которые нас вдохновляют и ради которых мы, ну, в общем, известная песенка в его всегдашнем исполнении. Выпили, как и положено, стоя, локти назад отвели, по-гусарски, женщины — до дна, Ярослава слезу смахнула: хорошо здесь у вас, говорит, мужчины такие интеллигентные. А у нас, говорит, вдруг что не так – бежать надо, куда глаза глядят, не то калекой сделают при первой же возможности. И давай плакать.

- Мне здесь так хорошо с вами, не поверите, уезжать не хочется. Вот мы сегодня ехали сюда, дом там строится, мы его всегда проезжаем, сначала два этажа торчало, теперь – четыре уже. И я бы могла в нем жить…

Видать, уже совсем готова, к Валентину без всякого стеснения жмется, в глаза заглядывает. Он обнял ее за плечи, шепчет что-то. Известное дело, что. Уж по этой бабской части он у нас академик. И как они чувствуют, что надо к нему цепляться, а не кому другому, например. Да ладно, пусть жмется, оно, может, и лучше, они с Натальей останутся.

А наивная, ну, умора! В доме многоэтажном из красного кирпича жить хочет. Да ты знаешь, что там один квадрат стоит больше, чем ты за жизнь заработала. Спрашивает у Валентина:

— Вы в какой палатке, с кем?

— Да случайно я здесь почти, из командировки, в Африке был, вернулся недавно, машину купил. Хотел забрать, ездить на ней, так со станции все на Майдан ушли. Теперь жду… .

— Давайте попросим, скажем – для нужд Майдана! Нам, знаете, вторая машина не помешает, мы бы столько успели, правда, Наташа?

«Вот я всю жизнь мечтал возить твоих бомжей, на Майдан и обратно. Неужели такая наивная? В этом даже шарм какой-то имеется…»

- Что, правда, из самой Африки? Как интересно! Расскажите, как там, жарко?

— Да загар еще не сошел, если хотите, покажу потом.

Это он, значит, намек такой ей тонкий, как бы на пистон приглашает, проверяет ее на вшивость.

— Меня чего же не приглашаешь загар смотреть? — подает Наталья свой медовый голосок.

«Вот дура набитая! Сама на него прыгает, напрашивается. Зачем тебе его загар, ну и хорошо очень, что не тебе будет показывать, мы тогда вдвоем останемся».

— Да я так, чтобы разговор поддержать. Кого мой загар интересует — пожалуйста! Вот скажи, Наталья, ты в партии какой состоишь или просто активистка за идею, я смотрю, здесь вас целая команда.

— Нет, Валя. Не в партии я. Работаю на Троещине, там два места имею, купи-продай. Здесь даже не за идею. Человека одного от несправедливости защищаю. Юлю Тимошенко. Ее Кучма и его прихвостни в тюрягу запроторили, да мы отбили. Я, когда на Лукьяновке, под тюрьмой, стояла, бронхит хронический подхватила, но, поверь, ни капельки не жалко, и теперь тоже. Ведь если что случится — проиграем, например, выпрут нас с Майдана, Юле первой хана. Потому-то и ходим. Я за нее, Валя, любому пасть порву! Осуждаешь?

— Наоборот. Меня всегда восхищали люди, которые без остатка себя за общее дело. Как Иван, например. Я так не могу, увы…

Здесь я уже не выдержал:

— Напрасно, ты, Валентин, на себя наговариваешь! Да ты, может быть, лучше нас всех.

— Может быть. Господа и дамы, предлагаю испить чашу братства и единения. Наливаем сейчас полную кружку, вот так вот. Первый по солнцу пусть выпьет, сколько сможет, и тост скажет самый сокровенный, пить до дна не обязательно, заставлять не будем…

— Это уже хорошо.

— Почему?

— Ясенька, мы же договорились, загар смотрим только по любви. Так что не перебивай, пожалуйста. Выпиваем и каждый о себе расскажет, пятнадцать лет не виделись, или даже больше, а с вами, Ясенька, вообще, первый раз.

Пошел, значит, ее кадрить. Первой выпало Наталье.

— Что рассказывать, братцы мои? Вот замуж собираюсь за болгарина одного, доктор наук, профессор, а красивый какой! Сын у него - спортсмен известный, теннисист. Наверное, перееду туда, там всегда много солнца, море теплое, питание, такая рыбка на обед, вино! Всю жизнь собираюсь-собираюсь, да никак не выскочу. А вот он позвал…

— Ты думаешь, так хорошо замужем?

— Да нет, Яська, знаю, была. Так и одной тоже. Особенно бабе. Ну, а в целом, жизнь не плохая. Когда наша бражка в ЦК распалась, Иван немного помог поначалу, спасибо, тебе, Ваня, потом на «железку» устроилась, недвижимостью немного позанимались, теперь с компаньоном торгуем на рынке. Крутишься, как белка в колесе, света белого не видишь, ни одного светлого пятна в жизни. Ни одной положительной эмоции. Разве что Юля, да наш Майдан, так и то скоро разойдутся все, опять тоска несусветная. Мой тост:

- За Вас, за всех!

Ого! Наталья залпом осушила почти полкружки. К тому же оказалось, что она плачет, и слезы капают на ободок кружки, и на рукав моей куртки, и там их поглощает водоотталкивающая ткань. Я взял у нее кружку, приложился, как положено, рассказывать мне, в принципе, нечего, все по-старому у меня. Не буду же им говорить, что с Васей Чеботарем пролетели из-за неразберихи московских товарищей, теперь работаем в штабе Януковича, а дети наши на Майдан ходят.

— Вас жизнь,- говорю,- разбросала — кого на Троещину, кого в Африку. А я, как был на Банковой, в нашем Белом доме, так там и работаю. И мимо кабинета нашего могу хоть десять раз на дню пройти.

Они – давай смеяться. Ну, я им тогда выдал еще:

— И в шахматы, между прочим, усовершенствовался, дебюты по учебнику разыгрываю, такие позиции ставлю, Валентин, тебе в жизни меня не обыграть. Мою кандидатуру, представьте себе, на председателя федерации Украины выдвигали. Избрали бы, если бы не нынешние времена, сказали: неси деньги, да где же я возьму… Я пью за нашу шайку-лейку, как Валентин сказал, что в белом здании ЦК была тогда, и за те времена!

- Да,- сказал Валентин,- бывали хуже времена, но не было подлей!

— Все скрываешь, Ванечка,— Наталья меня локтем подтолкнула,— пей, Ваня. Ты вот скажи мне, кто в нашей комнате сейчас? И стоит ли там стол Толи Марченко, тот самый, на котором мы с тобой первый раз согрешили, когда Валентин в командировку ездил…

— Молчи, дура, ну зачем ты?

— Что здесь такого? Подумаешь, что было, то было, быльем поросло..— Наталья скорчила Валентину рожу и высунула коричневый от апельсина язык.

Убей меня, не помню, как все вышло! Как ни стараюсь, не получается. Сначала водка пошла не в то горло, во-первых, поперхнулся, предупреждать же надо, и Валентин, во-вторых, как-то странно затих, напрягся. Наталия же совсем косая, видать, не соображает ни фига, нет, чтобы угомониться:

— И то, что Валентина ты обыграешь, и не только в шахматы, - козе понятно! И рога ему наставил!

В общем, не сдержался, ударил я ее по щеке, не очень сильно, чтобы в чувство привести, вменяемой снова стала. Она — раз, и с копыт!

- Ясе передаю кружку:

— Там уже ничего нет, давай долью. Вам на двоих как раз с Валентином осталось.

- Да не буду я пить! Что вы себе позволяете?

Дрожит вся. К Наталье бросилась, что-то шепчет, по волосам гладит. Одно слово: бабы! Как кошки, такие животные…

Валентин молчит, как партизан, хоть бы слово сказал. Я Наталье врезал из-за него, она же такую подлянку... А как все хорошо начиналось!

Яся отхлебнула, как птичка, и опять к Наталье, что-то щебечет ей на ухо.

— Эх вы, я почти влюбилась в вас, вы все развеяли, как дым! Для меня это такое потрясение, я ведь раньше жила, как в полусне, пока Майдан не случился…

Валентин взял у нее кружку:

— Хоть любви у нас не вышло — за любовь!

— Нет, ты расскажи, как жил все это время!— уже я ему.

— Иван! Ну, ты даешь! Совсем наклюкался. Может, рассказать еще, с кем жил? Ты ведь мне не рассказываешь, как у друга женщину отбивал!— он погрозил Наталье пальцем и, обняв за плечи эту Ясю, что-то зашептал ей на ухо. Та все время ржет, как будто он ее за пятки, а не в ухо щекочет! Разом поднялись и ускакали

…Потом Валентин уговорил меня ехать к его другу и смотреть загар, кроме того, он сказал, что в квартире этого друга давно не поливали цветы, и они завяли. Терпеть не могу, когда за цветами не ухаживают. В такси он так прижал меня, что я чуть не лопнула, а он все время целовал в губы. Перед шофером неудобно. Я была в свитере, так он залез туда рукой, снял лифчик и всю дорогу гладил груди, иногда сжимал их, я не представляю, как доехала, руку мою он сразу, как сели в машину, сунул себе под плащ. Лицо у меня горело, как сковородка, щеки пылали, губ не чувствовала.

В квартире цветов, конечно, никаких не нашли, да и то, я это не сразу сообразила, он меня еще на лестнице раздевать стал, потащил в ванную, мы, наверное, час или больше стояли под душем, он всю меня вымыл с мочалкой и мылом тер, старательно так. Я тоже ему спину помыла, а когда повернулась лицом, он меня развернул назад, так первый раз это и случилось. Я сначала голову не собиралась мочить, да как без этого, когда ванная маленькая, и совсем не предназначенная для таких дел. Пришлось руками в стенку упереться – без этого ничего бы у него не получилось.

Когда вышли, он из шкафа бросил чистый пакет белья, я разостлала, простыни свежие, с ярлыком магазинным. После душа, он под конец облил меня какой-то не то водой, не то шампунем, тело стало пахучим и гладким, лечь в такую постель — диван занимал всю комнату — ни с чем не сравнимое блаженство.

Все-таки мужчины в Киеве — не то, что в нашем захолустье, как они умеют женщине сделать хорошо! Могу сказать, что мой Бодя, парень тоже не из последних, так обленился, его в душ отправить — и то проблема. Что же касается постели, то он всегда о себе только и думал. Кончит свое дело — или курит, или газету читает, или сразу спит. С Валентином мы, кстати, тоже мало говорили. Но по другой причине — некогда было, руки и ноги все время заняты. Что значит обходительный мужчина — приятно дело иметь! Честно, никогда не думала, что познакомлюсь когда-нибудь с таким. В первую очередь, заботится о женщине, потом уж о своей выгоде. Спросил только однажды:

— Ты сколько раз кончила?

Я от стеснения сказать не могу, только два пальца ему показываю, на самом-то деле — три.

— Давай еще разок, теперь уже вместе.

И уснули тоже, наверное, вместе. Спали недолго, часа, может, два-три. Слышу, стреляют где-то близко. Вскакиваю, глаза открываю — Валентин бутылку открывает в окно.

— Ярослава, пора пить шампанское!

— Я готова,— говорю.— Хотя, если честно, никогда не пила шампанское под утро.

— На брудершафт!

Выпили, конфетами - «Птичье молоко» - закусили. Голова как воздушная, плывем на нашем корабле, соединившись. Все, как в угаре, но приятном, ни о чем не думаешь, только его сильное тело обнимаешь. Когда немного выдохлись, лежали без сил, я спросила:

— Вы раньше так дружили втроем?

— Кто тебе сказал? Работали вместе. Потом жизнь развела, не виделись триста лет.

- Друг к другу относитесь нежно.

— Ничего себе, страсти, чуть не подрались. Со стороны, оказывается, выглядит нежно.

— Этот Иван – на вид смешной такой, что, кажется, мухи не обидит. А поди ж ты! Когда он ее ударил, я дара речи лишилась. Не знаю, как в таких случаях вести себя. Думала, ты с ним драться сейчас начнешь.

— Не хватало, много чести. Да я, вообще, драться не умею. Думал, Наталья ему засветит.

— Наталья?

— А что? Женщина бывалая, могла бы запросто за себя постоять. Известное дело…

— Ты любил ее?

— Любил? Не помню. Когда-то, давно. В другой жизни. Наверное. Не знаю.

- Что ж, не защитил? Обиделся, что она - с Иваном?

— Выходит, что да.

— Ты не знал? Только сегодня… первый раз…

— Ярослава, я тебя прошу. Ты, когда много говоришь, возбуждаешь у меня желание. Знаешь, какое самое лучшее лекарство от любви?

— Какое же?

— Другая любовь! А-а-а!

— Сумасшедший! Щекотно! Клин клином, да?

— Клин-клин! И еще один клин!

– Хочу это запомнить. На всю жизнь.. Вот только дома, в Луцке, надо будет притворяться, чтобы Бодя мой никогда ни за что ни о чем не догадался, в постели это можно легко заметить…

… Какой стыд! Выставлен полным простофилей. Значит, они оба меня обманывали, еще, наверное, и потешались, как здорово это делают, а я даже не догадываюсь! Что может быть позорнее: ходил перед ними гоголем, павлином хвост распускал, супермен местного разлива, они же трахались прямо в кабинете, у тебя за спиной, ты же еще и лобызался с ними. Все вокруг знали, что Наталья твоя женщина, ты ее привел, а драл ее на самом деле Иван. И кто бы мог подумать? Иван! Сто пятьдесят в кепке и на коньках, немытый вечно, помятый, пропитавшийся запахом козла и «Беломора» вонючего! Это ж какую фантазию надо иметь, чтобы соблазнить такого. В том же, что она была инициатором, сомнений никаких. Да если он приставать стал первый, Наталья его быстро бы на место поставила, умеет это делать, сколько раз с блеском отшивала таких «женихов».

Тогда зачем? Чтобы унизить меня в глазах Ивана? Зачем? И сколько лет скрывали? Какой-то меркантильный интерес — исключено, я ей любые вопросы тогда решал. Вот именно, не обидно, если бы с нужным человеком перепихнулась, за ту же квартиру, например. На здоровье, и сколько надо! А здесь — Иван! Может, у нее патология какая-то, читал, что иногда приступы находят, калеку хочется отодрать, как принцессу какую. Так то мужику, женщины же вряд ли выберут урода с гнилыми зубами, для них витрина много значит. Ну ладно, что случилось, то случилось! Но зачем понадобилось ей сейчас, когда пятнадцать лет прошло и никто ничего не знал, не ведал, обнародовать при всех, что когда-то она дала Ивану на рабочем столе Толи Марченко?

И как бы хорошо ни знал женщин, в голове все равно не укладывается, чем можно объяснить такие поступки. Кто тебя, в конце концов, за язык тянет? Ну, изменила, так молчи себе в тряпочку. Интересно, один раз только или… Про Ивана что-то такое еще сказала, будто он потом, после развала ЦК, помогал ей. Значит, спелись давно. Такого про нее не слышал, болтали мужики, будто бы она работала проводницей и чуть ли не пошла по рукам.

Постой-постой, да она под конец, особенно когда у него начались те неприятности в ЦК, вела себя довольно странно, что-то такое было, сейчас не вспомнить, переменилась, стала уклоняться от встреч, какие-то дела им все время мешали. И Иван, кажется, не так, как всегда себя вел, преувеличено радостно, что ли, как-то с энтузиазмом.

И — догадка, как молния, сверкнула: да она мстила тебе! За все те годы, что ты топтал ее в грязь, унижал бездумно, как трактором переезжал. Рабой бессловесной сделал: кнопку нажал, номер набрал — и раздевайся! Женщины очень чувствительны к такому. Ни ты ее, ни, тем более, она тебя, никто никого не любил, использовали друг друга. Ты ее для удовольствия, она — чтобы не пропасть, выжить. Вот назло рога и наставила. А чтобы обидней было — с Иваном, она прекрасно знала, что ты его презираешь, вместе ведь смеялись над его козлетонством. Даже не обязательно, чтобы ты в курсе, делала для себя, исключительно для внутреннего пользования. Ей, может, так жилось легче, спокойнее.

Ну и хорошо. В том смысле, что сегодня оборвалась последняя ниточка, что связывала меня с той жизнью. В которой я был-таки самым настоящим простофилей, и даже Иван мне запросто наставлял рога с моим же человеком, которого я подобрал почти на улице, помыл-выскоблил и кусок хлеба маслом намазал. Да еще какой кусок в те голодные застойные годы! Она ноги мне мыть должна каждый день до скончания века!

Почему все набекрень? В Африке так гадко себя не чувствовал. Приехал в Киев — жуткий депрессняк. А тут еще друзья подсобили, спасибо большое! Смешно сказать: в сорок четыре года жить не хочется. Будто лодка клюнула носом в песок, оглянулся — кругом выжженная пустыня: ни работы, ни семьи, ни друзей, ни любви. Так, одна лишь видимость. Зря сюда вернулся, ничего хорошего здесь не будет. И никто не ждет. Признайся, втайне хотел встретить и Ивана, мудилу такого, и Наташку, и Альку. Каждый день представлял, как вернусь, выйду на Крест, встречусь с ними, богатый и благополучный, снисходительно спрошу: «Может, денег дать? Разбогатеешь – отдашь». Какой наив!

Но на Ивана, как ни странно, ни злобы, ни ненависти… Кого с удовольствием поколотил бы - Наталью. Не поколотил - вмазал бы один разок от души, как Иван тогда, — и в расчете. Представляю, вдвоем в этой кафешке ее отметелили?

Какая только дурь не лезет в голову, когда пьяный и баба под боком чужая. Ну, заведешь еще одну такую же Ясю, ну две, десять… Сколько тебе еще осталось? Разница в чем — они, бедолаги, не ведают, что их ждет, им все внове, свежак, тебе же все по барабану, давным-давно изъезженная дорожка, знакомы все загогулины, и весь пробег — как бы вхолостую, не задевает даже по касательной, а у них на душе рубцы остаются, и раны потом долго саднят. Возможно, на этой почве и проявляются такие остаточные явления, как сегодня у Натальи.

С другой стороны, не кто иной, как я лично, один из немногих, умеющих угодить, сделать хорошо. Сами мне в этом не раз признавались. Сколько по-настоящему незабываемых минут я им подарил безвозмездно! И брал это, кстати, не из общей кассы, а тратил свое, кровное. К примеру, Яся. Видно даже дилетанту, что я у нее первый мужчина, хотя она два года замужем. Да девушка создана для любви! Кстати, уже просыпается. Продолжим ей праздник, она так хочет этого. Пусть поживет хотя бы два дня по-настоящему, как человек. Как человек или как женщина?

— Яся, просыпайся, любовь моя! Сейчас будем пить шампанское. Как это ночь? Половина шестого утра, самое время. Но сначала под душ! Конечно вместе. Кто же утром под душ ходит по одному, где ты такое видела?

…В это же самое время Наталья проснулась от холода, зуб на зуб не попадает, курточкой укрыл кто-то, так и проспала всю ночь, цыпки по телу. Глянула на часы — мама дорогая! Половина шестого утра, да я же Майдан весь проспала! Вскочила, включила свет — Иван в углу под стулом храпит, в плащ-палатку завернулся, как заяц под елкой в лесу. Какой заяц, козел вонючий, вот кто он! В одну секунду все вчерашнее промелькнуло, словно обухом по голове, наружу полезло, да лучше удавиться, чем с этим жить. Будто на пленке проявилось — и как водку из кружек жрали, и Яська на Валентина вешалась при всех, и как Иван ей вмазал, когда она Валентину все выложила, на себя хотела его переключить. В подсобке тьма кромешная, так бывает только в конце ноября, еще время меняют, идиоты, так что то ли шесть утра, то ли три ночи, не понять без поллитры. Где уж тут рассмотреть, есть ли синяк под глазом, кажется, ничего нет.

Валентин слинял, конечно, с Ярославой, на хате где-то трахаются. Хороша, нечего сказать, все по дому сокрушалась, по мужу — как там, бедный, без меня пропадает, короче, целку из себя строила. Валентин мизинцем поманил, и ее ветром сдуло, какой там муж, к едрене фене!

Почему вчера так глупо вышло? Не надо было столько пить. Хотя не только водка виновата. Правильно говорят, что у пьяного на уме… Стоило увидеть после стольких лет разлуки, мозги перевернулись, голова кругом, себя не помнила, такое несла! Валентин разбудил все дремавшее внутри. Она-то думала, забылось, увяло, выветрилось. Ан нет. Увидела его — и сразу перемкнуло, да улыбнись он только, намекни — на край света, хоть в поезд, хоть полы мыть, хоть землю копать. Только бы с ним, ему служить.

Да ты в своем уме? Замуж собралась, Андрей Павел так красиво ухаживал, в Софию зовет. Блядун этот его мизинца не стоит. Слыхала же про подвиги Валентина — с какой-то малолеткой связался, наркоманкой, вены резали, в ментовке еле образумили, в Африку сбежал. Отец той малолетки, какая-то шишка, чуть не министр, упрятать в тюрягу хотел. Эх, Валька, куда тебя занесло, мало приключений на свою задницу в молодости имел?

Ну и она, под стать, просто супер. Во-первых, сколько надо иметь ума, чтобы такого мужика, как Валентин, променять на Ивана? Ну, хорошо, случилось. Так мужики друг другу не разболтали, сама по пьяни распатякала все. Вот какая я молодец, и с тем спала, и тому на столе давала! И, главное, на хрена при Ясе рассказывать? Да проболтайся она, когда были бы втроем, может, только посмеялись, подумаешь, шведская семья. Здесь же еще эта Яся — молодое мясо. Вот он ее и сгреб, чтобы тебе больнее. Как они теперь с Ярославой встречаться будут, в глаза смотреть?

А к Валентину путь заказан. Ну и хрен с ним, подумаешь! Мужиков сейчас полно, здоровые, как на подбор, накачанные, молодые, все при них. Сколько раз хотела на Труханов поехать или в Гидропарк, на пляж, подставиться пловцу какому-нибудь. Пусть только кошмар весь этот кончится, в мае обязательно съездит. Купальник французский зря, что ли, покупала? И фигура у нее — ни одной складочки, никакого целюлита, как была секс-бомбой в теле, такие мужчинам очень нравятся. Правда, сколько киснуть можно, жизнь-то проходит! Кроме своей Троещины вонючей, ничего не видит!

А вчера — ну что вчера, спьяну болтала, по морде получила, будем считать, по делу. Это она так с прошлым расставалась, теперь уж точно не осталось ниточки, которая связывала бы ее с той давнишней жизнью, с Валентином, Иваном, отношениями, что так переплелись и даже запутались, трудно разобраться. И жалко, что все прошло, протерлось до дыр, встретились — чужие ведь люди совсем. Кто же по увядшей молодости не тоскует, не плачет? Неохота в старуху превращаться, когда вокруг жизнь таким фонтаном хлещет, столько новых вариантов вокруг, когда у красавчика Валентина даже волоска седого нет и баб мнет, как молодой!

Ему завидовать, впрочем, не стоит — ну год, три, пять — и ку-ку, привет! И без того не просто, как ни хорохорится, — кругом один, глаза грустные, затравленные. Жизнь его по головке не гладила. Тянулся, как мог, а остался у разбитого корыта.

Выпить что ли, тоска зеленая, не хватало еще, чтобы депрессняк накрыл! Она налила водки, стакан перед этим долго споласкивала в раковине, горячей воды, понятно, нет. Прихватила со стола огурец, вышла на крыльцо. Светало. С Майдана долетели звуки музыки, какая-то пальба — то ли петарды, то ли хлопушки, новогодние декорации, вспомнила, как вчера елку наряжали оранжевыми игрушками. Время летит ужасно, вот скоро Новый год, ее сорокапятилетие, юбилей. Уехать бы куда, ведь на работе, на рынке, стол накрывать придется. Вот шаровики порадуются! Накось, выкуси! В Болгарию уедет, с Андреем справит и с его сыном Константином.

Закурила на крыльце и расплакалась. Какой Андрей, какой Константин — фантазии все, химеры. И кто такие даты отмечает, через пять лет — полтинник, жизнь прошла, ужас! Видно, до конца дней будет в одиночестве себе постель греть, суждено так.

Дым с Майдана от костров и буржуек, уносимый ветром, медленно плыл по небу, с Крещатика плавно подымался вверх, на Прорезную, и дальше, через Пушкинскую, до бульвара Шевченко. С неба сыпала противная мелкая крупа. Падая на замерзшую землю, она смешно подскакивала, казалось, слышно тихий звон от ударов об асфальт. Подтаявший снег похож на талый сахар в блюдце. Все-таки за ночь промерзло, и отсюда, сверху, лужи казались усыпанными битым стеклом.

На деревья и кусты в маленьком скверике, где они так любили сидеть и пить пиво, выпал сине-белый иней. Под кустами лежали собаки, перемазанные инеем, натурально вписываясь в киевской поздней осени пейзаж. Отсюда, с холма, они походили на статуэтки, что стояли в витрине центрального универмага, только те были оранжевого цвета.

На Майдане снова громыхнуло, музыка и крики стихли. Кто-то резко, быстро затараторил в микрофон. Слов не разобрать, только рокот. Не война ли там настоящая, не Кучма ли войска ввел – ума хватит? Говорили ведь, что со стороны Василькова российский спецназ надвигается, вроде заблокировали, но надолго ли? Пора будить Ивана. Хлопнула дверь парадного, выбежали два милиционера, подозрительно косясь на Наталью.

— Милиция с народом!— поприветствовала их Наталья.

Менты, ничего не ответив, скрылись за углом. Она посмотрела им вслед. Елки! Отсюда прекрасно вырисовывалось здание, где когда-то сидело все начальство железной дороги, куда ее привела Нинка Толкачева, затолкала в кабинет Прокопенко Ивана, как же его, Семеныча, что ли, тот назначил ей свидание на съемной квартире.

Десять минут позора — и ваш вопрос решен положительно. Он так потом, после всего, ей и сказал:

- Ваш вопрос решен положительно. – И после небольшой паузы:
Вам отказали.

Это шутка у него такая, номенклатурная.

Память у Натальи избирательная. Вот квартиру помнит прекрасно, и кресло, стоявшее ножками на плинтусе. Когда он ее обнял и поцеловал, ножки соскользнули на пол, будто кресло падает, это продолжалось всего несколько секунд, но хватило, чтобы оба вздрогнули. Как часто бывает, одной такой мелочи оказалось достаточно, чтобы вполне объяснимое напряжение исчезло, установились непринужденные, легкие, почти дружеские отношения. Ей хотелось все время смеяться. Она еле сдержалась, когда уже разделась и он из другой комнаты вышел к ней в плавках. Они еще больше подчеркивали начальственный животик. Все сохранилось, а вот отчество стерлось, хотя звала она его и в постели по отчеству. Только имя — Иван. Что тот Иван, что этот.

Подруга! Кончай ностальгировать, пора что-то предпринимать, как-то домой добираться. А это чудо оставлять здесь, пока не проспится окончательно? А ключи кто девкам отдаст — на восемь на работу придут? Так что же теперь, на Майдан не идти?

Этот дым, клубящийся над Прорезной, никаких положительных эмоций не вызывает, все какая-то ахинея вспоминается, дурные мысли в голову лезут, не способствуют… Чему? Ничему не способствуют!

— Иван, вставай! Поднимайся, утро уже, люди сейчас придут, магазин открывается!

— Да отстань ты, мало вчера получила? Еще хочешь?

— Во-во, ты только это и умеешь! Что за вода, ты там случайно не обоссался?

— Нет, ты точно у меня схлопочешь. Где, кстати, здесь умыться?

— Может, тебе еще и опохмелиться? За углом раковина, там и туалет.

— Похмелиться хорошо бы, да на работу идти. А у тебя есть что, осталось?

— Так ты ж на работу собрался. Ладно, иди, налью. Закусывать будешь?

— Нет, я лучше закурю. Ты чего не похмеляешься? Или уже, в одиночку?

— Да и я тоже немного выпью с тобой. Плесни граммульку.

— Ты извини, Наталья, что я тебя… Пьяный, зараза, был, потому и…

— Ладно, за все хорошее!

— Хорошее? Где оно, хорошее? На Майдане?

— Ты опять начинаешь, не можешь без скандала, да еще с утра!

— Не знаешь, когда это все кончится? Долго еще стоять будут, людям мешать?

— Пока Кучму и его банду не победим.

— Значит, долго, всю жизнь.

— Нам некуда спешить, понял? Сколько надо, столько и простоим. Юля сказала вчера…

— Какая Юля, ее, по-моему, Ясей звали.

— Ты, блин, все мозги пропил. Юля Тимошенко! Лидер наш! Королева революции! Все Яся снится, на молодое мясо потянуло?

— И что тебе та Юля сдалася? И этот Майдан? Думаешь, что-то изменится, если Кучмы не будет?

— Придурок ты, Ваня, и не лечишься! Да все изменится, мы будем жить в прекрасной стране! Ты хоть это понимаешь?

— Слушай, Наталья, я тебя прошу, не ори ты так, у меня голова болит. Налей лучше немножко, там что-то осталось? Я же не против.

— Не против чего?

— Ну, что мы будем жить в прекрасной стране. Если ты так хочешь…

В дверь постучали. – Жаль, на самом интересном месте прервали, – подумала Наталья. А Иван этот хоть и коммунист, но его запросто сагитировать можно. Какой-то он нестойкий, не уверенный в своих убеждениях. Может, хочет жить в прекрасной стране?

Когда они курили на улице, из парадного, что напротив, чинно вышли, даже выплыли необъятных размеров муж и жена, роскошная пара – он в богатой дорогой дубленке, она в норковой шубе до пят, оба в дорогих меховых шапках, важно прошествовали к припаркованному «Мерседесу». Донеслись обрывки фраз:

— Я же тебе говорила, на том Майдане одни бомжи собираются, а сюда, к нам в подъезд, ходят нужду справлять!

— Безобразие! И когда только это кончится?

На улице, тем временем, светлело, прояснялось.

АЛЯ

Проснулась еле живая. Малорослые уроды с копьями и на лошадях низкой посадки, больше напоминающие ослов или коней Пржевальского, скачут с саблями наперевес. У некоторых в руках топорики. Тоже, кстати, небольшие, да если по шее достанут — голова запрыгает по траве, как футбольный мяч. Понаблюдать такую игру он-лайн. Интересно, снится или на самом деле? Потом поняла — это спинка кровати из красного дерева, барельеф такой высечен. Не хило, совсем не хило! Где это я? Ясно, не у себя в квартире, на Сковороды. И не у Валентина на хазе, на Горького. Вот где лафа! Вдвоем в постели, простыня, как парус на волне в ветреную погоду. Жаль, недолго музыка играла. Где сейчас милый ее сердцу Валентин, которого она с таким блеском подцепила на той презентации банка? Как пережил весь этот кошмар? Сколько ни пыталась пробить, вычислить — без толку. Одни говорят, в Африку на заработки уехал, другие — в Москву, даже в Израиль, на ПМЖ. Да разве ж он еврей? Алька точно знает, что нет.

И, понятно уже, что не в мастерской Юрика Сергиенко, которому в последнее время позирует за небольшое материальное вознаграждение. И не только, конечно, позирует. Неплохой он парень, Юрик, но друзья у него те еще. Все какие-то неухоженные, неопрятные, ботинки нечищеные, носки пахнут, ноги не моют, что ли? Пьют ввосьмером из одного стакана, в котором и краски разводят. На каком-то этапе она стала опасаться за ними пить и докуривать сигареты, такие эти ребята негигиеничные. Юрик успокаивал: зараза к заразе не пристанет. Видела бы няня все это! И не скажешь, что совсем опустившиеся люди, но неприятно! Да и откуда в Юркиной мастерской такая кровать, сексодром на шестерых, постель атласная, как у них дома, английская, роскошная.

Еще из интересного: она одна, но голая, без ночнушки, белья и одежды тоже не наблюдается, обычно, если одна, никогда не спит нагишом. Что сие означает? Что был кто-то с ней, да весь вышел.

Напротив кровати — большое трюмо, видимо, чтобы наблюдать, как все происходит в самые заветные мгновения. Неплохо-неплохо. Зубы почистить бы не мешало, и кофе горячего в постель. Или лучше в чашку? Но пока одежда не найдется, как выйти? Может, покричать? Эй, люди, где вы?! С добрым утром, страна!

Где-то сзади и сверху то ли прогрохотало, то ли прогромыхало, протяжно, со звоном. Ведь позади кровати окно, это хорошо, ну-ка… Абсолютно незнакомый пейзаж, надо же! Не похоже, чтобы Киев, вот в чем дело. Да ее, кажется, в лес занесло! Вон сосны какие, корабельные, в снегу все, и плавно так снежинки, как в кино, крутятся. Приятно, голова успокаивается. Сугробы кругом, узкая полоска расчищена, похоже, грейдером. Кормушка на дереве, хлеб, семечки для птичек-синичек. Больно на Кончу смахивает. Точно, дача! Или коттедж, как теперь говорят. У них ведь тоже была, служебная, у бати. Пока работал…

Прокашлялась, чтобы громче получилось. В это время дверь отворилась – на пороге незнакомый молодой человек.

— Доброе утро, Алевтина. Ваша одежда. Шеф приглашает к завтраку через двадцать минут.

— Спасибо.

Дверь так же неожиданно закрылась. Слуга, что ли, метрдотель? Шеф? Офис? Белье постирано и поглажено! Видно, дело дрянь! Это ж надо так напиться, чтобы абсолютно ничего не помнить! Пора завязывать. Хорошо, сумка висит на стуле, косметичка и все такое. Села лицом к окну, но не к тому, в которое глядела из постели, к другому, на противоположной стороне. Сосны вокруг да ели, какой-то замок на горе. Точно дачи! Элитный поселок, вон и забор корпоративный и фонтан с бассейном закрытым, снегу везде понасыпало.

Достала зеркальце, лицо усталое, несвежее, ничего, сейчас поправим. Подошла к трюмо, привстала на цыпочки, будто на каблуках, повернулась в профиль — точеная фигурка, недаром пять лет танцами в школе занималась, темные волосы, короткая стрижка, темно-коричневые глаза, улыбнулась тонкими чувственными губами — зубы ровные, один в один, светятся в темноте, кожа смуглая, ну и грудь — убойный козырь: третий номер. Когда раздевается или на пляже, мужики таращатся: секс-бомба идет!

Ее в институте сокурсники моделькой дразнили. Марафет навела быстро, автоматом, как мало надо, чтобы снова быть собой довольной, любить себя! Довольна. Потянулась к мобильнику — без четверти десять, тринадцатое февраля. Неслабо! И как обухом по голове — тринадцатое! Февраля! Лоттар приезжает! Ей же надо встретить, разместить, и с ребятами… Ответственный день какой, всю зиму готовились, надо же! Рейс в 13.20. Но как же выпутаться отсюда, с этой дачи? Пиликнул мобильник.

— Алло!

— Алена?

— Да, приветик.

— У тебя все по плану? Что-то не могли дозвониться к тебе.

— Работы много, готовлюсь в Борисполь. Ждите сигнала, как договорились.

В дверь постучали.

— Ну все, я не могу больше говорить. Пока.

На пороге стоял приземистый мужик, что в длину, что в ширину, того возраста, о котором в объявлениях раздела «Жду тебя» пишут: молодой человек от 36 до 45 лет. Типичный папик, из тех, кто когда-то носил красные пиджаки. На шее, поверх свитера, золотая цепочка с крестом. Бывший бандит, ныне топ-менеджер, с распальцовкой. Конечно, джип, конечно, охрана, две домработницы, брошенная жена с детьми. Живет с секретаршей, которая вечно канючит про штамп в паспорте, все осточертело, сбегает на дачу, мечтает что-то изменить, мужские силы тают. Эх, любовницу бы завести, вдвое моложе, гимнастку или другую какую спортсменку, чтобы обновляла, реабилитировала.

Постой-постой, он же вчера снял меня в кабаке, куда я зашла, якобы случайно, кофе выпить у стойки, чуть под конец с местными оторвами не подралась. Обрывки давешнего вечера проносились в воспаленном, еще не отошедшем от алкогольного стресса мозгу, как в калейдоскопе или компьютере каком, чтобы сразу же сгореть. Но вот имя, его имя хорошо бы вспомнить, вернуть, вспомнить, как зовут этого нового возлюбленного.

— Алевтина, ты готова к завтраку?

Так ее редко кто называл. Значит, она сама представилась? Сплошная угадайка. И на «ты»…

— Да, дорогой, только руки помыть бы.

— По коридору налево. Я тебя жду внизу.

Дымился кофе, икра, бутерброды, фрукты. «Дорогой» пил чай. Зеленый, без сахара, но с медом. Подавальщица ушла.

— Тебе здесь нравится?

— Просто супер.

— Вечером приедем сюда?

— Почему нет? Я только освобожусь сегодня поздно, давай тебе позвоню.

— Я тебе дам визитку, сейчас, только номер мобильника напишу. Часов в шесть освободишься?

— Да, дорогой.

Вот и визитка. Климук Виктор Дмитриевич… Первый заместитель главы правления страховой кампании «Дельта». Что ж, кое-что проясняется.

— Тебе вчера понравилось?

— Очень. А тебе?

— Может, поужинаем сегодня здесь, по-домашнему, не поедем в ресторан, отдохнем, побудем вдвоем. Как ты?

— Отличная идея, милый!

— Ну что, пора ехать. Тебя куда отвезти?

— Ты знаешь, мне надо в Борисполь, в аэропорт, встречаю нашего партнера из Кельна.

— Да, помню, ты вчера говорила.

Говорила? Вчера? Интересно, что еще успела наболтать?

— Если не возражаешь, тебя мой охранник довезет, я уже в цейтноте.

— Ну что ты, конечно. Большое спасибо тебе за все, ты мне так помог!

— Это я в долгу… Я просто на свет родился второй раз, начинаю пробуждаться!

— Не спеши, медведи зимой любят поспать, отдохнуть.

— Вот мы вечером и займемся этим, если не возражаешь.

— Я? Да я мечтаю об этом!

— И я! Как классно! До вечера, дай поцелую!

Уехал, слава Богу! Интересная ситуация. Можно сюда вернуться, место как бы специально придуманное для отсидки, кто здесь, в лесу, искать станет? Да и лох – сразу видно, такого наколоть, раз плюнуть. Почему же ничего не помню, отшибло все, что вчера было? Раньше-то хоть постель помнила, а сейчас, когда в таком состоянии, даже если целый полк пилить будет, ни фига не почувствую. Пора завязывать, Алька! Это такой звонок, что ты на грани самой настоящей деградации. Ого, какие страсти-мордасти, а ну, не раскисать, да еще в такой важный день!

— Алевтина, мы можем ехать. Меня зовут Геннадий, служба охраны Виктора Дмитриевича.

— Геннадий? Очень приятно. Можно, я еще кофе выпью?

— Конечно, без проблем.

Парень-то какой! Он не только поведет, понесет машину на вытянутых руках! И как смотрит… Как? Как все мужики? Изменить этому Виктору с его охранником хочешь? Нет, не то. Все это может пригодиться, и хозяин Виктор, и этот Геннадий, надо обязательно союзника заиметь. Ясно и то, что место хозяйки в этих хоромах, кажется, вакантно. Почему бы на время его не занять? Что касается этого парня — Геннадия, Гены — то его можно бы использовать на все сто, ведь он с транспортом и запросто может помочь в нашем деле.
Так она себе что-то придумывала, чтобы логика хоть какая-то вязалась. Но себя-то не обманешь. Все проще простого. После таких запоев, особенно по утрам, ей, как утренний кофе, как воздух, как зубная щетка, нужен мужчина, иначе она будет мучиться целый день, пока не поправит здоровье таким вот женским способом.

— Геннадий, вы не могли бы меня проводить в комнату, что-то голова закружилась, полежу немного.

— Прошу вас, Алевтина. Осторожнее, пожалуйста. Наверное, кофе перепила. Сердце?

— Голова кружится. Сделайте холодный компресс. Нет, лучше дайте сюда руку. У вас должна быть хорошая энергетика. Расстегните мне блузку, пожалуйста…

— Сколько пуговиц? Может ее лучше вообще снять, чтобы не помялась?

— Я не замерзну?

— Что вы, я позабочусь, если желаете.

Когда все кончилось, и она лежала у него головой на плече, он спросил:

— Так мы едем?

— Обязательно! Ты меня вернул к жизни, я совсем никакая была. С тобой так хорошо, может, только один человек был, с которым так же.

— Любила его?

— Жутко! Сама не знаю, как. Наверное, души настроены на общую волну. Так бывает?

— У меня ни разу, но слышал, когда программы совпадают…

— Мы с тобой программы свои выполнили?

— Мне кажется, надо еще раз проверить. Продолжим, ты очень торопишься?

— В этом деле я спешить ненавижу!

В аэропорт они приехали за полчаса до посадки самолета из Франкфурта.

— Хочу посоветоваться, Гена. У тебя есть для меня время, часа четыре, например?

— Что надо сделать?

— Отвезти меня в Киев с этим иностранцем и там подождать, пока он устроится, мы его на корпоративной квартире селим и отвозим в офис…

— Я с удовольствием отвезу и с тобой побуду, только обязательно с шефом согласовать. Такие отлучки без его ведома у нас не приняты.

— Мне ему позвонить, как ты думаешь?

— Непременно!. Пойми, мне нельзя. С чего это вдруг охрана звонит? Но если все уладишь, я в твоем распоряжении. Звонить Виктору Дмитриевичу надо сейчас, мы и так время потеряли. Он не откажет.

— Ты жалеешь, что время потерял зря?

— О чем ты? Я волнуюсь, это так для меня неожиданно. Понимаешь, шеф очень щепетилен в таких вещах, дотошный, педант, одним словом. Все простить может, но без обмана. У него пунктик на этот счет, не терпит, когда его лохом выставляют.

— Спасибо, что сказал. Мотаю на ус. Что касается наших отношений, тоже все ясно. Мой телефон запиши, пожалуйста. Если надо будет, звони. Для тебя я всегда готова. Ну что, набираем шефа? Алло! Виктор Дмитриевич! Это Алевтина. Здесь такое дело. Мы в аэропорту, с самолетом всякие нюансы, с таможней. Не мог бы ты разрешить, чтобы я нашего гостя на этой же машине в офис отвезла? Да, сейчас даю трубку.

— Да, шеф. В аэропорту. Все нормально. Конечно. Есть. Бу-сделано. До встречи, шеф. Передаю трубку.

— Алло! Спасибо большое. Целую. И я тоже соскучилась. До скорого.

— Ну вот и славненько! Когда у нас этот борт прибывает?

— Спасибо, Гена. Все,побежала. Ты здесь стоишь? Чао-какао!

Лоттар Хофман — невысокий мужчина сорока двух лет, с ярко выраженными залысинами, которые разбавлялись редкими белесо-седыми космами по бокам головы, в больших роговых очках, держа шапку-пирожок в одной руке и дорожный кейс в другой, стоял в очереди на паспортный контроль в лабиринтах аэропорта «Борисполь».

В Киев по делам фирмы он приезжал третий раз, поэтому процедура была ему хорошо знакома. В самолете он познакомился с Марком, летевшим из Штатов в Украину, откуда в начале 90-х выехал на ПМЖ сначала в Германию, в Штуттгарт, позже перебрался в США, штат Филадельфия. Марк говорил по-немецки, так что скучать в самолете не пришлось. Они вместе вышли, сели в автобус, их привезли сюда, к пунктам пересечения границы, но потом толпа разъединила, развела в связи с чем они потеряли друг друга.

Медленно двигаясь в очереди, Лоттар еще раз прокручивал в голове план действий. Итак, сейчас его должна встретить Алена, переводчица, с которой его связывали не только деловые отношения. Впрочем, такие отношения у него легко завязывались не только в Киеве, Днепропетровске, Запорожье, куда время от времени он наезжал в командировки, но и в таких экзотических странах, как Таиланд или Южная Корея, где ему раз в год приходилось бывать по делам фирмы. За это, собственно, он и любил дальние поездки, которые сулили новые интересные приключения.

И хотя Лоттар был далеко не красавец, с коротенькими рыжеволосыми ножками тридцать седьмого дамского размера, а все тело усыпано бурыми веснушками, для командировочной любви это не служило помехой. Главное, чтобы марок, теперь евро, в кошельке хватало, остальное во всех гостиницах мира стандартно: вечерние посиделки с коктейлями в лобби-баре, куда подтягивались постоянные посетительницы, пара-тройка знакомых фраз. Не больше пяти минут, по-деловому. После того, как сделка заключалась, очередная пара шествовала мимо зевающего портье в номер. С портье расплачивалась девушка.

Так Лоттар когда-то познакомился с Аленой. Он тогда приехал в Киев, да и, вообще, в Украину первый раз, было это за год до оранжевой революции. Фирма переводчицей не обеспечивала, языка он не знал, и коллега, часто ездивший в Москву, посоветовал подыскать переводчицу из числа отельных проституток. «Что ты, знаешь, сколько их там с высшим образованием, любая специальность, и со знанием языка многие…»

И действительно, в первый же вечер, в гостинице «Русь», где Лоттар остановился, стоило ему заговорить по-немецки, как из стайки девушек, изо всех сил изображавших равнодушие ко всему, что происходит в холле, тем не менее, фиксирующих каждый эпизод, отделились две, и завязался ни к чему не обязывающий разговор. Он выбрал ту, что знала язык лучше. И не пожалел ни разу — ни в постели, ни во время переговоров. И заплатил за работу, смешно сказать, за два дня восемьдесят марок. Тогда, как ночь любви обошлась в сто двадцать.

Итак, Алена его встречает и они едут в снятую квартиру, так договорились в прошлый раз, чтобы не тратить деньги на дорогущий отель. Лоттар подгадал, чтобы сегодня делами больше не заниматься - отдых с Аленой, променад по Крещатику, романтический ужин в ресторане, ночь, заполненная до краев любовью. В накладном кармане пальто волнующе поскрипывали упаковки презервативов. Вспомнил, как когда-то в Таиланде, первый раз, ему не хватило, и негде купить, там по этому профилю целая мафия работает, создает искусственный дефицит, чтобы спекулировать.

Значит, сегодня полнейшая релаксация. Настоящая работа начнется только завтра, день обещает быть напряженным — встреча с чиновниками из киевской мэрии и переговоры на заводе, часть площадей которого фирма собирается взять в долгосрочную аренду. Вот здесь талант Алены-переводчицы пригодится несомненно. Так же, кстати, как и сегодня ночью — ее талант любовницы. А исполняет она превосходно. Вечером они садятся в поезд и едут на день в Днепропетровск, две суперважные встречи, переезд в Киев, и тем же днем отлет на родину, во Франкфурт. Вот в каких условиях приходится работать: всего одна ночь!

Лоттар, близоруко щурясь, вышел в толпу встречающих, беспомощно оглядывался в поисках Алены. Впереди замаячило ярко-красное пятно на фоне невзрачных серо-черных курток и пальто. Она! Красная разлетайка стремительно неслась на него, прорезая толпу, многие оглядывались на ее статную фигуру, такую красоту трудно не заметить. Лоттар успел порадоваться своему выбору, прежде чем она его крепко обняла за шею и поцеловала в губы.

— Привет, Люсик, как я рада!

Так у них повелось с первой ночи: она называла его Люсиком, он ее — Аленой.

— Я тоже рад! — он перевел тележку с багажом, чтобы она им не мешала.— Ты с транспортом?

— Конечно. Полетели?

На улице у выхода столкнулись с тем Марком из Филадельфии.

— Вы с машиной, Лоттар, подвезете?

— Познакомься, Алена, это Марк из Филадельфии, вместе летели. Поможем ему?

— Вообще-то я из Подола. Жданова, угол Братской, знаете? Мне бы в центр, в гостиницу «Днепр»…

— Нет теперь Жданова, есть Сагайдачного. Слыхали про такого? Гетьман наш, украинский, не путать с Саксаганским. Что ж, нет проблем, поехали.

«Где ты взялся на мою голову, пидар несчастный, нежелательный свидетель, обдумать все надо. Так еще вези на шармака!»

— Геннадий, будьте добры, сначала в гостиницу «Днепр»,— попросила Алена, удобно усаживаясь на переднем сиденье, которое галантные мужчины ей уступили. Впрочем, здесь распоряжалась она.

— Как вам наша киевская погодка?

— Точь-в-точь, как в Филадельфии, столько снега намело!

— Во Франкфурте густой туман, плюсовая температура, некоторые рейсы отменяют даже.

— Ну, это нам не подходит. Сейчас приедем, расселимся, прикинем завтрашний день.

— Да, в этот раз работы много, как никогда.

— У вас, вернее, у нас, говорят: работы непочатый край. Верно?

— В самую точку!— Алька перехватила осуждающий взгляд водителя и хитро ему подмигнула своими блядскими глазами.

Конечно, этот болтун Марк из Филадельфии, так неожиданно свалившийся ей на голову,— совершенно некстати. Аля немного успокоилась, когда поняла, что они никак не связаны между собой, ее Люсик и этот подольский еврей, обычное дорожное знакомство, тем более, если бы и захотели встретиться еще раз, не получилось. Времени у Лоттара нет совершенно. А снег все шел и шел, уже тринадцатое февраля, и эта зима начинала раздражать…

Вот и «Днепр». Аля выходить из машины не стала. Во-первых, много чести, во-вторых, запросто можно встретить кого-то, на этой точке она когда-то начинала, еще студенткой, доили интуристов, мелкая фарца, потом и проституция потихоньку пошла. Пока мужчины обменивались визитками на улице, что тоже не очень клево, надо будет не забыть забрать, она взяла за руку Геннадия, погладила:

— Так скучаю по тебе!

— У нас еще будет что-то?

— Конечно! И гораздо слаще, чем было! Обещаю. Ты вот что, Гена, нас на Горького, как высадишь, развернись и ожидай на противоположной стороне бульварчика, а я минут через двадцать выйду, чтобы время не терять, и поедем.

Так она предполагала. Но вышло все по-другому. Лоттар оказался таким тошнотворным, ужас! Сначала детально уточнили программу, проговорили все, что им предстоит, встречи — когда, кто будет, все ли предупреждены и т.д. Аля терпеливо рассказывала, под запись, ворчала: да что ты от руки, у меня все компьютерные распечатки есть, папка скомплектована… Ничего не хотел слушать, зря только теряли время. Тем более, что у нее ничего не было, и этот Люсик немало бы удивился, узнав, что ни одной встречи она не запланировала. Наконец, он пошел в душ. Мылся всегда один, не любил, когда рядом в душе женщина. Неприятно щелкнул замок. Закрывается, падло! Алька по-быстрому разостлала постель, специально в ЦУМе купила позавчера новенькие простыни, с ярлыками. Может, хоть постель его успокоит, квартира понравилась не очень. «Да что тебе жить здесь годами, одну-две ночи переспать, и я рядом буду, милый!»

Она рассчитывала, это все затянется ненадолго, даст ему по-быстрому — и с концами! Не тут-то было! Сначала ласки этого козла рыжего пришлось терпеть, во всем угождать, хорошо хоть минет с презервативом, но все равно неприятно. Ну, и потом сам процесс. «Точно, виагру принимает, козел, уже полчаса прошло, и как она не извивается, он не кончает никак, а там машина ждет, ребята… Наконец-то! Кончил, кажется. Второй раз не сподобится, мы и так спешим…».

— Я в ванную.

— Давай, я за тобой.

На мобильнике номер пробит раньше, своей очереди дожидался. Она нажала кнопку. И почти тут же — звонок в дверь. Видимо, на лестнице стояли, ждали, проклиная ее. Бросилась открывать. Хоть дверь в ванную не закрыл на защелку, в этот раз, расслабился, повезло!

Пацаны вскочили, у Витьки в руках топорик для рубки мяса, где только раздобыл. У Женьки — молоток, которым обычно отбивали отбивные у них дома, с обратной стороны. И это все? Ну, блин, придурки. Она дверь в ванную распахнула так, чтобы ее саму не видно было, ну и началось. Крик, мат, стон, упал кто-то, да бейте же сильнее, чтобы не встал больше. Так и не подмылась из-за этого козла, здесь же одна ванная!

Но делать нечего, простынею вытерлась, сама-то тоже кончила, оделась быстро, как солдат по тревоге — и по карманам шманать! Портмоне заметила, где держит, несколько раз в аэропорту вынимал, вот оно, родимое, паспорт, документы, карточка «Виза Голд» — себе в сумочку, в потайное отделение, быстро, деньги — 625 евро. Всего-то? Должны где-то еще быть. Из багажа что? Фотоаппарат не очень новый, ручка в футляре, «Паркер», — все себе. Кулончик золотой, упакованный как подарок. Не мне ли за ратный труд? Ну а кому же еще!

— Алька! Кажется, готов!

— Так готов или кажется?

— Готов!

— Берите вещи, сматывайтесь. Ночью придете, часа в два, чтобы никто не слыхал, расчлените труп, в кульках вынесете. По городу разбросаете, только не в одно место. И ножи хорошие купите, не жлобитесь!. Вот вам гонорар, по двести евро. И мне двести двадцать пять, за моральный ущерб. Багаж, вещи себе заберете. Поищите хорошенько, бабки должны быть. Документы сожжете, следа не должно остаться. Крови много в ванной? Помыть все!

— По двести евро?! Ты что, нас за падло держишь? Да я за сто евро…

— Не шебурши. Посмотрите, может еще найдете. У меня времени нет искать, как следует. Вот еще фотик возьмите, цифровой, загоните.

«Такая я дура, чтобы им про кредитную карту сказать…»

— Ты, Алька, нам лапшу не вешай. С тебя как минимум по штуке баксов нам. Заварила всю эту канитель, а чувак пустой оказался! Чтобы через неделю бабки были, иначе на счетчик поставим.

— Кто поставит? Ты? Видели, с кем я приехала? Телохранитель мой, новый поклонник выделил. Я и так вам все отдала честно, что было. Найдем еще бабки, поделим. Некогда с вами торговаться, ждет машина, я теперь в Конче, на даче трехэтажной, хозяйничаю. Скоро ее брать будем. Там, мальчики, на всю жизнь хватит! Все, пока! Чао-какао!

ЯНВАРЬ, 2006

В метро случайно подслушала анекдот: «Одно греет – москалям холоднее». Это ж надо, подумала, какие чудеса в Киеве происходят. Декабрь – теплынь, как осенью, на Новый год сколько лет подряд снегу не выпросишь, только дождь и туман. А на Крещенье, как по заказу, - морозы лютые, не продохнуть. Прогнозы неутешительные: до конца марта теперь такая холодрыга продержится. Раньше в Киев, как на курорт ездили, из той же России - в селах на Десне семьями с детьми маленькими селились за копейки, вода с йодом, молочко парное, яйца, сметана, масло, овощи-фрукты. А воздух какой! После Чернобыля – как отрезало.

Климат поменялся – на месяц все сдвинулось. Днепр сковало, про озера и заливы и говорить нечего. Если посчитать, получится, что осень и зима теперь больше, чем полгода занимают. Лета же того – с гулькин нос. А она помнит, как пацаны второго мая уже в Днепре купались, после девятого – и девки пробовали воду. Весь октябрь теплынь, в сентябре же – просто лето, на Труханове в палатке ночевали. Куда все подевалось, кому мешало?

Давно подмечено: чем хуже жизнь складывается и больше терпеть приходится, преодолевать, тем больше люди ерничают, ехидничают, высмеивают все вокруг и себя в том числе, но беззлобно, не обидно, так что никто не дуется. Сколько после взрыва реактора анекдотов про радиацию гуляло! Такая, видно, у нас, хохлов, защитная реакция на все жизненные и природные катаклизмы. А что – кто водкой горькую глушит, кто - слезами, кто – юмором. Да, после Чернобыля, страшно подумать, 20 лет минуло!

И сегодня, кстати, 20-е число. 20 января 2006 года. Когда из дому выходила, на градусник глянула, что у консьержки внизу висит, – мама дорогая! Да с непривычки и не разобрать, куда это ртуть упала: то ли двадцать, нет, двадцать пять! Ночью за тридцать прыгало!

- Вот и наступил конец света! - приветствовала Наталью консьержка.- Говорят, сто лет назад, с 1906-го года Киев холодов таких не знал.

Когда позавчера по телику смотрела в новостях московские ужасы, подумала: и к нам ведь скоро должно дойти. Всегда так: если в Москве дождь, через два-три дня до Киева обязательно достанет. Диктор, между тем, вместо того, чтобы предупреждать о надвигающейся беде, безмятежно подтрунивал над северными соседями, которые, по его словам, «померзли, як цуцики». Вероятно, в его понимании, это считалось верхом остроумия.

На улице даже не морозильник, в нем, должно быть, теплее. Дорогу, понятно, никто месяца два не расчищал, сотни людей угрюмо брели сквозь снежные заносы к автобусной остановке. «Как в кино про ссыльных и Магадан» - подумала Наталья. На остановке - столпотворение. Многие пытаются тормознуть попутку; такси, понятно, и в помине нет, впрочем, как и автобуса. Несколько частных машин и обломавшихся маршруток стояли поперек дороги, многие в тот день так и не завелись. Время от времени, лихо их объезжая, выруливали крутые тачки, их владельцы никак не реагировали на голосующих у обочин, мчались дальше под глухой хрипловато-злобный матерок.

Закутавшись с ног до головы, только щели для глаз остались, Наталья прокручивала оптимальный маршрут: как не то, чтобы быстрее, а просто добраться до больницы, где лежал Валентин. «И угораздило же его в такое время попасть в больницу! Меня же – ехать его навещать к черту на кулички! Все не как у людей».

Услыхала, что, оказывается, не минус 25, а минус 31, и это – абсолютный для Киева рекорд за все время погодных наблюдений. Как-то она смотрела, дети приносили, американский видик про глобальное похолодание на Земле. Его запросто можно сейчас снимать и в Киеве: унылые темно-серые скопища людей на фоне ядреного свинцово-серого неба, поднимающиеся вертикально дымы, метель, поземка, порывы и завывания ветра - как перед крушением света.

Редкое везенье: рядом затормозил неуклюжий, с полностью вымерзшими стеклами и без номера, должно быть, случайно забредший сюда, на Татарку, залетный автобус. Наталью внесла толпа, она обязательно упала бы, такой скользкий был внутри салона пол, все равно, что залитый каток. Как позже оказалось, он еще и жутко холодный, металлический – ети его в душу конструктора мать!

Она, конечно, грохнулась бы основательно, да спасло, что людей-то, как сельдей в бочке. Уткнулась в чью-то спину, сумку с продуктами утащило в сторону, рванула к себе что есть сил, хрустнуло, треснуло. Как потом оказалось, ручка одна оторвалась, но сама сумка с яйцами, сваренными вкрутую, теплой картошечкой, замотанной полотенцем, и термосом с шиповником, уцелела. Наталья прижала повыше, почти к самой груди, аж через дермантин чувствовала, как там тепленько, греет хоть немного тело. Ноги зато озябли жутко, попробуй, постой ступнями на застывшем металле. «Главное – не упасть, главное – не упасть», -- твердила как заклинание.

На Политехнической автобус почему-то не остановился, хотя многие и просили. Водитель, увидев, толпу, которая бежала навстречу автобусу, крикнул внутрь салона:

- Здесь остановки не будет! Следующая Шулявская!

Конечно, он рисковал, да что ему оставалось, ведь смели бы или перевернули автобус, вон некоторые еще продолжают бежать, словно дикари! Если кто из едущих, недовольный, то и к нему в кабину, если бы и хотел – не прорвался бы, такая внутри толкучка.

- Что хотят, гады, то и творят!

- Полный беспредел!

- А что вы хотели, нас давно уже за скотину держат. Что та власть, что эта.

- Эй, кто там ближе! Замантуль этому козлу в голову!

- Кто автобус поведет? Умник какой нашелся.

- Ты стой, бля, а то я тебя сейчас успокою!

- Мужчины, да не ругайтесь, без вас тошно.

Не чувствуя ни рук, ни ног, Наталья, наконец, выскочила из насквозь промерзшего автобуса, там натурально зусман хуже, чем на улице. Дальше рассчитывать на наземный транспорт бесполезно. Огромной вереницей пустые троллейбусы выстроились вдоль Шулявского путепровода. Маршрутки, как и на Татарке, или проскакивали мимо, или глохли и оставались на дороге. Прямо перед ней тормознуло такси.

- Куда ехать?

- На площадь Шевченко.

-Полтинник.

- Сколько?

- Не хочешь, не надо, ходи голодная! – тачка рванула вперед.

Здесь, за углом, когда-то ходил автобус на Виноградарь. Теперь у Натальи на него вся надежда. Ждала долго, три раза бегала в метро греться. Народа столпилось несметное количество, проезжавшие мимо троллейбусы и автобусы других маршрутов, в том числе маленькие «бусики», никак на них не реагировали, а проклятого автобуса 99-го маршрута все не видать.

«Хорошо, на работе отпросилась. Может, и вправду, за полтинник доехать, сил-то уже никаких нет, в ледышку вся превратилась!»

Некая фифа, в шикарном Джипе, с «понтом под зонтом», лихо развернулась вокруг клумбы, нарочито медленно прошуршала мимо «голосующего» вдоль трассы окоченевшего народа. В расстегнутой шубе, без головного убора, с широкой улыбкой кинозвезды. Через стекло поблескивали брюлики в ушах и на руках. Впереди развевался оранжевый флажок с известной помаранчевой символикой «Ющенко – так!». Вперед, на проезжую часть, выскочил мужик в довольно поношенной, скорее осенней, чем зимней куртке, с ребенком на руках. Барышня, не удостоив взглядом, неторопливо проследовала дальше.

- Вот сволочь, проститутка, блядь! – бессильно выругался он.- Да любые деньги заплатил, лишь бы ребенка в садик доставить! А она ржет! Стрелять надо, не думая! Я ведь тоже на Майдане тогда стоял!

Сзади засмеялись:

- Пойди еще постой!

- Когда это было?

«Ведь правда, когда? - подумала Наталья. - Года еще не прошло, а как все изменилось».

Когда бежала к метро греться, увидела троих пришибленных девиц – они шли без головных уборов и курили. Лица, посиневшие от холода, сигареты в вытянутых пальцах, носы зелено-синие, зато волосы распущенные, сосульки на морозе стекленеют. Совсем умом тронулись. Может, обкуренные? Сейчас так дуреют, что ты!

У входа в метро две бабули-торговки, закутавшись в пуховые платки, обвязав вокруг пояса пледы, в валенках предлагали безакцизные сигареты. «Коммерция – великая сила - что правда, то правда. Ее никакие морозы не испугают. Надо бы и себе сигарет купить, может, в вестибюле метро удастся курнуть?». У бабулек брать не стала, побежала к ларьку.

- Не холодно? – спросила у продавщицы.

- Но что делать? Вот две пары рейтуз натянула, пара свитеров, фуфайка под низом, 100 граммов с утра бахнула - и ничего, сижу, деньги-то в семью надо нести.

В метро два парня, с виду студенты, пили из горлышка пиво. Нет, такой народ не победим.

- Пивко-то небось теплое? – окликнул кто-то.

- Мы не разбираем, грызем и все!

И только в больнице вздохнула свободно. То есть, что значит, свободно? Кто хоть раз побывал в районной больнице, не даст соврать, этому учреждению можно смело отдавать третье призовое место вслед за такими уважаемыми объектами соцкультбыта, как районный суд и морг. Кладбища киевские, понятно, вне конкуренции.

На фоне унылых, темно-зеленых стен, с давно облупившейся краской, в почти тюремных рваных халатах, измученные, как в замедленной киносъемке, ползли немочные, бледные, желтолицые люди без всякой надежды на свою лучшую участь. Возле аптечного киоска извивающейся змеей толпилась гигантская очередь за всем – от лекарств и шприцов до марли и пластыря. Больницы давно ничем не обеспечивают, кроме железной койки без постели. Да и на койку молиться надо – это она поняла, когда увидела, что коридоры заставлены раскладушками.

«Да, старая власть постаралась, разворовали все, что можно! Как жалко, что Юля не успела ничего сделать! Ладно, вы еще поплачете, на коленях приползете просить, чтобы вернулась! А вот вам, выкуси!».

Прежде чем подняться на восьмой этаж, долго стояла в холле, у батареи, отогревалась, приходила в себя. Хотела сразу к нему бежать, да в зеркало случайно мелькнула, себя не узнала, такой вот промельк невеселый – пегая, седая старуха с фиолетовыми губами, нечесаная, с вытаращенными зеньками, как с креста снятая. Хоть расчесаться, немного отогреться, прийти в себя…

Как вспомнишь, что домой ехать, в пустую, опостылевшую квартиру - жить не хочется. У батареи совсем развезло, стало клонить ко сну. И то сказать: встала в полпятого, чтобы все приготовить, свеженькое. Сейчас-то уже, мать честная, начало двенадцатого.

«В окне забрезжило, засеребрило. Неужели солнышко проклюнулось? Да разве ж оно разогреет этот насквозь студеный воздух, его вдыхать – что жесть лизать. Все, хватит отдыхать, пора. Как моя картошечка, в сумке, в ледышки не превратилась? И к лифту – очередь! Придется стоять, на восьмой не поднимусь, ног моих не хватит. И очередь-то какая длиннющая, из трех работает один лифт, ну как такую безответственность терпеть можно?»

- Сталина на них нет! – пробурчал кто-то в очереди.

- Зато Ющенко есть.

- И Кучма!

- Омельченко все растащил, сволочь!

- Сыну своему на приданное собирает.

- Так сын в Верховной Раде, имеет всех ввиду.

- А другой плитку выпускает, чтоб на Крещатике такие лохи, как мы с тобой, ноги ломали!

- А что же вы за него голосовали?

- А я, вообще, ни за кого не голосовал. Пошли они в сраку!

Палата, в которой находился Валентин, рассчитана на троих, максимум на четверых. Лежало человек восемь. Он, увидев Наталью, показал рукой: мол, погоди, сейчас выйду. Их палата крайняя, в конце коридора, за углом – пост, разделяющий два отделения – его гастроэнтерологию и аллергическое.

- Ну, как ты здесь?

- Да попал вот по дурости. На дне рождения у приятеля загуляли, утром по скорой забрали.

- И какой диагноз?

- Да темнят что-то. Уже и УЗИ делали, и зонд глотал, и рентген желудка. Панкреатит запущенный, так еще и сахар подскочил, диабет, говорят, проявился. Вот теперь лечусь. В какой-то институт на консультацию к профессору везти хотят.

- Тебе нужно что-нибудь? Я здесь принесла…

- Да ничего не надо. Давай с тобой лучше коньячка дернем, за встречу. У меня есть немного, сейчас принесу, ребята проведывали на той неделе.

- Разве тебе можно?

- Да нет, не буду, свою бочку выпил. Тебе, с морозцу, а?

- Не хочу, брось!

- Что за речи слышу я, и от кого! Представить себе, чтобы наша Наталья отказалась! Постой, откуда узнала?

- «Наша Наталья». Сейчас уже не ваша.

- А чья, позвольте уточнить.

- Сама по себе. Мне Иван позвонил, что ты, мол, в больнице, операция нужна. Это правда?

- Говорю же тебе, темнят что-то, шушукаются. Слушай, да ведь это идея! У меня никого нет, ты не могла бы с завотделением поговорить, я тебя родственницей представлю. Хочешь – женой? Они скрывают что-то. Мне самому, знаешь, настраиваться же на что-то надо. Операция – одно, лечение – совсем другое. А?

- Если надо… Они мне скажут?

- Ну, а как же! Жене всегда говорят…

- Но если документы попросят? Давай не будем хоть сейчас. Ты всю жизнь и так врешь напропалую, хоть здесь…Скажу – знакомая, ладно?

- Пожалуйста! Я же хотел, как лучше, как тебе удобнее. Извини, не думал тебя обидеть. Давай – родственницей, племянницей, мало ли кем ты мне можешь быть?

- Скажу правду: работали вместе когда-то.

- Конгениально! В ЦК Компартии Украины, еще добавь. Будь проще, Натали, и люди к тебе сразу потянутся!

- Врать не буду. Я давно уже никому не лгу. В церковь хожу.

- Помогает?

- Пока не очень. Выдержки не всегда хватает. Но ничего, главное – вера.

- Узнаю натуру! Такая ты вся – то я тебе был нужен, то Юля Тимошенко теперь – сам Иисус Христос, бери выше! С тобой не соскучишься! Принципиальная такая девушка. Ты мне вот что ответь: ты, по-прежнему, с ними, ну, кто последний раз всю эту бузу затеял?

- Во-первых, я с ними не была, а только с Юлей, которую они вышвырнули. Через два месяца на выборах посмотрим, чья сверху будет. Вообще, в такую грязь вляпались, стыдно. Да не в этом сейчас дело. Тебя вытащить нужно. Ты мне скажи, что принести, лекарства какие? К тебе же, кроме меня, никто, наверное, и не ходит. И некому?

- Зачем мне кто-то? Подумаешь! Я всегда сам за себя привык отвечать. Да и не надо ничего, здесь сестрички славные, если чего надо – из дому принесут.

- Послушай, деньги у тебя есть? Им же бабки нужно совать?

- А то! У тебя, кстати, мелкие есть? Разменяй, сколько можешь, у меня все по «сотке». Здесь летят деньги, что ты!

- Сейчас посмотрю, держи вот, да брось, потом отдашь! У меня с этим как раз проблем нет!

- А у меня, что – есть? Чего-чего, такого добра навалом! Спасибо тебе. Ты знаешь, я сюда, когда попал, вспомнил одного нашего цековского кадра. Лектор такой в пропаганде был – Синельник. Не помнишь? Он постарше намного, десять лет оттрубил, проводили его, кажется в институт какой – проректором. Почетная старость, как тогда говорили – машина, все блага, ненормированный день, а он через два года - обратно. Спрашиваю: ты чего?

- Так там Феофании нет, а я болею. Как представлю, что лежать где-то в районной больнице на коридоре придется… Нет, уж я лучше партийную муштру потерплю.

- К чему ты это вспомнил?

- Да как сюда попал, в коридоре полежал на раскладушке двое суток, понял его. А тогда по молодости, думаю: или врет, говорить не хочет, почему вернулся, или совсем мужик оборзел.

- Дидух! Где Дидух? Кто видел Дидуха?! – громко и неприятно завизжал женский прокуренный голос.

- Да здесь я, Карина, здесь!

- Дидух! Кто за вас капельницы делать будет, Пушкин, что ли? Где вы гуляете, Дидух?

Из-за угла стремительно вылетела миниатюрная сестричка, ну не дашь и восемнадцати, взъерошенная, худая, почти прозрачная, о таких мужики говорят: плоская, как стенгазета. Непонятно, как у этой кнопки может быть голос, как железом по стеклу? Таким голосом обычно объявляют на вокзалах и в аэропортах о задержках рейсов. И какая фамильярность: «Дидух!». Да он тебе в отцы годится.

- Сестричка наша, познакомься, Кариночка, это Наталья, родственница моя.

«Уже и Кариночка. Понятненько! Старый хрыч, неужели продолжает свои наскоки? Знаем мы этих родственниц!»

- Чего она так орет?

- О, это еще что, если бы ты слышала, как она в постели кричит!

Валентин, конечно, не подумал, не стоило все-таки, женщина ведь столько к тебе добиралась. С мороза, продрогла, еду принесла. Он ее даже не поцеловал. Хотела ударить его, так сестра помешала, дура набитая, за руку оттянула:

- Вы опоздали на капельницу. Я из-за вас двадцать гривен на такси отдала, чтобы успеть, по морозу, руки не сгибаются, он – здесь развлекается!

- Через две минуты буду. Только передачу сейчас заберу, и уже бегу!

- Передачи с восьми до полдевятого, вы что, не знаете, Дидух?

- Господи, почему ты так позволяешь с собой разговаривать этой кикиморе? Здесь все такие?

- Если бы не она, до сих пор в коридоре лежал. Капельница часа полтора, так что ты не жди. К заведующему в другой раз. Я позвоню. У меня даже твоего мобильника нет, давай запишу. В среду позвоню, лады? Ну, пока, малыш, будь умницей!

Плохо он знал Наталью. Как только потрусил в свою палату, она нашла туалет, поплакала там немного и через десять минут зашла в приемную завотделением.

Такая же кикимора, только еще ниже ростом, пила в пустом кабинете кофий.

- Что вам нужно, женщина?

- Мне с заведующим отделением поговорить.

- По какому вопросу?

- Я родственница больного Дидуха.

- Ждите в коридоре, Игорь Михайлович освободится, я вас позову, если мне скажут.

- Сколько ждать-то?

- Сейчас у него консультация, сколько продлится, сказать не могу. Может, час, может больше.

- Ничего, я здесь подожду, - Наталья удобно устроилась в кресле.

Секретарша чуть не подавилась печеньем.

«Буду сидеть столько, сколько нужно. Не привыкать. Всю жизнь жду»!

2005 г.

ЗЕРКАЛО ДЛЯ ЖУРНАЛИСТА

«И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит… Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества».

(Из газет).

«В мое кафе «Сентраль», где я по утрам пью кофе с круасаном и листаю «Фигаро», бросили бомбу. Кто – до сих пор неизвестно. Никто серьезно не пострадал… Много об этом говорили, больше месяца кафе было закрыто, сейчас опять хожу, пью кофе, из «Фигаро» узнаю, что в мире по-прежнему плохо, никакого просвета».

Виктор Некрасов. «Саперлипопет».

ГЛАВА 1. ВИКТОР ЦВЕТКОВ. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ В ТОКИО

«ШЕФ НИКОГДА НЕ ОШИБАЕТСЯ»

Делегацию президента Украины и сопровождающих лиц сразу поселили в один из самых крутых отелей Токио, да и всей Японии, - «Нью Отани». Хорошо, что всех скопом – и членов правительства, и аккредитованных журналистов, и обслугу с охраной. А то, не раз бывало, размещают в разных гостиницах, скорее всего в целях экономии, приходится всю поездку из одной резиденции в другую гонять, как собачке, чтобы информацию какую выведать или интервью для газеты взять. Однажды в Иерусалиме мы с приятелем из газеты «Факты» намаялись мотать туда-сюда, пожаловались шефу протокола, так он нам микроавтобусом поспособствовал, прикомандированным к охране. Ребята до сих пор косо смотрят, не привыкли пешком передвигаться. Да и кому, скажите, понравится, когда свое отбирают, кровное, и не в пользу начальства, а чтобы щелкоперы-бездельники катались?

В Аргентине - то же самое случилось, снова госохрана безлошадной осталась, конфликт обострился, что, конечно, не в наших интересах - потому как служивые по инструкции и сами за журналистами смотрят во все глаза: чтобы не отстал кто, не опоздал или, того хуже, в историю не влип. Шаг вправо, шаг влево – донесут, продадут с потрохами – такое проходили и не раз. Сдадут не за понюшку! И никто в твое положение входить не будет, мол, цейтнот времени, диктовать в редакцию надо, перед этим – написать сесть, еще раньше – материал добыть! И никто не подумает, что тебе перед приемом в посольстве переодеться бы не мешало, освежиться, душ, в конце концов, элементарный принять. А если ты в другой гостинице за тридевять земель? Кого это волнует! Выкручивайся сам, как можешь. Нет – напиши в пресс-службу заявление, что не справляешься, не поспеваешь, - и тебя заменят в момент, сразу же. Делов-то! Но подобных прецедентов практика не знает, чтобы кто-либо из коллег добровольно капитулировал, белый флаг выбросил, отказался от суперпрестижных поездок в президентском самолете.

Поэтому приходится терпеть. Что же касается опозданий, то не советовал бы. Даже на минуту – и то нельзя. Поскольку все очень строго регламентировано, в одном кортеже с президентом, и протокол блюдется неукоснительно. Никто ждать не будет, опоздал - догоняй, как хочешь. Если повезет и нагонишь делегацию, охрана в любом случае доложит президенту – тебя отцепят и никуда никогда больше не поедешь. Доставишь громадную радость ревнивым чиновникам и своим коллегам, которые в Киеве остались, спят и видят, чтобы их в президентский самолет взяли. Вот ты им такую возможность и предоставишь, и они, коллеги, будут довольно потирать руки, кривить губы в презрительной ухмылке: «Вот, мол, как Цветков оскандалился!».

Итак, если не хочешь доставить им удовольствие, не теряй концентрацию, будь всегда в форме, выпивай, конечно, но знай меру, чтобы не выйти из самолета до того, как трап подадут. И самое главное - ни в коем случае не отрывайся от коллектива – во всех смыслах. Когда невмоготу слушать опостылевшие, повторяющиеся из поездки в поездку, сомнительного толка шутки, лицезреть довольные рожи друзей-компаньонов, самое время вспомнить о тех, кто выпал из обоймы, не попал в делегацию, кого исключили, не взяли, вычеркнули из списка и кто там, дома, тебе завидует черной завистью и клянет себя почем зря. Ради этого стоит потерпеть. Дорожные проблемы яйца выеденного не стоят, чтобы обращать на них внимание. Побольше хладнокровия, респектабельности, снисходительности - у тебя хорошее настроение, ты в порядке, доволен жизнью, улыбаешься – пожалуйста, завидуйте! И все вокруг прекрасно, все нравится - и как стол сервирован, и какие на нем закуски и вина, какие леди и джентльмены рядом. На коллег и членов делегации можешь не обращать внимания, много чести! Разве что краешком глаза, да на часы не забывай посматривать, чтобы не пропустить, когда все на выход ломанут, в автобус, иначе – ищи потом, свищи!

В Японии все складывается пока удачно, тьфу-тьфу! Вчера Миша Громов, коллега из «Жизни», на разведку в президентские апартаменты сходил. Оказывается, наш - в королевских апартаментах обитает, целый этаж в тысячу квадратов занимает. Не хило! У Миши работа такая – в подробности вникать, его газета – почти официальная, печатает, в основном, законы, протоколы и указы. Чтобы повысить читабельность, Громов на деталях выезжает. И охрана президентская благоволит, пропускает всюду. И то сказать: сколько лет человек в президентском самолете! Ему принадлежит афоризм: начальство меняется, а журналисты – летают! Иногда подкалываю друга:

- Миша, ты при Щербицком летал?

- Было дело. Но несколько раз всего, не часто.

- Да брось ты, мы ведь однокурсники, как ты мог летать в то время?

- Я раньше тебя начал этим грязным делом заниматься. Еще когда в «Советской хронике» корреспондентом в международном отделе, - в Болгарию, в ГДР.

- Тоже мне командировки нашел, в Болгарию!

- Не скажи, Цвет! В те годы Болгария очень прилично котировалась.

И ведь не врет, летал таки. Пока я в армии офицером два года лямку тянул, в заводской многотиражке горбатился, чтобы в партию вступить, Миша прилично оторвался, убежал вперед. Пришлось долго тянуться, чтобы догнать. Теперь в президентском самолете наши места рядом.

Цвет – это у меня от фамилии – Цветков, давно, еще со школы. К кому клички прилипают мгновенно, на всю жизнь, а кому – хоть бы хны. Мишку, например, никто Громом не называет, уважительно: Михаил Борисович, или Миша Громов – для друзей. Правда, в поездках меня редко кто Цветом обзывает, не принято. Разве что Влад Мирошниченко да Мишка, так им извинительно, сколько лет вместе: в универе за одной партой сидели, в общаге на Мишки Ломайшнобеля3, в клетушке одной, это вам не хухры-мухры!

Мишке я по-доброму завидую. Память у него – феноменальная! К зачетам или экзаменам, особенно на младших курсах, когда Маркса и Ленина изучали, он страницами наизусть шпарил! Прочитает внимательно – и давай абзацами – слово в слово! Преподаватели не могли нарадоваться, в пример ставили. Английский легко давался, хватал на лету. Нам зубрить надо, он - текст просмотрит – и готов отвечать! Неплохо, правда? Лучший студент на протяжении всего учебного процесса. Его в аспирантуре оставляли, но он не то с третьего, не то с четвертого курса в тогдашней главной республиканской газете – «Советской хронике» - печатался, потом на полставки зацепился. Окончил с красным дипломом, круглый отличник, гордость факультета.

Еще – очень аккуратный. Вырос в селе, одна мать поднимала, отца не было, достаток минимальный. На одну «степуху» тянул. Какие у него «шмотки»? Это не киевляне, которые на курсе щеголяли «фирмой» и замшевыми куртками, рубашки новые каждый день. Мишка мог в одной рубашке всю зиму проходить, но она каждый день им лично стиралась и гладилась. За вещами, за обувью ухаживал - один из нас по окончании сезона на последние копейки отдавал в починку. Девушкам нравился, чувствовали они его цельную натуру, основательность. Потому первым на курсе и женился - верный муж.

Не было на факультете журналистики человека, который бы не уважал Мишу. Не только за знания и успеваемость. Никогда не выскакивал, не кичился, старательно соблюдал неписанные правила студенческой дружбы, охотно помогал и давал возможность другим себя проявить. Компанейский парень, последним делился. Когда складчину устраивали, для него не главное - выпить да с девушкой на лестнице уединиться, а чтобы посидеть с друзьями, поговорить душевно, попеть под гитару. При нем редко кто перебирал, напивался. В деканате под Мишкино честное слово любой сабантуй благословляли: если Громов участвует - нарушений дисциплины не будет.

И в профессии – журналист от Бога. Он первым из нас и орден получил, и заслуженного журналиста, и книжку публицистики выпустил, ее на Госпремию выдвигали. Да разве без мохнатой лапы туда сунешься? Громов виду не показал, только рукой махнул: подумаешь, большое дело! Да у него второй сборник почти готов. И все уверены: быть Мишке лауреатом!

Не все отличники одинаковы. Нашего товарища по факультету и президентскому самолету Владлена Мирошниченко, хоть и числился в отличниках, на курсе недолюбливали. Это мягко сказано. И сейчас – то же самое. Карьеру сделал завидную – партийную школу прошел, главный редактор «Слова», первый замминистра информации. Но какой ценой? Особыми способностями не отличался, брал нахрапом. Локтями работал: не успеешь убрать – с мясом оторвать может. Унижался, лебезил перед преподавателями, вечные свои «трояки» пересдавал. Подкараулит где-то в коридоре – выклянчит «четверку», так еще дожмет, уломает на «отлично». Не стеснялся в глаза сказать: «Ставь «отлично!», жить не на что, повышенная «степуха» нужна! Его коронная фраза: «Пятерки не пахнут!». За что такого уважать, скажите?

Кто мог подумать, что из нашего курса сразу три главных редактора «вылупятся»? Не часто такое случается. Вон сколько абитуриентов к ней стремится, достигают единицы. Недаром о нашем курсе легенды ходят. И в самолете держим марку, помогаем, друг за друга стоим, как бы своя мафия.

Все же с Владленом у меня сложные отношения, неоднозначные. С тех самых времен, когда он на курсе был парторгом, а я – комсоргом, старался держаться подальше, как можно реже пересекаться. Как и многие, относился с недоверием, подозревал в сексотстве, раздражало, что девки к нему липли, сами в постель прыгали. И если бы красавец писанный – ничего подобного. Обычный фактурный парень, выше среднего роста, русоволосый, с большим шнобелем, чуть оттопыренными ушами. И прикида модного не было – откуда деньги! На одну стипендию, как все, в общаге голодной. Тянул одеяло на себя, качался спортом, гири-гантели. Сначала, как и мы все, вагоны в Жулянах разгружал, потом подрядился заметки на комбинат печати, где метро «Большевик», по редакциям развозить. Только разве этим заработаешь? Как-то добирались с «Большевика» пешком, даже пятака на метро в кармане не нашлось, ни копья, голодные, злые, вдруг – бац!- объявление на столбе: на киностудию Довженко в массовку люди требуются. А киностудия – вот она, рядом.

- Давай зайдем?

- Еще чего! Кому мы там нужны! Только время зря тратить!

Но, если честно, не времени я тогда жалел, сколько тратилось в студенческие годы его беззаботно и зазря. Худющий был, весь светился, хилый, хоть и в футбол играл, какой из меня артист! Владлен пошел, и снялся в массовке, понравился кому-то там, его пригласили еще раз, потом еще. Снимался в исторических фильмах, уже в эпизодах, 16 рублей 50 копеек в день, пять бутылок водки! За неделю – стипендию отбивал. Окончил специальные курсы, на лошади скакал, перепоясанный пулеметными лентами крест на крест. Трюки разные, поездки в Ялту, в Одессу, с московскими актерами на дружеской ноге. Деньги какие-то завелись. Я грешным делом думал, девки из-за кино ему на шею вешаются – ничего подобного! И до киноэпопеи, и после, да и сейчас – тоже. Самое обидное и непонятное для меня: Владлен к ним относился, как к обузе, немного приятной, но надоедливой, отмахивался, волынил:

- И что только им надо от меня? Жениться сейчас не входит в мои планы, карьеру надо делать. Глупые, ну разве непонятно?

Так говорил он нам в своем кругу, не таясь, откровенно, будь то в общаге за нехитрым ужином на газете с бутылкой дешевого крепленого вина или на лавочке в парке Шевченко, где мы «пасовали» пары, отогревались на солнышке.

Влад – очень завистливый. И злой на этой почве. Из-за своей зависти - сам признался по жуткой пьянке – у меня Элю отбил. Ни разу об этом – сколько лет прошло – не говорили, общались, будто и не было ничего между нами. И хоть не собирался жениться, как увидел, что у кого-то, не у кого-то, а у товарища твоего, друга, можно сказать, - классная девушка, в гости захаживает - куда вся холостяцкая философия делась. Попер, как всегда, напролом, буром, пока своего не добился. Такого не то, что любить – уважать не за что!

И сейчас то же самое. Притом, что достиг в жизни кое-чего: без пяти минут министр, редактор престижной газеты, дача в Конче! А все равно - не уважают. Не то, что Мишу. Я думаю, если бы Миша и не дослужился до редактора, мы все равно созванивались, встречались, разговаривали на разные темы. Он из тех людей, с которыми, если год не виделся, встретились где-нибудь в аэропорту, и разговор с того места продолжается, где прервался в прошлый раз. С Владленом мне ни встречаться, ни говорить не хочется. И если так уж получилось, что приходится в одном самолете время коротать, другого выхода нет, надо держать ухо востро, и на все его вопросы реагировать продуманно - скользкий человек, может в любую минуту подставит так, потом долго жалеть будешь. Болтать ничего лишнего не рекомендуется при нем – заложит, донесет, еще исковеркает, доказывай потом, что ты не говорил или совсем другое подразумевал. У Владлена устойчивая репутация сексота еще со студенческих времен. Да он, по-моему, и не скрывает. Как, скажите, такого уважать?

Если Владлена тихо в тряпочку ненавидят, то мне по-черному завидуют и откровенно, не стесняясь, устраивают мелкие и крупные пакости. Сколько раз замечал в глазах коллег нехороший блеск, который, несмотря на старания, не удается скрыть. Чему завидуют? Сразу так и не ответишь. Тому, наверное, что карьера удачно – тьфу, тьфу – складывается. Тому, что работается мне (по их пониманию) легко, свободно и без напряга. Действительно, у меня устойчивая журналистская репутация, имя, свой читатель. Газета, которую редактирую – « Кто виноват» - одна из ведущих, «покупается в киосках нарасхват», как поется о ней в одной популярной песенке, сочиненной к скромному юбилею. Немаловажно, что у меня крепкий и надежный тыл – любимая жена и двое детей, живем дружно, любим друг друга. С гордостью могу сказать, что не замечен в аморалке, запойном пьянстве, азартных играх, не курю табак и травку. Могу немного выпить, но, как правило, после работы, в кругу близких людей.

Признаюсь: ауру удачливости и благополучия, видимости того, что все дается легко, без надрыва, создал вокруг себя я сам. Никто не догадывается, чего это стоит, сколько нервных и физических усилий приходится затрачивать, напуская на себя нарочито беззаботный вид, чтобы со стороны выглядело естественно.

Чтобы у окружающих создавалось впечатление, что все дается легко, выработал несколько простых, но эффектных приемов. Например: никто никогда не должен видеть и знать, какими потом и мозолями, бессонными ночами, изнурительным каждодневным трудом достаются те же статьи. Нельзя показывать окружающим, что тебе трудно, ты устал, нет никаких сил и т.п. Наоборот, у тебя всегда хорошее настроение, цветущий, свежий вид человека, который только что плотно и вкусно отобедал и собирается переходить к десерту с ликерами.

Ты не раскрываешь творческих замыслов, не обсуждаешь напечатанную или будущую статью, не имеешь обыкновения говорить о работе вообще. Тем более, никто не должен видеть тебя за работой, знать, как ты мучился ночью, когда писал. Самое главное, правило номер один - никого к себе не пускать в душу, держать дистанцию. Если накипело, невтерпеж высказаться – излей накопившееся первой встречной продавщице или официантке, чем человеку, с которым вместе работаешь.

Просто? Попробуйте. Каждый понедельник, несколько лет подряд небрежно бросаю на машинку, а с недавних пор отдаю готовую дискету с распечаткой, на которой – пара-тройка написанных за выходные статей на самые актуальные темы. Никого не должен знать, когда ты их пишешь – ночью, с утра, полулежа после обеда. Журналист, если он настоящий журналист, постоянно в форме. Вот и приходится ночи прихватывать. И когда меня спрашивают: «Когда ты пишешь? Как все успеваешь?», только плечами пожимаю: «Разве так важно – когда? Главное – что вся соль в содержании и исполнении, а время всегда найти можно». Такие вопросы и есть признание твоего совершенства, профессионализма. Ради этого и выкручиваешь себе руки. Но гримасы усталости на моем лице никто не увидит. Только маску улыбки. С ней я, весело и беспечно, шагаю по жизни. Скажите, кому это понравится?

Если же на чистоту, пишется мне тяжко. И с большим подозрением слушаю россказни о том, что кому-то писанина дается легко, без усилий. Это либо лгуны, либо откровенные халтурщики. Я-то знаю, что такое писать, тем более в номер, да еще в постоянном цейтноте, осознавая, что завтра твою статью будут читать на просвет, и каждая шероховатость, неуклюжесть, каждый «шов» будет замечен, станет отличным подарком твоим завистникам и оппонентам. Мое слабое место – не могу долго работать ночью, голова отказывается соображать. Зато поднимаюсь в четыре утра и строчу, как из автомата, часов шесть-семь подряд на одной минералке. А ночью – глаза слипаются, и мысли, как кони у пьяного ямщика, разбегаются в раскорячку, не слушаются. Но о твоих проблемах никто знать не должен. Иначе они будут использованы против тебя.

Если бы, часто думаю я моя работа заключалась только в том, чтобы писать статьи, каким счастливым человеком я был! Но первейшая забота редактора – весь менеджмент газеты, люди, редакционная рутина и колготня с утра до вечера. Масса проблем, которые кроме тебя никто не решит. И не только творческих. Эти скорее так, для разрядки. Бывает, после ежедневного дурдома не то, что писать - жить не хочется.

Но каждым утром, назло всем, ты появляешься, как обычно, свежий, чисто выбритый, наглаженный с улыбкой в тридцать два зуба, будто только что вернулся из Испании или каких-нибудь лазурных берегов. С удовольствием шутишь и, между прочим, походя, отдаешь дискету со своими ночными бдениями и просишь заместителя внимательно вычитать, могут ведь быть и глупости. На самом деле - все в полном ажуре, ты не позволяешь себе послаблений, не хватало, чтобы за тобой подтирали. И в конторе понимают, что это игра, давно привыкли, не удивляются. Ты для них – профессионал высшей пробы, местный властитель дум и, мягко говоря, странно выглядело бы, допусти ты малейшую ошибку или даже описку. «Шеф никогда не ошибается» - кто-то давно написал над дверью твоего кабинета. И это – правда.

САКЭ С САЛОМ

- Ну что, друзья-сотоварищи, не позволить ли нам по пять капель? В честь, так сказать, скорого приземления в столице Страны восходящего солнца?

Мы с Мишей Громовым изумленно поворачиваемся к высказавшему такое неожиданное предложение Владлену Мирошниченко. Уж не шутит ли наш бывший бессменный староста курса? У него - давняя язва, и он редко выступает инициатором неорганизованных и не преследующих конкретных целей, тем более, никак не отражающихся на карьерном росте, бесполезных выпивок?

«Может, заложить хочет? – думаю я. – Взаправду, дерябнем сейчас, а он втихаря шепнет охране: мол, в президентском самолете Цветков с Громовым водку пили во время полета и мне предлагали. Отцепят в момент, прощайте, дальние страны, прощайте, навсегда!».

В этом – моя натура. Я всегда в неопределенных ситуациях думаю о людях хуже, чем они есть на самом деле. И радуюсь исподтишка, если ошибаюсь. Плохая черта, но ничего с собой поделать не могу. Как ни стараюсь избавиться, внушить себе, что о людях надо сначала только хорошее думать, - ан, нет, не получается. Одна моя знакомая сказала, когда я в минуты откровения признался ей: «А, знаешь, Цвет, это – извинительный недостаток». Скорее всего, она ко мне необъективно относилась.

- И это предложение я слышу на высоте свыше 10 тысяч метров! Как всегда, Влад, ты оригинален!

Миша пытается потянуть резину, выведать, что кроется за необычным заходом Владлена. Понятно, он тоже ошарашен. Кому-кому, а ему, прожившему со старостой пять лет в одной комнате общежития, известен его, мягко говоря, не слишком широкий размах и щедрый характер. Да Влад не то что бутылку друзьям не выставит, по телефону зря болтать не станет, прервет нетерпеливо, если разговор на отвлеченные темы:

- Ты чего, собственно, звонишь? По какому вопросу?

И, узнав, что просто так, сразу найдет предлог, чтобы прервать разговор. Господи, как же мы знаем друг друга! В комсомоле когда-то говорили: «Скучища, а не пьянка, ведь все известно заранее, даже кто чем отдавать потом будет!» Но что поделать, если мы из одной песочницы…

- Повод-то, повод есть какой,- пытаюсь я отдуплиться,- или мы, как те гусары, лишь бы заглотнуть?

Что делается, братцы! Не кто иной, как Влад лично, бутылочку из своей знаменитой потертой папки с монограммой «ХХУ съезд Компартии Украины» достает.

- Повод-то сегодня как раз самый знатный, Цвет! Твой день рождения – 25 июля! По местному времени, правда, но не беда: мы сначала по японскому календарю отпразднуем, а прилетим в Токио – по-киевскому. Так что готовься выставлять, Витя! Поздравляю!

Вот друг, посланный тебе судьбой! Даже поздравить не забыл вдали от родины. Только с чем, непонятно – то ли с днем рождения, то ли с тем, что выставляться надо.

- Я тоже поздравляю, Виктор! – Миша Громов крепко пожимает руку, насколько это возможно в самолете, пытается обнять. - Сколько тебе стукнуло, ты у нас самый младший?

- Сорок четыре,- неторопливо и как можно тише говорю я,- опасаясь, как бы другие в самолете не услышали и не пришли на запах поздравлять. Чем я их поить буду, когда водка в багаже? - К вашему сведению, в Японии эту дату не празднуют, плохая примета – две четверки. Как у нас - три шестерки. У них даже на домах нумерация без сорок четвертого номера.

- Это нас вряд ли остановит, - Владлен наливает в разовый пластмассовый стаканчик. – Мы своих обычаев придерживаемся. Так что, за именинника?

- Как положено! – вторит Миша. – Желаю счастья личного…

- А также – наличного!

- И безналичного!- это они уже хором.

Точно людей разбудят! Неймется им! Как ненавижу пить водку из пластмассовых стаканов, не идет!

И почти сразу же дремавший в соседнем кресле, через проход, Петя Ярмыш, редактор «Украинской мысли», он же ПЯ, он же почтовый ящик, он же пиявка липучая (выпивку чует носом, без него ни одна бутылка не распивается, причем, все на шару) резко повернулся:

- Опять бухаем, молодежь? Который час-то?

- Половина четвертого. Ты бы поздравил человека – день рождения все же.

- Правда? Поздравляю, Цветков! Очень рад. Если нальете, выпью с удовольствием.

«Еще бы, ты не выпьешь! Наверное, и ехал сюда, всю дорогу думал, как бы на шару дернуть. А здесь – такой повод. И уши у него – как локаторы на это дело. Ладно, пей, только тихо, не то обвинят еще в организации коллективной пьянки в президентском самолете. Люди, можно сказать, с государственной миссией летят, первый официальный визит в Японию, на таком уровне, а они с утра водку жрут!»

- Я без именинника не буду! – Ярмыш тянет руку, чтобы чокнуться.

Хорошо, я первую предусмотрительно не допил, пригубил только, с утра водка тяжело идет, особенно, если без привычки.

- Мальчики, пожрать у вас ничего, кроме орешков, нет?

Ярмыш еще издевается. Откуда? Он старше нас всех, опытный боец, бухает со времен коммунистической печати, один из ее доблестных кадров, «подручных партии». Что-что, пить они умели. Многие не дотянули, не дожили до светлых бесцензурных времен. Но те, кого судьба сохранила, - бесценные экземпляры типа живых динозавров. Вот именно: живых, но проспиртованных. Тот же Ярмыш, например. Пока свое ведро не вылакает, спать не ляжет. Ведь сколько историй знает о том, как после двух литров водки в номер передовицы катали: «Партия – наш рулевой» или «Ленинским курсом», - заслушаешься. Страшные люди! Пожалуй, последний могикан, уходящая натура того, застойного поколения. Живучий, гад!

- Послушай, Цвет, сейчас - половина четвертого, ты говоришь, а по какому? По- нашему или по-японски?

- Да тебе не все равно ли? – Владлен протягивает ему стакан. – Какая разница – наливай да пей!

- Тем более, повод какой – у человека день рождения. – Миша плеснул и мне на донышко.

- Только учти, П.Я., в самолете мы наливаем, в Токио ты нас поить будешь. Мы же там его день рождения по второму разу отпразднуем.

- Умница ты, Владюня, почему и спрашиваю про время, чтоб не перепутать и не забыть выставиться. Будь здоров, школяр! Да не обижайся ты! Повесть такая есть у Окуджавы, когда-то много шуму наделала, в знаменитом альманахе Паустовского «Тарусские страницы». Тот альманах сейчас – библиографическая редкость. Давно дело было, а помнится, как сейчас. Мы когда-то по пьяной лавочке с Главпочтамта Окуджаве Булату Шалвовичу телеграмму в день его пятидесятилетия отбили: «Будь здоров, школяр!». Знаешь, когда у него день рождения? 9 мая, в День Победы. Так, ты понял, оказалось, каждая вторая из всех пришедших телеграмм, содержала аналогичный текст. Давно это было. Ты в школу, наверное, еще ходил. Мы и в день полета Гагарина телеграмму отправили по пьяне в ЦК КПСС. У нас у приятеля как раз сын 12 апреля родился, мы его в честь первого космонавта Юрием назвали, так эту телеграмму на следующий день в «Правде» напечатали. Мы еще два дня бухали, не считая 12 апреля, само собой… Сколько исполнилось, Виктор?

- Сорок четыре.

- Счастливчик! Число, конечно, знатное, потом – разве это возраст? Детский сад, все равно немало добился! Ну что, еще по единой, Владлен, а? Именинник скучает, неровен час, уснет. Что мы тогда делать будем?

- О, мама мия! Они уже пьют с утра!

Ну и балаболка этот П.Я.! Разбудил сидящую рядом Фаину Шумскую, восходящую звезду украинской журналистики, политического обозревателя и первого заместителя газеты «Слово», которую Влад редактирует. Он же одновременно – первый заместитель министра информации. Всю работу в редакции за него Фаина выполняет и отчеты о поездках строчит. Влад – руки в брюки: «Не царское это дело, я в данном случае – как представитель министерства». Фаину наши шутники сразу министервой нарекли. Кому-кому, журналистам палец в рот не клади, с рукой откусят!

Шумской и тридцати нет, а уже с нами летает. За какие такие заслуги, интересно? Перо, конечно, бойкое, однако, сколько таких журналистов в любой редакции, по рублю – ведро в базарный день! Слышал, она не только пером… А воображала! И всегда недовольна, когда мужики кучкуются, выпивают. Строит из себя неизвестно что! С министрами якшается, стелется перед ними. Да, бабам в журналистике клево. Переспал с каким вице-премьером – и эксклюзив, пожалуйста, вам – на блюдечке!

- Фаина, не злитесь! – П.Я. обернулся к соседке. – Во-первых, мы не уже пьем, – продолжаем то, что начали вечером. В вашем присутствии, кстати. Во-вторых, повод уважительный: у нашего коллеги Цветкова - день рождения. Так что, присоединяйтесь к поздравлениям!

- Правда, что ли? Поздравляю.

Сквозь зубы, зло, и сразу в другую сторону, к окну, отвернулась, делает вид, что спит дальше. Видали злюку? Сама себя раз в жизни любит. Нужны мне твои поздравления! Да кто ты такая, в конечном итоге?

Между прочим, солнышко потихонечку, полегонечку, тихой сапой пробивается сквозь огромные серые тучи, похожие на рваные куски грязной ваты, которой обрабатывали гнойные раны. Даже через иллюминатор такое штопаное небо выглядит уныло и не способствует поднятию настроения. Заметьте: несмотря на принятый антидепрессант. Первый хмель, тяжелый утренний хмель, как-то потихоньку испаряется, уходит, уступая место обычному деловому возбуждению и беспокойству. Все-таки, больше пятнадцати часов на ногах, без сна, в самолете – какой сон? А впереди – долгий день, самый трудный из всего визита, поскольку к вечеру получится двое суток без сна и отдыха. Мне еще же поляну накрывать, как все это выдержать? Но и по-другому нельзя, все-таки правильно рассчитал, взял из дому два ящика водки, ящик сухого вина, семь килограммов закуски – бужанинки там, карбонатику, сала с особой проростью, перченного - аж слюна набежала. Знал ведь, чувствовал, что зажать день рождения не удастся.

Эх, соснуть бы часок! Вон Миша Громов похрапывает. Моментально прикорнуть может в любой ситуации. Еще бы, такой опыт поездок и полетов. Как-то рассказывал, что и ему иногда не спится. Начинает вспоминать и считать, на каких стадионах мира побывал - название стадиона, клуб, когда, с каким счетом «Динамо» сыграло, кто забил голы…

Мы же не только визиты первых лиц государства освещаем, но и с футболистами в одном самолете летаем на матчи Лиги чемпионов. Когда-то с Мишей прикидывали: получилось больше тридцати стадионов в разных странах. С командой ездить – одно удовольствие. Вылетаем, как правило, во вторник, если игра назначена на среду. Вечер и ночь – наши. Город - на разграбление: гуляй, пьянствуй, шастай по барам – что душа пожелает! На следующее утро – экскурсия по городу, обед и сборы на матч. После игры – пресс-конференция, и галопом в аэропорт, всю ночь в самолете, часов в пять-шесть в Борисполь прилетаем. Хорошо, если выиграли, настроение – выше крыши. Если проиграли – глаза приходится прятать. Но все такие деловые, ужас, не верится, что уже четверг, неделя промелькнула, а ведь неотложные дела у каждого. И репортаж в номер писать, поэтому спать некогда и целый день в редакции, как заведенный, словом, скучать некогда. Как Миша вспоминает стадионы, я – страны, где побывал, чтобы уснуть скорее. На четвертом десятке обычно сбиваюсь.

…Погудели мы здорово. И думал меньше взять спиртного, надо жену слушать. Предупреждала: куда ты столько тащишь? Поперепиваетесь там, в своей Японии. Как всегда, права. Первое, что я увидел, когда открыл глаза, огромные цифры «44» - выложенные кусочками сала, шкуркой вверх, по роскошному зеркальному трюмо в номере «люкс» отеля «Нью Отани». Рядом на огромной трехспальной кровати храпел П.Я., как говорится, без задних ног.

На безупречно овальном столе, а мебель здесь первоклассная, белого дерева, полированная – остатки закуски, огурцы, сало, хлеб украинский недоеденный, резко пахнет луком и чесноком. Бутылки - все пустые, разбросаны повсюду, так что, когда я с трудом поднялся и шатающейся походкой побрел в поисках ванной комнаты, они звенели под ногами, а переступать силы не было никакой. Погуляли! В просторной ванной стояла недопитая бутылка виски «Джонни Уоркер», два стакана с бирками «продизенфицированно» на английском языке. Видимо, предназначались для ополаскивания рта, но были использованы по другому, более понятному нашим людям, назначению. Здесь же казенная японская пепельница, полная окурков. Я, вообще-то, пепельницы коллекционирую, свожу их в Киев со всего мира. Поэтому пригодится.

Самое хреновое, что ни фига нельзя вспомнить. Вот, например, блокнот валяется, листы с него рвали, самолетики пускали в окно, в самом центре Токио. Ого, высота какая! На каком мы интересно этаже? В блокноте, кстати, записи моим почерком – тошнит только, зараза, читать трудно. Неужели я что-то и записывал? Оригинально! Музыка – вначале не очень громкая, потом нарастающая, и кукушка закуковала. Ну, знаете, так и напугать до смерти можно. Часы с кукушкой, мелодию отбивают – семь часов утра! Где книжечка с программой пребывания? Нам же сегодня рано вставать. Так-так. 26 июля, четверг. 7.30. – завтрак президента Украины с представителями деловых кругов Токио. Так рано? Нам надо быть? Нет, не выделено шрифтом, не подчеркнуто. 9.30. - отъезд в корпорацию «Сони», знакомство с предприятием, деловой ланч президента Украины с руководителями корпорации, пресс-конференция. 12.30 – отъезд на железнодорожный вокзал и переезд на скоростном поезде по монорельсовой железной дороге в город Осаку. Япона мать! Значит, на корпорацию надо брать с собой вещи, больше мы в эту доблестную гостиницу не попадем. Но где эти вещи, их же собрать надо!

В дверь постучали. Миша Громов уже одет, чисто, как всегда, выбрит, свежая рубашка, при галстуке.

- Ну, как вы здесь? Амбре, однако! Вы что, лук ели? И чеснок? Долго вчера сидели?

- Не помню.

- Да, классно погуляли. Будет что вспомнить и детям рассказать. П.Я. чего спит? Буди его, собираться пора. Ты завтракать идешь? Я здесь вычитал – два ресторана есть. Один - на втором, другой – на сороковом этаже. На каком?

- Что за глупые вопросы! Поднимемся, панораму посмотрим - Токио, это не твои Кобыляки!

-Я и фотоаппарат захватил.

Стук в дверь. Руководитель президентской пресс-службы Саша Боровик. Наш в доску парень, заместителем редактора «Сельской газеты» до назначения на нынешнюю должность работал. Почему-то в трусах. В одной руке – стакан, в другой – электробритва. Недаром называют «Саша Всегда Готов» или «Готовченко», сокращенно.

- У вас розетка в ванной работает? У меня электробритва, – в номере – нет света, представляешь? Форпост цивилизации, туды их перетуды! Вечно с этой заграницей - одни неудобства. То ли дело – в Кировоград какой поедешь, тепло, светло и мухи не кусают.

- Розетка работает. Кстати, там, в ванной, и виски осталось.

- Не может быть! Это ж мы вчера недоперепили. Понял, какая предусмотрительность?

- Мы пошли завтракать. Разбуди, пожалуйста, Ярмыша – а то не успеет.

- Я сейчас ему под нос стакан поднесу, сразу проснется!

Кто бы подумал, что такой опытный и многое прошедший боец, как Петр Яковлевич Ярмыш, не мог с постели встать. Мы успели позавтракать, виски - по пятьдесят и шампанского по фужеру дернули – непосредственно в ресторане, с утра подают. Привели себя в порядок, вещи собрали, а редактор «Украинской мысли» лежал колодой поверх одеяла в застиранном спортивном костюме фирмы «Адидас» и стоптанных нечищеных туфлях на босу ногу. Никакие уговоры не помогали. Послали за Готовченко. Все же начальство. Да и собутыльник Ярмыша – тоже виски уважает. Когда вернулись с завтрака, бутылка пустая уже была, не мог же пресс-секретарь в одиночку ее раздавить. Тем более, ему работать надо…

- Вставай, мудила! Это тебе не дома водку жрать! – начал педагогическую беседу Саша Боровик.

Куда там! Даже глаза не открываются. Не помер бы только. Минут пятнадцать длилась побудка. Озабоченно посмотрев на часы, Саша сказал начальственным тоном:

- Значит так, бойцы! Мне пора ехать с шефом. Оденьте его, побрить не забудьте, хотя бы той же электробритвой. И потихоньку доставляйте в автобус. На заднем сидении - кто потрезвее, сядете с двух сторон от него, чтобы меньше внимания обращали. Также – в поезде. Имейте ввиду: вагоны там – как у нас в электричке, вместе едем – и президент, и супруга, и вся делегация. Давайте, чтоб без скандала.

Намучились мы, конечно, прилично. Охрана, ясное дело, все усекла, да и как скроешь, если человек – мертвый. Да нет, пожалуй, покруче мертвого будет - тот хоть не возбухает. П.Я. превзошел себя. Особенно в электричке. Глаза продрал свои пьянющие и как заорет:

- Цветков, куда мы едем?

- Да тихо ты, не вопи! Президент в седьмом ряду сидит. В Осаку едем.

- Куда-куда? Странно, блин! На хера нам эта Осака? Слушай, Цвет! Это далеко?

- Ну, не ори же, Ярмыш! Тебе не все равно? Восемьсот километров.

- Ого! Это ж сколько пилить! Я жрать хочу, Цвет! Давай шпроты откроем! У тебя в чемодане, я засек!

Мы ехали в суперскоростном поезде, который несся по монорельсовой дороге со скоростью 350 км в час. Расстояние до Осаки покрывает за три часа. Чистота, надо сказать, везде – стерильная. И душ есть, и парикмахерская, ресторан, само собой. Стюарды в белоснежных фраках выдали нам небольшие продуктовые наборы и по бутылочке пива. Оно пришлось очень кстати. Из-за этого дурака Ярмыша мы так и не успели раздерибанить бар пресс-секретаря, как обычно делали в поездках, и отполироваться пивком. Традиция такая у нас. Сашка Боровик входит в состав делегации, как начальству ему разрешается пользоваться минибаром в номере бесплатно. А там бутылок и мерзавчиков столько – на всех хватит. Ну, и мы под конец собираемся у него для подведения итогов. Из-за Ярмыша минибар в «Нью Отани» уцелел – рассказать кому, не поверят.

Не унимался он и сейчас.

- Цвет! Давай шпроты откроем! Ехать же еще сколько!

Он, идиот, думает, что мы движемся со скоростью поезда «Киев – Москва», который 800 километров преодолевает за ночь.

- Цвет! У меня и саке есть, я вчера бутылку значил, что тебе подарили! И сальцо имеется!

Видали недоноска! Народ оглядывается, в вагоне-то тихо, президент едет. Скорей бы в гостиницу, сложить козла штабелем, чтобы не мешал. Фаина Шумская все время в нашу сторону выразительно посматривает, пальцем у виска крутит. Сказать ей, чтобы в одном месте повертела, что ли? Точно – заложит.

- Слушай, Цветков, давай все же по граммульке саке попробуем.

Это Владлен Мирошниченко, он с другой стороны от Ярмыша сидит, подпирает, чтобы не упал в проход.

- Выпьем и в тамбуре курнем, тем более, что наша смена кончается, ребята подменят. Да и от греха подальше. – Он кивнул головой в сторону П.Я. Тот, кажется, опять спал. Я указал на Ярмыша и отрицательно замотал головой:

- Что ты, ему – ни грамма.

Ну и гадость эта саке! Как самогон разбавленный, тридцатиградусный. Чуть не стошнило.

- Его, говорят, подогретым надо пить,- скривившись, как среда на пятницу, Владлен вытер губы рукавом:

- У тебя покрепче ничего не осталось, Витя?

Вот подхалим! Когда припекло, выпить хочет, сразу: «Витя», а как ничего не надо: «Цвет». Пойло колом в горле стоит непроходимым, противно как! Придется «заначку» достать, с Владом пить, а что делать? Сколько раз слово давал, не связываться с ним, да деваться-то из подводной лодки некуда.

- Поддерживай его крепче, сейчас попытаюсь достать. Смотри, чтоб не грохнулся.

- Может, и закуси какой, Вить, а? Жрать охота. Моя сумка осталась там, впереди, с бутербродами, в столовой утром заначил, да не рассчитал, что с Ярмышем возиться придется. Ну, ничего, заплатит нам, дорого обойдется. Надо же, так оскандалился мужик! Ну, что, Вить?

- Закуски нет никакой. Только бутылка вот одна осталась, водки…

ЭЛЬКА

Забылось, конечно, многое, детали стерлись из памяти, исчезли, боль прошла, как выветрилась в форточку, все равно простить ему не могу. Сколько лет? Учились на втором или третьем курсе, семидесятые годы, самое начало. Значит, больше трех десятков. Во, как! У нее смешная фамилия – Борсученко. Имя – с претензией – Эльвира.

- Можно – Эля, - сказала, протягивая мне прохладную руку лодочкой.

Я не ходок по женской части, а тогда и вообще, считай, опыта никакого. Мы познакомились абитуриентами, в одной группе экзамены вступительные сдавали. Гуляли до полуночи по Пионерскому парку, где сейчас «ярмо дружбы» с Россией поставили, и все асфальтом залили. Какое место испоганили! Там чертово колесо стояло, весь Левый берег, как на ладони, другие аттракционы, называлось «м1стечко розваг», или просто «м1стечко». Персонажи собирались – бездельники и тунеядцы, со всего Киева, их как магнитом сюда притягивало. Никто нигде не работал, многие не учились, дневали и ночевали на лавочках. Все друг друга знали, такая себе сборная солянка, тусовка по-современному.

Домушники - кто по мелочам, полубандиты, шантрапа крещатинская. Несколько барышень, прошедших многое. По тем временам – центровая молодежь. Не занятая работой, многие – и учебой. Кто забредал сюда случайно, так и оставался, компания разрасталась. Спасибо, судьба уберегла, не подсел и шмонать по карманам не стал. Полным ходом трусили приезжих, в основном, из-под Киева - они в парк кататься на колесе приходили, с видовой площадки на Днепр посмотреть, вниз, на Подол. Их называли брезгливо «чертями» и «парижанами». «Слышь, парень, дай двадцать копеек, три дня не ел». Чуть сзади – еще двое таких же. Отдавали беспрекословно, мало ли что! Первый раз и ко мне за двадцать копеек подошли. Хорошо, парень знакомый оказался, за «Большевик» в футбол играл.

- Слышь, Липа, отойди от него, это наш пацан, в футбол играет…

Сюда, в «м1стечко», привел как-то Элю после очередного экзамена. Она носила короткую юбку, когда села нога на ногу, пацаны рты открыли.

- Это твоя компания? Я думала, ты скромнее.

Она мне снилась по ночам. Собственно, с высоты сегодняшних дней, как я понимаю, ничего в ней особенного не было. Что значит, особенного? Что в них, бабах, вообще такого? Может, и хорошо, что тогда все так сложилось. До Эли я не знал женщин. Влюбленность юношеская была, женщин, чтобы по-настоящему – нет. Выклянчил ключи у одноклассника, он тоже здесь ошивался, однокомнатная хата где-то на Водопарке, на последние деньги взяли такси и бутылку красного вина-чернила, уговорил ее поехать. Как ни старался, ничего не получалось. Эля хоть и на год старше, но тоже первый раз девушкой оказалась. Целовались до звона в ушах, а вот дальше, когда в постель легли, я опозорился и очень быстро. Эля ласково гладила по волосам, я лежал, обессиленный, простыня была мокрой и несвежей. От нее плохо попахивало. Так повторялось несколько раз. Пропасть все увеличивалась.

Как-то с приятелем поехали на электричке в лес с компанией девушек из торговли – продавщицами молоденькими. Как оказались с двумя барышнями, уже не вспомнить. Звезды, наверное, в тот день светили в мою сторону. Все получилось легко, играючи, без напряга. Хорошо посидели, выпили – бутылку купили, стаканы взяли взаймы в сельской хате, расстелили газету, девушки сервировали, я аккуратно нарезал сыр и докторскую колбаску, появился дедушка с банкой соленых огурцов - пятьдесят копеек за штуку, не за банку. Когда «развели» девушек, и я поцеловал ту Галку, которая оказалась со мной, а они обе были Галками, почувствовал на ее губах вкус неженского огурчика.

Не ожидал - над чем мы так бились и тужились с Элькой, оказалось довольно легким и нехитрым делом. Конечно, она почти все сделала сама, умело направляла, помогала, и, судя по тому, что мы и потом несколько раз встречались, осталась довольна.

В электричке Галка спала у меня на плече. Приятеля с другой Галкой мы потеряли, да и не очень переживали по этому поводу. Я, чуть отстранившись, рассматривал свою первую женщину. Сейчас, когда она не держала лицо, стало заметно, что успела кое-что повидать в жизни. Оказалась почти на десять лет старше, дважды была замужем, живет с дочкой-первоклашкой, на Чоколовке, в однокомнатной квартире. Я к ней года два наезжал, особенно после студенческих пирушек, пока однажды не застал там ее нового мужа, здорового лба – то ли гандболиста, то ли волейболиста, и он едва не спустил меня с лестницы. Работала продавщицей в антикварном на Ленина, почти рядом с универом, что для меня было очень удобно. Теперь там какой-то кооперативный ресторан.

Возвращаясь тогда, после «тучи», блаженно думал о том, что теперь-то Эльке не отвертеться и, как только представится возможность, я ей докажу. Ведь с ней у меня всерьез, а Галка – что Галка? Всегда доступна, заскакивай в любое время, ничего не требует, бутылку вина купил – и вперед. С ней классно, но только в ее квартире, для домашнего, так сказать, потребления. В театр не возьмешь, и в компанию студенческую – облом. В киношку однажды сходили - к ней нельзя было - так нацеловались, губы потом болели два дня, все синие, низ живота позорно ныл, хорошо, не опозорился в кинотеатре, она руку сразу туда просунула.

С Элькой - по-другому, глянет испытующе, строго своими карими блюдцами, и ты уже замолк. В кинозале не позажимаешься, на халтурные советские фильмы не вытащишь. Подавай Ларису Шепитько, Куросаву, Бергмана или Хуциева – кино кожей чувствует. И не так, как большинство девчонок-школьниц, фото артистов в альбом клеили. Элькину рецензию на фильм Анджея Вайды «Все на продажу» профессор вслух перед курсом зачитывал. Большие задатки, талант у девушки. Слушая умные рассуждения, не верилось, что вечером эта женщина ляжет с тобой в постель.

Да, у нас слишком далеко зашло.

- Кто я теперь? – спрашивает она шепотом, когда мы обессилено лежим и курим после очередной неудачной попытки. – Женщина? Девушка? Ведь крови совсем не было.

От этих разборок я покрываюсь липким потом. Уши горят, как в детстве, когда у тебя день рождения и все больно мнут их руками.

- Может, надо к врачу сходить? – хрипло говорю я. – К женскому. Провериться?

- И что я ему скажу? Что у нас никак не получается? Да и где его взять, врача-то? Не в студенческую же поликлинику идти? Еще в деканат сообщат, из универа исключат… Может, у тебя кто есть, знакомые какие? Ты же киевлянин, Витя.

Нет у меня никого. И быть не может. Я такое слово «гинеколог» впервые от нее услышал.

- Я бы в Кишиневе нашла в два счета…

Она – из Молдавии, там и родители живут.

Сами понимаете, разговор на такие темы не может положительно сказываться на всем том, чем мы занимаемся или пытаемся заняться.

И я, в который раз, обещаю.

Из нашей абитуриентской группы в университет поступило трое – я, сразу после школы, набрав двадцать баллов на четырех экзаменах. Элька – согласно договора по обмену между университетами двух братских республик. Влад Мирошниченко – после «рабфака» - так называлось подготовительное отделение, туда зачисляли членов КПСС, у которых был производственный стаж, или демобилизованных после службы в армии. На первом курсе мы сразу выбились в начальство - Мирошниченко стал парторгом курса, меня избрали комсоргом, Элю – профгруппоргом.

На революционные праздники – 1 мая и 7 ноября – мы отвечали за явку студентов нашего курса на демонстрацию. Нормальные люди спят, а тебе – подниматься чуть свет и пешком пилить (транспорт не работал, улицы перекрыты) в универ, на место сбора колонны. Мы приходили на час раньше, получали в коптерке красного корпуса кумачовые транспаранты, лозунги и портреты членов политбюро, раздавали студентам. Фишка в том, чтобы самому остаться с пустыми руками. Потому заранее опрашивали весь курс и составляли список, бдительно следили, чтобы без уважительной причины никто не сачконул. Такое случилось в нашу самую первую демонстрацию и мне досталось сразу два огромных лозунга. Один пришлось замаскировать в кустах, его какой-то придурочный оттуда утащил, поднялся жуткий скандал, когда обнаружили. Ведь все эти игрушки выдавались под расписку. Так что запросто могли пришить политику, обвинив во вредительстве. Еще бы: лозунг «Слава Ленинскому комсомолу!» сам же комсорг и похитил.

После того случая Влад собрал партбюро и основательно меня пропесочил. Поэтому теперь за три дня до демонстрации я сдавал заявку на лозунги не с потолка – после опроса своих комсомольцев. И никаких выпивок в колонне, до начала демонстрации. Когда же все закончится, и лозунги на длинных строганных палках сданы в каморку, опять же под расписку, люди разойдутся, можно и нам немного расслабиться. Мы, заранее договорившись, шли к кому-нибудь на хату или ехали в общагу на Ломоносова, где устраивали складчину.

И тогда, 7 ноября 1973-го, все было, как обычно. Только Элька взвинченная, впрочем, поначалу это не выглядело слишком заметно. Да и события той вечеринки, если честно, помню избирательно. Зачем я надрался? Мне казалось – под настроение. Гуляли на Коцюбинского, в писательском доме, на квартире Игорька, нашего однокурсника. Его «предки» уехали на дачу в Конча-Заспу. Отец Игоря – Олесь Дупий - известный украинский писатель, его имя часто упоминается в обойме признанных классиков украинской прозы, кропает и пьесы, во Франка идут. В книжном шкафу я заметил более десятка книг, автором которых был Дупий. Пространственно они умещались на одной полке, даже немного свободного места оставалось.

- Видишь, Цвет, - сказал Владлен, - меньше, чем полметра всего-то книг, ерунда по большому счету, зато – какая жизнь! Четырехкомнатная квартира в центре города, дом в Конче, секретарство в Спілці, лауреатство, постоянное место во всех президиумах. Неужели и у нас когда-нибудь так будет?

- И всего-то десяток книжек, - эхом откликнулась Эля.

Стол с закусками отодвинут к стене, поэтому места и без того в просторной комнате – как на стадионе. Танцевали под медленные и грустные мелодии Джо Дассена. Когда я отходил к столу, чтобы присоединиться то к одной, то к другой компании, не желавших терять времени на танцы, Элю несколько раз приглашал Мирошниченко. Они о чем-то тихо разговаривали - ничего особенного, парторг с профгруппоргом – почти производственное совещание. Со стороны хорошо смотрелись – рослый, статный Мирошниченко, бывший сержант-пограничник и тоненькая хрупкая Эльвира, всю жизнь занимавшаяся бальными танцами. Фигурка – мечта, точеная, как пешечка, ноги – вообще, полный отпад. Я изредка бросал на них взгляд – не слишком ли он нарушает дистанцию? И когда замечал, что он долго шепчет ей на ухо, опасно приближаясь, издали грозил ему пальцем. Не наглей, Влад, с чужой чувихой!

Эта красавица – моя девушка, парторг напрасно бьет к ней клинья, и с ним я тоже на дружеской ноге, и нам всем хорошо, иначе и не может быть. А снег идет, и девушки все вокруг такие красивые, а парни – мои друзья, все мужественные и благородные, как герои Ремарка или Хемингуэя, и впереди - вся жизнь! И столько еще будет теплого, солнечного, светлого, и я стану знаменитым писателем, и меня полюбят самые красивые женщины, и толпы поклонников, и все премии будут мои, я узнаю мир, все страны и континенты. У нас с Элей будет дружная и прочная семья, двое детей – дочка и сын, дочка будет такая же красивая, как мама, сын – такой же умный, как его отец. А снег падает и падает, тихо-тихо, по ниточке тонкой скользя, его ласковые хлопья, как белые птицы, садятся мне на руки, на губы, на волосы, а я – памятник. Вы разве не знаете? Меня давно увековечили в бронзе, снежинки падают, и бронза тихо звенит.

Есть такая студенческая поговорка: чем лучше вечером, тем хуже утром. Что-то в этом роде. Уснул я, оказывается, прямо за столом. И не я один. Рядом на полу дремало еще несколько человек. Игорек ведь предупреждал: можно и с ночевкой. Выпив пива прямо из горлышка, пусть и теплого, но такого желанного, посмотрел на часы: половина четвертого! Утра, судя по всему, так как темно. Куда же все подевались – Игорь, Влад, Эля? Самое главное – Эля! Она ведь с Мирошниченко вчера весь вечер танцевала! Ведь что ей делать оставалось, если ты бухал, как последний жлоб?

Поднялся из-за стола, чуть не рухнул на кого-то внизу.

- Цвет, ты успокоишься сегодня или нет, а то я тебя успокою!

- Тише ты, обалдуй царя небесного! Не видишь, люди спят!

Стараясь ступать как можно неслышней, вышел в коридор. В туалете горел свет. Может, там кто-то застрял? Осторожненько нажал на дверь. Никого, слава Богу! Повезло! И в ванной свет. Понятненько, богатые люди, что им лишние копейки за электроэнергию, пусть нагорает себе. Вот у немцев, говорят… Чья-то расческа на полочке у зеркала. Точь в точь, как у Эли моей. Так… Означает ли это, что она где-то здесь? Может, таким странным образом подает мне сигнал? Ну да, не могла же без меня уйти? Попросила, наверное, Игоря постелить ей где-нибудь, пока я просплюсь, ждет меня, девочка моя.

Какая-то дверь – осторожненько нажимаю: так, Игорек спит в обнимку со своей девушкой, школьная подруга, вечером знакомил. Еще одна дверь – квартира, как у нас, распашонкой, только одна комната лишняя. Здесь-то я их и увидел, голубков. Даже простыней не успели накрыться, ее голова у него на груди, курят, в чем мать родила. Влад попытался вскочить, она его удержала, обняв за плечо:

- Не надо, Владик, я ему потом сама все объясню.

И мне:

- Витя, закрой, пожалуйста, дверь, утром поговорим.

Психика молодая, неустойчивая. Потом, несколько раз в жизни, на мою долю выпадали подобные удары и похлеще бывало. Но тот, первый, саднит до сих пор. Наверное, потому, думаю я, что был совершенно не готов, то есть, абсолютно не защищен, открыт, подставился. Главное – думал, среди друзей такое не принято. За что и получил.

Носился в горячке по промозглому, предрассветному Киеву, транспорт не ходил, на такси денег нет, холодрыга, какая бывает в начале ноября – ветер со всей дури гнал огромные свинцовые тучи - то ли дождь, то ли крупа с неба валит. В каком-то парадном, на Свердлова, отлеживался под лестницей, проваливаясь в забытье, то ли кошмарных видений, то ли галюников, то ли снов таких бешеных, как собак. Утром вскочил, разбуженный первыми проснувшимися жильцами, переступившими брезгливо мое беспомощное тело, услышав в свой адрес злобные матюги. А ведь самый центр города, здесь киевская интеллигенция проживает, на самом деле – чертятник, хуже задрипанного села.

После осенних каникул профгрупорг Эльвира Борсученко пересела от меня, комсорга курса, к парторгу Владлену Мирошниченко. Это дало богатую пищу местным острословам, которые сразу же констатировали: «Элька легла на повышение». А что? Некислая, скажу вам, шутка, заголовок в стиле продвинутых газет.

С тех пор их всюду видели только вместе – отличницу Борсученко, чьи курсовые работы печатались в научных вестниках и альманахах, и бывшего сержанта-пограничника, парторга и члена факультетского бюро Владлена Мирошниченко. Все тепло улыбались им вслед и завидовали белой завистью, - какая великолепная пара! С ними не разговаривал. С Элей это удавалось сравнительно легко, мы просто не замечали друг друга и проходили мимо, как будто нас разделяла стеклянная стена. С Мирошниченко сталкивала общественная работа, комсомол, как известно, первый помощник и надежный резерв партии. Но и из этого положения выход вскоре нашелся – партбюро решило закрепить одного из своих членов ответственным за работу с комсомолом. Им, на мое счастье, стал Миша Громов, который все прекрасно понимал, не лез в душу и добровольно взял на себя роль посредника.

Болтали, что им даже комнату в общаге выделили на двоих, не сразу, а на четвертом, по-моему, курсе. Впрочем, тогда это меня интересовало много меньше, поскольку своих забот полно, да и время лечит. Не думаю, что на такое нарушение пошли бы наши держиморды, в общежитии царили драконовские порядки. Тем более, что они не были официально зарегистрированными. А для шушеры, что держала общежитие, без бумажки – ты никто. Поэтому Эльвира с Владом могли спать в одной постели только до двадцати трех часов, после – расходиться по своим комнатам.

Пятый курс налетел ураганом - госэкзамены, диплом, выпускные… На носу - распределение. Все чаще слышался недоуменный шепот, сопровождавший их приближение: «Почему не женятся, тянут, им же вместе надо…». Я же в то время пил вино и вел богемную жизнь, до своих проблем дела не было, что о чужих говорить.

Пришло время решать. Оба не имели постоянной прописки в Киеве, порядки строгие, снисхождения никому не делалось. Кто без прописки – государство направляло как молодых специалистов на три года в те места, откуда их рекомендовали на учебу. То есть, Эльке предстояло вернуться в родную Молдавию, чего она очень не хотела. Чтобы зацепиться в столице, надо выходить замуж за киевлянина. Мирошниченко же прописки постоянной не имел, ему светила районная газета в одной из областей Украины – на выбор. Чтобы остаться в Киеве, надо опять таки, жениться на прописке, поступить в аспирантуру или попасть в редакцию солидной республиканской газеты, где в тебе очень бы нуждались.

Из всех вариантов Мирошниченко остановился на аспирантуре. Вакантных мест там не было, предстояло «выбить» единицу в ректорате за счет другого факультета. Дело почти гиблое: кто же свое отдаст, но для партбюро факультета, бессменным членом которого он являлся с самого первого курса, ничего невозможного нет. Ясно, что при любом раскладе женитьба не входила в ближайшие планы Владлена. Но Эльвира забеременела, надо сказать, очень не ко времени, и к защите диплома всем без справки все видно. Потом говорили, что в это дело вмешалось опять таки партбюро, вызывали Владлена, произошел крутой разговор, чуть ли не обязали жениться. Может, и так. Я-то о всех событиях узнавал едва ли не последним, поскольку заскакивал в деканат практически только в день экзаменов и зачетов. Но, допускаю, партбюро свое слово сказало. Итак, на курсе готовились к свадьбе. Собственно, никакой сенсации - «молодые» встречались чуть ли не с первого курса, а теперь, когда Элька к тому же ходила беременная…

Дальше события развивались примерно так (опять же по рассказам). В день свадьбы Владлен не нашел ничего лучшего, чем не прийти в ЗАГС. Напрасно невеста в фате, многочисленные родственники и приезжие из Молдавии, однокурсники торчали не один час у здания Голосеевского ЗАГСА – по месту временной прописки «молодых». Не выдержав такого позора, невеста бросилась к проходящему такси, отбыла в неизвестном направлении и пропала. Никаких мобильных телефонов тогда не существовало и в помине, выходной день, в отделении милиции – один дежурный, который заявление брать отказывался, мотивируя отсутствием веских причин. Другая группа тем временем прочесывала улицу Ломоносова и окрестности, обшарила все углы в общежитии, перешли в соседнее.

Здесь и обнаружили труп студентки-выпускницы Эльвиры Борсученко, покончившей с собой «путем повешения на чердаке общежития № 5 по ул. Ломоносова г. Киева» (так в милицейском протоколе). В фате и свадебном наряде.

Провожали Элю всем курсом, родители забрали тело в Кишинев. Наши сопровождали, я тоже ездил – раз парторг не может, значит, надо, чтобы комсорг присутствовал. Что касается Владлена, то его долго таскали по ментовкам и прокуратурам, в конце концов закрыли до суда. На допросах он все отрицал, говорил, что ни о какой свадьбе именно в этот день знать не знал. Конечно, разговор у них с покойной заходил не раз, но решили подождать до осени, чтобы уже после распределения, ведь не решен вопрос с его аспирантурой. Между тем, все распределились, защитили дипломы, уехали из Киева, а те, кто остался, по-видимому, не шибко интересовались, тем более что человек сидит в СИЗО в ожидании суда.

Суда-то как раз и не было, резина тянулась очень долго, пока, наконец, Владлена не выпустили на свободу. Он сразу же уехал в Одессу, о чем мы узнали много лет спустя, завербовался там комиссаром на какое-то «долгоиграющее» судно и отбыл в плавание на несколько лет. Оказывается, можно и там стенгазету выпускать. В университете восстановился задним числом, заочно, так что диплом защитил лет через пять после нас, тихой сапой, об этом, по-моему, никто из наших и не знал.

«Всплыл» же Владлен в Киевском горкоме партии – заведующим сектором прессы. Почти каждого второго из способных журналистов заманивали на партийную работу. Но любой вам скажет: та мясорубка не для творческого человека. Туда, если шли толковые ребята, то только ради карьеры или чтобы получить квартиру. Владлен по тем временам убил двух зайцев сразу – и прописку, наконец, получил, и шикарную квартиру. Довольно быстро зашагал по карьерной лестнице, через какое-то время стал заместителем заведующего отделом, успел поработать в ЦК КПУ, откуда и был рекомендован главным редактором «Слова». Эту главу его биографии многие знают из газет и предвыборных листовок, когда баллотировался в депутаты Верховной Рады. Да и сейчас – первый заместитель министра, человек публичный, с телеэкрана не сходит, что называется, у всех на виду. А вот обо всей, как он говорит, лирике – Эльвире, неудавшейся женитьбе, позорном бегстве на флот и т.д. - мало кто знает и помнит. Разве что мы, его однокурсники. Наверное, поэтому он за нас с Мишей Громовым держится, дружбу пытается крепить, в самолете недавно выставился - для Влада не характерно. Никак, что-то замышляет, что-то ему от нас понадобится в скором времени. В своем стиле плетет очередную интригу? Может, с Мишкой посоветоваться? Да он не шибко на такие разговоры ведется.

КОТЛЯР, ОН ЖЕ КРЯЧКО

Михаил Громов мучился бессонницей в одноместном номере пятизвездочной гостиницы в японской Осаке. Раньше, когда был молодым, в те же студенческие годы, на сон никогда не жаловался. Случалось, засыпал и в вагонах метро, и в электричках, и в автобусах. Зато отсыпался в поездах! Когда-то возвращаясь из стройотряда в Кустанае, проспал двое суток, проснулся – шесть вечера, харьковский вокзал, незнакомый перрон, стоит поезд. И так хорошо - голова свежая, отдохнувшая, столько сил, бодрости, энергии! Потом, правда, с незнакомыми ребятами в зеленых стройотрядовских куртках, всю ночь под гитару пели, вина ящик через окно на каком-то полустанке купили. Прощай, «сухой закон», целина кончилась! Дешевый студенческий «биомицин», «БIле мIцне». Миша по приезде статью продиктовал в студенческую газету «Полустанок на обратном пути» - о стройотрядовской романтике, кострах, ребятах, их работе, мыслях о будущем.

Свойство избирательной памяти: кое-что стерлось, как мел с доски, другие детали врезаны ярко, будто видик смотришь. Что год назад – не вспомнить, а случайная встреча в поезде, мельком, стоит перед глазами – и лица, и куртки ребят, волосы их девушек, видел-то один раз в жизни, и тридцать лет прошло! И вкус того вина, сколько потом перепробовал – и французских, и итальянских, и калифорнийских, и южно-африканских, и чилийских, не говоря о грузинских! Весь мир объездил, в курсе дела, что почем, паленку от настоящего солнца в бокале легко отличаешь. И пить научился, и в фужерах толк знаешь. Но как-то все бездушно, отстраненно, душу не греет. Попробовал – и ладно. А вот то, давнее, термоядерное, как они его называли, дешевое и, если честно, противное вино, скулы сводило - они пили его стаканами или большими глотками прямо из горлышка, подготовка нужна специальная. Но это вино их молодости, – надо ли что-нибудь добавлять, расшифровывать? Он даже сглотнул – слюна набежала, снова почувствовал терпкий специфический вкус.

А сон, между тем, не идет. Не так, как когда-то: лишь бы временем располагать, а прикорнуть где попало, не вопрос. С нервами, как и в молодости, все в порядке, совесть не мучает, так что сопи себе в две дырки. Характер у Миши спокойный, рассудительный, где-то даже добродушный. С людьми ладит, и профессия способствует – всегда в гуще, и работаешь, собственно, для них, не досыпаешь, от себя отрываешь.

По пустякам Миша не заводится, в корпоративных войнах не участвует, врагов заклятых нет. Любого можно понять, какой бы ни был человек, найти что-то общее, что объединяет, и поладить. И то сказать: не детей же крестить, живи себе, существуй, не создавай проблем людям, и они тебе не будут. Поддерживай ровные отношения. За кроткий нрав и врожденную деликатность Мишу Громова уважали.

Впрочем, с недавних пор спокойная, налаженная жизнь дала трещину, захлестнула волна неприятностей. Как-то неожиданно все навалилось, нависло, заколебало. То ли усталость за долгие десять лет редакторской службы накопилась, то ли полоса черная пошла, то ли возраст – сорок пять исполнилось. У мужчин это, знаете, чревато. Теперь, чтобы уснуть, требовалось приложить немалые усилия – стадионы мысленно пересчитывать, на которых побывал, страны и города, стихи читать про себя, то представлять места, откуда родом.

Вот и сегодня – какой напряженный день - переезд из Токио в Осаку, программа пребывания, возня с пьянючим Ярмышем, да еще после вчерашнего дня рождения Вити Цветкова. Накануне - бессонная ночь в самолете, а уснуть никак не получается. И умом-то прекрасно понимаешь, что надо хоть немного отключиться, отдохнуть, ведь завтра, или уже сегодня – сумасшедший день, снова сутки на ногах, мысли носятся в голове - по кругу, второму, третьему.

Неприятности начались с появления в редакции Котляра Василия, которого ему рекомендовал старинный приятель, заместитель министра легкой промышленности и торговли. Как-то позвонил и после традиционного обмена приветствиями попросил принять своего знакомого, почти приятеля, как он сказал.

- У него статья для твоей газеты есть, довольно любопытная, как раз в вашем стиле, и тема актуальная – борьба с преступностью. Посмотри, пожалуйста, может, подойдет…

Приятный молодой человек до тридцати, с пышной каштановой шевелюрой, смелым, открытым взглядом голубых глаз, красивым, почти точеным лицом с тонкими чертами, произвел на Громова хорошее впечатление. «Такие, должно быть, нравятся женщинам» - отметил про себя Миша.

И статья представляла интерес. За частным случаем, произошедшим в глубинке, автор сумел проследить тенденцию, проанализировать явление, обнажить серьезную болезнь, угрожающую обществу.

- Если подходит, - скромно сказал он,- буду работать над продолжением. Подготовлю комментарии специалистов, ученых, одного из заместителей министра, есть предварительная договоренность…

Понравилось и то, что у него имелись документы, подтверждающие приведенные в статье факты, аккуратно подшиты в отдельной папке…

- Что оканчивали, - поинтересовался Миша, – наш факультет?

- Вы знаете, специального образования нет, самоучка, если можно так сказать.

Статья имела резонанс, пришло немало откликов, Котляр подготовил полосу писем, чтобы представить весь спектр мнений, умело их скомпоновал. Затем последовало новое выступление. Вскоре стал своим в редакции и при первой же возможности Миша зачислил его в штат на престижную для любого журналиста должность спецкора. Через полгода редкий номер газеты обходился без материалов Котляра – острых, хлестких, толково написанных, пользующихся популярностью у читателей. Он генерировал идеи, брался за любое задание, казалось, можно только радоваться такому приобретению.

Постепенно, однако, начали проявляться и недостатки «доморощенного гения», как называл его про себя Громов. Котляр проявлял эмоциональную нетерпимость к любому, пусть самому необходимому, вмешательству в свои материалы. Иногда даже ему, главному редактору, уступал неохотно, каждую правку воспринимал в штыки. Все чаще у него случались конфликты с заместителями редактора, которым Котляр устраивал вырванные годы. А ведь они, поочередно ведущие номер, отвечали за каждую строчку, Громов строго с них спрашивал за любую опечатку, не говоря о фактических ошибках. Что неприятнее всего поразило его - даже не суть самих конфликтов, их форма. Низкий, неприятный фальцет Котляра, казалось, был слышен на всех шести этажах комбината печати.

Ладно, орал бы. Так он еще правки вносил в самый последний момент, когда надо сдавать в печать газету, угрожая сорвать график. Пришлось терпеливо объяснить, что из-за его нерасторопности может порваться вся цепочка - газету с опозданием отпечатают, не вовремя отгрузят, поезда в области уйдут без нее, значит, и подписчики получат на третий день. Кроме того, редакции выставят большие штрафы и неустойки.

Дальше – больше. Накануне отъезда, когда у Михаила в кабинете находился по срочному делу заместитель генпрокурора, туда чуть ли не вкатились, вцепившись друг в друга, его первый заместитель и Котляр. Еле удалось их утихомирить и выдворить, извинившись перед гостем.

- Что это у тебя за энтузиаст? – спросил прокурор.

- Василий Котляр, недавно у нас работает, специализируется на правоохранительной тематике. Может, читали его материалы по силовым структурам?

- Да никакой он не Котляр, - подумав, тихо сказал заместитель прокурора. – Я узнал его, это Евгений Крячко, Да-да, тот самый, печально знаменитый. Теперь точно вспомнил. Лицо показалось знакомым, и голос. Особенно - голос. Несколько лет назад довелось принимать участие в том процессе. Не помнишь? Громкое дело было…

Миша почувствовал, как у него стекает что-то липкое по спине.

- Может, ошиблись, похож на того?

- Да нет, Михаил Борисович, я его хорошо запомнил, особенно, голос - фальцет неприятный, как металлом по стеклу.

Дело Крячко Миша помнил смутно. Что-то они давали о нем, как бы не фельетон. Только гость ушел, попросил секретаршу поднять давнюю подшивку, пробежал ту публикацию. Долго искали, он хотел было позвать на помощь первого заместителя, как наткнулся на тот материал. 4 февраля 1993 года, большой фельетон на два «подвала». Неизвестно, как затесавшийся в помощники министра обороны и присвоивший себе высшее офицерское звание, 23-х летний (!) подполковник Евгений Крячко, разъезжая на черной «Волге» с козырными номерами по частям и соединениям, проводил строевые смотры солдат и офицеров, снимал с них стружку, унижал, во всю занимался поборами, вымогательством. Сначала «строил» работников продовольственных и промтоварных армейских баз, выписывал «под отчет, по заданию министра» десятки килограммов дефицитных продтоваров. Затем переключился на крупномасштабные акции – практически бесплатно («для министра») выписал две новенькие «Волги», десяток путевок в средиземноморский круиз.

В фельетоне в качестве иллюстрации воспроизводилась фотокопия так называемого мандата на транспорт - удостоверения, в котором всем постам ГАИ предписывалось «оказывать предъявителю» такие же почести, как и министру обороны, пропускать его транспортное средства всюду, без какого-либо досмотра». Но и этого показалось мало: в штабе одного из округов Крячко взял взаймы у командующего новенькую «Волгу» под предлогом «прикомандирования» ее к семье министра – кто же откажет, кто проверять станет? Не прошло и недели, как автомобиль оказался у какого-то грузина, который очень возмущался конфискацией его, поскольку, по его словам, заплатил 20 тысяч долларов США. Впечатляли и другие похождения юного комбинатора. Непонятно, недоумевал автор, как этому двадцатитрехлетнему проходимцу сходило все с рук, спохватились только после того, как он себе чуть ли не всю армию подчинил. Чудеса, да и только! Закономерный финал этой поучительной истории – двенадцать лет тюрьмы за мошенничество.

Непонятно, как удалось освободиться раньше срока, ведь с момента публикации прошло чуть больше семи лет. Должно быть, досрочно, за примерное поведение. Но главное - не в этом. Фамилия - почему другая? И конфуз-то какой! Газета, напечатавшая фельетон об аферисте, теперь с удовольствием публикует его «опусы»! Но откуда ж было знать, если живет не под своим именем! Стараясь не привлекать внимание, пригласил кадровичку, попросил принести несколько личных дел сотрудников, как бы для контроля, в том числе и Котляра. Внимательно перечитал заполненные документы – никаких зацепок. Конечно, с таким подходом! Оказывается первичных документов-то самих или хотя бы копий - паспорта, диплома, метрики – не приложено. Так в редакцию государственной газеты кто угодно пролезть может! Да что там! Даже фото на анкете этого деятеля отсутствует.

- Торопились оформить, обещал донести, - бубнила кадровичка.

- Эх, Сталина на вас нет, - отделался привычной шуткой Михаил. – Тот быстро бы научил свободу любить. Значится, так. Пока никому ни слова, в том числе – Котляру. Ничего не предпринимать до моего распоряжения. Все остается между нами, идите, работайте.

Вот влип в историю! Так на всю жизнь ославиться можно. Будут говорить потом: «Тот Громов, в бытность редактором которого затесался этот авантюрист, обвел его вокруг пальца». Что же делать? Может, обратиться в органы? Так оттуда утечка информации как раз быстрее всего и произойдет. Люди сидят на зарплате, им другие редакции деньги платят, чтобы подобные ляпсусы сделать достоянием гласности. И все же сообщить надо обязательно, ведь кто-то другой из-за него может пострадать. Только сначала самому разобраться, от себя отвести, выгнать взашей, пообещать конфиденциальность, а как только уберется – сдать с потрохами в СБУ.

К себе не стал вызывать, много чести. Знал, что он нередко задерживается после работы. Выбрав момент, когда редакция почти опустела, сам зашел к нему в кабинет. Тот стоял у окна, курил, вычитывая сверстанную полосу. Удивленно поднял глаза – сам редактор пожаловал.

- Скажите мне, Котляр, вам такая фамилия не встречалась – Крячко. Евгений Крячко?

Так и застыл, неестественно выпрямившись. Ну да, в армии же работал, по стойке «смирно», привык там…

- Это я, - прошептал одними губами.

Миша ругался матом редко. Да и вообще, на горло брать не привык, предпочитал убеждать аргументами, логикой. Навсегда запомнил факультетского профессора, который в нем души не чаял: «кричит обычно тот, кто не прав». Сколько раз убеждался! Сейчас же обычное спокойствие изменило Громову. Пожалуй, никогда в жизни так ни на кого не орал. Длилось это довольно долго. Но потом, сколько не вспоминал, ничего путного не выходило. Кричал - несомненно. Но что именно – не вспомнить. Только перепуганная рожа Крячко–Котляра, гримасы, руки с полосой к груди прижал, как будто молился.

- Михаил Борисович, простите, простите ради всего святого. Поймите, у меня не было другого выхода. Всю жизнь о журналистике мечтал. Как освободился досрочно, решил к вам в редакцию. Еще там, на зоне, понял, что только в вашей газете могу раскрыться, она по духу мне подходит…

- На что ты рассчитывал? Ведь вокруг тебя – журналисты, все равно раскрылось бы, не сегодня – так завтра. Теперь же о подлоге все узнают.

- Это вам тот кент из прокуратуры сказал? Я сразу, как увидел его, понял, что заложит. Да не волнуйтесь вы так, Михаил Борисович. Я же могу просто уйти, по-хорошему. Вы ко мне нормально относились… Дайте только работу закончить материал о корпорации «Сайди», филиппинской, что на наш рынок со своей недоброкачественной продукцией ломится. Сами говорили – на контроле у руководства.

- Никаких материалов. Садись, пиши заявление. Сейчас же. Я завтра полдня на работе, приказ подпишу об увольнении. Потом – в командировку на неделю, в Японию…

- Михаил Борисович, клянусь матерью! Дайте закончить статью. Бомба будет! А заявление сейчас напишу, сегодняшним числом, после вашего приезда, как материал прочтете, сразу увольняюсь!

Михаил Громов, впервые за свои десять редакторских лет, не знал, как поступить. Выгнать его сейчас со скандалом? Оставить еще на неделю в редакции, дать дописать материал – на контроле у первого вице-премьера, сроки поджимают? Недавно, после заседания кабмина, они столкнулись в коридоре:

- Ну, как там, Миша, с тем делом?

- Идет работа, Виктор Михайлович! Факты допроверяем, чтобы не нахомутать в полемическом задоре.

- Спешить не надо, все должно быть точно и достоверно. Но это не означает, что тянуть до Нового года можно, так ведь?

- Задание будет выполнено в срок.

- Я и не сомневался в твоих деловых качествах, Михаил Борисович!

И надо же, чтобы такое ответственное задание он поручил аферисту! Теперь он целиком от этого Котляра-Крячко зависит. Повязан с ним.

Внимательно прочитав заявление с формулировкой об уходе «по собственному», Миша спрятал его в боковой карман:

- Сроку тебе – ровно неделя. Я возвращаюсь в субботу, в понедельник буду на работе. Материал без меня не публиковать и никому не показывать. В следующий вторник – ноги чтобы твоей здесь не было.

- Михаил Борисович, умоляю, пусть все между нами останется. Мне ж ведь как-то жить надо…

- Так кто же ты дальше будешь – Крячко или Котляр?

- Еще не знаю, подумать крепко надо. Только настоящей фамилией, с которой в тюрьме сидел, такие материалы не подписывают…

- Так смени фамилию, официально, черт возьми!

- По закону нельзя, судимому менять запрещено, так бы все, хитренькие, давно бы поменяли…

Михаил в точности этого не знал, не приходилось сталкиваться. «Надо бы у юристов спросить», - подумал, выходя из кабинета Котляра-Крячко.

Был уже третий час ночи, а сна ни в одном глазу. Напрасно все-таки пошел на поводу! Не надо было оставлять этого афериста один на один с коллективом! Выгнать раз и навсегда, сразу, одним махом! Легко сказать. А как людям объяснить? Сначала пригрел его, потом выгнал со скандалом. Свою промашку не хотел показать, вот что! Больше всего боялся смешным прослыть – коллеги бы звонили, сочувствовали, а сами руки потирали: как Громов-то прокололся! Представить себе, что все раскрылось - взгляды, шепот, шутки за спиной – нет, невозможно! Вскочил, включил свет в номере, склонился над телефоном. Сколько сейчас в Киеве? Часов пять вечера. Кто-то же в редакции есть, должен быть! Набрал два нуля, потом код страны, города… И услышал хриплый, уставший голос первого зама.

- Алло! Привет, Данилович! Как там у нас дела?

Конечно, надо было бы поспокойней, то-се, погода-природа, да сил терпеть нет.

- Здравствуй, Михаил Борисович! Что, уже и до вас докатилось? Быстро плохие вести доходят, это точно…

- Что случилось, Данилович? – почти орал в трубку, как тогда, в кабинете этого ублюдка.

- Да поставили материал Котляра в номер, как ты и просил, о фирме этой. Такой бэмц, что ты! Я трубку не снимаю, чтобы не выслушивать…

- Подожди-подожди. Какой материал? Кого я просил?

- Ну, как же, Котляр мне сам сказал: редактор материал прочел перед отъездом, распорядился – срочно в номер!

- Кто распорядился? Я тебе что-то говорил? Да вы что, совсем там! Ничего я не читал!

- Да что ты, Борисович! Я же ему поверил, думал ты… Во, блядь, подонок!

- Да, влипли вы… Мы, то есть. Что там конкретно?

- Звонят весь день, из МИДа интересовались, замминистра звонил. Из конторы глубокого бурения, из их консульства… Как же так, ты не в курсе? Что же, он, гаденыш, редакцию подставил? Что делать будем, Миша?

- Не знаю, Данилович, давай немного подумаем. Иди домой, завтра на работу не выходи, заболей чем-нибудь. Всем скажи, пусть отвечают: не в курсе, мол, приедет редактор – разберется. Этого козла, он заявление написал с прошлой пятницы, в редакцию не пускай, уволен.

- Скажи, Михаил Борисович, ты точно материал не читал? Ведь у нас здесь все в шоке…

Без десяти четыре утра. Теперь ясно, что сна не будет. Да и какой сон!

Глава 2. ФАИНА ШУМСКАЯ: ДЕВУШКА БЕЗ КОМПЛЕКСОВ

ТЕЛЕДИВА

Раскалывалась голова. Сколько раз давала себе слово – не летать на длинные дистанции. Тем более, в президентском самолете. Смысл? Потерянное без возврата время, расшатанные нервы, хронический недосып и вечная лихорадочная спешка, неизвестно зачем и куда. За скупыми протокольными мероприятиями не узнаешь, не увидишь страны, не прочувствуешь людей, не поймешь подробностей и особенностей их жизни. Стоило столько лететь, почти сутки мучиться в самолете, чтобы из окна автобуса завистливым взглядом стараться хоть что-нибудь ухватить. Сегодня утром, когда собирались переезжать в Осаку, послала все на фиг, вырвалась погулять по деловому Токио - спешащему, кишащему, будоражащему воображение.

Именно утром можно все наилучшим образом подсмотреть. В Киеве иногда встанешь рано, выйдешь на Крещатик - чистые, свежевымытые тротуары, воздух, пока не загрязненный угарными и другими газами, пахнет зеленью, скошенной травой, первые свечки каштанов пробиваются. И люди – отдохнувшие за ночь, нарядные, с умиротворенными лицами, не издерганные, не измочаленные, со светящимися добрыми глазами. И сама – в нарядном наглаженном платье, с букетиком ландышей, купленным только что в переходе, с новой книжкой, которую прихватила на всякий случай, читать-то не будет времени, а вдруг? Мужчины, идущие навстречу, замедляют шаги, чтобы получше рассмотреть. Приятно! А день – как лес, в котором еще не был, - загадочный, манящий, и столько в нем тебе обещано!

Или в Нью-Йорке, где-нибудь в центре Манхеттена - рабочее деловое утро, спешит пестрая толпа, с каждой минутой ускоряясь, колесом разноцветным, стекла очков на солнышке поблескивают, как искорки сварки в ночи. Водители уступают друг другу на перекрестках, все вокруг лучезарно улыбаются, подтянутые, сконцентрированные. То и дело слышатся приятные гортанные голоса: «Сори!», «Ю ар велкам!». Извиняются, когда заденут ненароком или в толпе на ногу наступят. Море белозубых оскалов. Зубы поражают почти перламутровым блеском, уход за ними – первейшее дело. Не пройти профилактический осмотр раз в три месяца здесь считается едва ли не святотатством.

Еще – максимальная внутренняя свобода и раскованность. Никакой игры на публику, прочь все условности. Вот девушка, бежавшая со всех ног в свой офис, ни на кого не обращая внимания (и что о ней подумают!), падает рядом с тобой на скамейку, быстро снимает кроссовки, надетые на босу ногу. Из кулька достаются шпильки с гольфами, ладошкой стряхивается песок с подошвы, нога задирается высоко вверх, кому какое дело, в Киеве невозможно представить, там держат марку. Бойко цокая каблучками, уверенно вышагивает, как пишет, в свой офис, туда вход только в деловом наряде и туфельках. А ровно в половину шестого она, как пуля, выскочит из офиса, на этой же лавочке переобуется и почешет дальше по Манхеттену – плевать, что кроссовки с платьем не стыкуются, да еще на босу ногу. Они не знают, не хотят знать, что такое предрассудки.

Эта непосредственность порой достает до печенок. В картинной галерее (там они все, как правило, бесплатные), обалдев окончательно от немыслимого количества шедевров, переходя из зала в зал, погружаясь в настроение не от мира сего, натыкаешься на высоко торчащие над столом те же женские пятки не первой свежести, что потрескались от ежедневных пробежек, и ноги, что давно забыли о педикюре. Молодая леди, что устала от искусства, отдыхает, задрав ноги поверх мраморного столика, отнюдь не предназначенного для этого, но, что поделать, - ей так удобно.

Здесь же, в Токио, поражает притворство ряженой толпы. Порою кажется, здешние люди постоянно выделываются, играют, чтобы ты все с большим, нарастающим интересом вникала в их жизнь, старалась понять правила восточных обычаев. Толпа хоть и ряженая, если внимательно присмотреться, - однотонная, состоит из одинаково безликих, на первый взгляд, статистов. В похожих костюмах, галстуках и блузах, стандартной длинны юбки и фасон обуви, здесь самое главное – не выделиться из массы. Бегут, как заведенные, на шарнирах будто, в одном, четко заданном ритме. Не скачут, как в Москве, не торопятся, снисходительно улыбаясь, как в Нью-Йорке, но сохраняют достоинство, словно на голове у каждого сосуд, который нельзя расплескать, гордо и грациозно поторапливаются. Без суеты, сосредоточены, напряжены. Но мигнул светофор – все вокруг замерло, стоп-кадр! В звонкой тишине торжественно звенит музыка металла. Так бывает, когда смотришь античную трагедию в постановке приезжих знаменитостей. Никто не пялится, не просит прикурить и, тем более, не пытается «проскочить» на красный свет. Уважительная сдержанность, строгая дисциплина и чувство единения. Кульминация внутренней сосредоточенности. Чувствуешь себя лишней и ненужной, неуместной, в однородной толпе чужих и одинаковых людей. Примерно так, если бы на место пешки на е–8 поставили бы ферзя или слона. Недоразумение!

И вдруг – о чудо! Замороженное и неподвижное лицо, быстро летевшее навстречу, начинает оживать. Сначала замечаешь легкую гримасу недоумения, затем – удивление, какая-то нечаянная радость, тень несмелой улыбки, она еще не верит своему счастью, может ли быть, не опозналась ли? «Что это с ней?» - растерянно думаешь ты, ловя на себе странный взгляд незнакомки в утренней спешащей толпе – нечто, напоминающее изумление. Конечно, она изумлена! Но чем, может, у тебя что-нибудь не в порядке, скажем, бретеля расстегнулась или что похуже? Может, она - твоя знакомая, и ты просто не узнаешь? Ее удивление запредельно. Вот уже краешки губ чуть заметно тянутся вверх, она улыбается тебе. Тебе? Ты уверена? В недоумении, в смущении оглядываешься и замечаешь аналогичную улыбку - такая же, как и та, японка застывает на месте, опуская в полупоклоне голову. Слава Богу, все это тебя не касается.

Ты уступаешь дорогу, они бросаются друг к дружке – их улыбки и радостное изумление неподдельны, поклоны все ниже и чаще, почти до пояса. Выражение лиц такое, будто «Мерседес» по тридцатикопеечному лотерейному билету выпал! Два «Мерседеса»! Руки прижаты к груди, неописуемая радость божественным крылом осеняет двух нашедших друг друга сестер после долгой разлуки! Как тебе повезло, что ты свидетель, ты видишь это, наблюдаешь. И когда маятник наклонов-поклонов достигает наивысшей амплитуды, они вдруг разом выпрямляются, и – о чудо, вы не поверите, но это так! – разбегаются в разные стороны с устремленными и озабоченными лицами. Все прежние, недавние краски стерты вмиг, в секунду, да и были ли они на самом деле? Две маленькие женщины, показавшиеся тебе сестрами, разлетелись стремительно и резко, как и встретились минуту назад. Они оказались просто знакомыми, камешками, галькой, выброшенной накатывающимися волнами на берег из пучины центрального токийского метрополитена. И ты почти теряешь их из виду, немного досадно, но вдруг замечаешь периферийным зрением, как кто-то начинает кланяться кому-то в толпе, да с таким усердием, что становится ясно: только что увиденный обряд повторится снова.

А голова-то чугунная совсем. И спала вроде бы после самолета. Эти, с позволенья сказать, коллеги, пропьянствовали ночь напролет, и им - ничего! Которые сутки гулеванят, нон-стоп выпивон! У Цветкова, говорят, день рождения был. Да им любой повод, лишь бы выпить! За тем и ездят. Не удивительно, что в репортажах о визитах президента такую ахинею можно прочесть, что ты! Однажды Ярмышу, из «Украинской мысли», старую программку подсунули, прошлогоднего визита, вернее, несколько страничек, выдернули и скрепили, будто так и надо. Тот лепит сплошной официоз, газетными штампами, к тому же вечно пьяный, в голове все перепуталось. Так и продиктовал в редакцию, и что самое поразительное – в газете вышло. У них, похоже, материалы, вообще, никто не читает. Или пьяные, как их редактор, ходят всю жизнь? Короче, руководству сказали: во всем компьютер виноват. Таня Пуговица, их парламентский корреспондент, рассказывала: «Петр Яковлевич, какие достопримечательности, что интересного видели?» - молчит, как задушенный, слова не вытянешь. Знала бы, почему молчит! Из Италии возвращались, думала, самолет не долетит. И танцевали в проходе, и в футбол спичечным коробком играли. Трезвому человеку каково выдержать!

Есть и порядочные ребята, например, тот же Миша Громов. Зря только он с ними связался, с этим Цветковым, Ярмышем. Да и ее нынешний шеф - Владлен Мирошниченко, тоже мог вести себя иначе. Надо будет с ним поговорить. В последнее время, заметила, Влад старается не оставаться с ней наедине, прячет глаза и все такое. И не стыдно - взрослый мужик! Давно поняла, что ошиблась в нем, обидно! Как не стыдно - пьет втихаря с журналистами, подчиненными? Не солидно получается. Спросила как-то. Однокурсники, говорит, неудобно отрываться от коллектива. Еще чего! Мог бы спокойненько в вип - салоне сидеть, ему ведь положено - первый заместитель министра информации, одновременно редактор газеты! В демократию с журналистами играет…

В гостинице не забыть поворковать с шефом протокола, чтобы пересадили его в «министерский» салон, если он сам стесняется и не понимает. Когда ему заниматься министерством, думать о газете, если они квасят всю дорогу? Не журналистский пул, а пьяная казарма! Не ее дело? Ничего подобного! Хотя между ними давно ничего нет, все равно неприятно. Да они ему не ровня, подумаешь, вместе в общаге жили! Мало ли кто, где и с кем жил! И так все переплелось.

Владлена жалко, он наивный, как теленок, добродушный, поддается, в положение входит. А те – рады стараться, пользуются его добротой. Фаина куда больше прав имеет, но никогда лишнего не попросит, десять раз подумает, прежде чем обратиться, взвесит: не будет ли двусмысленности какой, не подставляет ли его? От братии этой - держаться подальше. У них и шуточки дурацкие – в прошлый раз Ярмыша напоили и огнетушитель из гостиничного коридора в чемодан упаковали, а ему все недосуг туда заглянуть – так в Киев и привез. Придурки!

Что характерно – где бы не находилась – в Латинской Америке, Китае или Венгрии, на третий день домой, в Киев, тянет. Раньше такого не наблюдалось. Ностальгия? Скорее, пресыщение заграницей. Люди мечтают попасть, рвутся… Как и любое другое часто повторяющееся дело - надоедает. Европа не впечатляет, все одинаково, однообразно. Выходишь из самолета – та же брусчатка, стандартный комфорт, сервис, улыбки. Теряется чувство новизны. «Ты постепенно все-таки созреешь для постиженья острой новизны…». Кто это? Ваншенкин? Винокуров Евгений. «Ты Евгений, я – Евгений, Я не гений, ты не гений, Ты дерьмо, и я дерьмо. Я - недавно, ты – давно!». Евтушенко, эпиграмма Долматовскому. А та строка - Ваншенкин? Они, кстати сказать, похожи с Винокуровым по стилю, бытовые детали любят использовать в своей поэзии. Можно научную работу в аспирантуре заявить. Напрасно в аспирантуру не пошла. Сейчас бы уже «остепенилась», над докторской размышляла. Аккурат, к 30 годам можно было бы успеть. На визитке красовалось бы: «Фаина Шумская, доктор искусствоведения». Красиво звучит? Для визитки только бы и пригодилось. Кому сейчас нужны – степени, монографии, исследования – в наш непросвещенный век?

Она выбрала активную журналистику. После четвертого курса распределили на практику в «Желтую газету», там и осталась на долгие пять лет. Весь Киев подсел на новое издание. Где бы не ехала, не гуляла, куда не зайди – в любую самую периферийную контору - обязательно газету с родным логотипом увидишь. Их шеф и хозяин Сергей Закусила четко просчитал, попал в «десятку» - время постсоветское, крушение запретов, люди потянулись ко всему неизвестному, существовавший годами, десятилетиями вакуум информации быстро заполнялся, таяли и исчезали «белые пятна». Разрушая стереотипы, прорывались к запретным темам. Каждый раз – потрясающие воображение открытия, откровения. Сначала – публикации о пришельцах и НЛО, разгадка тайны «снежного человека» - все, что раньше цензура безбожно вычеркивала и вымарывала. «Почему?» - «Не положено!» Она успела застать так называемые цензорские кондуиты – огромных размеров конторские книги, в которых собраны все запреты, что не подлежало публикации в открытой печати. Значит, существовала и «закрытая»? Однажды дежурный цензор по рассеянности оставил кондуит на столе, отлучившись в туалет, не запер «как положено» в сейф. И Файка, дежурившая в тот день по номеру, запросто могла его куда-нибудь запроторить, просто стырить. Помешал недостаток воспитания: привычка не брать ничего чужого. Да и толку? Скандала – на рубль, пользы – на копейку, новый бы свод запретов выдали, у той власти их немерено было…

Позже вошла в моду тема экстрасенсорики, от Вольфа Мессинга – до Чумака и Кашпировского. И снова они бежали впереди паровоза. На стадионе «Динамо» редакция организовала первое массовое представление – на глазах изумленной публики экстрасенс оперировал на расстоянии больного человека, и операция прошла успешно! Об их газете заговорили не только в Киеве, пошла слава по Союзу. Сладкое бремя популярности – узнаваемость, проход всюду по редакционному удостоверению, конная милиция не в силах сдержать желающих попасть на организованные ими мероприятия…

Фаина быстро выдвинулась в первую обойму редакционных перьев. Брала не хлестким ругательным тоном, разоблачительным пафосом или публицистической остротой. Ее стихия – интеллигентность, мягкая манера изложения, доверительные интонации. На фоне искрометных, порой злых, безжалостных публикаций коллег материалы вчерашней практикантки Фаины Шумской выглядели почти лирическими новеллами, порой выпадали из общего контекста. Но она писала о том, что сама пережила, прочувствовала, что ее волновало. И совершалось чудо – ее тревога невидимыми нитями передавалась людям, газеты с ее нехитрыми корреспонденциями и статьями на бытовые, житейские темы передавались из рук в руки, зачитывались до дыр, их обсуждали на улицах, в транспорте, сама слышала не раз.

Удивлялась – стиль легкий, почти воздушный, образный язык, стройность изложения – все приходило как бы само собой, без надрыва, иногда казалось, кто-то другой водит ее рукой. К хорошему быстро привыкаешь, воспринимаешь как должное. Постепенно утвердилась в уверенности»: ты - если не лучшая, то – одна из лучших! В конторе ее немного недолюбливали, но Файка, как называли ее коллеги, не обижалась, входила в положение, ставила себя на их место – кому понравятся такие выскочки? Люди десятилетиями работают, а тут пришла вертихвостка, едва факультет окончила, молоко на губах…

Главное – ни с кем не вступать ни в какие отношения, кроме производственных. И поменьше конфликтов, симпатий-антипатий, никому ничего не доказывать. Любишь поэзию, увлекаешься историей русской общественной мысли середины XIX века – очень хорошо, пусть это будет твоей маленькой тайной, никому навязывать не надо. Главное – избегать не то что романов – легкого флирта на работе! Да и какие могут быть романы, если вокруг одни журналисты, все та же ежедневная рутина и суета. Впрочем, ее коллеги, кажется, на этот счет придерживались противоположного мнения, судя по количеству романов и свадеб в редакции.

Таилась в таком подходе одна негативная и коварная вещица. Хотя Файка не только умна, но и красива, мужики, может быть, как раз поэтому, и влюблялись, и клеились редко. Клинья забивать – и то опасались. Кто в наше время станет обхаживать яркую красавицу, к тому же – умницу? Ухоженную, с амбициями, с именем и завышенными требованиями к жизни? Нормальный мужик не станет. Скажет: э, да чтобы удовлетворить ее запросы, столько денег нужно! Пожалуй, лучше пережду, не мой вариант, познакомлюсь с нормальной, как все. Да у нее, должно быть, и без меня поклонников хватает, на дорогущих Мерсах ездят, в ресторанах питаются.

Дураки! Сама, одна в кабак разве пойдешь? Надо обязательно с кем-то, чтобы пара была. Получается: свободна, квартира своя, все при ней, а тепла как не было, так и нет. И пока она высшее образование получала, в профессии высот достигала, мужики, оказывается, на других переориентировались. «С такими разодетыми, сексапильными кралями в постели, может, и хорошо. Но яичницу пусть мне нормальная баба готовит. И детей рожает она же, не секс-бомба, простая девушка, без претензий и самомнений. А эту телку трахнуть можно, если повезет!»

Получалось, что ее сверстницы по коридорам в конторе бегают – ни рожи, ни кожи, в застиранных турецких маечках и простеньких джинсах, а как за ними увиваются, каким успехом пользуются! Звезда новой украинской журналистики Фаина Шумская после пышных приемов в посольствах и званых ужинов в солидных фирмах домой возвращалась в гордом одиночестве, и это немного раздражало. Когда появлялась на приеме или презентации, в изумительном, тщательно продуманном прикиде, с прической, статная, ослепительно красивая и молодая, все головы поворачивались в ее сторону, с ней раскланивались послы, прикладывались к руке известные политики, артисты, бизнесмены. Вокруг возникало броуновское движение, та приподнятая суета, что обычно сопутствует успешным и красивым женщинам. Тем более, что эта холеная, благоухающая дорогими духами женщина - известная журналистка, ее статьи пользуется успехом, у нее самой часто берут интервью, снимают на телевидение. Парадокс: среди мужчин у нее много друзей, она, не стесняясь, могла позвонить любому министру или, скажем, мэру Киева, чтобы уточнить или выяснить какой-нибудь вопрос для очередной статьи. Но домой уходила всегда одна.

Так продолжалось, пока судьба не свела ее на очередной презентации с главным редактором «Слова» Владленом Мирошниченко. Случилось это во Дворце культуры «Украина», еще старом, до ремонта, в бельэтаже, где тогда помещался так называемый пресс-бар. Фаина-то и попала сюда случайно, но вышло так, что они оказались за одним столиком. Весь вечер ей пришлось выслушивать комплименты о том, какая она талантливая, почти гениальная, к тому же – красавица и умница. Фаина и без него об этом догадывалась, но все равно – приятно, что главный редактор одной из ведущих газет, преподавал спецкурс у них на факультете, так тебя обхаживает. Постепенно выяснилось, что у них много общего – и в журналистике, да и по жизни. В тот вечер она позволила несколько поцелуев. Чувствовала, как он дрожал, впиваясь в ее губы. Взрослого женатого мужчину Фаина охмуряла впервые. Владлен позвонил утром, она только проснулась, сидела в ночной сорочке на пуфике перед зеркалом, наводила марафет. Как и предполагала, пригласил вечером поужинать. Для нее это означало: надо убрать в квартире, после ресторана наверняка приедут сюда пить кофе.

Вспоминая часто свой первый серьезный роман, Фаина отдавала должное Владу. Многое с ним поняла, он разбудил в ней женщину. И не только в смысле постели, но и в более широком – отношения с Владом стали матрицей поведения с другими мужчинами. Чувствуя свою власть, свое превосходство, она экспериментировала, проигрывала различные варианты поведения, запоминала нюансы, возникавшие в той или иной ситуации. Постепенно пришла к выводу: мужчин можно и нужно завоевывать! И она, кажется, знала теперь, как это делается.

В Киеве наступило время разгула рэкета и торжества победившего бандитизма. На улицах появились бритоголовые «качки», «толстолобики», легко «нагибали» любого, кто лез из кожи, чтобы заработать копейку. Рассадником стал республиканский стадион, превращенный в «толкучий» рынок, который полностью контролировался братвой в адидасовских спортивных костюмах и кожаных куртках. Здесь же располагался их штаб, куда сносилась дань со всего города. Поговаривали, на стадионе «прокручивались» миллионы. Милицейские начальники, как и их подчиненные, пребывали в ступоре, препятствий бандитам не только не чинили, но, как выяснилось позже, «крышевали», разумеется, не бескорыстно.

К тому времени их газета несколько подсела, выбилась из сил, утратила кураж. Публика охладела к каждодневным «громким» публикациям, они приелись, тираж снижался, начался отток кадров из редакции. Самое печальное: по инициативе Закусила газета активно начала рекламировать руководителей «стадионной» группировки. Сам главный редактор взял интервью у мэра города, озаглавив его: «Нарушений порядка и торговли на стадионе нет и не будет!» Фаина лично наблюдала, как некий молодой человек, купивший в киоске их газету, развернув страницу с интервью, разорвал ее и бросил себе под ноги. Даже не в урну! Она почувствовала, что задыхается.

Владлен давно звал ее к себе в редакцию, собственно, этим начинались и заканчивались все их разговоры. Однажды Фаина, не выдержав, спросила:

- Скажи, я тебя интересую больше как журналист или как женщина?

- Конечно, наши отношения на первом месте. Но нам повезло, что соединяет не только постель, мы - единомышленники. Такое редко случается. Хотя…

- Ты прав, Влад, я знаю, что ты хочешь сказать: без постели было бы скучно. Планерка, производственные отношения и больше ничего.

- Потому я и прошу тебя, Фаина! Ну что ты в этой «Желтой» забыла? Всю жизнь сидеть там не будешь, на подтанцовках у Закусила. Тем более, он такое позволяет. Да и не твое это, разве не видишь! Я же тебе обещаю королевские условия. Никто командовать не будет, спецкор при редакторе – верх независимости, мечта каждого журналиста!

«Лучше бы другое мне пообещал!» - подумала тогда она, и предложение принимать не торопилась.

Фаина, тем не менее, не спешила. Сначала это ее удивляло, только много позже поняла: боялась, что не сможет от него вырваться, ведь она к тому времени для себя поняла, что не собирается с ним связывать жизнь. Тем более, что жизнь-то только начиналась! Она перешла к Владу в редакцию только год спустя, когда они расстались.

- Что ж, - сказал Влад, - милости просим.

Они пили кофе у него в кабинете. Первый раз – официально, при параде. Влад надувал щеки, хмурился, играл роль. Знала за ним: на каждую ситуацию одевать заранее приготовленную маску. Сейчас он выбрал строго официальное выражение лица, губы поджаты, брови сведены. Стало совсем скучно. Но у нее не было выхода. «Желтая газета» все больше скатывалась на элементарную заказуху. Пробовали и ее втянуть, Фаина, конечно, огрызнулась, да так, больше не обращались. Но стыдно работать, печататься, общаться – как в публичный дом попала.

И еще ей показалось, что у Влада не остыло, и он попытался несколько раз так повернуть разговор, будто все у них может склеиться.

- Знаешь, давай договоримся окончательно. Может быть или одна постель, или одна работа. Постель у нас уже была. Это мое единственное условие. И не сомневайся: я тебя не подведу. Даже на «вы» буду всегда, и когда один на один.

Мирошниченко сидел красный, как рак. И хоть грань никогда за эти два года не переступал, Фаина чувствовала: она, как и прежде, ему нравится, стоит только захотеть. Но у нее к тому времени появился Макс.

На новой работе пошло по восходящей. Фаина стала готовить пространные, иногда на целый разворот, беседы со знаменитыми и влиятельными людьми. Несмотря на кажущую легкость, работа эта прилично изматывала, требовала специальных навыков. Многое зависело не только от нее самой, но больше - от собеседника, от того, насколько он откровенен, интересен, и в какой степени удастся его разговорить, пусть немножко, но вытащить то, что он тщательно от всех скрывает. У ее нынешних героев, к тому же, вечный цейтнот времени, а чтобы записать беседу, требовалось, как минимум два-три часа.

Фаина сразу же для себя решила, что проходных бесед не будет. Каждая должна нести изюминку, быть если сенсационной, то захватывающей, волнующей читателей, по крайней мере. Много мучилась над формой подачи - чтобы прочесть две газетные полосы, необходимо и время, но главное – должно быть интересно. Приходилось идти на маленькие хитрости – разбивать на главки, придумывая им выразительные заголовки, постоянно интриговать читателя, придумывать неожиданные повороты, ходы, проводить аналогии, обращаться к классическим примерам журналистики – отечественной и зарубежной. Причем, делать в меру, чтобы не задвинуть на задний план личность собеседника, не выплеснуть ребенка с водой. Подготовка зачастую занимала больше времени, чем сам процесс написания. Ставила она себе и сверхзадачу – по итогам каждых двадцати-тридцати бесед выпускать их отдельной книжкой – «В гостях у Фаины Шумской».

Успех нового цикла определили первые удачные публикации. На второй или третьей беседе ей удалось разговорить министра по делам туризма, да так, что весь город взорвался. Увидев на его столе миниатюрный фаллос, Фая спросила:

- Скажите, Сергей Петрович, какую роль играет вот эта штуковина в вашей жизни?

Она слышала расхожую байку о том, что министр – красавец и интеллигент – в быту гомосексуалист.

Министр, выдержавший ее взгляд, твердо сказал:

- Это – мое личное дело. Но вам скажу: да, все, что обо мне говорят – правда. И я горжусь, что принадлежу к великому племени нетрадиционно мыслящих и действующих людей. И нисколько не стесняюсь однополой любви, не скрываю. Более того, мы с мужем давно бы зарегистрировали брак, если бы в нашей стране все было цивилизованно.

- Вы говорите это для меня или для всех наших читателей, под магнитофон?

- Я живу по единым стандартам. Что – днем, что – по ночам. И не собираюсь ничего скрывать, ни от чего отказываться.

Газету с этим материалом размели-расхватали в момент, к министру бросились журналисты всех изданий и телепрограмм, и ему пришлось спасаться бегством в длительную заграничную командировку.

Тогда-то Макс, возглавлявший комитет по телевидению и радиовещанию, предложил монтировать телеверсии ее бесед

- Мы, телевидение, присоседимся к твоему циклу. С Владом Мирошниченко я договорюсь. Реклама газете будет обеспечено посредством анонсов, вставок логотипа и так далее. Тебе – раскрутка и популярность. В результате, в выигрыше будут все!

Мирошниченко, однако, к предложению отнесся весьма сдержанно, долго думал, пока, наконец, не согласился на переговоры. Они растянулись на целый месяц. За разрешение записывать Файкины беседы телевизионщики, кроме огромного логотипа газеты, торчавшего на протяжении всей передачи, дважды по ходу транслировали видеоролики, а в период подписной кампании - рекламировали газету бесплатно. Так Фаина Шумская стала теледивой.

А ПОТОМ ОНА «ЗАЛЕТЕЛА»…

Дни гасли, как искры на ветру. Недельный цикл работы: день записи, еще один – расшифровка, два – написание материала, два следующих – выбор объекта и подготовка к интервью. Но и от других обязанностей никто не освобождал. Например, раз в неделю обязательно отдежурить по номеру, участвовать в формировании и подготовке различных тематических выпусков газеты, соблюдать внутриредакционный распорядок и т.д. Раз – неделя промелькнула, два – еще одна, еще. А в году – всего 52 недели. Так что времени ни на что не хватает.

Как-то заскочила на комбинат печати, мельком, всего-то на десять минут, благо теперь передвигалась на авто, шеф выделил «Рено-Мегану» с водителем. На метро не наездишься с таким темпо-ритмом. В курилке ребята пили пиво. Счастливые! Ей не только пива – в туалет некогда выскочить с такой жизнью. Послушала всегдашние разговоры, на пять минут хватило. Как от них отдалилась, ее коллеги остались на месте, на том, далеком от нее теперь, берегу, где когда-то начинали вместе. Неужели и ее когда-то волновали эти проблемы: гонорарная разметка, ведомости, кто сколько выпил вчера, с кем, кто куда ехать летом собирается? А воображала, что скучает по своей конторе, колготне редакционной, всей этой беззаботной жизни! Обман зрения и ума.

Взяла в архиве старую подшивку, затем и приезжала – и вперед, дальше, на телевидение. После знакомства с Максом ее жизнь уплотнилась до предела. Так все переплелось: другая газета, новый цикл, телевидение, засасывающее, как болото, Макс и их тайная, скрытая от всех жизнь, о которой знают только двое. Никто вокруг не догадывается и не должен. Так они решили. Так пока и живут, как кроты или мыши летучие – по ночам.

С чего началось, завязалось? Случайно, у нее всегда так. Макса Зацерковного – высокого, хорошо сложенного брюнета, с симпатичной черной мушкетерской бородкой - знала давно. Он в их конторе, «Желтой газете», служил одно время коммерческим директором. Сперва собкором по Львову, показался толковым репортером, перевели в Киев, квартиру однокомнатную на Оболони редакция купила. По Максу многие барышни сохли. Стильно одевался, модно стригся, не гнушался маникюром, носил очень красивые очки в золотой оправе. Они дружили, вернее, не так с ним, как с его супругой – компьютерным дизайнером редакции Люсей – одноклассницей Фаины.

Макс быстро прошел редакционные коридоры, перевелся помощником одного известного депутата, тоже львовянина. Они – из Львова, которые – дружные жутко, тянут один другого, держатся вместе. Пока Файка в газете руку набивала, он в администрации президента успел поработать, а последние два года – в нашем посольстве в Эфиопии. И вот совсем недавно получил завидное назначение – руководителем государственного, или, как его называли, президентского канала на телевидении. Слыхала, что с Люсей они теперь в разводе.

Столкнулись в ночном клубе на кооперативной вечеринке рекламной кампании, обнялись, расцеловались, как водится у журналистов.

- Фая, какая ты обалденная! Статьи твои - еще там, в Африке, по Интернету искал, ждал каждую неделю. Они мне, чего лыбишься, как оазис средь той пустыни. Очень рад за тебя! Выглядишь – супер просто! А я, дурак, ей про статьи. Пойдем за мой столик, не виделись же года три! Чур, танцуешь весь вечер только со мной. Ты ведь одна?

Немного опешила от такого мужского напора, чувствовала, как краска заливает шею, пунцовым становится лицо. У нее всегда так, когда волнуется. И во время передачи бывает, просит гримершу побольше штукатурки на щеки наложить. Что за кайф, ведущая с горящим лицом, как матрешка.

«Хорошо, что это платье надела, с вырезом, он все время косится туда... Почему-то всегда в самые, можно сказать, ответственные моменты думаешь о какой-нибудь ерунде?».

Почему она согласилась? По инерции, от нечего делать, не успела отказаться? Да и чего, скажите, она должна была отказываться? Хотя он весьма прозрачно намекнул… Все же хорошо, что успела привести себя в порядок, переодеться - заехала домой, хоть и пришлось делать крюк. Жила далековато от центра, на Голосеевской, не в самом престижном районе, зато сама в двухкомнатной квартире. Там царил ужасный кавардак. Полчаса потратила на уборку, если это можно было так назвать. Хоть попрятала все ненужное по шкафам, постель перестелила. Зачем? Значит, чувствовала, значит, что-то.

Ехала в клуб и, казалось, водитель Юра слышал, как у нее зубы стучат. Озноб какой-то непонятный. Уж не температура ли подскочила? Недавно вспомнила, когда ехала мимо клуба, теперь, после того, когда все случилось, как предчувствие ее терзало. Подсказывало, что сегодня вечером ее ожидают перемены?

Коньяк и все прочие напитки лились рекой. Файка, оказывается, пользуется успехом у этих сирых худосочных, нечесаных представительниц рекламного бизнеса, которые то и дело норовят обниматься и лобызаться. Уж не лесби? Больно манеры откровенные, да и одежда мужицкая, грубая, мятая. Макс как-то быстро опьянел, не ел целый день, голодный, только смолил, как паровоз. Потом на трубку перешел. Табак у него приятный, запах медово-цветочный. Никак оттуда, из-за бугра, привез. В Киеве, по крайней мере, такого аромата не найдешь…

Танцевал, как и обещал, только с ней, дурачился, близко прижимался, у нее перехватывало дыхание. Наглел: словно случайно, оступившись, нежно целовал в шею. Файка чувствовала, как наливается краской, отстранялась, да куда там! Вывела его на свежий воздух, это она себя так уговаривала, на самом деле, неизвестно кому отдышаться, щеки пылали, да и внутри… Сели на спинку лавочки. Зима, начало февраля, хорошо запомнила, пятое число, было темно, холодно и зябко. Он как-то сразу протрезвел, крепко обнял, поцеловал в губы. Мужской привкус сильных сочных губ с ароматом хорошего табака и французского коньяка. Файка не отстранилась, это ее устраивало.

После Влада надоело ходить всюду одной. Решать все самой, чувствовать за двоих, быть и бабой, и мужиком. Все-таки, она – женщина, и так хочется иногда побыть слабой, на кого-то опереться. Влад себе на уме, она понимала: их отношения серьезными с его стороны не могут быть – женатый человек, двое детей, скорее сводил к обычной интрижке. Ей хотелось большего. Она тайно мечтала о сильном, надежном муже и маленьком курчавом сыне. И чем дольше оставалась одна, тем назойливее мечтала. Когда туман рассеялся, и они с Владом разбежались, она поняла: с мужчинами лучше себя не распускать, нельзя доверять до конца. Оптимальный вариант - использовать в своих прагматичных целях, впрочем, о них не сообщая, ставить перед фактом. Казалось, выход найден. Но встретился Макс, и Фаина обо всем позабыла, снова втрескалась, как школьница, искренне, не подозревая, что послевкусие и этой любви будет таким же горьким.

С Максом разыгрывали детектив. Он внушал ей, терпеливо, монотонно: осторожность и конспирация - прежде всего! На начальном этапе, хотя бы. На то есть масса причин. Чтобы не возникло сплетен - ни ей, ни ему не нужных. Потому и встречались по ночам, под покровом темноты Точно, детектив! Он на своем «Жигуленке» подбирал ее на Почтовой площади, возле «Макдональдса». Конспирация соблюдалась неукоснительно. По-другому нельзя, ее всюду узнавали, если не узнавали, все равно всматривались. Кроме того, страшно не хотелось, чтобы никто из журналистской братии не попался. Грязи столько выльют, за жизнь не отмоешься! Если бы Файка была с кем-нибудь другим, тогда ладно, фиг с ними, но с Максом нельзя, ему неприятности ни к чему, серьезный пост занимает, только выбился в люди, можно сказать. Потом – Люська. Да, они, действительно, развелись. Но есть девятилетний Мишутик, с которым Макс гуляет по выходным. Значит, ниточки пока не оборваны со старой жизнью. Одна, самая прочная, осталась, крепко удерживает. Потому-то и встречались тайно, как Штирлицы какие, не на служебных машинах с водителями - на случайных такси и подвернувшихся частниках.

Ехали обычно к нему, на Оболонь. Сначала набрасывались друг на друга, как с голодухи, потом обессиленные шли в душ, она накрывала поздний ужин, почти не пили – завтра, то бишь, сегодня – на работу, у каждого свои дела, карусель сплошная. В восемь тридцать утра за ним приходила машина. Она уходила на час раньше, с вечера заказывали такси по телефону, Макс несколько раз предлагал: давай вместе уезжать, мой водитель – человек доверенный и проверенный, отвезем сначала меня на Мельникова, потом тебя - на Голосеевскую. Она – ни в какую. Не хотела – и все. Себе не могла объяснить, почему упрямилась. Как заклинило.

Конечно, не жизнь. Выматывает - врагу не пожелаешь. В субботу и воскресенье, когда он занимался ребенком, отсыпалась за всю неделю. Но вот интересно что: спроси ее кто-нибудь: хочет ли она все изменить, вернуться к тому привычному укладу, Файка отказалась бы наотрез, ни за что не согласилась. В воскресенье вечером, перебирая нарядики на всю неделю, ведь некогда будет, торопила время. Скорей бы завтра, скорей бы к нему! Никогда не думала, что так может быть.

Как она представляла, то, что ощущала сейчас, было связано не с обретением постоянного партнера. Нет, постель, конечно, самое главное, но весь фокус как раз в том, что у них постель – не главное. Вернее, не только постель. Они чувствовали друг друга очень тонко – и в постели, и так. Иногда ночи проходили – ни в одном глазу, встречали рассвет, утром завтракали, если был выходной - немного шампанского – за солнце, за новый день, за нее.

Надо же: уставала физически по-черному, казалось, рухнет в одну минуту, как загнанная лошадь. Но – чудо! – летала, как на крыльях, работалось легко, в охотку, с задором. Ее передачи становились все популярнее, имели шумный успех. Фаину выбросило на пик популярности, редко встретишь газету, которая бы не печатала рецензию на ее очередную беседу. Не жила – цвела, все получалось, удавалось, спорилось.

И чувствовала себя, как никогда. С того времени, когда начали вместе жить, а произошло это пятого февраля, вот уже почти полгода у нее ни разу не случался приступ головной боли, но до того – замучили, сначала каждый месяц, потом чаще, бывало, пластом лежала, не в силах подняться. Удивительное дело!

И Макс оказался советчиком таким – прелесть! Разбирали каждую ее передачу, придумывали сюжеты, подыскивали кандидатуры для следующих программ. Познакомил с директором издательства, тот дал редактора, началась работа над первой книжкой серии «Фаина Шумская приглашает».

Однажды вместе поехали в Москву. Так совпало. Нет, скорее, это они подгадали. Когда поезд тронулся, забаррикадировались в своем «СВ», Макс сказал, привлекая ее к себе:

- Если два человека очень чего-то захотят, сильно-сильно, в мире не найдется силы, чтобы им помешать. «Мы с тобой спина к спине…»

- Я не хочу с тобой спина к спине. Хочу, чтобы лицом к лицу.

- Так ведь – лица не разглядеть тогда.

- Не «разглядеть», а «не увидать».

- У автора – «не разглядеть».

Немного поспорили.

- Я тебе книжку принесу,- пообещала она.

Сама подумала: и вправду, все складывалось против них, против этой поездки. При обоюдной кошмарной занятости - суметь вырваться на целую неделю! Действительно, надо уметь. У Макса – ладно, у него командировка давно запланирована. Ей же пришлось три беседы за две недели сверхурочно отснять, текст сочинить, чтобы создать запас. А предлог в командировку сорваться найти легко – в Москве сколько угодно кандидатур для новых бесед. По телефону договорилась с историком Юрием Афанасьевым – тем самым, что когда-то был первым сокрушителем партийной номенклатуры и административно-командной системы, но после 91-го как-то в тень ушел. Интервью с тех пор почти никому не давал, отошел от публичной политики. Второй кандидатурой стал модный политтехнолог Марат Гельман, сын драматурга, автора знаменитой в застойные годы «Премии». Впрочем, отца мало кто помнит, зато сын, поговаривают, активно внедряется в украинскую политику. Политические хроники все больше занимали и Макса, который на следующих выборах собирался в депутаты, а потому и ее, Фаину. Немного мешало, что в Москву ехали всей телегруппой, и стоило немалых усилий договориться, чтобы оператор с двумя помощниками и режиссером на день позже стартовали. Она же за это время разместится в гостинице и договорится в украинском посольстве о машине, которая их встретит.

Полки в поезде узенькие, не разгуляешься, она раньше внимания не обращала. «Да здесь одной не поместишься, куда двоим-то» - машинально подумалось. И также быстро забылось, потому что за ночь полки им ни разу не показались тесными. Уж что на них нашло - неизвестно, сморило только под утро, когда Москва накатила. Проводница нервная, злая, в дверь стучит:

- Вы почему на Хуторе Михайловском таможне не открыли?

- Извините, – сказал Макс, протягивая ей двадцать долларов. – Устали очень, не слышали.

- По вас вижу, что устали, - проворчала проводница. – Что за вагон сегодня, одни влюбленные!

- Так это же хорошо.

- Да что же хорошего-то! От бригадира теперь откупайся.

- Понял, - Макс достал еще одну «двадцатку». – Чайку принесете?

- Какого чайку! Переделкино проехали, Москва за окном!

- Как всегда, - сказал попутчик, когда они вышли в тамбур. – Московская бригада – злющие все, хамят, кричат, даже чаем не напоят. Не то, что наши, родные, киевские.

- Ведь такие деньги платим, - в тон ему откликнулся Макс.- Могли бы и чайком побаловать.

Теперь, вспоминая об этом, Фаина зажмурилась, вжалась в кресло, так захотелось, чтобы не в самолете сейчас, а в поезде том, с любимым, на тесной полке, ни одна таможня не достучится.

Там, в Москве, с ней история приключилась. Нагрузка колоссальная – по двенадцать часов на износ, да еще с московскими расстояниями, незнакомыми людьми, неустроенным бытом. Совсем замаялась. Вечером – вторая смена, ночная, мучили друг друга, койка гостиничная не выдержала. В другой номер (они забронировали два одноместных) тайком пробирались по одному, чтобы горничная крик не подняла. Утром Макс все уладил, без скандала. В один из вечеров, кажется, это было в среду, самый разгар, у нее случился тот жуткий приступ мигрени, когда голова раскалывается – выть хочется. Макс выскочил куда-то, перепуганный, достал таблетку цитрамона. Фая улыбнулась пересохшими губами: что-что, а цитрамон ей никогда не помогал. Выпила, чтобы его успокоить. И – чудо – таблетка вдруг сработала! Он сидел у нее в ногах, неожиданно тихий, взволнованный, грел ладонями ее ступни, успокаивал:

- Любовь побеждает любую боль. Должна победить, невозможно, чтобы не смогла…

В тот раз она впервые за все время не предохранилась, не до этого было – вставать, искать проклятые таблетки…

Самолет тряхнуло – резко, неприятно, наискосок, головой больно ударилась о ребро иллюминатора, приспущенное наполовину, чтобы утреннее солнце не било в глаза. И еще один толчок, потом еще, но уже тише, а у нее больно потянуло низ живота и предательски затошнило.

« Ну, вот и приехали. Все симптомы, известные по художественной литературе, налицо. Результат легкомысленной и беспечной любви. Действительно, почему мы, бабы, сначала рожаем, потом начинаем искать отца для своего ребенка? Потому, что любим. А от любимого мужчины контрацепцию делать просто рука не поднимается. Ну и пусть будет, как будет. Рожу ребенка, в конце концов!»

ПИСЬМЕЦО В КОНВЕРТЕ

Четвертый день официальног