Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Родился в Кронштадте. После окончания Царскосельской гимназии поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1902 году ...полностью>>
'Документ'
 Было утро, и новое солнце золотом разлилось по испещренной рябью поверхности моря. Рыбацкая лодка в миле от берега. И зов над водой - это сигнал к з...полностью>>
'Программа'
В.М. Бузник - академик, руководитель Инновационно-технологического центра РАН (Москва), ректор молодежной международной школы конференции по инноваци...полностью>>
'Лекция'
Политическое пространство многомерно. При всем многообразии взглядов политику чаще всего трактуют как борьбу за власть, понимая последнюю как способн...полностью>>

Жили-Были «Дед» и «Баба»

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Может, не возбухать, молча снести, и если все обстоит так, как он думает, ему дадут спокойно уйти и не будут препятствовать новому трудоустройству? Это теперь для него самое главное. Надо бы переговорить, прозондировать. И он набрал номер первого помощника.

— Привет, — уверенно и твердо сказал помощник.— Сожалею. Но сделать ничего не могу. Решение принято. Позвони мне денька через три-четыре. Ты где сейчас? Болеешь? Выздоравливай. Выходи, чтобы еще раз не подставиться, чтобы не болтали лишнего. И главное — больше оптимизма. Ты меня понял? Туда, куда мы говорили, конечно, теперь – пломба, сам понимаешь. Не беда, что-нибудь придумаем. Так что, до связи. Весь этот разговор, сам понимаешь, между нами строго, — и положил трубку.

Этот помощник считался в ЦК человеком всемогущим. Имел прямой доступ к шефу и мог так преподнести ту или иную ситуацию, подтолкнуть к любому решению — тому только подпись оставалось поставить. А в ЦК, как известно, все на информации построено. Главное — первого вовремя проинформировать, а там пускай другие опровергают. Если, конечно, к шефу прорваться смогут. Предшественник первого помощника погорел на том, что много болтал по пьянке. «Какое политбюро, — говорил он как-то в бане, — я сам политбюро. Что шефу преподнесу, то он и скажет, решение такое и принимается. Это как в театре марионеток, только за веревочки успевай дергать. Они – куклы, мы — режиссеры в этом театре». Его убрали на следующее утро, без объяснения причин. Хорошо, защитить диссертацию успел, место на кафедре в КПИ дали, историю партии там читает…

С новым помощником Валентина связывали хорошие отношения, учились в одном институте, только тот на три года старше. Работая в ЦК, они практически не контактировали — орбиты разные. Разве что на партсобраниях встречались, на каких-то больших совещаниях, на ходу.

Но недавно он сам позвонил Валентину, пригласил к себе и после обычного обмена приветствиями и ритуальных фраз, поинтересовавшись, как семья-дети, перешел к главному.

- Валя, мы с тобой давно знаем друг друга, ты мне симпатичен, поэтому без дипломатии, сразу к делу. Ты в аппарате давно, понимаешь, что к чему. Здесь можно всю жизнь просидеть на одном месте, не продвигаясь, а можно и карьеру сделать. Кому как повезет. Так вот, у нас, помощников В.В., образовывается вакансия – Геннадий Иванович переходит на другую работу. Мне поручено подобрать кандидатуры на его замену. Круг обязанностей – известен. Наука, отраслевые отделы, внешние партийные связи. В зависимости от того, на ком остановимся, посмотрим, может, перераспределим что-нибудь. Короче, как ты посмотришь, если я в число претендентов включу и твою кандидатуру?- помощник прищурился и с удовольствием закурил «Мальборо», протянул и Валентину пачку, щелкнул зажигалкой. – Не ожидал такого поворота?

- Да, уж. Можно подумать? Сколько времени есть у меня?

- Неделя – достаточно?

- Может, и раньше дам ответ.

- Тогда, как говорят, спасибо за беседу!

И вот что удивительно: прошел почти месяц, а никто никому не звонил. Валентин – потому, что твердо решил отказаться от предложения, но не хотел первым сообщать: мало ли что произойти может, отказ не к спеху, стоит и резину потянуть. А вот почему не звонил помощник? Интересно, интересно. Неужели был в курсе всего? Не верилось, не хотелось верить. Хотя в их системе могло случиться все, что угодно.

И во время только что состоявшегося разговора помощник так ничего толком и не сказал, но все же дал понять, что, во-первых, окончательно, до конца, затаптывать не будут. И то его предложение теперь, конечно, отпало само собой, намекнул: туда, конечно, теперь, после всего, нельзя, закрыто и пломба висит.

«Возьму-ка я отпуск, в прошлом году был в июне, аккурат больше года прошло. Не отпустить не имеют права. Насколько же у нас заскорузлая система — все направлено против человека. Например, сам факт, по которому меня раздели. Да если бы водка, икра, кофе, шоколадные конфеты лежали в свободной продаже, кто бы хитрил, изворачивался, ловчил? Вон сахар — и тот по талонам, и это в Киеве, по две бутылки водки в руки, очереди километровые. Вот именно так дискредитируют перестройку, самого Горбачева. Конечно, ограничения нужны. При Брежневе все ходили пьяные, бухали на работе, бормотухой травили народ, от нее мозги стыли. Но то, что делается сейчас — тоже бред собачий. Людей за сто граммов водки исключают из партии, биографии калечат, ан, нет – молчи в тряпочку!»

Он всю жизнь пропахал, как папа Карло. Ими, инструкторами, помыкали, как шавками, поручали самую неблагодарную работу, затыкали все дырки. Они проводили линию, получая за это 280 рэ с вычетами, талоны им не положены, и только одно право, как шутили в аппарате, единственное право инструктора — право вызова лифта. Система действует безотказно. Всех, кто не вписывается в нее — выбрасывает автоматом. «Вот и меня вышвырнули…»

Все двигалось так, как говорил помощник. Отпуск ему дали. Правда, сразу заставили написать заявление об уходе, без даты. В ожидании расчета, под обед, зашел в отдел. Иван, как всегда, сидел в клубах дыма, чугунным охрипшим голосом руководил по телефону. И на дверях табличка с фамилией на месте. Он сел за свой непривычно чистый стол, набрал телефон Натальи. У той, как всегда, полный дурдом — сезон отпусков, все подались на юг, а билетов-то нет.

Услышав знакомый, слегка уставший ее голос, он почувствовал сухость во рту, сердцебиение. Договорились встретиться на их месте — верхней аллейке у гостиницы «Москва».

- Возьми мне, пожалуйста, два до Симферополя, на 3 августа. Поеду в «Юность», договорился с управлением делами, они мою путевку в Гантиади поменяют с комсомолом на «Алушту».

Понятно, что ехать в свой дом отдыха нельзя – там в это время пол-аппарата ЦК отдыхает, начнут приставать: что да как, эти взгляды. В «Юности», базе отдыха комсомола, где его мало кто знает, поспокойней будет. И с работой уже, кажется, определился – пересидит пока в министерстве, откуда и пришел, даже на ступеньку выше.

— Ну что, Валя, сгоняем партейку?— Иван сунул кипятильник в их литровую банку.— И кофеек имеется. Еще тот, заграничный, что спортсмены, помнишь, приносили?

— Кофе пока не ставь, может, на Энгельса сходим, там и коньячку по пятьдесят… В отпуск, как-никак, обмыть положено.

— Даже по сто, начальник после обеда на секретариате.

Играли на рабочем месте Марченко, Иван выиграл легко первые две партии на счастливом для себя столе. Впрочем, потом настал черед Валентина. При счете 2:2 Валентин предложил:

— Пусть сегодня будет ничья, согласен?

— Быть добру!

Они быстро собрали шахматы и двинули к лифту.

В кофейне на Энгельса стояло много знакомых, все знали друг друга, ребята интеллигентные, лишних вопросов не задавали, легко, будто только вернулся из длительной командировки. И все-таки, как было ни хорошо, а Валентин чувствовал, что он уже не с ними – оторвался от них, не вникает во всю их аппаратную суету, их заботы его не волнуют. Что ж, его цековский период миновал, и странно, что переживаний особых или там дискомфорта нет ни капли, только отстраненное спокойствие и умиротворение, что ли. А может, во всем виноват коньяк? Да сколько его выпили-то?

Расслабляться, особенно на работе, даже в перерыв, никогда не стоит. Они выпивают кофе, выходят на свежий воздух покурить, время еще обеденное, никто не спешит, разговор неторопливый, то ли обмен новостями, то ли ничего не значащие отрывки - мужики болтают, употребив свои законные сто граммов.

И вдруг – знакомый навстречу, из хозотдла:

— Вот они где прохлаждаются! А у вас там — на Валентина с Иваном показывает, — кабинет горит! ЧП — в ЦК пожар! Дыму столько…

Они испуганно переглянулись: неужели кипятильник? И бегом со всех ног на Орджоникидзе!

Сколько потом не вспоминал Валентин, кто из них воткнул кипятильник в розетку, никак не восстанавливалось. Точно знал: он не втыкал. Но и Иван открещивался: ты же мне сам сказал, оставь, не пьем кофе, на угол пойдем, я и не включал…

Страшен был не сам пожар, его быстро загасили, но стол, тот самый пустой сокращенного Марченко, выгорел так, что рассыпался, когда его выносили. Дымищи и копоти сколько! Окно они не закрыли, что являлось вопиющим нарушением противопожарных правил. Именно благодаря этому, не загорелась занавеска, запутавшаяся на улице.

Резонанс, понятно, оглушительный, весь ЦК сбежался. Говорят, когда В.В. доложили, он, разобравшись, изрек:

— Ну вот, значит, тогда, на партсобрании правильно мы их покритиковали. Выводы персональные уже сделаны, надо под расписку всем работникам памятку о противопожарной безопасности довести, чтобы впредь…

Валентин увольнялся, а Ивана не тронули, проскакал, везунчик эдакий, на вороных! За выходные в кабинете подмарафетили, но запах долго стоял, так что окна держали открытыми почти всю осень, мерзли. А кипятильники у всех изъяли, причем, принудительно. Ночью прошлись по кабинетам, ящики прошманали, сейфы вскрыли — на то есть права особые у соответствующих служб. Много чего неположенного нашли — коньяку в сейфах, говорят, на целый ящик набралось, презервативов — мужики-то здоровые в ЦК работают. По итогам проверки хотели приказ вывесить, да ограничились обсуждением на собраниях в первичных парторганизациях. И без того ЧП много в последнее время в ЦК Компартии Украины, непорядок, что люди могут подумать о них…

ВВЕРХ ПО ЛЕСТНИЦЕ, ВЕДУЩЕЙ ВНИЗ

Второго января 1992 года Иван Бабенко проснулся очень рано. В доме — хоть шаром покати. Надо ехать за продуктами. В последнее время он отоваривался в центральном гастрономе на Крещатике. Что значит — отоваривался? Не так, как раньше, когда в ЦК работал – на всем готовом, как сыр в масле купался. Добирался на общественном транспорте, желательно к самому открытию, ровно в восемь распахнулись все двери, и толпы таких же страждущих, как и он, опрометью вламывались внутрь и занимали очередь во все отделы сразу и за всем.

Что значит – за всем? Ассортимент-то скудный, небогатый, да пошире будет, чем в других магазинах. Два сорта «мокрой» колбасы — докторская и останкинская, сорт сырокопченой, окорок или буженина. Одно название, правда, сала больше, чем мяса, иногда сосиски — вот, собственно, и все. В двух отделах «давали» сыры — украинский, голландский и звенигородский, туда - своя очередь. Колбасных отделов - четыре, в руки отпускалось по полкилограмма каждого продукта, потому и занимали во все сразу. Понимали, никто не роптал: «Вы не стояли!», «Я вас не помню!» — все оказывались в одинаковом положении, каждому полкило мало, не становиться же повторно в хвост очереди! Плохо только, что с железнодорожного вокзала сюда вела прямая линия метро, и весь транзитный люд – если бы только он – плюс мешочники с «колбасных» электричек – брали штурмом гастроном на Крещатике с раннего утра и удерживали его весь день.

Вчера Иван целый день проспал, не выходил из дому, и потому на улице долго не мог разобрать, какая, собственно, температура – холодно по-настоящему или, как в новогоднюю ночь, размазня с туманом. Погуляли они на квартире Славки Белянчикова, тоже в ЦК когда-то работал, в орготделе, С ним Иван знался тогда мало, а на Кутузова, в цековском доме, где жил Славка, бывать не приходилось. Теперь их объединяло общее дело — первички в Зализничном районе, которые создавал Иван, Славка регистрировал в нелегальном пока горкоме партии. Собрались все свои ребята, повспоминали, порассказывали, кто где, а как хорошо попели! И песню о тревожной молодости, и «Я люблю тебя, жизнь», и даже, стоя, гимн Советского Союза, «Союз нерушимый республик свободных».

Напротив Ивана сидел народный депутат Виталий Буценко из группы «239». После гимна, когда опрокинули по фужеру за победу, он сказал, глядя Ивану в глаза:

- А ведь все скоро вернется — и Союз, и компартия, и комсомол, и все будет, как было. Ты веришь?— депутат, уже изрядно принявший на грудь, сверлил взглядом Ивана.

— Идем лучше покурим, — предложил Иван.

Но и на лестнице депутат продолжал его доставать.

— Да отвяжись от меня. — Пророкотал, наконец, Иван, раскуривая сырую беломорину.— Не будет уже все так, как раньше! Невозможно! Ты что, прибалтов снова в Союз затянешь? Да и партия не восстановится как правящая, руководящая и направляющая, это что, не ясно? Авторитет не тот…

— Это у партии авторитет не тот? Да ты не наш человек, случайный! Тебе ли на партию руку поднимать? Отсиделся в ЦК, в окопах, на всем готовом, а теперь партию клеймишь…

- Я - не партию, а таких демагогов, как ты…

— А мне про тебя совсем другое говорили, что ты — наш в доску человек.

— Чей — ваш? Ты сам-то с кем? Я, прежде чем в ЦК попасть, почти десять лет — и в заводе, и в депо с работягами, и в районе, и в городе на живой работе. Если такой умный, скажи, почему, когда партию незаконно закрыли, ни один человек, ни одна шахта, ни одна бригада, хотя бы курам на смех, не забастовала, не запротестовала, не вышла за ворота в знак несогласия? А так, знаешь, демагогию разводить…

Ничем не закончился их спор. Ивана потом Славка корил, что завелся с нардепом. «Не дразни ты его, не порть отношений. Мы через них хотим озвучить бумагу одну на сессии».

Все это Иван понимал. Ему только обидно, что вот так, ни за что ни про что, его с грязью мешают, да не кто-нибудь, а из своего же лагеря. В ушах стояли Славкины слова: «Не ожидал я от тебя, Ваня…» Да он и сам он от себя не ожидал. После путча, когда ЦК закрыли, а их распустили, и он остался безработным, Иван на многое стал по-другому смотреть. В горячке цековских будней не было времени все осмыслить, понять, осознать.

И он сам, и почти все его товарищи жили с завязанными глазами. За них думало и решало руководство, они выполняли их решения.. Теперь же, когда начальство куда-то испарилось, предстояло думать и решать самим. И сразу появилось столько проблем — голова кругом! И тот вопрос, что задал Иван нардепу, еще не самый острый!

Никто о других не думал и не собирался. Каждый думал о себе, поворачивая судьбу на свой манер. Кто подался в бизнес, кто запил, а кто – покаялся. Один из их руководителей публично покаялся, в киевской «Вечерке» опубликовал открытое письмо: «Я там работал, и мне стыдно». Они часто виделись на этаже, иногда здоровались за руку, курили вместе.

При всей своей ортодоксальности Иван понимал: так, как было раньше, — не будет. Об этом и сказал самодовольному нардепу. А вот как будет? Точно никто сказать пока не может. И, хотя их официально запретили, уничтожить не смогли. Оказались, конечно, среди них и предатели, и перевертыши - в семье не без урода, но, в целом, здоровое ядро сохранилось, и постепенно партия поднимается с колен. Ивану, как и многим его товарищам, пока до конца не понятно, зачем создали социалистическую партию. Коммунистическая-то практически сохранилась, весь этот дубляж ни к чему. Но вот Славка Белянчиков считал, что со временем соцпартия вольется к ним, и будет один отряд, как раньше. И то сказать: цели-то общие!

А квартиры на Кутузова ему не понравились! Длинный сквозной коридор, от которого в одну сторону комнаты идут, — как в казарме. Ни холла, как у них на Чкалова, ни двора. Конечно, Печерск, к работе поближе. До какой работы, совсем голова не варит, в ЦК теперь Кравчук сидит — самый главный перебежчик! Нет, не зря тогда ему не все верили, а перво-наперво — сам Щербицкий. А вот Валентину нынешний президент, а тогда завагитпропом ЦК, нравился.

Он в который раз поймал себя, что почти ежедневно вспоминает прежнюю работу, и Валентина, не говоря уж о Наталье, с которой и теперь встречается раз в неделю регулярно. Что же касается Валентина, пробовал вытащить его куда-нибудь, да тот, видимо, совсем закопался в своем Кабмине, жена жаловалась Ивановой Светке — совсем, мол, дома не бывает.

Так, размышляя и вспоминая, Иван дошел пешком до самого ЦГ, и если бы ему сказали, что на дворе минус восемнадцать, немало бы удивился.

Он подошел к гастроному как раз под открытие, и что характерно — народу почти никого, вот что значит Новый год — гуляют люди! Пристроившись в небольшой хвост, Иван проскочил в распахнутую дверь и сразу занял две очереди — в колбасный и за сырами. И хотя качество продуктов, которые он брал два раза в неделю, не сравнить с цековскими, и даже в газетах писали, что докторскую колбасу делают из туалетной бумаги, выхода ведь не было, в других магазинах и того нет, пустые прилавки. Куда-то все быстро поисчезало — сначала продукты, сахар, водка, потом стиральный порошок, мыло, даже зубная паста. А чем семью кормить?

Неожиданно для себя Иван почувствовал, что очередь движется больно уж споро, а люди отходят, так ничего и не купив. Он вытянулся и через головы стоявших впереди заглянул за прилавок — все, как всегда, обычный ассортимент. И только, подойдя ближе, рассмотрел новенькие, как под копирку, крупно набранные ценники. Сначала думал — ошибка, но стоявший впереди, интеллигентный с виду мужик, ни к кому не обращаясь, громко выругался. Тогда Иван понял: нет, не ошибка. Что-то он читал про рынок, шокотерапию, рост цен и т. д. Но почему-то думал, что это касается Москвы, России, и Украину не зацепит. И вот он, новогодний сюрприз: если раньше килограмм колбасы стоил два рубля двадцать две копейки, то теперь черным по белому написано: семь девяносто! Почти в четыре раза! Голландский сыр — то же самое: шесть шестьдесят. Но у Ивана всего в кармане 20 рублей, что же он купит теперь на эти деньги? На семью из четырех человек?

- Простите, вы стоите?— молодой, пышущий здоровьем, краснощекий парень в расстегнутой ярко-голубой куртке «Аляска» с меховым капюшоном, выжидательно смотрел на него. Иван растерянно отошел от прилавка. Парень проворно протянул уже пробитый чек продавщице:

— Полкило буженинки, килограмм сарделек, докторской и любительской по полкилограмма, резать не надо, все кусочками!

Сколько же это денег надо, чтобы так отовариваться по новым ценам? Иван озадаченно оглянулся.

— Привет начальству!— кто-то сильно стукнул его по плечу.

Вот этого Иван опасался больше всего: чтобы кто-то из бывших подчиненных, да и просто знакомых не застукал его в очереди. И хотя ничего здесь крамольного, так сказать, не питается же он святым духом, а все равно почему-то неудобно. Он даже морду к прилавку всю дорогу отворачивал, пока в очереди двигался. И вот надо же — узнали! Он с опаской обернулся — фух, аж от сердца отлегло! Перед ним стоял друг его комсомольской юности Василий Чеботарь.

— А ты разве не в Москве?

— Как видишь. Позавчера вернулся. Ты уже скупился? Идем хоть кофе выпьем за встречу, не виделись-то сколько!

Вася Чеботарь был выходцем из Зализничного райкома комсомола, одно время они вместе работали, сначала в райкоме, потом в горкоме. В отличие от Ивана, которого отправили на укрепление в депо, Василий быстро рос по комсомольской лестнице, пока не оказался в самой Москве, куратором украинской организации, потом завотделом, даже секретарем ЦК ВЛКСМ, последнее время работал заместителем министра молодежи и спорта.

Они зашли в хорошо обоим знакомый подвальчик «Мороженое», что возле овощного, через два дома от ЦГ. Сюда, за неимением другого укромного местечка, не раз заскакивали по молодости к комсомолкам, чтобы потом, погуляв по склонам Днепра, двигаться дальше, вести на чью-нибудь хату.

Оказывается, Василий вернулся навсегда, собирается пока бизнесом заняться, каким, правда, пока не решил. Или карты раскрывать не хочет. Выслушав про то, как они воссоздают первичные парторганизации на производстве и по месту жительства, скептически хмыкнул:

— Это вчерашний день. Идеями политику не насытишь. Нужны в первую очередь деньги, много денег, тогда и люди к тебе потянутся. У вас сколько депутатов? То-то, в депутаты, Ваня, чтоб пройти, фракцию организовать — без бабок нельзя. Так что бизнес сейчас на первый план выходит. Будут деньги — они сами на тебя выйдут, позовут, место зарезервируют. А без денег — в аутсайдерах засохнешь.

«Деньги — это хорошо, только где ж их взять»,- думал Иван, возвращаясь с пустыми руками домой. Хотел заглянуть на базар, но он оказался закрыт по случаю новогодних праздников. Впереди маячило голодное Рождество. Хорошенькая перспектива... Может, куда на село съездить, за мясом?

— Мил человек, мяска не надо?

Он оглянулся. Какая-то бабуля раскладывала на застывшем от холода асфальте мороженную свинину.

— Почем, мамаша? Так-так. По старым, значит, еще ценам? А мясо-то хорошее, свежее?

— Да что ты, сынок, свежее не бывает. Как раз под Новый год закололи. И сальцо есть, хочешь, покажу?

— Сала не надо, а вот мякоти на котлеты я у тебя немного взял бы. А то что ж, домой с пустыми руками не пустят…

И радость, будто в лотерею машину выиграл. Как жить дальше с такими ценами? Прав Васька, без бабок ты — нуль без палочки. Никто, и звать тебя — никак.

Народ еще не проснулся и не проспался после Нового года, а тут такой сюрприз! Не успели проглотить одну новость, а уже другая накатила: купоно-карбованцы! Большие листы, которые в магазинах кассирши ножницами разрезают, вместо денег теперь бумажки ходят — вот до чего дожили! Только приноровились — те же купоны, но уже не на листах, а как фантики, отдельно. Голова кругом!

Как-то лежали с Натальей в будний день, обсуждали проблемы, она и говорит:

— А Василий твой прав – делом надо заниматься. Знаешь, что в Москве сейчас делается? Это же все оттуда. Хоть и незалежными мы стали, еще долго придется отдирать Россию от себя, кожей к ней приросли.

— Что же здесь плохого? Нам и дальше вместе жить, не с америкосами же…

— Нутром чую: ничего хорошего не слепится у нас с ними. Но я не об этом. Там шок без терапии сейчас, все в панике, подорожали продукты, товары, причем, что в три раза, а что — и в тридцать…

— Да знаю, по телику говорили: пол-Москвы живет ниже прожиточного минимума.

— Там под Новый год Ельцин указ выпустил о свободе торговли. Не слышал?

- Как-то упустил. В последнее время этих указов…

— Сейчас вся Москва продает и покупает, люди на стадионах стоят с товарами, да что на стадионах, на улице Горького — до самого Кремля, возле Лубянки — в «Детский мир» не пройти, торгуют с рук.

— Что же они продают?

— Да все на свете! Семечки, батоны, грибы в банках, соления, колбасы, огурцы-помидоры, бананы всякие.

— К чему ты это?

— Наши некоторые туда уже гоняют, кто что везет, возвращаются довольные, сдают с большим наваром, в Москве-то цены другие по сравнению с киевскими. Особенно свинина хорошо идет, сало само собой, колбасы, продукты, короче, все, у нас ведь и качество лучше. Товары, конечно, хуже… Понимаешь, тема какая классная, зацепиться бы.

Я к Нинке Толкачевой ходила на Пушкинскую, узнавала, от кого зависит, чтобы проводницей устроиться на поезд «Москва — Киев». Пусть не на литерный первый - любой, их ведь из Киева семь в сутки. Прокопенко Иван Сергеевич там все решает, помнишь, он по оперативным перевозкам был, когда мы в ЦК работали. Может, попросить его, а?

— А чего? Корона не упадет, можно, только как я буду за тебя просить? Начнутся вопросы, то да се, сплетни разные, заподозрят, что мы с тобой…

— Ну, кто узнает? Да плевать с высокой колокольни! В ЦК работали — не боялись, а тут… Ты, по-моему, переигрываешь. Тоже мне, Штирлиц несчастный, да кому ты нужен?

— Черт его знает, все на нервах, ты права – на воду дуешь от жизни этой, мать-перемать! Если хочешь, попрошу. Только это ж разъезды, видеться не будем неделями…

— Я вообще-то думала, может, нам вдвоем, в один вагон, а, Вань?

— Наталя, да ты совсем сбрендила. Как же я после ЦК проводником поеду, да еще в Москву! Знакомых-то в каждом поезде сколько, вот, скажут, Иван Бабенко до чего дошел, в поездах фарцует. Нет, это невозможно совсем, никак, не лезет никуда.

— Сейчас мы посмотрим, лезет или нет.

Наталья уже давно разогревала его под одеялом, все время, пока разговаривали, то ласкала, то поглаживала, то сжимала, так делала всегда, пока они отдыхали и ничем не занимались. Иван сначала неудобно себя чувствовал, потом стеснительность прошла, полюбил ее умелые ручки, ждал их. Как-то спросил, Наталья призналась:

— Не могу с собой ничего поделать, тянет туда, как магнитом.

Когда прощались, спросила:

— Так будешь говорить с Прокопенко? Я ведь серьезно решила, выхода у меня нет. Да и временно это, думаю, максимум на год-два.

Так Ивану этого не хотелось! Привык здорово, третью зиму вместе. Когда она под боком, рядом, сними трубку, позвони — и пожалуйста! — одно дело. А когда по поездам таскаться будет, известно какое отношение к проводницам. Начальники поездов никого не пропускают. Что же делать? Сказать, что не будет обращаться к Прокопенко, — тоже облом, во-первых, обидится, во-вторых, все равно найдет выход на него.

«Пообещаю, а там – посмотрим. Может, блажь все это. Время выиграть надо…»

Ни к кому он, естественно, не обратился. Тошнило от одной мысли, что придется убалтывать этого хлыща Прокопенко а то и деньги еще давать. Сам слышал, как ребята с вокзала говорили, что тот разработал спецтаксу: устроиться проводником на внутреннюю линию — 700 баксов, в поезд за пределы Украины — полторы штуки, в Москву — три с половиной, а дальнего следования, за границу, — 6 тысяч. Да еще дань с каждой ходки собирали бригадиры поездов. Все-таки надеялся, что у Натальи это пройдет.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Жили-были дед да баба. Была у них курочка Ряба… Замечательная сказка! Ловко сложена нетрудно запомнить. Коротенькая, ничего лишнего. Акак много в ней действия и героев: дед, баба, мышка, курочка. Целый спектакль

    Сказка
    Жили-были дед да баба. Была у них курочка Ряба… Замечательная сказка! Ловко сложена – нетрудно запомнить. Коротенькая, ничего лишнего. А как много в ней действия и героев: дед, баба, мышка, курочка.
  2. Жили-были дед и баба. Удеда была дочка, и у бабы была дочка. Все знают, как за мачехой жить: перевернешься бита и недовернешься бита

    Документ
    Жили-были дед и баба. У деда была дочка, и у бабы была дочка. Все знают, как за мачехой жить: перевернешься - бита и недовернешься - бита. А родная дочь что ни сделает - за все гладят по головке: умница.
  3. 1 страница Жили-были дед да баба…

    Документ
    Такими словами обычно начинаются сказки. У Трифона Николаевича и Евдокии Иннокентьевны, запечатленных на снимке, жизнь сказочной не была никогда, хотя со стороны и «отдает» чудесами.
  4. Баба: Дед, выключи ты эти новости, сил уже нет никаких! То Царевну лебедь насмерть заклевали, то Иван-Царевич ля-гушку зарезал! Сплошная чернуха!

    Сценарий
    Сказочница: Здравствуйте, дорогие зрители! Сказочку пос-лушать не хотите ли? Жили-были Дед да Баба:Вы думаете, я сейчас скажу: "Были они бедные-пребедные"? Ничего подоб-ного! Это ведь сказка про новых русских деда и бабу.
  5. Торжественная часть праздничной программы, посвященная Дню города «Любимый город» 29 Торжественное открытие рыболовного сезона 36 Конкурсная программа для детей «Аи, да рыбаки!» 39

    Конкурс
    На центральной стене в фойе — переливающееся разноцветными огнями солнце. От солнца отходят лучи, два из которых — руки, держащие новорожденных малы­шей (мальчика и девочку.

Другие похожие документы..