Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Информация о неиспользуемых объектах недвижимого имущества, находящихся в государственной собственности, расположенных на территории Могилевской обла...полностью>>
'Документ'
Відповідно до пункту 4 статті 7 Закону України "ПроНаціональний банк України" ( 679-14 ), статей 47, 49 та 56 ЗаконуУкраїни "Про банки...полностью>>
'Документ'
Федеральное государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Дагестанский государственный университет» предоставляет...полностью>>
'Образовательный стандарт'
Нормативный срок освоения основной образовательной программы подготовки инженера по направлению подготовки дипломированного специалиста “Эксплуатация...полностью>>

I. Удвоение Не знаю, что делать. Имей я хотя бы возможность сказать "плохо мое дело", это бы еще полбеды. Сказать "плохи наши дела" я не могу тоже

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Станислав Лем.

Мир на земле

I. Удвоение

Не знаю, что делать. Имей я хотя бы возможность сказать "плохо мое

дело", это бы еще полбеды. Сказать "плохи наши дела" я не могу тоже. И

вообще, о собственной особе я могу говорить лишь частично, хотя я

по-прежнему Ийон Тихий. Со старой привычкой разговаривать вслух во время

бритья мне тоже пришлось расстаться, потому что левый глаз все время мешал,

ехидно подмигивая. Сидя в ЛЕМе, я еще не успел понять, что случилось перед

самым отлетом. Этот ЛЕМ не имел ничего общего с американским треножником, в

котором НАСА послала Армстронга и Олдрина за горсткой лунных камней. Он был

так назван для маскировки моей тайной миссии. Сам черт меня впутал в эту

миссию. Возвратившись из созвездия Тельца, я никуда не собирался лететь по

крайней мере год. Согласился я только во имя блага всего человечества. Я

понимал, что могу не вернуться. Как высчитал доктор Лопес, у меня был один

шанс на двадцать и восемь десятых. Это меня не остановило. Я человек

рисковый. Двум смертям не бывать. Либо вернусь, либо нет, сказал я себе. Мне

и в голову не пришло, что я вернусь, но вернусь не я, а вроде бы "мы". Чтобы

объяснить это, придется раскрыть кое-какие сверхсекретные обстоятельства, но

мне уже все равно. То есть частично. Ведь писать я вынужден тоже частично, с

огромным трудом. Стучу на машинке правой рукой. Левую пришлось привязать к

подлокотнику кресла, потому что она была против. Вырывала из каретки бумагу,

ни на какие уговоры не поддавалась, а когда я попытался поставить ее на

место, подбила мне глаз. Все это следствие удвоения. У каждого из нас два

полушария мозга соединены большой спайкой. По-латыни--corpus callosum (

Мозолистое тело.). Двести миллионов белых нервных волокон соединяют мозги,

чтобы они могли собраться с мыслями -- у всех, только не у меня. Чик -- и

кончено. И даже чиканья не было, а был полигон, на котором лунные роботы

испытывали новое оружие. Меня занесло туда совершенно случайно. Я уже

выполнил задание, перехитрил этих мертвых тварей и возвращался к ЛЕМу, но

тут мне захотелось пи-пи. Писсуаров на Луне нет. Впрочем, в безвоздушном

пространстве проку от них никакого. В скафандре имеется специальный мешочек,

точно такой же был у Армстронга и Олдрина. Так что можно где угодно и когда

угодно, но я стеснялся. Слишком уж я культурный или, скорее, был таким. Ведь

неудобно же прямо так, при ярком солнце, посередине Моря Ясности. Чуть

подальше торчала большая глыба, ну, я и пошел туда, в ее тень. Кто же мог

знать, что там уже действует это ультразвуковое поле. Облегчаясь, я

почувствовал что-то вроде тихого щелчка в голове. Словно бы стрельнуло, не в

позвоночнике, как иной раз бывает, а выше. В самом черепе. Это как раз и

была дистанционная каллотомия, причем полная. Нигде не болело. Я

почувствовал себя как-то странно, но это сразу прошло, и я зашагал к ЛЕМу.

Правда, мне показалось, что все теперь какое-то не такое, и сам я тоже, но я

объяснял это возбуждением, естественным после стольких приключений. Правой

рукой заведует левое полушарие мозга. Поэтому я сказал, что пишу сейчас лишь

частично. Правому полушарию мое писание, как видно, не по душе, раз оно мне

мешает. Все ужасно запуталось. Я не могу сказать, что теперь я -- это только

мое левое полушарие. В чем-то приходится уступать правому, не сидеть же с

привязанной рукой вечно. Я пытался задобрить его чем только мог -- впустую.

Оно просто невыносимо. Агрессивное, вульгарное, невоспитанное. Хорошо еще,

что; прочесть оно может не все, только некоторые части речи, легче всего --

существительные. Так обычно бывает, я это знаю, потому что перечитал уйму

книг о каллотомии. Глаголы и прилагательные ему не даются, а поскольку оно

видит, что я тут выстукиваю, приходится изъясняться так, чтобы его не

задеть. Удастся ли мне это, не знаю. Впрочем, никто не знает, отчего вся

наша благовоспитанность засела в левом мозгу.

На Луне я должен был высадиться тоже частично, но в совершенно другом

смысле -- тогда, до несчастного случая, я еще не был удвоен. Сам я должен

был обращаться вокруг Луны по стационарной орбите, а на разведку выслать

своего теледубля. Такого пластикового, с сенсорными датчиками, чем-то даже

похожего на меня. Так вот: я сидел в ЛЕМе-1, а высадился ЛЕМ-2 с теледублем.

Эти военные роботы страх как свирепы к людям. В любом человеке видят

противника. Так, во всяком случае, мне сказали. К сожалению, ЛЕМ-2 отказал,

вот я и решил высадиться сам -- посмотреть, что с ним, потому что связь была

не полностью прервана. Сидя в ЛЕМе-1 и не чувствуя уже ЛЕМа-2, я ощущал,

однако, боль в животе, который, собственно, болел у меня не прямо, а по

радио: они, оказывается, разломали у ЛЕМа оболочку, извлекли теледубля, а

затем принялись потрошить и его. У себя на Орбите я не мог отключить этот

кабель: живот, правда, перестал бы болеть, но я окончательно потерял бы

связь с дублем и не знал бы, где его искать. Море Ясности, на котором он

угодил в ловушку, по размерам почти как Сахара. К тому же я перепутал кабели

(они, правда, разного цвета, но их черт знает сколько), инструкция на случай

аварии куда-то запропастилась, а ее поиски с болью в брюхе так меня

разозлили, что вместо того, чтобы вызвать Землю, я решил высадиться, хотя

меня заклинали не делать этого ни при каких обстоятельствах, мол, иначе мне

уже оттуда не выкарабкаться. Но отступать не в моих правилах. Кроме того,

хотя ЛЕМ -- всего лишь машина, напичканная электроникой, мне было жаль

бросать его на поругание роботам.

Как вижу, чем больше я объясняю, тем темнее все это становится. Начну,

пожалуй, с самого начала. Впрочем, каким оно было, не знаю, должно быть, я

запомнил его в основном правой половиной мозга, доступ к которой отрезан,

так что я не могу собраться с мыслями. Я не помню множества вещей, и, чтобы

мало-помалу о них узнавать, мне приходится правой рукой объясняться жестами

с левой, по системе глухонемых, да только левая часто отвечать не желает.

Показывает, к примеру, фигу, и это еще самая вежливая демонстрация ее

особого мнения.

Трудновато одной рукой выпытывать что-то жестами у другой и в то же

время поколачивать ее в воспитательных целях. Не стану. скрывать ничего.

Может, в конце концов я и задал бы взбучку собственной левой руке, но дело в

том, что только верхняя правая конечность сильнее левой. Ноги в этом

отношении равноценны, к тому же на мизинце правой ноги у меня застарелая

мозоль, и левой это известно. Когда случился тот инцидент в автобусе и я

силой засунул левую руку в карман, ее нога в отместку так надавила на

правую, что у меня в глазах потемнело. Не знаю, может быть, это признак

упадка интеллектуальных способностей, вызванного моей половинчатостью, но

вижу, что написал глупость. Нога левой руки -- просто левая нога; временами

мое несчастное тело словно распадается на два вражеских лагеря.

Мне пришлось прервать эти заметки, потому что я попытался ударить себя

ногой. То есть левая нога -- правую, а значит, я не себя хотел ударить, и

вовсе не я, то есть не весь я, но грамматика бессильна в такой ситуации. Я

уже было решил снять ботинки, но передумал. Даже в таком несчастье человек

не должен превращаться в шута. Что же мне теперь -- ноги переломать себе

самому, чтобы узнать, как там было с аварийной инструкцией и с теми

кабелями? Мне, правда, уже случалось бороться с самим собой, но при

совершенно других обстоятельствах. Один раз -- в петле времени, когда я,

более ранний, дрался с более поздним; другой раз -- после отравления

бенигнаторами. Дрался, не отрицаю, но оставался нераздельным собой, и

каждый, кто пожелает, может войти в мое положение. Разве в средневековье

люди не хлестали себя бичами покаяния ради? Но в теперешнее мое положение не

войти никому. Это исключено. Я не могу даже сказать, что меня двое,--

рассуждая здраво, и это неправда. Меня двое, но частично я существую тоже

лишь отчасти, то есть не в любой ситуации. Если вам угодно узнать, что со

мною случилось, читайте без придирок и возражений все, что я напишу, даже

если ничего не понимаете. Кое-что со временем прояснится. Не до конца,

разумеется, до конца можно только путем каллотомии, точно так же, как нельзя

объяснить, что значит быть выдрой или черепахой. Если бы кто-нибудь, неважно

как, стал черепахой или опять же выдрой, он все равно не смог бы ничего

сообщить, ведь животные не говорят и не пишут. Нормальные люди, каким и я

был большую часть своей жизни, не понимают, как это человек с рассеченным

мозгом может по-прежнему оставаться самим собой, а так оно, похоже, и есть,

раз он говорит о себе "Я", а не "МЫ", ходит вполне нормально, рассуждает

толково, за едой тоже не видно, будто бы правое полушарие не ведало, что

делает левое (в моем случае -- пока речь не идет о крупяном супе); впрочем,

кое-кто полагает, что каллотомия была известна уже в евангельские времена,

ведь в Евангелии говорится о левой руке, которая не должна знать, что делает

правая -- хотя, по-моему, это не более !чем проповедническая метафора.

Один тип преследовал меня два месяца кряду, чтобы выпытать всю правду.

Он посещал меня в самую неподходящую пору и изводил вопросами насчет того,

сколько меня на самом деле. Из учебников, которые я ему дал, он ничего не

вычитал, как, впрочем, и я. Я снабжал его этой литературой, только чтобы он

отвязался. Помню, я тогда решил купить себе ботинки без шнурков, с

эластичной резинкой сверху; кажется, раньше их называли штиблетами. Дело в

том, что, когда моей левой части не хотелось идти на прогулку, я не мог

завязать шнурки. Что правая завязывала, левая тут же развязывала. Вот я и

решил купить эти штиблеты и пару кроссовок -- не для того, чтобы заняться

столь модным ныне оздоровительным бегом, но чтобы дать урок своему правому

мозгу, с которым тогда еще я не мог найти общий язык, а лишь набираются

злости и синяков. Полагая, что продавец в обувном магазине -- обычный

торговый служащий, я что-то такое пробормотал в оправдание своего

необычного поведения, а собственно, даже и не своего. Просто, когда он, с

ложкой для ботинок в руке, опустился передо мной на колено, я ухватил его

левой рукой за нос. То есть это она ухватила, а я начал оправдываться или,

лучше сказать, валить все на нее. Даже если он примет меня за психа, думал я

(откуда обыкновенному продавцу знать что-либо о каллотомии?), ботинки он мне

все равно продаст. И псих не должен ходить босиком. На беду продавец

оказался подрабатывающим студентом философии и прямо-таки загорелся.

-- Клянусь здравым смыслом и милосердием божьим, господин Тихий! --

кричал он в моей квартире.-- Ведь логика утверждает, что вы либо один, либо

вас больше! Если ваша правая рука натягивает штаны, а левая ей мешает, это

значит, что за каждой из них стоит своя половина мозга, которая что-то там

себе думает или по крайней мере желает, раз ей не по сердцу то, что по

сердцу другой. В противном случае передрались бы отрубленные руки и ноги,

чего они, как известно, не делают!

Тогда я дал ему Гадзанигу. Лучшая монография о рассеченном мозге и

вытекающих отсюда последствиях -- книга профессора Гадзаниги "Bisected

Brain"( "Рассеченный мозг" (англ.).), выпущенная еще в 1970 году

издательством "Appleton Sentury Crofts" (Educational Division in Meredith

Corporation" (Отдел по изданию учебной литературы корпорации

"Мередит" (англ.).)), и пусть у меня мозги никогда не срастутся, если

я говорю неправду, если я выдумал этого Микеля Гадзанигу (Doctor of Medicine

-- доктор медицины (англ.).) и его родителя (ему-то и посвящена

монография), которого звали Данте Ахиллес Гадзанига и который тоже был

доктором -- М.D. (Doctor of medicine - Доктор медицины) Кто не верит, пусть

немедля бежит в ближайшую медицинскую книжную лавку, а меня оставит в покое.

Этот тип, который преследовал меня, чтобы вытянуть показания насчет

моей удвоенной жизни, ничего не добился, а только довел до бешенства оба

моих полушария сразу, раз уж я схватил его обеими руками за шкирку и

вышвырнул за дверь. Такие временные перемирия в моем удвоенном существе

порою случаются, но для меня это как было темным делом, так и осталось.

Философ-недоросль звонил мне потом среди ночи, полагая, что спросонок я

выдам свою невероятную тайну. Он просил меня прикладывать трубку то к левому

уху, то к правому и не обращал внимания на красочные эпитеты, которых я для

него не жалел.

Он упорно стоял на том, что идиотскими следует считать не его вопросы,

а состояние, в котором я нахожусь, ведь оно противоречит антропологической,

экзистенциальной и всей вообще философии человека как существа разумного и

сознающего собственную разумность. Он, должно быть, только что сдал

экзамены, потому что в разговоре сыпал Гегелями и Декартами ("Мыслю,

следовательно, существую", а не "Мыслим, следовательно, существуем"),

атаковал меня Гуссерлем и добивал Хайдеггером, доказывая, будто то, что со

мной происходит, происходить не может, поскольку идет вразрез со всеми

интерпретациями духовной жизни, которыми мы обязаны не недоумкам

каким-нибудь, но гениальнейшим умам человечества, мыслителям, которые целые

тысячелетия, начиная с древних греков, занимались интроспективным познанием

нашего "Я"; а тут приходит какой-то чудак с рассеченной большой спайкой

мозга, с виду здоров как бык, но правая рука у него не ведает, что делает

.левая, с ногами та же история, к тому же одни эксперты утверждают, что

сознает он только с левой стороны, а правая -- всего лишь бездушный автомат,

вторые -- что сознаний два, но правое поражено немотой, поскольку центр

Брока расположен в левой височной доле, третьи -- что у него два частично

автономных сознания, и это уже верх всего. Раз нельзя частично выскочить из

поезда, кричал он, или частично умереть, то нельзя и частично мыслить! За

дверь я его уже не выбрасывал -- как-то мне его стало жаль. С отчаяния он

попытался меня подкупить. Он называл это дружеским презентом. Он клялся, что

840 долларов -- это все его сбережения, на каникулы с девушкой, но он готов

отказаться от них и даже от нее, лишь бы я поведал ему как на духу, КТО

мыслит, когда мыслит мое правое полушарие, а Я не знаю, ЧТО оно мыслит;

когда же я отослал его к профессору Экклезу (стороннику сознания с левой

стороны, полагавшему, что правая вообще не мыслит), он отозвался об этом

ученом зазорными словами. Он уже знал, что я помаленьку научил свое правое

полушарие языку глухонемых, и требовал, чтобы к Экклезу пошел я и объяснил

ему, что он заблуждается. По вечерам, вместо того чтобы посещать лекции, он

рылся в медицинских журналах; он уже знал, что нервные пути устроены

крест-накрест, и искал в самых толстых компендиумах ответа на вопрос, за

каким чертом это понадобилось, чего это ради правый мозг заведует левой

половиной тела, и наоборот, но об этом, понятно, нигде ни единого слова не

было. Либо это помогает нам быть человеком, рассуждал он, либо мешает.

Психоаналитиков он изучил тоже и нашел одного, утверждавшего, будто в левом

полушарии помещается сознание, а в правом -- подсознание, но мне удалось

выбить у него из головы эту чушь. Я, по понятным причинам, был куда

начитаннее. Не желая драться ни с самим собою, ни с юношей, снедаемым жаждой

познания, я уехал или, скорее, бежал от него в Нью-Йорк -- и попал из огня в

полымя.

Я снял крохотную квартирку в Манхэттене и ездил, на метро или на

автобусе, в Публичную библиотеку; там я читал Хосатица, Вернера, Такера,

Вудса, Шапиро, Риклана, Шварца, Швартца, Швартса, Сэ-Мэ-Халаши, Росси,

Лишмена, Кеньона, Харви, Фишера, Коэна, Брамбека и чуть ли не три десятка

разных Раппо-портов, и по дороге едва ли не всякий раз случались скандалы,

потому что всех хорошеньких женщин, а блондинок особенно, я норовил ущипнуть

пониже спины. Занималась этим, разумеется, моя левая рука (и притом не

всегда в толкучке), но попробуйте объясните это в немногих словах! Хуже

всего было не то, что я раз-другой получил оплеуху, но то, что обычно эти

женщины вовсе не считали себя обиженными. Напротив, они усматривали в моем

щипке приглашение к небольшому романчику, а уж о романчиках мне думалось

тогда меньше всего. Насколько я мог понять, оплеухами меня насаждали

активистки women's liberation (Движение за женскую эмансипацию

(англ.)) -- крайне редко, однако, так как хорошеньких среди них раз,

два и обчелся.

Видя, что самому мне не выбраться из моего кошмарного состояния, я

связался со светилами медицинской науки. И они мною занялись, а как же. Я

был подвергнут всевозможным анализам, рентгеноскопии, стахистоскопии,

воздействию электротоком, обмотан четырьмястами электродами, привязан к

специальному креслу, был вынужден часами разглядывать сквозь узкую смотровую

щель яблоки, вилки, столы, гребешки, грибы, сигары, стаканы, собак,

стариков, голых женщин, грудных младенцев и несколько тысяч других вещей,

которые проецировали на белый экран, после чего мне сказали (хотя я и без

них это знал), что когда мне показывают биллиардный шар так, чтобы его

видело лишь мое левое полушарие, то правая рука, опущенная в мешок с

различными предметами, не может вынуть оттуда такой же шар, и наоборот, ибо

не знает десница, что делает шуйца. Тогда они признали мой случай банальным

и потеряли ко мне интерес, так как я ни словечка не проронил о том, что учу

свою безъязыкую половину языку глухонемых. Я ведь хотел узнать от них

что-нибудь о себе, а пополнять их профессиональный багаж было не в моих

интересах.

Потом я пошел к профессору С. Туртельтаубу, который со всеми остальными

был на ножах, но он, вместо того чтобы просветить меня относительно моего

состояния, стал мне жаловаться, какая это клика и мафия, и поначалу я слушал

его в оба уха, полагая, что он поносит коллег из высоконаучных соображений.

Туртельтауб, однако, не мог им простить того, что они похоронили его проект.

Когда я последний раз был у господ Глобуса и Заводника или, может, еще у

каких-то светил -- что-то они у меня путаются, столько их было,-- то, узнав,

что я хожу к Туртельтаубу, они поначалу даже обиделись, а потом заявили, что

он исключен из сообщества ученых по этическим соображениям. Туртельтауб,

оказывается, хотел, чтобы убийцам, приговоренным к смерти или пожизненному

заключению, предлагали замену наказания на операцию каллотомии. Мол, до сих

пор ей подвергали исключительно эпилептиков, по медицинским показаниям, и

неизвестно, каковы будут последствия рассечения спайки у обыкновенных людей;

и каждый, не исключая его самого, будучи приговорен к электрическому стулу,

допустим, за убиение тещи, наверняка предпочел бы рассечение corpus

callosum; но тогда член Верховного суда на пенсии Клессенфенгер постановил,

что, даже если оставить в стороне этику, дело это опасное: ведь если бы

оказалось, что, приступая к умерщвлению тещи, с заранее обдуманным

намерением действовало лишь левое полушарие Туртель-тауба, а правое ничего

не знало -- или даже протестовало, но уступило доминирующему левому и после

внутримозговой борьбы дошло-таки до убийства,-- возник бы кошмарный

прецедент, ибо одно полушарие надлежало увести в тюрьму, а второе, полностью

оправдав, освободить из-под стражи. То есть убийца был бы приговорен к

смерти на пятьдесят процентов.

Не имея возможности получить то, о чем он мечтал, Туртельтауб поневоле

довольствовался обезьянами (очень дорогими, в отличие от убийц), а дотации

ему все урезали и урезали, и он горевал, что кончит крысами и морскими

свинками, хотя это вовсе не то же самое. Вдобавок активистки Общества охраны

животных и Союза борьбы с вивисекцией регулярно били у него стекла, и даже

его машину кто-то поджег. Страховая компания не хотела платить; дескать, нет

доказательств, что это не сам он спалил собственный автомобиль, рассчитывая

убить двух зайцев сразу: привлечь к суду защитниц животных, а заодно

материально обогатиться, ведь машина была старая. Он меня до того замучил,

что я решил переменить тему и упомянул о языке знаков, уроки которого моя

правая рука давала левой. Лучше бы я этого не делал. Он тут же позвонил

Глобусу или, может, Максвеллу и объявил, что продемонстрирует в

Неврологическом обществе случай, который сотрет их всех в порошок. Видя,

куда повернуло дело, я выбежал от Туртельтауба не прощаясь и поехал прямо в

свою гостиницу, но те уже подстерегали меня в холле. Увидев их возбужденные

лица и глаза, горящие нездоровым исследовательским энтузиазмом, я сказал,

что так уж и быть, я пойду с ними в клинику, только сперва переоденусь у

себя; пока они ждали внизу, я сбежал с двенадцатого этажа по пожарной

лестнице и на первом же такси помчался в аэропорт. Мне было, собственно, все

равно, куда лететь, лишь бы подальше от этих ученых, а так как ближайший

рейс был в Сан-Диего, я туда и отправился; там, в маленькой скверной

гостинице -- это был настоящий притон, кишащий темными личностями,-- даже не

распаковав чемодана, я позвонил Тарантоге, чтобы попросить у него помощи.

Тарантога, к счастью, был дома. Настоящие друзья познаются в беде. Он

прилетел в Сан-Диего ночью, и, когда я рассказал ему все, возможно ясней и

подробней, он решил мною заняться -- как человек доброй души, а не как

ученый. По его совету я сменил гостиницу и начал отпускать бороду, а он тем

временем отправился на поиски такого эксперта, для которого клятва

Гиппократа важнее, чем возможность прославиться за мой счет. На третий день

мы едва не поссорились: он пришел порадовать меня хорошими новостями, а я

проявил благодарность лишь частично. Его вывела из себя моя левосторонняя

мимика -- я все время по-идиотски ему подмигивал. Я объяснил, правда, что

это не я, а лишь правое полушарие моего мозга, над которым я не властен, и

он уже стал успокаиваться, но потом принялся упрекать меня снова. Дескать,

что-то тут не в порядке: даже если меня двое в едином теле, то по ехидным и

саркастическим минам, которые я наполовину строю, видно как на ладони, что я

уже раньше -- по крайней мере, частично -- питал к нему неприязнь, которая и

проявилась теперь в форме черной неблагодарности, а он полагает, что либо ты

целиком друг, либо не друг вовсе. Пятидесятипроцентная дружба не в его

вкусе. Все же в конце концов мне удалось его успокоить, а когда он ушел, я

купил себе повязку на глаз.

Специалиста для меня он отыскал далековато -- в Австралии, и мы вместе

полетели в Мельбурн. Это был профессор Джошуа Макинтайр; он читал там курс

нейрофизиологии, а его отец был сердечным приятелем отца Тарантоги и чуть ли

даже не дальним родственником. Макинтайр внушал доверие уже своим видом.

Высокий, с седой шевелюрой ежиком, удивительно спокойный, толковый и, как

заверил меня Тарантога, добросердечный. Так что можно было не опасаться, что

он захочет использовать меня в своих целях или стакнется с американцами,

которые уже лезли из кожи, стараясь напасть на мой след. Тщательно

обследовав меня, что заняло три часа, он поставил на письменный стол бутылку

виски, налил мне и себе; когда же атмосфера стала совершенно приятельской,

заложил ногу за ногу, помолчал, собираясь с мыслями, и произнес:

-- Господин Тихий, я буду обращаться к вам на вы -- но лишь потому, что

так принято. Можно считать установленным, что большая спайка мозга рассечена

у вас от comissura anterior до posterior ( От передней комиссуры (спайки) до

задней (лат.)), хотя на черепе нет и следа трепанационного шрама...

-- Так я же и говорю, профессор,-- перебил я его,-- никакой трепанации

не было, а было поражение новейшим оружием. Это, наверно, оружие будущего:

не надо никого убивать, достаточно подвергнуть вражескую армию дистанционной

церебеллотомии ( Церебеллотомия -- рассечение мозжечка.). С отсеченным от

остального мозга мозжечком любой солдат сразу же рухнет на землю, словно

парализованный. Так мне сказали в том ведомстве, называть которое я не имею

права. Но по случайности я встал к тому ультразвуковому полю боком, или, как

выражаются медики, саггитально (Саггитальная плоскость делит тело продольно

на левую и правую половины.). Хотя и это не наверняка -- тамошние роботы,

видите ли, орудуют скрыто, и механизм воздействия этого поля не вполне

ясен...

-- Неважно,-- сказал профессор, глядя на меня своими добрыми, умными

глазами сквозь золотые очки.-- Внемедицинские обстоятельства нас в данную

минуту не интересуют. Что же касается количества сознаний в подвергнутом

каллотомии человеке, то тут к настоящему времени существуют восемнадцать

теорий. Поскольку каждая из них имеет экспериментальное подтверждение,

понятно, что ни одна не может быть ни совершенно ошибочной, ни совершенно

истинной. Вы не один, но вас и не двое, о дробных числах тоже говорить не

приходится.

-- Так сколько же меня, собственно, есть? -- спросил я удивленно.

-- Нет хороших ответов на плохо поставленные вопросы. Представьте себе

двух близнецов, которые от рождения только и делают, что пилят двуручной

пилой дрова. Они трудятся в полном согласии, иначе не смогли бы пилить; если

же забрать у них эту пилу, они уподобятся вам в вашем нынешнем состоянии.

-- Но ведь каждый из них, пилит он или не пилит, обладает

одним-единственным сознанием,-- разочарованно заметил я.-- Ваши коллеги в

Америке, профессор, рассказали мне множество подобных притч. О близнецах с

пилой тоже.

-- Ну, ясно,-- сказал Макинтайр и подмигнул левым глазом, так что я

даже подумал, не рассечено ли и у него что-нибудь.-- Мои американские

коллеги беспросветно темны, а такие сравнения курам на смех. Эту историю с

близнецами, выдуманную одним американцем, я привел нарочно -- как пример

ошибочного подхода. Если изобразить работу мозга графически, у вас она

выглядит как большая буква Y, поскольку сохраняется единый ствол мозга и

средний мозг. Это -- основание игрека, а полушария у вас разделены, как его

верхняя часть. Понимаете? Интуитивно это можно легко...-- профессор запнулся

и вскрикнул, получив от меня удар по коленной чашечке.

-- Это не я, это моя левая нога! -- поспешно объяснил я.-- Извините,

честное слово, я не хотел...



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Что делать   наболевшие вопросы нашего движения

    Документ
    " Партийная борьба придает партии силу и жизненность, величайшим доказательством слабости партии является ее расплывчатость и притупление резко обозначенных границ,
  2. Промозглый зимний вечер. На улице кромешная темнота. Холодный дождь стегает меня по плечам и тянет вниз мою промокшую куртку

    Документ
    Промозглый зимний вечер. На улице кромешная темнота. Холодный дождь стегает меня по плечам и тянет вниз мою промокшую куртку. Я стою на остановке, и никто не видит, что я плачу.
  3. Афинянин. Бог или кто из людей, чужеземцы, был виновником вашего законодательства

    Закон
    чужеземцы, был виновником вашего законодательства? Клиний. Бог, чужеземец, бог, говоря по правде. Все это у нас приспособлено к войне, и законодатель, по-моему, установил все, принимая в соображение именно войну Он заметил, я думаю,
  4. С. Л. Марков Читая «Майн кампф» Гитлера с карандашом в руке Вбессмысленном беспамятстве былого Недостаёт начальных строк. А. Твардовский введение перед Вами не обычная книга

    Книга
    вспоминаю фразу из “Поднятой целины” Шолохова: “Чтобы бить врага, надо знать его оружие!” - и начинаю читать! Первая моя пометка на полях этой книги стоит на странице 17.
  5. Владимир Дудинцев. Добро не должно отступать Труд, 26. 08. 1989

    Интервью
    Владимир ДудинцевБелые одеждыТри интервью с Владимиром ДудинцевымВладимир Дудинцев. Добро не должно отступатьТруд, 26.08.1989. Владимир Дмитриевич, десятилетиями мы уповали на то.

Другие похожие документы..