Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Автореферат диссертации'
Защита диссертации состоится «21» октября 2008 г. в 1530 часов на заседании диссертационного совета Д 022.001.01 по присуждению ученой степени доктор...полностью>>
'Публичный отчет'
Представляем Вашему вниманию первый социальный отчет Открытого акционерного общества «Территориальная генерирующая компания № 13». Это не рапорт о на...полностью>>
'Документ'
Содержание Любая организация строит свою деятельность исходя из перспективы устойчивого генерирования прибыли в среднем. Поскольку в мире бизнеса и к...полностью>>
'Реферат'
У нинішніх високодинамічних умо­вах розвитку цивілізації підприєм­ництво покликане враховувати людські та соціальні аспекти впливу бізнесу на працівн...полностью>>

Впотоке изданий книг о Третьем Рейхе скромные воспоминания министра вооружений Шпеера как бы теряются. Но это для читателя недалекого

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

представителями высшего эшелона власти. Чем более критическим становилось

позднее положение, тем с большим недоверием он наблюдал за взаимными

попытками сближения. Только когда все было кончено, впервые встретились, и

не по своей воле, еще оставшиеся в живых главы этих замкнутых микромиров в

мелкобуржуазной гостинице.

Гитлер в эти мюнхенские дни мало занимался государственными и

партийными делами, еще меньше, чем в Берлине или на Оберзальцберге. Чаще

всего для обсуждений оставались один-два часа в день. Основное время он

проводил в бродяжничестве и фланировании по стройкам, ателье, кафе и

ресторанам, сопровождая все это длинными монологами, обращенными всегда к

одному и тому же окружению, которое уже по горло было сыто повторением одних

и тех же тем и с трудом пыталось скрыть скуку.

После двух-трех дней в Мюнхене Гитлер чаще всего приказывал готовиться

к поездке на "гору". На нескольких открытых автомобилях мы ехали по пыльным

проселочным дорогам; автобана до Зальцбурга тогда еще не было, но его уже

строили как первоочередной объект. В деревенской гостинице в Ламбахе на

Кимзее в большинстве случаев устраивали полдник с питательным пирогом, перед

которым Гитлер едва ли мог устоять. Затем пассажиры второго и третьего

автомобилей снова два часа глотали пыль, потому что автомобили в колонне шли

плотно один за другим. После Берхтесгадена начиналась крутая горная дорога

вся в выбоинах, пока мы не попадали в ожидавший нас на Оберзальцберге

маленький уютный дом Гитлера с высокой кровлей и скромными комнатами:

столовой, маленькой гостиной, тремя спальнями. Мебель была периода вертико в

духе идеализации старонемецкого быта. Она сообщала квартире ноту уютной

мелкобуржуазности. Позолоченная клетка с канарейкой, кактус и фикус еще

более усиливали это впечатление. Свастики виднелись на фарфоровых

безделушках и вышитых поклонницами подушках в комбинации с чем-то вроде

восходящего солнца или клятвы в вечной верности. Гитлер смущенно заметил

мне: "Я знаю, это некрасивые вещи, и многие из них – подарки. Мне не

хотелось бы расстаться с ними".

Вскоре он выходил из своей спальни, сменив пиджак на легкую баварскую

куртку из голубого полотна и повязав к ней желтый галстук. Чаще всего тут же

начинали обсуждать строительные планы.

Через несколько часов прибывал маленький закрытый "мерседес" с обеими

секретаршами; фройлен Вольф и фройлен Шродер; они обычно сопровождали

простую мюнхенскую девушку. Она была скорее мила и свежа, чем красива, и

имела скромный вид. Ничто не указывало на то, что она была любовницей

властелина: Ева Браун.

Этот закрытый автомобиль никогда не должен был идти в официальной

колонне, потому что его не должны были связывать с Гитлером. Секретарши

должны были одновременно маскировать поездку любовницы. Меня удивило то, что

Гитлер и она избегали всего, что указывало бы на интимную дружбу, для того,

чтобы поздно вечером все же подняться в спальни. Я так и не понял, к чему

держали эту ненужную, натужную дистанцию даже в таком тесном кругу, где эту

связь невозможно было скрыть.

Ева Браун держалась на расстоянии со всеми, кто окружал Гитлера. И по

отношению ко мне это изменилось лишь по прошествии нескольких лет. Когда мы

познакомились поближе, я заметил, что ее сдержанность, казавшаяся многим

высокомерием, была всего лишь смущением: она понимала двусмысленность своего

положения при дворе Гитлера.

В эти первые годы нашего знакомства Гитлер жил с Евой Браун, адъютантом

и слугой один в маленьком доме. Мы, пятеро или шестеро гостей, среди них и

Мартин Борман, и заведующий Дитрих, а также те две секретарши размещались в

находящемся поблизости пансионате.

То, что выбор Гитлера пал на Оберзальцберг как место своей резиденции,

казалось, говорило о его любви к природе. Однако, тут я ошибся. Он, конечно,

любовался красивым видом, но его больше привлекало величие пропастей, чем

симпатичная гармония ландшафта. Может быть, он чувствовал больше, чем

показывал. Я заметил, что он не очень радовался цветам и больше ценил их как

украшение. Когда депутация Берлинской женской организации где-то в 1934 г.

хотела встретить Гитлера на Ангальтском вокзале и приподнести ему цветы, их

руководительница позвонила Ханке, секретарю министра пропаганды, чтобы

узнать любимый цветок Гитлера. Ханке мне: "Я повсюду звонил, спрашивал

адъютантов, но все без успеха. Нет у него!" Поразмыслив немного: "Как Вы

думаете, Шпеер? Давайте скажем, эдельвейс? Я думаю, эдельвейс был бы лучше

всего. Во-первых, это что-то редкое, и потом, он к тому же с баварских гор.

Давайте скажем, просто эдельвейс?" С этой минуты эдельвейс официально

сделался "цветком фюрера". Этот эпизад показывает, насколько самостоятельно

партийная пропаганда иногда создавала образ Гитлера.

Часто Гитлер рассказывал о больших походах в горы, которые он раньше

совершал. С точки зрения альпиниста они были, впрочем, незначительными.

Альпинизм или горнолыжный спорт он отвергал: "Как можно находить

удовольствие в том, чтобы еще искусственно продлевать ужасную зиму

пребыванием на вершинах?" Его нелюбовь к снегу проявлялась вновь и вновь,

задолго до катастрофической зимней кампании 1941/1942 г.г. "Я охотнее всего

запретил бы эти виды спорта, потому что в них велик травматизм. Но

горнопехотные войска все же набирают пополнение из этих идиотов".

В годы между 1934 и 1936 Гитлер еще совершал длительные прогулки по

открытым лесным тропинкам в сопровождении гостей и трех-четырех сотрудников

уголовной полиции в штатском из числа группы телохранителей лейбштандарта.

При этом его могла сопровождать и Ева Браун, хотя и только в обществе обеих

секретарш в конце колонны. Считалось привилегией, если он подзывал кого-либо

во главу колонны, хотя разговор с ним тянулся вяло.

Через примерно полчаса Гитлер менял партнера: "Позовите мне заведующего

пресс-бюро!" и попутчик возвращался к свите. Шли в быстром темпе, нам часто

встречались другие пешеходы, останавливались сбоку, благоговейно

приветствовали нас или, чаще всего женщины и девушки, отваживались

заговорить с ним. Он реагировал на это несколькими приветливыми словами.

Целью этих прогулок иногда был "Хохленцлер", маленькая горная

гостиница, или находившийся в одном часе пути "Шарицкель", где за простыми

деревянными столами на открытом воздухе выпивали по стакану молока или пива.

Изредка совершали более длительное путешествие; так один раз с

генерал-полковником фон Бломбергом, главнокомандующим вермахта. Нам

казалось, что обсуждались серьезные военные проблемы, потому что все должны

были держаться вне пределов слышимости. И когда мы устроили привал на лесной

поляне, Гитлер велел слуге расстелить одеяла довольно далеко, чтобы

расположиться там с генерал-полковником – внешне мирная и не вызывающая

подозрений картина.

В другой раз мы отправились на автомобиле к озеру Кенигзе, а оттуда на

моторной лодке к полуострову Бартоломэ; или мы совершали трехчасовую пешую

прогулку через Шарицкель до Кенигзе. На последнем отрезке нам приходилось

пробираться через многочисленных гуляющих, привлеченных хорошей погодой.

Интересно, что эти люди вначале не узнавали Гитлера в его национальном

баварском костюме, потому что едва ли кто-нибудь ожидал увидеть Гитлера

среди пешеходов. Только неподалеку от нашей цели, гостиницы "Шиффмайстер"

возникал вал поклонников, до которых только потом доходило, кого они только

что встретили. Они взволнованно следовали за нашей группой. Мы с трудом

добирались до двери, впереди всех быстрым шагом шел Гитлер, прежде чем

бывали зажаты в быстро растущей толпе. И вот мы сидели там за кофе и

пирогом, а снаружи большая площадь заполнялась народом. Только когда

прибывал дополнительный наряд охраны, Гитлер занимал место в открытом

автомобиле. Его, стоящего на откинутом переднем сиденье рядом с водителем,

левая рука на ветровом стекле, можно было видеть издали. В такие моменты

восторг становилсся неистовым, многочасовое ожидание наконец бывало

вознаграждено. Два человека из эскорта шли перед машиной, еще по три с

каждой стороны, в то время как автомобиль со скоростью пешехода

протискивался сквозь напиравшую толпу. Я, как и в большинстве случаев, сидел

на откидном сиденье непосредственно за Гитлером и никогда не забуду этот

взрыв торжества, это упоение, бывшее на стольких лицах. Где бы ни появился

Гитлер, где бы ни остановился на короткое время его автомобиль, везде в эти

первые годы его правления повторялись подобные сцены. Они были вызваны не

его ораторским искусством или даром внушения, а исключительно эффектом

присутствия Гитлера. В то время как каждый в толпе испытывал это воздействие

чаще всего лишь несколько секунд, сам Гитлер подвергался длительному

воздействию. Я тогда восхищался тем, что он, несмотря на это, сохранил

непринужденность в личной жизни.

Может быть, это и понятно: я был тогда захвачен этими бурями

преклонения. Но еще более невероятно было для меня несколько минут или часов

спустя обсуждать планы строительства, сидеть в театре или есть в "Остерии"

равиоли с божеством, на которое молился народ. Именно этот контраст подчинял

меня его воле.

Если всего несколько месяцев назад меня вдохновляла перспектива

создавать проекты зданий и осуществлять их, то теперь я был полностью втянут

в его орбиту, я безоговорочно и бездумно сдался на его милость, я был готов

ходить за ним по пятам. При этом он, по всей видимости, хотел лишь

подготовить меня к блистательной карьере архитектора. Десятилетия спустя я

прочитал в Шпандау у Кассирера его замечание о людях, которые по

собственному побуждению отбрасывают высшую привилегию людей быть суверенной

личностью. 1 < >

Теперь я был одним из них.

Две смерти в 1934 г. стали для Гитлера заметными событиями в личной и

государственной сферах. После тяжелой болезни, длившейся несколько недель,

21 января умер архитектор Гитлера Троост; а 2 августа скончался

рейхспрезидент фон Гинденбург, смерть которого открыла ему путь к

неограниченной власти.

15 октября 1933 г. Гитлер участвовал в торжественной закладке "Дома

Немецкого Искусства" в Мюнхене. Он забивал памятный кирпич изящным

серебряным молоточком, эскиз к которому специально к этому дню сделал

Троост. Но молоток разлетелся на куски. И вот, четыре месяца спустя, Гитлер

сказал нам: "Когда молоток сломался, я тут же подумал: это плохая примета!

Что-нибудь случится! Теперь мы знаем, почему молоток сломался: архитектор

должен был умереть". Я был свидетелем многих примеров суеверности Гитлера.

Для меня смерть Трооста тоже означала тяжелую утрату. Между нами как

раз начали складываться более близкие отношения, много обещавшие мне в

человеческом и одновременно в профессиональном смысле. Функ, бывший в то

время госсекретарем у Геббельса, имел другую точку зрения: в день смерти

Троста я встретил его в приемной его министра с длинной сигарой и круглым

лицом: "Поздравляю! Теперь Вы первый!"

Мне было двадцать восемь лет.

Глава 5. Архитектурная гигантомания

Какое-то время было похоже, что Гитлер сам хочет руководить бюро

Трооста. Его беспокоило, что дальнейшая работа над планами будет

осуществляться без должного проникновения в замыслы покойного. "Лучше всего

мне взять в свои руки", – говорил он. В конце концов это намерение было не

более странным, чем когда он позднее решил взять на себя командование

сухопутными войсками.

Без сомнения, он в течение недель играл мыслью о том, чтобы стать

руководителем слаженно работающего ателье. Уже по дороге в Мюнхен он иногда

начинал готовиться к этому, обсуждая строительные проекты или делая эскизы,

чтобы несколько часов спустя сесть за стол настоящего руководителя бюро и

поправлять чертежи. Но заведующий бюро, простой честный мюнхенец с

неожиданным упорством встал на защиту дела Трооста, не обращал внимания на

поначалу очень подробные предложения Гитлера и сам делал лучше.

Гитлер проникся доверием к нему и вскоре молча отказался от своего

намерения; он признал компетентность этого человека. Через какое-то время он

доверил ему и руководство ателье и дал ему дополнительные задания.

Он сохранил и свою привязанность к вдове умершего архитектора, с

которой его издавна связывали узы дружбы. Она была женщиной со вкусом и

характером, часто отстаивавшая свои своевольные взгляды с большим упорством,

чем некоторые мужчины, обладающие властью и окруженные почетом. В защиту

дела своего покойного мужа она выступала с ожесточением и порой слишком

резко, и поэтому многие ее боялись. Она боролась против Бонаца, имевшего

неосторожность выступить против троостовой концепции мюнхенской площади

Кенигсплатц; она резко напустилась на современных архитекторов, Форхельцера

и Абельц, и во всех этих случаях была заодно с Гитлером. С другой стороны,

она способствовала его сближению с импонировавшими ей

архитекторами, высказывалась отрицательно или одобрительно о людях искусства

и событиях в мире искусства и, поскольку Гитлер часто слушался ее, вскоре

стала в Мюнхене кем-то вроде арбитра по вопросам искусства. К сожалению, не

в живописи. Здесь Гитлер поручил своему фотографу Гофману первичный отбор

картин, присылаемых на ежегодную Большую художественную выставку. Фрау

Троост часто критиковала однобокость его выбора, но в этой области Гитлер не

уступал, и вскоре она перестала посещать эти выставки. Если я сам хотел

подарить картину кому-нибудь из моих сотрудников, я поручал своему агенту

присмотреть чтонибудь в подвале Дома Немецкого Искусства, где лежали

отбракованные картины. Когда я сегодня время от времени встречаю свои

подарки в квартирах знакомых, мне бросается в глаза, что они мало чем

отличаются от тех, что тогда попадали на выставки. Различия, вокруг которых

кипели когда-то такие страсти, с течением времени исчезли сами по себе.

Ремовский путч застал меня в Берлине. Обстановка в городе была

напряженной. В Тиргартене стояли солдаты в походном снаряжении, полиция,

вооруженная автоматами, ездила по городу на грузовиках. Атмосфера была

тяжелой, как и 20 июля 1944 г., которое мне также суждено было пережить в

Берлине.

На следующий день Геринга представили как спасителя положения в

Берлине. Ближе к полудню Гитлер возвратился из Мюнхена, где он производил

аресты, и мне позвонил его адъютант: "У Вас есть какие-нибудь новые чертежи?

Тогда несите их сюда!" Это указывало на то, что окружение Гитлера собиралось

переключить его внимание на архитектуру.

Гитлер был крайне возбужден и, как я и сейчас полагаю, внутренне

убежден, что счастливо избежал большой опасности. В эти дни он снова и снова

рассказывал, как он в Визее ворвался в гостиницу "Ханзельмайер", не забывая

при этом продемонстрировать свое мужество: "Подумайте только, мы были без

оружия и не знали, не выставили ли эти свиньи против нас вооруженную

охрану!" Атмосфера гомосексуализма вызвала у него отвращение. "В одной

комнате мы захватили врасплох двоих голых молодцов". Он, по всей видимости,

был уверен, что благодаря его личному участию в самый последний момент

удалось предотвратить катастрофу: "Потому что только я мог это решить. Никто

больше!"

Его окружение всеми силами старалось усилить неприязнь к растрелянным

руководителям СА, рьяно сообщая ему как можно больше подробностей из

интимной жизни Рема и его свиты. Брюкнер положил Гитлеру на стол меню оргий,

которые устраивала развратная компания. Они якобы были обнаружены в

берлинской штаб-квартире СА и содержали множество блюд, полученные из-за

границы деликатесы, лягушачьи окорочка, птичьи языки, акульи плавники, яйца

чаек; к ним старые французские вина и лучшее шампанское. Гитлер иронически

заметил: "Ну вот вам и революционеры! И таким-то наша революция казалась

слишком вялой!"

После визита к рейхспрезиденту он вернулся очень обрадованный. Как он

рассказывал, Гинденбург одобрил его действия, сказав что-то вроде: "В нужный

момент нельзя останавливаться и перед крайними мерами. Нужно уметь проливать

кровь". Одновременно в газетах можно было прочесть, что рейхспрезидент фон

Гинденбург официально поздравил с этим событием своего рейхсканцлера Гитлера

и прусского премьер-министра Геринга. 1

Руководство партии развернуло почти лихорадочно деятельность,

направленную на оправдание этой акции. Она продолжалась несколько дней и

закончилась речью Гитлера перед специально созванным рейхстагом, которая так

изобиловала уверениями в невиновности, что в ней проглядывало сознание вины.

Защищающийся Гитлер: ничего подобного мы не встретим в будущем, даже в 1939

г., при вступлении в войну. К оправданиям был привлечен и министр юстиции

Гюртнер. Поскольку он был беспартийным и поэтому казался независимым от

Гитлера, его выступление имело особый вес для всех сомневающихся. То, что

вермахт молча принял смерть своего генерала Шлейхера, привлекло внимание

многих.

Фельдмаршал первой мировой войны для буржуазии того поколения был

достойным уважения авторитетом. Еще в мои школьные годы он олицетворял собой

несгибаемого, стойкого героя новейшей истории; его нимб делал его для нас,

детей, чем-то овеянным легендами, неосязаемым; вместе со взрослыми мы

вбивали в последний год войны железные гвозди, по цене 1 марка штука, в

огромные статуи Гинденбурга. С моей школьной поры он для меня был

воплощением всякой власти. Мысль о том, что Гитлера покрывает эта высшая

инстанция, успокаивала.

Не случайно после ремовского путча правая в лице рейхспрезидента,

министра юстиции и генералитета примкнула к Гитлеру. Правда, она была

свободна от радикального антисемитизма, носителем которого был Гитлер, она

прямо-таки презирала этот взрыв плебейского чувства ненависти. У ее

консерватизма не было общей основы с расовым бредом. Открыто выражавшаяся

симпатия принятию Гитлером решительных мер имела иные причины: убийства 30

июня 1934 г. уничтожили сильное левое крыло партии, состоявшее

преимущственно из представителей СА. Они считали, что их обделили при

распределении плодов революции. И не без оснований. Потому что они были

воспитаны до 1933 г. в духе ожидания революции и большинство из них всерьез

приняло псевдосоциалистическую программу Гитлера. Во время своей

непродолжительной деятельности в Ванзее я имел возможность наблюдать на

низшем уровне, как какой-нибудь простой член СА с готовностью и

самопожертвованием переносил лишения, тратил свое время, шел на риск,

надеясь получить за это реальные блага. Когда эти блага заставили себя

ждать, стало копиться недовольство и раздражение, которое легко могло

приобрести взрывную силу. Возможно, вмешательство Гитлера действительно

предотвратило "вторую революцию", о которой разглагольствовал Рем.

При помощи таких аргументов мы успокаивали нашу совесть. Я и многие

другие жадно искали оправданий и делали нормой нашей новой жизни то, что еще

два года назад приводило нас в замешательство. Оглядываясь назад,

десятилетия спустя я поражаюсь необдуманности наших поступков в те годы.

В результате этих событий я буквально на следующий день получил

задание: "Вы должны как можно скорее перестроить дворец Борзига. Я хочу

перевести сюда из Мюнхена высшее руководство СА, чтобы в будущем оно

находилось поблизости от меня. Идите туда и немедленно начинайте". На мои

возражения, что там находится служба вице-канцлера, Гитлер только ответил:

"Пусть они немедленно убираются! Не обращайте на это внимание!"

С таким заданием я немедленно отправился в резиденцию фон Папена,

понятно, что директор бюро ничего не знал об этих намерениях. Мне предложили

подождать несколько месяцев, пока подыщут и подготовят новые помещения.

Когда я вернулся к Гитлеру, он пришел в бешенство и не только велел

немедленно освободить помещение, но и приказал мне начинать работы, не

обращая внимания на служащих.

Папен был неуловим, его чиновники медлили, но обещали через одну-две

недели перенести все бумаги в соответствии с правилами во временную

резиденцию. В ответ на это я, не долго думая, послал рабочих в еще

неосвобожденный дворец и велел им сбивать богатую лепнину с потолков и стен

залов и передних, производя при этом как можно больше шума и пыли. Пыль

просачивалась через щели в дверях в рабочие помещения, из-за шума стало

невозможно работать. Гитлер счел это великолепным. Его одобрение

сопровождалось остротами в адрес "запыленных чиновников".

Через 24 часа они съехали. В одной комнате я увидел на полу большую

засохшую лужу крови. Там 30 июня был застрелен Герберт фон Бозе, один из

сотрудников Папена. Я отвернулся и с тех пор избегал заходить в эту комнату.

Больше я об этом не думал.

2 августа умер Гинденбург. В тот же день Гитлер поручил мне лично

заняться подготовкой к похоронам в восточно-прусском мемориале битвы при

Танненберге.

Во внутреннем дворе я соорудил трибуну с деревянными сиденьями,

ограничившись траурным крепом, вместо знамен спускавшимся с высоких трибун,

расположенных по периметру внутреннего двора. Гиммлер появился на несколько

часов со штабом руководителей СС, холодно выслушал объяснения своего

порученца о том, какие меры безопасности были приняты, со столь же

неприступным видом позволил мне дать пояснения к моему проекту. Он произвел

на меня впечатление дистанцированной официальности. Казалось, что люди его

совершенно не интересовали, он скорее общался с ними по необходимости.

Сиденья из светлых свежеоструганных досок диссонировали с задуманным

мной мрачным обрамлением. Была прекрасная погода, и я велел окрасить их в

черный цвет. К несчастью, вечером начался затяжной дождь, продолжавшийся и в

последующие дни; краска не высохла. Спецрейсом нам привезли из Берлина

рулоны ткани и обтянули ею скамьи, но сырая черная краска все же проходила

сквозь ткань, и одежда кого-нибудь из приглашенных наверняка была испорчена.

Ночью накануне панихиды гроб на орудийном лафете был перевезен из

восточно-прусского имения Гинденбурга Гут Нойдекк и помещен в одной из башен

мемориала. Его сопровождали знаменосцы, по традиции несшие знамена немецких

полков первой мировой войны, и факельщики, не прозвучало ни единого слова,

не была подана ни одна команда. Эта благоговейная тишина производила большее

впечатление, чем организованные церемонии последующих дней.

Гроб с телом Гинденбурга был установлен утром в центре двора,

непосредственно рядом с ним, без приличествующего случаю удаления, сооружена

трибуна оратора. Гитлер подошел, Шауб достал из папки рукопись, положил ее

на трибуну. Гитлер начал говорить, помедлил сердито и совсем не торжественно

покачал головой – адъютант перепутал рукопись. Когда ошибка была устранена,

Гитлер зачитал неожиданно прохладную, формальную траурную речь.

Гинденбург долго, для проявлявшего нетерпение Гитлера слишком долго

создавал ему трудности из-за своей трудноподдающейся воздействию косности;

часто приходилось прибегать к хитрости, шутке или интриге, чтобы сделать

понятными аргументы. Один из шахматных ходов Гитлера состоял в том, чтобы

посылать уроженца Восточной Пруссии Функа, в то время госсекретаря у

Геббельса, к рейхспрезиденту для утреннего обзора прессы. Функ действительно

умел благодаря особой доверительности, имевшей место между земляками,

сгладить остроту некоторых неприятных для Гинденбурга политических новостей

или подать их так, чтобы не вызвать противодействие.

О восстановлении монархии, как бы ни ожидали этого Гинденбург и

многочисленные из его политических друзей, Гитлер никогда всерьез не думал.

Нередко от него можно было услышать: "Я продолжаю платить пенсии

министрам-социал-демократам, вроде Северинга. Можно думать о них все, что

угодно, но одну заслугу за ними следует признать: они упразднили монархию.

Это был большой шаг вперед. Именно они расчистили нам путь. И чтобы мы

теперь опять ввели эту монархию? Чтобы я делил власть? Посмотрите на Италию!

Вы что же думаете, я настолько глуп? Монархи всегда были неблагодарны по

отношению к своим первым помощникам. Достаточно вспомнить Бисмарка. Нет, на

эту удочку я не попадусь. Даже хотя Гогенцоллерны теперь и держатся так

любезно".

В начале 1934 г. Гитлер неожиданно дал мне мой первый крупный заказ. В

Нюрнберге на Цеппелинфельде решили заменить временную деревянную трибуну

каменной. Я долго честно мучился над первыми эскизами, пока в добрый час

меня не осенила убедительная идея: большое ступенчатое сооружение,

поднимающееся вверх и заканчивающееся длинным залом с колоннами с массивными

павильонами из камня по бокам. Без сомнения, это было навеяно мыслями о

Пергамском алтаре. Мешала необходимая трибуна для почетных гостей, которую я

постарался как можно более незаметно вписать в центр ступенчатой части.

Я чувствовал себя неуверенно, когда попросил Гитлера посмотреть макет,

я медлил, потому что проект выходил далеко за пределы задания. Большое

сооружение из камня было 390 метров в длину и 24 метра в высоту. Оно

превосходило термы Каракаллы в Риме в длину на 180 метров, т.е. почти вдвое.

Гитлер спокойно оглядел гипсовый макет со всех сторон, профессионально

приседая и наклоняясь, чтобы получить общее представление с точки зрения

посетителя, молча изучал чертежи и не проявлял никакой реакции. Я уже

считал, что он забракует мою работу. И тут, точно как во время нашей первой

встречи, он коротко сказал: "Согласен" и простился. Мне до сих пор не ясно,

почему он, обычно любивший подолгу разглагольствовать, был так краток, когда

принимал такие решения.

У других архитекторов Гитлер чаще всего отклонял первый вариант, любил

заставлять по нескольку раз перерабатывать проект и, даже когда уже шло

строительство, требовал внесения детальных изменений. Мои работы он с этого

первого испытания профессионального мастерства пропускал беспрепятственно; с

этого момента он проникся уважением к моим идеям и обращался со мной как с

архитектором примерного равного ему уровня.

Гитлер любил объяснять, что он строит, чтобы запечатлеть для потомства

свое время и его дух. В конце концов, о великих исторических эпохах будет

напоминать только их монументальная архитектура, говорил он. Что осталось от

императоров Великой Римской империи? Что свидетельствовало об их

существовании, если бы не их зодчество? В истории народа время от времени

случаются периоды слабости, и тогда здания начинают говорить о былом

могуществе. Конечно, одним этим не разбудишь новое национальное сознание. Но



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Перевод с английского: Ф. Веревин, А. и Г. Беляевы, Л. Морозова

    Рассказ
    Все написано на основе совершенно новых принципов логического обоснования и направлено непосредственно на разрешение следующих трех кардинальных проблем: ПЕРВАЯ СЕРИЯ: Разрушить, безжалостно, без какого-либо компромисса, в мышлении
  2. Введение в феноменологию Эдмунда Гуссерля

    Лекции
    Введение в феноменологию Эдмунда Гуссерля: Лекции 1967 г. в Осло. Денежкин А., Куренной В. (пер. с норвежск.). М.: Дом интеллект. книги, 1 . 224 с. (ф.

Другие похожие документы..