Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Монография'
Белякова, Г. В. Словообразовательная категория суффиксальных локативных существительных в современном русском языке [Текст] : монография / Г. В. Беля...полностью>>
'Решение'
Настоящий Регламент является правовым актом, определяющим организацию деятельности и порядок работы Совета народных депутатов Гусь-Хрустального район...полностью>>
'Биография'
В математике нуль обладает чудодейственной силой. Без нуля не было бы всего здания математики. Без нуля не существова­ла бы современная компьютерная ...полностью>>
'Рассказ'
Отдел образования, молодежной политики, физической культуры и спорта администрации Моргаушского района Чувашской Республики МОУ «Кашмашская основная ...полностью>>

Впотоке изданий книг о Третьем Рейхе скромные воспоминания министра вооружений Шпеера как бы теряются. Но это для читателя недалекого

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

группами собирались на улицах. Не будучи знакомыми друг с другом, они

обменивались ничего не значащими замечаниями, смеялись и выражали

политическую поддержку происходящему, в то время как где-то вдали от

человеческих глаз аппарат беспощадно сводил счеты с противниками в

многолетней борьбе за власть, сотни тысяч дрожали от ужаса из-за своего

происхождения, своей религии, своих убеждений.

После осмотра здания Геббельс поручил мне перестройку своего

министерства и создание интерьеров различных помещений, таких, как его

кабинет и залы заседаний. Он дал мне четкое задание немедленно начать

работу, не дожидаясь предварительной сметы и не выясняя, имеются ли для

этого средства. Как выяснилось позднее, это было в некотором роде

самоуправство, потому что не был еще составлен бюджет вновь созданного

министерства пропаганды, не говоря уже об этой перестройке. Я постарался

выполнить свое задание, по возможности не нарушив интерьеры Шинкеля. Однако

Геббельс нашел обстановку недостаточно представительной. Несколько месяцев

спустя он поручил Объединенным мастерским в Мюнхене переоборудовать

помещения в стиле "океанских лайнеров".

Ханке обеспечил себе в министерстве влиятельную должность "секретаря

министра" и энергично и умело управлялся в его приемной. У него я увидел в

те дни проект города Берлина для массового ночного митинга на Темпельхофском

поле, который собирались проводить по случаю 1 Мая. План возмутил как мои

революционные, так и профессиональные чувства: "Это выглядит как декорация к

показательной стрельбе". На это Ханке: "Если Вы можете сделать лучше,

пожалуйста!"

В ту же ночь родился проект большой трибуны, позади которой

предполагалось натянуть между деревянными опорами три огромных флага, каждый

выше десятиэтажного дома, два из них черно-бело-красные, в середине флаг со

свастикой. С точки зрения устойчивости это было рискованно, потому что при

сильном ветре эти флаги превращались бы в паруса. Они должны были

подсвечиваться сильными прожекторами, чтобы, как на сцене, еще более

подчеркнуть впечатление приподнятого центра. Проект был тут же принят, и

опять я продвинулся еще на этап.

Исполненный гордости, я показал готовое произведение Тессенову; но тот

обеими ногами остался на твердой почве "ремесленного" стиля: "Вы считаете,

что чего-то добились? Это эффектно и все". Гитлер, напротив, как мне

рассказал Ханке, пришел в восторг от этого сооружения – впрочем, плоды

успеха пожал Геббельс.

Через несколько недель Геббельс переехал на служебную квартиру министра

продовольствия. Не обошлось без некоторого применения силы; потому что

Гугенберг требовал, чтобы она осталась за ним, ??? продовольствия. Но этот

спор вскоре разрешился сам собой, поскольку Гугенберг уже 26 июня вышел из

состава кабинета. Мне не только было поручено обставить квартиру министра,

но и пристроить большой жилой холл. Я несколько легкомысленно пообещал через

два месяца сдать дом и пристройку. Гитлер не поверил, что мне удастся

выдержать этот срок, и Геббельс, чтобы подзадорить меня, рассказал мне об

этом. Я организовал работу круглые сутки в три смены, работы на различных

участках были согласованы до мельчайших деталей, в последние дни я

использовал большую сушилку и, наконец, дом был меблирован и сдан точно в

обещанный срок.

У Эберхарда Ханфштенгеля, директора Берлинской национальной галереи, я

одолжил несколько акварелей Нольде для украшения геббельсовской квартиры.

Геббельс и его жена приняли их с восторгом, пока не явился Гитлер, чтобы

осмотреть квартиру, и выразил свое самое решительное неодобрение по их

поводу. Министр тут же подозвал меня: "Немедленно уберите картины, они

просто невозможны!"

В эти первые месяцы после прихода к власти по крайней мере некоторые

направления современной живописи, на которые затем в 1937 г. также навесили

ярлык "выродившиеся", еще имели шанс. Потому что Ганс Вейдеман, старый член

партии из Эссена, имевший золотой партийный значок, руководил в министерстве

пропаганды отделом изобразительного искусства. Ничего не зная об этом

эпизоде с акварелями Нольде, он составил каталог большого числа картин,

примерно направления Нольде-Мунха, и рекомендовал их министру как образец

революционного, национального искусства. Геббельс, получивший урок, приказал

немедленно убрать компрометирующие картины. Когда Вейдеман отказался

участвовать в этом огульном осуждении современного искусства, он вскоре был

переведен на второстепенную работу в министерстве. На меня тогда произвел

очень тяжелое впечатление такой симбиоз власти и покорности; зловещим был

также тот безусловный авторитет, которым Гитлер пользовался даже в вопросах

вкуса даже у давних и ближайших сотрудников. Геббельс проявил свою

безоговорочную зависимость от Гитлера. Так было со всеми нами. И я, которому

было близко современное искусство, молча принял решение Гитлера.

Едва я выполнил заказ Геббельса, как в июле 1933 г. мне позвонили из

Нюрнберга. Там шла подготовка к первому съезду теперь уже правящей партии.

Завоеванная власть победившей партии должна была найти свое выражение уже в

архитектуре кулисы; однако местный архитектор не смог предложить

удовлетворительный проект. Меня доставили самолетом в Нюрнберг, и я сделал

свои наброски. Они не отличались богатством замысла и походили на убранство

по случаю 1 Мая, только вместо парусов-флагов я увенчал Цеппелиново поле

огромным орлом с размахом крыльев в 30 метров, которого я, как бабочку в

коллекции, приколол к лесам.

Нюрнбергский заведующий орготделом не решился самостоятельно принять

решение относительно этого предложения и послал меня в Мюнхен ???. Я получил

сопроводительное письмо, потому что за пределами Берлина я все еще не был

известен. В "коричневом доме", по всей видимости, очень всерьез относились к

архитектуре или, лучше сказать, к праздничному убранству. Уже спустя

несколько минут я со своей папкой с чертежами стоял перед Гессом в роскошно

обставленной комнате. Он не дал мне сказать: "По такому вопросу решение

может принять только сам фюрер". Он коротко переговорил по телефону и

сказал: "Фюрер у себя на квартире, я велю отвезти Вас". Впервые я получил

представление о том, что при Гитлере означало волшебное слово "архитектура".

Мы остановились перед многоэтажным домом недалеко от театра принца

регента. Квартира Гитлера находилась на высоте двух лестничных маршей.

Сначала меня впустили в переднюю, всю уставленную безвкусными сувенирами или

подарками. Мебель также свидетельствовала о плохом вкусе. Вошел адъютант,

открыл дверь, бесцветно произнес: "Пожалуйста", и вот я оказался перед

Гитлером, могущественным рейхсканцлером. Перед ним на столе лежал

разобранный пистолет, который он как раз, по-видимому, чистил. "Положите

Ваши рисунки сюда", – бросил он. Не взглянув на меня, он отодвинул пистолет

в сторону, с интересом, но молча рассмотрел мой проект: "Согласен". Ни слова

больше. Поскольку он опять занялся своим пистолетом, я, немного смущенный,

покинул помещение.

В Нюрнберге меня встретили с удивлением, когда я доложил, что Гитлер

лично утвердил проект. Если бы тамошние организаторы знали, какое

воздействие окажет проект на Гитлера, в Мюнхен поехала бы большая депутация,

а меня в лучшем случае включили бы в последний эшелон. Однако тогда

пристрастие Гитлера к любимчикам еще не было повсюду известно.

Осенью 1933 г. Гитлер поручил своему мюнхенскому архитектору Паулю

Людвигу Троосту, создавшему интерьеры океанского лайнера "Европа" и

перестроившему "Коричневый дом", основательно перестроить и заново обставить

теперь уже квартиру рейхсканцлера в Берлине. Строительные работы следовало

завершить в кратчайший срок. Производитель работ Трооста был из Мюнхена и

вследствие этого не ориентировался в берлинских строительных фирмах и

порядках. Тут Гитлер вспомнил, что какой-то молодой архитектор в неожиданно

короткий срок закончил пристройку у Геббельса. Он решил, что я буду помогать

мюнхенскому архитектору подбирать фирмы, ориентироваться на рынке

строительных материалов и, по мере необходимости, буду подключаться сам,

чтобы как можно скорее закончить перестройку.

Это сотрудничество началось с внимательного осмотра квартиры

рейхсканцлера Гитлером, его архитектором и мной. Через шесть лет он весной

1939 г. в одной статье описал, в каком состоянии находилась тогда эта

квартира: "После революции 1918 г. дом постепенно начал ветшать. Прогнила не

только значительная часть стропильной фермы, но и полы полностью

превратились в труху... Поскольку мои предшественники в целом могли

рассчитывать продержаться на своем посту от трех до пяти месяцев, они не

считали нужным ни убрать за теми, кто до них жил в этом доме, ни

позаботиться о том, чтобы их преемнику жилось лучше, чем им самим. Им не

нужно было представлять свою страну перед иностранцами, потому что заграница

ими и так не интересовалась. Поэтому здание полностью пришло в упадок,

потолки и пол превратились в труху, обои и полы сгнили, в квартире едва

можно было дышать".

Конечно, это было преувеличение. И тем не менее, просто невероятно, в

каком состоянии находилась эта квартира. На кухне почти не было света, плиты

давно технически устарели. Для всех обитателей квартиры во всем доме была

единственная ванная, оборудованная к тому же где-то на рубеже веков. Было

также много безвкусицы: двери, выкрашенные под дерево, и мраморные поддоны

под цветы, которые на самом деле были сделанными под мрамор жестяными

ящиками. Гитлер торжествовал. "Полюбуйтесь на это разложение старой

республики. Даже дом рейхсканцлера нельзя показать иностранцу; я бы

постеснялся принять здесь кого бы то ни было".

Во время этого основательного обхода, продолжавшегося чуть ли не три

часа, мы зашли также на чердак. Управляющий объяснял: "А вот дверь, ведущая

в соседний дом". – "То есть как?" – "Есть ход, ведущий через чердаки всех

министерств отсюда в отель "Арлон"". – "Почему?" – "Во время беспорядков в

начале Веймарской республики выяснилось, что восставшие могут изолировать

рейхсканцлера в его квартире от внешнего мира. Этот путь должен в любое

время обеспечить его эвакуацию". Гитлер приказал открыть дверь, и мы

действительно оказались в соседнем Министерстве иностранных дел. "Дверь

замуровать. Нам ничего подобного не надо", – решил он.

Когда начались работы, Гитлер почти каждый день появлялся в обеденное

время на стройке. Сопровождаесый адъютантом, он смотрел, как продвигается

дело и радовался тому, как возникают готовые помещения. Многочисленные

рабочие вскоре уже дружески и непринужденно приветствовали его. Несмотря на

двух эсэсовцев в штатском, неприметно державшихся сзади, во всем этом была

какая-то идиллия. Было заметно, что Гитлер чувствовал себя на стройке "как

дома". При этом он избегал дешевой популярности.

Производитель работ и я сопровождали его во время этих обходов.

Любезно, но кратко задавал он нам вопросы: "Когда оштукатурят эту комнату?"

– "Когда будут окна?" – "Уже прибыли подробные чертежи из Мюнхена? Еще

нет? Я сам спрошу об этом у профессора". – Так он называл Трооста. Мы

осматривали новое помещение: "Здесь уже оштукатурили. Вчера еще нет. До чего

красивая лепнина на потолке. Такие вещи профессор делает замечательно". –

"Когда Вы предполагаете закончить? Я очень спешу. У меня сейчас только

маленькая квартирка государственного секретаря в мансарде. Туда я никого не

могу пригласить. Просто смешно, до чего скаредной была республика. Вы видели

подъезд? А лифт? В любом магазине лучше". Лифт действительно время от

времени выходил из строя и мог поднять только троих.

Итак, таким вот образом держался Гитлер. Легко себе представить, что

эта естественность произвела на меня впечатление; во всяком случае, он был

не только рейхсканцлером, но и тем человеком, благодаря которому все в

Германии начало оживать, который дал работу безработным и начал осуществлять

масштабные экономические программы. Только значительно позже, по

незначительным мелочам, до меня начало доходить, что во всем этом была

хорошая доза пропагандистского расчета.

Я сопровождал его, наверное, уже в двадцатый или в тридцатый раз, когда

он пригласил меня во время обхода: "Не пообедаете ли Вы с нами сегодня?"

Конечно, я был счастлив такому неожиданному проявлению личной симпатии, к

тому же я никогда не мог рассчитывать на это, он держался слишком

официально.

Я часто лазил по лесам строек, но именно в этот день мне на костюм

опрокинулся ковш штукатурки. Наверное, у меня было очень огорченное лицо,

потому что Гитлер заметил: "Пойдемте со мной, там наверху мы все приведем в

порядок".

В квартире ожидали гости; среди них Геббельс, немало удивленный моему

появлению в этом кругу. Гитлер увел меня в свои апартаменты, появился его

слуга и был послан за темно-синим пиджаком самого Гитлера: "Вот так,

наденьте пока это!" Так я пошел за Гитлером в столовую, сидел, избранный из

всех гостей, рядом с ним. Я явно ему понравился. Геббельс обнаружил то, что

я в своем волнении совершенно не заметил. "У Вас же значок фюрера 4 < > Это

ведь не Ваш пиджак?" Гитлер ответил за меня: "Это тоже мой!"

Во время этого обеда Гитлер впервые задал мне некоторые вопросы личного

характера. Только теперь он обнаружил, что я был автором проекта декораций к

1 Мая. "Так, а Нюрнберг, это тоже Вы сделали? Тогда ко мне приходил

архитектор с планами! Точно, это были Вы... Что Вы в срок управитесь с

квартирой Геббельса, я никогда бы ни поверил". Он не спросил, состою ли я в

партии. Когда речь шла о художниках, ему, как мне казалось, это было

довольно безразлично. Вместо этого ему как можно больше хотелось узнать о

моем происхождении, моей карьере архитектора, о том, что строили мой отец и

дед.

Годы спустя Гитлер вспомнил это приглашение. "Я обратил на Вас внимание

во время осмотров. Я искал архитектора, которому я когда-нибудь смог бы

доверить свои строительные планы. Он должен быть молод, Вы же знаете, эти

планы ориентированы далеко в будущее. Мне нужен человек, который и после

моей смерти продолжил бы их осуществление, авторитет которого был бы связан

с моим именем. Такого я увидел в Вас".

После нескольких лет неудач я был одержим желанием работать и мне было

двадцать восемь лет. За крупный заказ я, как Фауст, продал бы душу. И вот я

нашел своего Мефистофеля. Выглядел он не менее обаятельно, чем у Гете.

Глава 4. Мой катализатор

Я был от природы прилежен, но мне всегда был необходим определенный

толчок, чтобы открыть новые способности и высвободить новую энергию. И вот я

нашел свой катализатор, более мощный и сильнодействующий я не смог бы найти.

Я должен был полностью выкладываться, темп все ускорялся, и нагрузки

постоянно увеличивались.

Тем самым я лишился того, вокруг чего и протекала моя жизнь: семьи.

Гитлер привлекал и воодушевлял меня, я полностью попал под его влияние, и

вот уже я принадлежал работе, а не она мне. Гитлер умел заставить ? своих

сотрудников с максимальным напряжением. "Человек растет по мере того, как

возрастают его задачи", – считал он.

В течение двадцати лет, проведенных мной в тюрьме Шпандау, я часто

спрашивал себя, что бы я сделал, если бы распознал действительное лицо

Гитлера и истинную природу установленного им господства. Ответ был банальным

и одновременно удручающим: я вскоре уже не мог отказаться от своей должности

архитектора Гитлера. Мне еще даже не было тридцати и мне рисовались самые

волнующие перспективы, о которых только может мечтать архитектор.

Кроме того, моя жажда деятельности вытесняла проблемы, с которыми я

неизбежно должен был бы столкнуться. В будничной суете отступала всякая

нерешительность. Когда я писал эти мемуары, я все больше и больше удивлялся,

а потом был просто поражен, что до 1944 г. так редко, собственно, почти

никогда, не находил времени, чтобы поразмыслить о себе самом, о том, что я

делаю, что никогда не размышлял о своем существовании. Сейчас, когда я

предаюсь воспоминаниям, у меня возникло ощущение, что что-то подняло меня

тогда над землей, лишило меня всех корней и подчинило многочисленным чужим

силам.

Если оглянуться назад, почти больше всего меня пугает то, что в то

время я в основном беспокоился, каким путем я, как архитектор, пойду, я

отходил от уроков Тессенова. Напротив, я, по-видимому, считал, что лично

меня не касается, когда я слышал, как люди моего круга говорят об евреях,

масонах, социал-демократах или свидетелях Иеговы, как о стоящих вне закона.

Я считал, что достаточно было не участвовать в этом самому.

Рядовым членам партии внушали, что большая политика слишком сложна,

чтобы они могли иметь о ней свое суждение. Вследствие этого каждый всегда

чувствовал себя ответственным, и в то же время никогда не аппелировали к

личной ответственности. Вся структура системы была направлена на то, чтобы

не дать возникнуть конфликтам со своей совестью. Следствием этого была

полная стерильность всех разговоров и споров между единомышленниками. Было

неинтересно взаимно поддерживать стандартные мнения.

Еще более сомнительным было подчеркнутое ограничение ответственности

рамками своей компетенции. Круг общения ограничивался своей группой,

например, архитекторами, врачами, юристами, техниками, солдатами или

крестьянами. Профессиональные организации, в которые каждый входил

автоматически, назывались палатами (палата врачей, палата искусств), и это

название очень метко определяло обособление в отдельные, словно отделенные

друг от друга стеной области жизни. Чем дольше существовала система Гитлера,

тем в меньшей степени даже представления выходили за пределы таких отдельных

палат. Если бы это упражнение было растянуто на несколько поколений, то уже

это иссушило бы систему, потому что мы пришли бы к своего рода "кастовости".

Меня всегда ошарашивало противоречие с провозглашенной в 1933 г. "народной

общностью", потому что интеграция, к которой оно стремилось, таким образом

отрицалась или же ей чинились препятствия. В конечном счете это была

общность изолированных. В отличие от того, как это, может быть, звучит

сегодня, для нас ведь не было пустой пропагандистской формулой то, что надо

всем "думает и управляет фюрер".

Восприимчивость к таким явлениям мы получили в юности. Наши принципы мы

получили от иерархического государства, а именно в то время, когда законы

военного времени еще более усугубили его субординационный характер. Может

быть, этот опыт подвел нас как солдат к такому мышлению, с которым мы вновь

столкнулись в гитлеровской системе. Жесткий порядок был у нас в крови; по

сравнению с ним либерализм Веймарской республики казался нам гнилым,

сомнительным и уж ни в коем случае не достойным подражания.

Чтобы всегда быть под рукой у моего хозяина, я снял для архитектурного

бюро ателье художника на Беренштрассе в нескольких сотнях метров от

рейхсканцелярии. Мои сотрудники, все без исключения молодые люди, работали,

забыв о личной жизни, с утра до поздней ночи; обедом нам обычно служила пара

бутербродов. Только около десяти часов вечера мы, обессиленные, завершали

свой рабочий день легким ужином в находящемся поблизости Пфальцском винном

погребке, где мы еще раз обсуждали все, что успели сделать за день.

Правда, крупных заказов все еще не было. Гитлер по-прежнему давал мне

разовые горящие поручения, по всей видимости, моей наиболее сильной стороной

для него была способность быстро выполнять заказы: кабинет его

предшественников на втором этаже рейхсканцелярии тремя окнами выходил на

Вильгельмсплатц. В эти первые месяцы 1933 г. там почти всегда собиралась

толпа, скандировавшая "фюрер", вызывая его. Поэтому в комнате стало

невозможно работать; Гитлер этого не хотел и по другой причине: "Слишком

мал! Шестьдесят квадратных метров – это площадь, достаточная для одного из

моих сотрудников! А где мне прикажете присесть с каким-нибудь иностранным

гостем? Может, в этом закутке? А за письменным столом такого размера сидеть

только моему директору конторы".

Гитлер поручил мне оборудовать под новый кабинет зал, расположенный за

садом. В течение пяти лет его удовлетворяло это помещение, хотя он считал

его временным. Но и кабинет в новой рейхсканцелярии, построенной в 1938 г.,

вскоре также перестал удовлетворять его. К 1950 г. в соответствии с его

указаниями и моими планами должен был быть осуществлен окончательный проект

рейхсканцелярии. Там для Гитлера и его преемников грядущих столетий

предусматривался рабочий зал площадью 960 квадратных метров, в 16 раз больше

кабинета его предшественников. Впрочем, я, переговорив с Гитлером, пристроил

к этому залу личный кабинет, его площадь опять составила около 60 кв.м.

Старым кабинетом больше нельзя было пользоваться, потому что отсюда он

хотел свободно выходить на "новый исторический балкон", спешно пристроенный

мной, чтобы оттуда являться толпе. "Окно было для меня слишком неудобным, –

довольно заявил мне Гитлер, – я не был виден со всех сторон. Не могу же я,

в конце концов, свешиваться оттуда". Автор проекта первого нового здания

рейхсканцелярии, профессор Берлинского Технического института Эдуард Йобст

Зидлер заявил протест против таких изменений, а Ламмерс, начальник

рейхсканцелярии, подтвердил, что наши действия являются нарушением

авторского права. Гитлер с издевкой отвел претензии: "Зидлер испоганил всю

Вильгельмсплатц. Это выглядит как офис мыловаренного концерна, а не как

центр империи. Что он там думает! Что он мне еще и балкон построит?!" Но он

согласился дать профессору заказ на строительство в качестве компенсации.

Через несколько месяцев мне поручили возвести барачный лагерь для

строителей только что начатого автобана. Гитлеру не нравилось, как их до сих

пор размещали, и он хотел, чтобы я разработал типовой проект для всех таких

лагерей. С нормальными кухнями, прачечными и душевыми, клубными помещениями

и комнатами на двоих, он, без сомнения, выгодно отличался от существовавших

до этого строительных городков. Гитлер входил в мельчайшие детали этого

образцового сооружения и спрашивал меня, какое впечатление оно произвело на

рабочих. Таким я представлял себе национал-социалистического вождя.

Пока шли работы в квратире канцлера, Гитлер жил в квартире своего

госсекретаря Ламмерса, на самом верхнем этаже административного здания.

Здесь я часто принимал участие в его обедах и ужинах. Вечерами чаще всего

собирались люди, постоянно сопровождавшие Гитлера, многие годы возивший его

шофер Шрек, командир лейбштандарта СС Зепп Дитрих, заведующий отделом печати

доктор Дитрих, оба адъютанта, Брюкнер и Шауб, а также Генрих Гофман,

фотограф Гитлера. Поскольку за стол могли сесть одновременно не более десяти

человек, свободных мест уже почти не оставалось. Напротив, за обедом

собирались преимущественно старые мюнхенские соратники, такие как Аман,

Шварц и Эссер, или гауляйтер Вагнер, часто также Верлин, руководитель

мюнхенского филиала Даймлер-Бенца и поставщик автомобилей Гитлера. Министры

приходили, видимо, редко; Гиммлера я также встречал редко, как и Рема и

Штрайхера, зато очень ? Геббельса и Геринга. Уже тогда исключались все

чиновники из окружения рейхсканцлера. Так, например, бросалось в глаза, что

даже Ламмерс, хотя он и был хозяином этой квартиры, никогда не оказывался в

числе приглашенных; конечно, это было не случайно.

Потому что в этом кругу Гитлер часто анализировал события дня. Без

особых претензий, он просто завершал таким образом свою дневную программу.

Он любил рассказывать, как он сумел избавиться от бюрократии, грозившей

захлестнуть его в его деятельности в качестве рейхсканцлера: "В первые

недели мне докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я находил

на своем столе груды бумаг, и сколько бы я ни работал, они не уменьшались.

Пока я радикально не положил конец этой бессмыслице! Если бы я продолжал так

работать, я никогда не пришел бы к положительным результатам, потому что они

просто не оставляли мне времени на размышления. Когда я отказался

просматривать бумаги, мне сказали, что я задерживаю принятие важных решений.

Но только благодаря этому я и смог поразмыслить о важных вопросах, по

которым я принимал решение. Так я стал задавать ритм, а не чиновники –

определять, что мне делать".

Иногда он рассказывал о своих поездках: "Шрек был лучшим шофером,

какого я только могу себе представить, а наш автомобиль делал 170

километров. Мы всегда ездили очень быстро. Но в последние годы я приказал

Шреку ездить со скоростью не более 80 километров. Подумать только, если бы

со мной что-нибудь случилось. Мы особенно любили гонять большие американские

машины. Всегда плелись в конце, пока у них не взыграет самолюбие. Эти

америкашки, если их сравнить с мерседесом, ведь просто дрянь. Их мотор не

выдерживал, через какое-то время начинал захлебываться, и они с вытянутыми

лицами оставались на обочине. Так им и надо!"

Вечерами регулярно устанавливали примитивный кинопроектор, чтобы после

кинохроники показать один-два художестваенных фильма. Поначалу слуги очень

неумело обращались с аппаратурой. Часто картинка была вверх ногами или

рвалась пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его

адъютанты, которые слишком уж любили демонстрировать своим подчиненным

власть, которой они были обязаны своему шефу.

При выборе фильмов Гитлер совещался с Геббельсом. Чаще всего это были

фильмы, которые в то же самое время шли в берлинских кинотеатрах. Гитлер

предпочитал безобидные развлекательные фильмы, а также фильмы о любви и о

жизни высшего общества. Как можно скорее следовало также доставлять все с

Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Чеховой, Зарой

Леандер или Женни Юго. Фильмам-ревю с большим количеством голых ног был

гарантирован успех. Нередко мы смотрели заграничные фильмы, в том числе

такие, которые были недоступны немецкому зрителю. Напротив, почти полностью

отсутствовали фильмы о спорте и альпинизме, никогда также не

демонстрировались фильмы о животных, ландшафтные фильмы и фильмы,

рассказывающие о других странах. Он также не понимал гротескные фильмы,

которые я тогда так любил, например, с Бастером Китоном или даже с Чарли

Чаплиным. Немецкая кинематография никак не могла покрыть нашу потребность в

двух новых фильмах ежедневно. Поэтому многие из них мы смотрели по два раза



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Перевод с английского: Ф. Веревин, А. и Г. Беляевы, Л. Морозова

    Рассказ
    Все написано на основе совершенно новых принципов логического обоснования и направлено непосредственно на разрешение следующих трех кардинальных проблем: ПЕРВАЯ СЕРИЯ: Разрушить, безжалостно, без какого-либо компромисса, в мышлении
  2. Введение в феноменологию Эдмунда Гуссерля

    Лекции
    Введение в феноменологию Эдмунда Гуссерля: Лекции 1967 г. в Осло. Денежкин А., Куренной В. (пер. с норвежск.). М.: Дом интеллект. книги, 1 . 224 с. (ф.

Другие похожие документы..