Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Оборудование: магнитофон с аудиозаписями; аудиозаписи: заставка к КВНу, фонограмма к песням “В гостях у сказки”, романс на стихи А. С. Пушкина “Зимний...полностью>>
'Документ'
В работах по ликвидации аварии на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС принимали участие очень много организаций и ведомств. Но основную часть все...полностью>>
'Документ'
Досудове розслідування та судовий розгляд справ як пізнавальна діяльність органів слідства і суду. Співвідношення пізнання і доказування обставин зло...полностью>>
'Документ'
И личность, и судьба, и творческая биография А. Фета необычны и полны загадок, некоторые из них до сих пор не разгаданы. Чистая поэзия, далёкая от реа...полностью>>

Виктор дизендорф гомо антиполитикус или записки „шестидесятника“ Опыт малохудожественного повествования об очередном потерянном поколении москва

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ВИКТОР ДИЗЕНДОРФ

ГОМО АНТИПОЛИТИКУС

ИЛИ

ЗАПИСКИ „ШЕСТИДЕСЯТНИКА“

Опыт малохудожественного повествования

об очередном потерянном поколении

МОСКВА

2007

Памяти киселевского журналиста

Валерия Таранова (1951–2006),

моего школьного друга

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

Перед тобой, читатель, книга о 1960-х годах. Так, по крайней мере, она задумана, и замысел этот возник у меня давно. Я поделился им с Валерой Тарановым в Киселевске, городе нашего детства и юности, еще летом 2000 г., когда мы встретились, как оказалось, в последний раз.

С тех пор мне все никак не удавалось выкроить время, чтобы взяться за перо или, точнее, засесть за компьютер. Но после безвременной кончины своего давнего друга я отчетливо понял: пора, тянуть дальше некуда. Пора уже потому, что мои ровесники стали стремительно уходить из жизни, так и не успев ее толком осмыслить, а тем более поделиться своими размышлениями о нашем поколении и о том времени, в котором нам довелось жить.

Думаю, Валера, талантливый журналист и большой любитель истории, сделал бы это лучше меня. Увы, ему, сотруднику газеты „Киселевские вести“, приходилось писать в основном „на злобу дня“. А теперь Валеры больше нет, и мне придется вспоминать и размышлять не только за себя, но и за него, за многих наших уже ушедших сверстников.

Говоря о сверстниках, я имею в виду людей первого послевоенного поколения, появившихся на свет в СССР с середины 40-х до середины 50-х. Все мы росли и взрослели в 60-е годы, и это время оставило в нас ничем не изгладимый след. Я бы даже сказал, что мы были и навсегда остались „шестидесятниками“, – пусть это слово давно закрепилось за людьми совсем иного поколения.

Их принято называть также „детьми ХХ съезда“, чего никак не скажешь о нас. Я, например, по существу не помню этот „исторический съезд“, хотя читать газеты – за недостатком более подходящего чтива – начал очень рано. Позже мне однажды попала в руки старая „Правда“, датированная как раз днем открытия ХХ съезда (моя мать завернула в нее пух от нашей козы), однако никаких определенных ассоциаций содержание этой газеты у меня не вызвало.

Кстати сказать, в 60-е годы, вопреки распространенному представлению, у нас в стране о ХХ съезде КПСС вспоминали редко. О нем предпочитали помалкивать верхи, отнюдь не заинтересованные – даже во времена Хрущева – в серьезном обсуждении темы „культа личности Сталина“, впервые прозвучавшей на этом съезде. О „культе“ мало говорили и низы – по крайней мере, в нашем захолустном шахтерском городе. Здесь было очень немного людей, выпущенных из ГУЛАГа благодаря антисталинскому ХХ съезду (если таковые и имелись, то они на этот счет не распространялись, навсегда усвоив в сталинских лагерях, что „молчание – золото“), и вовсе отсутствовала столичная интеллигенция, которой ХХ съезд, якобы, впервые открыл глаза на то, что творилось вокруг.

Как известно, в доме повешенного не принято говорить о веревке. Точно так же и у нас в Кузбассе, где к репрессированным и ссыльным принадлежало едва ли не большинство населения, не могла быть особо популярной „лагерная“ или „сталинская“ тематика.

Говоря обо всем этом, я никак не пытаюсь поставить под сомнение влияние ХХ съезда на дальнейшее развитие событий в СССР и даже за его пределами. Моя книга – не политологический трактат, а рассказ о том, что я видел и пережил вместе со своими ровесниками.

В ощущении некоторых из нас понятие „шестидесятые годы“, как это порой случается в истории, не совпадает со своей календарной датировкой. Мне, к примеру, кажется, что они начались еще в 57-м, вместе с первым искусственным спутником Земли и грандиозным „Всемирным фестивалем молодежи и студентов“ в Москве, о которых с утра до вечера тарахтело радио (о телевидении мы в то время не имели и понятия). Мне было всего 6 лет, но я помню свои тогдашние ощущения: окружающий нас мир будто расширился в одночасье до необозримых пределов. Прямо противоположное чувство я испытал в свои 17 лет, в 68-м. Услышав о вводе советских войск в Чехословакию, мы со сверстниками впервые ясно осознали, что живем не в безграничном мире, а в изолированном лагере строгого режима – „социалистическом лагере“, как было принято тогда говорить. Осталась позади школа, наше детство закончилось, и вместе с ним внезапно оборвались 60-е годы.

Нынешней молодежи, наверное, нелегко представить, почему непрошеное появление наших танков в Праге явилось для некоторых советских юношей тех лет настоящим потрясением. Мы ведь мало что знали о Чехословакии, а тем более о событиях „пражской весны“ 68-го, и не испытывали к этой неведомой стране никаких особых чувств.

Помню, я в первый раз обратил пристальное внимание на события в Чехословакии в апреле 1968 г., находясь в стенах Ленинградского университета (моей будущей „альма-матер“), где оказался в качестве участника 2-й Всесоюзной олимпиады школьников по математике. В коридоре матмеха на Васильевском острове висел стенд с переводами из зарубежных газет – естественно, коммунистических. Там была и заметка из французской „Юманите“ под названием – если мне не изменяет память – „Чехи требуют выдачи генерала-предателя“. Как явствовало из нее, на Запад бежал высокопоставленный чехословацкий генерал Ян Шейна, и власти страны потребовали его немедленной выдачи, намекая на то, что в противном случае этот инцидент может набросить зловещую тень на всю ситуацию в Чехословакии, а значит и на реформаторский курс нового партийного руководства во главе с Александром Дубчеком.

Советская пресса ни о чем подобном не сообщала, и до меня только тут дошло, что в „братской стране“ происходит нечто очень серьезное. У нас на носу были выпускные школьные экзамены, но с этого момента я начал жадно следить за любой информацией о Чехословакии. Очень скоро мне стало ясно: нас изо всех сил стараются держать в неведении, более того – пичкают откровенным пропагандистским враньем.

После 21 августа, дня ввода войск пяти соцстран, ложь обрела просто фантастический характер: дескать, в Чехословакии подняло голову „антисоциалистическое“, чуть ли не профашистское отребье, его подстрекали и готовились активно поддержать в НАТО, США и ФРГ, возникла реальная угроза выхода страны из Варшавского договора и открытия ее границ с Западом, и в этой ситуации „здоровым силам“ в чехословацком руководстве ничего не оставалось, как призвать на помощь „братьев по классу“. В такую дичь было трудно поверить даже провинциальным советским десятиклассникам. А ведь молодежь, как известно, особенно остро реагирует на ложь, тем более публичную и наглую.

Советский режим врал своему народу и до, и после этого, но тогдашнюю чудовищную ложь, звучавшую в сопровождении лязга танковых гусениц по земле мирной соседней страны, многие люди моего поколения не забыли и не простили никогда.

Шестидесятые годы или тот период, который я к ним отношу (1957-68 гг.), трудно охарактеризовать однозначно. На это время пришлись такие мрачные события, как расстрел в Новочеркасске, безумные хрущевские „эксперименты“ в сельском хозяйстве, увенчавшиеся в последние годы его правления глубоким продовольственным кризисом, разнузданная борьба Советского государства с религией, „частнособственническими пережитками“, а затем и с первыми проявлениями „диссидентства“, небывалая гонка ракетно-ядерных вооружений, Тайваньский и Карибский кризисы, Вьетнамская война, в которую был втянут и СССР, резкое ухудшение наших отношений с Китаем.

Тем не менее, для меня и многих моих современников вполне очевидно: именно 60-е оказались лучшим периодом за весь почти 75-летний срок существования СССР. В эти годы у нас не было больших войн, серьезного голода и массовых политических репрессий (редкостное исключение в советской истории), в общем и целом страна развивалась поступательно, и люди смотрели в будущее со сдержанным оптимизмом.

Я сознаю, что эти мои тезисы вызовут неприятие немалого числа сограждан, считающих самым благополучным в истории СССР не хрущевский, а брежневский период. На мой взгляд, в данном утверждении справедливо только то, что мы в это время стали жить получше в материальном плане: в начале 70-х годов советская экономика окончательно „подсела“ на нефтяную и газовую „иглу“. В остальном же приходится констатировать, что при Брежневе были практически пресечены и без того немногие позитивные тенденции, присущие развитию советского общества до него, а негативные, напротив, расцвели махровым цветом.

Во времена Горбачева этот процесс деликатно называли „застоем“. В действительности, как представляется мне, к началу „пятилетки пышных похорон“ (1981-85 гг.) советская система явственно вступила в стадию необратимой деградации и разложения, увенчавшихся чуть позже окончательным распадом. Для меня, профессионального экономиста, это со всей очевидностью вытекало уже из анализа тех скудных данных, которые оставались открытыми в советской официальной статистике.

С годами я стал все чаще размышлять о судьбе своего поколения. Сегодня мои сверстники находятся уже в очень зрелом возрасте, так что можно начать подводить итоги. К сожалению, они явно неутешительны. Среди нас оказалось непомерно мало людей, сумевших уверенно заявить о себе в каких бы то ни было сферах деятельности. Зато неудачников, плохо приспособленных к жизни, так и не нашедших себя, разочаровавшихся во всем и вся, душевно надломленных, спившихся, а то и безвременно ушедших в мир иной (в том числе – по собственной инициативе), хоть пруд пруди. Боюсь обидеть своих ровесников, но мне кажется, что наше поколение отнюдь не блещет как на фоне предыдущего (детей довоенных и военных лет), так и последующего (детей брежневского периода).

Должен сразу же оговориться: это – всего лишь мое субъективное мнение, никаких социологических исследований я на сей счет не проводил. Но данное ощущение возникло не враз и не на пустом месте, оно – плод моих долголетних наблюдений и размышлений, которые и побудили меня написать эту книгу.

Первое, что приходит на ум, когда пытаешься объяснить сей феномен, – это, пожалуй, наследственность. Не будем забывать: мы появились на свет от родителей, только что переживших страшную войну, до предела изнуренных, нередко больных, а то и пожилых. В первые послевоенные годы у нас в стране наблюдался, как известно, настоящий демографический бум. Наши отцы и матери пытались по-своему восполнить чудовищные человеческие потери военных лет, и в то время заводили детей даже люди, которые в других условиях вряд ли стали бы это делать. Это – правда, но, очевидно, далеко не вся. Ведь то же самое можно сказать и о детях 20-х годов – поколения, совершенно не похожего на наше.

Другое известнейшее явление, сломившее массу моих сверстников, – обвальный крах советской системы в начале 90-х. Многие из нас, еще не успев в полной мере реализовать себя, в одночасье лишились привычной работы и были фактически выброшены на улицу. Сколько подобных человеческих трагедий разыгралось в те годы на наших глазах! Можно, правда, привести и примеры, когда люди находили силы и способности в корне изменить свою жизнь, проявить себя в совершенно новых областях. Но такие сравнительно благополучные судьбы представляли, конечно, скорее исключение, чем правило, – ведь нашим ровесникам было в то время уже под 40 и более лет.

Взглянем, однако, на эту проблему с еще одной, менее очевидной стороны. Выше я уже отмечал, что 60-е годы, времена нашего детства и юности, были лучшим, в сущности – уникальным, периодом советской истории. Они отличались, прежде всего, небывалой для советских условий степенью человеческой свободы, раскрепощенности людей. Попутно замечу, что именно эта особенность позволила так ярко проявить себя людям, которых и принято называть „шестидесятниками“.

Моим сверстникам атмосфера 60-х годов казалась естественной, как воздух; мы, в отличие от старших, не сопоставляли и не могли сопоставлять ее с кошмарным прошлым. „Сталина на вас нет!“ – зачастую восклицали в сердцах недовольные нами взрослые, причем далеко не только ревностные поклонники усопшего тирана (таковых я вообще встречал в 60-х очень мало). Однако все подобные фразы оставались для нас пустым звуком.

Многие мои ровесники утверждали, что впервые услышали правду о сталинском периоде только во времена горбачевской „гласности“. Что касается меня, то я получил достаточно полное представление на сей счет гораздо раньше, в начале 70-х. Катастрофический информационный голод тех лет побудил меня, в то время – студента матфака Новосибирского университета, заняться делом, довольно странным для неисторика (о том, что история в далеком будущем перерастет у меня из хобби в профессию, я тогда не подозревал). Я стал ездить в зал периодики областной библиотеки и страницу за страницей просматривать номера „Правды“, начиная с 1938 г. (подшивок за более ранние годы там, к сожалению, не было).

До сих пор удивляюсь, почему никому не пришло в голову закрыть эти газетные фонды для рядовых читателей, – ведь советские власти так рьяно старались засекретить любые источники нежелательной, с их точки зрения, информации!

Так вот, подшивки центрального партийного органа за последние десятилетия сталинского режима (я просмотрел их все, вплоть до 1953 г. – года смерти Сталина, а затем и до 1958 г., то есть периода, когда начал читать „Правду“ непосредственно по горячим следам) представляют собой, как ни парадоксально, самый убедительный из известных мне документов, развенчивающих сталинизм. По правде говоря, я никогда не читал ничего более мрачного, зловещего и отвратительного. Это в наименьшей степени относится к периоду войны, и в наибольшей – к последним годам правления Сталина (1947-53 гг.).

По контрасту с этим жутким временем особенно очевидно, что мы росли в крайне нетипичных (можно даже сказать – тепличных) для советского режима условиях. Школьное, да и семейное воспитание совершенно не подготовило моих сверстников к тому, что хрущевская „оттепель“ может в любой момент смениться резким похолоданием. В результате для многих из нас, нежных оранжерейных растеньиц 60-х годов, оказалась убийственной (по большей части, слава богу, не в прямом смысле слова) даже умеренная политическая стужа брежневских времен.

Этот вывод может показаться чрезвычайно утрированным, и его, конечно, нужно воспринимать с оговорками. Ясно, что к изменениям политического климата достаточно чувствительны главным образом весьма политизированные люди. Но в том-то и дело, что таковых среди нас было очень немало – видимо, больше, чем в любом другом советском поколении.

От политики (точнее – политической пропаганды) в 60-х годах было в буквальном смысле слова некуда деваться. Она проникала всюду – в газеты и журналы, на радио и в кино, в школы и на улицы, в вузы и на предприятия, даже в парки и на стадионы. Читатели могут заметить, что нечто подобное наблюдалось при советской власти всегда. Это и так, и не так.

При Сталине, как очевидно уже по страницам советских газет его времен, высокая политика была слишком устрашающей, отпугивающей нормального человека. При Брежневе, как хорошо помнят современники, от нее на версту разило цинизмом и ложью. Ни то, ни другое не могло породить достаточно массовой и серьезной тяги к политическим материям. Иное дело в 60-х: тогдашняя политика вызывала не страх, не омерзение, а чаще всего – естественное человеческое любопытство, даже интерес. Она была до известной степени „политикой с человеческим лицом“ – насколько вообще возможно такое явление, тем более в советских условиях.

Этим я вовсе не хочу сказать, что наше поколение слепо верило официальной политической пропаганде. Напротив, среди нас преобладало весьма критическое отношение к ней. В этом смысле мы, вероятно, мало чем отличались от советской молодежи любых времен. Коренная разница была в другом – до поры до времени политическим скептикам и критикам из числа наших сверстников в наименьшей мере угрожали пагубные последствия.

Мы только понаслышке знали о „секретном“ антисталинском докладе Хрущева на ХХ съезде КПСС и о том, насколько он потряс многих современников. Между тем, все содержание этого объемистого документа можно передать единственной фразой, вложенной Александром Галичем в уста лагерного опера: „Оказался наш Отец не отцом, а сукою...“

Хрущева, в отличие от Сталина, никто не считал Отцом народа, но его развенчание было обставлено не менее картинно. В апреле 1964 г. состоялось пышное празднование 70-летия „дорогого Никиты Сергеевича“, нашего лидера превознесли до небес, увешали орденами с ног до головы, и вся страна услышала по радио (а многие увидели по телевизору), как Брежнев удостоил Хрущева смачным поцелуем взасос. Однако всего через несколько месяцев Никита, „задвинутый“, якобы, по личной просьбе, был громогласно объявлен „волюнтаристом“, а любитель публичных поцелуев и его преемник – „верным марксистом-ленинцем“. В общем, как гласила популярная в то время песенка: „А в октябре его немножечко того, тогда узнали мы всю правду про него“.

Жители СССР получили очередной впечатляющий урок политического цинизма, и больше всего это потрясло, конечно, тех, для кого подобный урок оказался первым в жизни. Иначе говоря, нас, не в меру политизированных подростков 60-х годов.

С этого момента цинизм в советской политике только крепчал, и наш юношеский интерес к ней очень скоро сменился все более явным отвращением. В конечном итоге советский режим, сам того не желая, взрастил не виданную доселе породу – целое поколение людей, в значительной своей части не просто аполитичных (каковой является, к примеру, современная молодежь), а сознательно сторонящихся любой политики. Словом, настоящий „гомо антиполитикус“, как я и назвал свою книгу о поколении 60-х годов.

Чтобы проиллюстрировать этот тезис, я окину беглым взглядом нынешний политический „бомонд“, состоящий в основном из людей того самого, нашего поколения. Кто, скажем, возьмется четко сформулировать политическое кредо президента Владимира Путина, почти что моего ровесника и к тому же однокашника по Ленинградскому университету?

К слову говоря, если бы мне в свое время сказали, что на соседнем факультете произрастает будущий глава нашего государства, я бы непременно полюбопытствовал и наведался на юрфак, чтобы хоть одним глазом взглянуть на этот феномен. Увы, об этом никто не говорил, да и сказать не мог, потому что тогда в ЛГУ блистали совсем другие студенты, главным образом спортсмены (почти все они учились почему-то на нашем, экономическом факультете) – чемпион мира по шахматам А. Карпов, олимпийские чемпионы по легкой атлетике Т. Казанкина, Ю. Тармак и т. д.

Насколько я знаю, в многочисленных биографиях Путина ничего не сказано о его раннем пристрастии к политике. Известно совсем другое: простой ленинградский мальчик Вова очень хотел ловить шпионов, сие заветное желание владело им не только в подростковом возрасте, как это обычно бывает, а гораздо дольше, и именно поэтому он вроде бы оказался после юрфака в рядах наших доблестных „органов“. Более того, ниоткуда не следует, что Путин мечтал о карьере публичного политика хотя бы с десяток лет тому назад.

Результат налицо: касаясь острых политических проблем, президент то и дело выдает какие-нибудь „загогулины“ – „мочить в сортире“, „сделать обрезание“, „мертвого осла уши“, „жевать сопли“, „сапоги всмятку“ и т. п., вполне естественные в устах бойкого пацана 1960-х годов, но никак не главы огромной державы начала XXI века.

Говоря о политике Путине, его чаще всего характеризуют просто как „государственника“. К сожалению, этот эпитет ничуть не проясняет, какого рода государство намерен строить (укреплять, развивать, совершенствовать и т. д.) наш президент.

А ведь Путин, по крайней мере, – довольно обучаемый человек (сказывается как-никак школа нашей общей „альма-матер“). Он, совсем еще недавний новичок в „большой политике“, с каждым годом высказывается на политические темы все уверенней, и эти его выступления (естественно, когда он говорит без бумажки) воспринимаются в основном с интересом, а то и с сочувствием. В этом, кстати, и состоит одна из разгадок феноменально высокого политического рейтинга Путина.

Ничего подобного не скажешь об основных соратниках, а также оппонентах нашего президента. Так, Б. Грызлов и С. Миронов, главы обеих палат российского парламента, известны в политике главным образом безграничной преданностью лично Путину, да еще весьма странным для нашей страны пристрастием к политическим символам в виде представителей животного мира (в первом случае – „исконно русского“ медведя, во втором – более экзотичной выхухоли). Профессиональный партаппаратчик Г. Зюганов произносит свои политические спичи с видом раз и навсегда запрограммированного робота. Восприятию этой сильно заезженной пластинки мешает, ко всему прочему, и выражение лица оратора – как правило, угрюмое и брюзгливое, если не брезгливое. Наконец, другой старожил „большой политики“, В. Жириновский, давно уже воспринимается исключительно как политический клоун.

В числе очень немногих политически мыслящих людей, находящихся сегодня на виду, я бы выделил только двух представителей нашего поколения – Григория Явлинского и Валерию Новодворскую (Владимир Рыжков, самый способный, на мой взгляд, из нынешних политиков, принадлежит уже к следующему поколению). Правда, их таланты находятся скорее в области политологии, чем практической политики, и не случайно они оба почти всегда являлись политическими аутсайдерами.

Деятели противоположного лагеря и вовсе не блещут политическими дарованиями. Там в этом отношении привлекает внимание разве что Александр Проханов, более известный в качестве писателя и публициста. Его сочинений я, признаться, не воспринимаю, а вот политические комментарии этого автора, с которыми он в последнее время регулярно выступает на радиостанции „Эхо Москвы“, слушаю с интересом.

В феврале 2007 г., увидев теледуэль между ним и Жириновским, я убедился, что не одинок в своем внимании к Проханову. Против Александра работало всё: далеко не нейтральный ведущий В. Соловьев, явно ангажированные „эксперты“, известное умение соперника подавлять оппонентов, извергая сотни слов в минуту, и т. д. Тем не менее, телезрители в подавляющем своем большинстве отдали голоса Проханову, оценив, как мне кажется, его искренность и убежденность. Я бы проголосовал точно так же, хотя мне абсолютно чужда высокая оценка белорусского „батьки“ Лукашенко, которую представил победитель.

Таким образом, картина вырисовывается в целом довольно печальная. До самого конца ХХ века, когда моим сверстникам было уже, по меньшей мере, под 50, роли первых скрипок в нашей высокой политике играли не они, а гораздо более старшие люди.

Последние, имея весьма смутное представление о реалиях современной жизни, пытались управлять нашим обществом с помощью разного рода анахроничных и, в сущности, тупиковых идей: то „реального“ или „развитого“ социализма (Брежнев), то „наведения элементарного порядка“ (Андропов), то „совершенствования социализма“ советского пошиба (Горбачев), то обвального перехода от этого „социализма“ к „демократии“, а точнее – к дикому капитализму образца, в лучшем случае, ХIХ века (Ельцин).

С тех пор одаренные политики из числа представителей нашего поколения на сцене практически не появлялись и теперь уже, думаю, не появятся. Моим сверстникам все явственней дышат в затылок их более молодые политические конкуренты, что меня, в общем-то, обнадеживает. Эта молодежь лишена многих комплексов своих предшественников; у нее нет, в частности, глубокой инстинктивной неприязни ко всякой политике – качества, которое нанесло столько вреда и моим ровесникам, и всему нашему обществу.

Предоставим же этим молодым людям строить планы политического будущего, а сами обратимся к 50-60-м годам. К тем, которые и выпестовали наше стареющее, не очень удачливое и во многом „потерянное“ поколение.

Москва – Серебряно-Прудский р-н Московской обл.,

сентябрь 2006 г.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Научные конференции положение российских немцев в россии и германии на рубеже ХХ – ХХI вв. Международная научная конференция

    Документ
    Проведена в Саратове, 26-28 мая 2002 г. Центром изучения истории и культуры немцев России совместно с Немецким культурным центром в Москве (Гете-институт)
  2. Тезисы, присланные на конкурсный отбор

    Тезисы
    проводят 21-24 октября 2010 г. в Москве очередную 13-ю научную конференцию Международной ассоциации исследователей истории и культуры российских немцев (МАИИКРН) по теме:
  3. Об отношениях немцев и русских чего только мы не наслышались

    Рассказ
    «Это ложь, - парируют знатоки мифологии. - Достаточно вспомнить Вандала, чье имя носило известное германское племя, при этом он был потомком Словена, дедом Боривоя и прадедом Гостомысла, а еще и славянским князем ».
  4. Абавян Александр Егорович

    Документ
    Абавян Александр Егорович, 1891 г.р., армянин, м.р.: г. Карс, Турция; м.п.: г. Тбилиси. Арест. 23.11.1936 г. Приговор: 23.11.1936 г.; ст. КРТД.; срок: 5 л.
  5. Российские немцы в инонациональном окружении: проблемы адаптации, взаимовлияния, толерантности международная научная конференция

    Документ
    Проведена в Саратов, 14-19 сентября 2004 г. совместно с Международной ассоциацией исследователей истории и культуры российских немцев, Международным союзом немецкой культуры.

Другие похожие документы..