Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
- познакомить учащихся с различными устройствами памяти компьютера, дать основные понятия, необходимые для начала работы на компьютере.- воспитание ин...полностью>>
'Программа'
Письмо 1) Оформление делового письма ) Оформление конверта ΙΙ. Математика 1....полностью>>
'Документ'
В предыдущем разделе предметом нашего анализа была экономическая организация в целом. Мы выделили три вида такой организации, из которых субъект може...полностью>>
'Документ'
Энциклопедический словарь "История Отечества", выпускаемый издательством "Большая Российская энциклопедия", представляет собой пе...полностью>>

Язакончил "Волхва" в 1965 году, уже будучи автором двух книг(1), но, если

Главная > Закон
Сохрани ссылку в одной из сетей:

соединившая в себе все десять, овладевает мною; да, я всегда знал о ее

существовании, всю жизнь пытался ей следовать, но снова и снова нарушал. Кончис

считал, что есть опорные точки поворота, моменты, когда сталкиваешься с

собственным будущим. И я понял, что все упирается в Алисон, в мою верность ей,

которую нужно доказывать ежедневно. Зрелость, как гора, возвышалась передо мною,

а я стоял у подножья этого ледяного утеса, этого невозможного, неприступного "Не

терзай ближнего своего понапрасну".

- Ник, дай курнуть.

Я сходил за сигаретой. Она лежа затягивалась, высвечивая свои румяные щеки,

внимательные глаза. Я взял ее за руку.

- О чем ты думаешь, Джоджо?

- А если она...

- Так и не вернется?

[718]

-Да.

- Женюсь на тебе.

- Ври больше.

- У нас будет куча детишек с толстой мордой и обезьяньей улыбкой.

- Ах ты злобная скотина.

Ее глаза; молчание; тьма; сдерживаемая нежность. Я вспомнил ночь с Алисон в

комнате на Бейкер-стрит, в прошлом октябре. И память просто и откровенно

подсказала мне: ты уже не тот.

- У тебя будет другой муж, гораздо лучше.

- Я хоть немного на нее похожа?

-Да.

- Так я и поверила. Свистишь.

- Потому что вы обе... не такие, как все.

- Каждый человек - не такой.

Я пошел в комнату, бросил шиллинг в прорезь газового счетчика; остановился

на пороге спальни.

- Тебе, Джоджо, надо жить в особняке. Или на заводе работать. Или ходить в

школу. Или обедать в посольстве.

За окном закричал юстонский поезд, затих на севере.

Она нагнулась, потушила сигарету.

- Если бы я была красивой.

Натянула одеяло на подбородок, словно пряча свое уродство.

- Иногда красота - это внешнее. Как обертка подарка. Но не сам подарок.

Долгая пауза. Ложь во спасение. Соломки подстелить.

- Ты забудешь меня?

- Нет. Запомню. Навсегда.

- Дай бог раз в год вспомнишь. - Зевнула. - А вот я тебя не забуду. - И

через несколько минут пробормотала, как бы уже не отсюда, будто ребенок во сне:

- И эту вонючую Англию.

[719]

77

Заснул я после шести и часто просыпался. Наконец, к одиннадцати, набрался

мужества посмотреть в лицо дневному свету. Зашел в спальню. Джоджо и след

простыл. Заглянул в кухню (она же - ванная). Обмылком на зеркале выведены три

креста, "Пока" и подпись. Выскользнула из моей жизни с той же легкостью, с какой

вошла в нее. На кухонном столе лежал насос.

Снизу доносилось стрекотание швейных машинок; женские голоса, избитая

мелодия из радиоприемника. А я был один в своей квартире.

Ожидание. Бесконечное ожидание.

Прислонившись к старой деревянной сушилке, я запивал жесткое печенье

растворимым кофе. Хлеба я, как всегда, забыл купить. На глаза мне попалась

коробочка из-под кукурузных хлопьев. Рисунок изображал тошнотворно довольную

"среднюю" семейку за завтраком; загорелый, веселый папа, симпатичная моложавая

мама, сыночек, дочка; рай земной. Хорошо бы прочистить желудок. Но кто знает - а

вдруг за этой трусливо-подловатой жаждой походить на других, эгоистичным

желанием, чтобы кто-то стирал тебе носки, пришивал пуговицы, удовлетворял твою

похоть, восторгался тобой, готовил обед из трех блюд, и есть что-то стоящее,

некое стремление к порядку, к гармонии?

Я сделал себе кофе, помянул недобрым словом чертову сучку Алисон. Почему я

должен ее дожидаться? Это в Лондоне-то, где больше сговорчивых девушек на

единицу площади, чем в любом другом европейском городе, настоящих красоток,

искательниц приключений, стаями слетающихся сюда, чтобы их умыкнули, раздели,

запихали в постель!..

А Джоджо, которую я меньше всего хотел оскорбить? Это все равно что ударить

голодную псину по тонким, дрожащим ребрам.

Смятение, разжигаемое отвращением к себе и обидой, охватило меня. Всю жизнь

я ненавидел компромиссы. И вот я раздавлен; я дальше от свободы, чем когда бы то

ни было.

[720]

Я лихорадочно схватился за мысль о том, чтобы забыть Алисон, вновь

пуститься в скитания... одинокие, но вольные. Даже трагические; ведь, что бы ни

делал, я обречен причинять боль. Может, в Америку? В Южную Америку?

Свобода - это сделать решительный выбор и стоять на своем до последнего;

так было в Оксфорде; раскрепощенные воля и инстинкт выталкивают тебя по

касательной в новую, чуждую среду. Положусь на случай. Разрушу зал ожидания, где

я заперт.

Я пересек унылую квартиру. Над каминной полкой висело "китайское" блюдо.

Опять семья; порядок и долг. Плен. За окном - дождь; серое ветреное небо. Окинув

взглядом Шарлотт-стрит, я решил съехать от Кемп немедленно, сейчас же. Чтобы

доказать себе, что еще способен двигаться, бороться, что я свободен.

Я спустился к Кемп. Она выслушала меня холодно. Похоже, она знала, что

произошло между мной и Джоджо, ибо в глазах ее светился стойкий огонек

презрения; она отмахнулась от моих оправданий - я, дескать, собираюсь снять

загородный дом, буду писать книгу.

- А Джоджо с собой возьмешь?

- Нет. Мы решили расстаться.

- Ты решил расстаться.

Да, знает.

- Ну хорошо, я решил.

- Что, замучился с нами, плебеями, прынц хренов?

- Как тебе не стыдно!

- Дуришь башку бедной девчонке, на кой ляд - непонятно, потом, когда она

втюрилась в тебя по уши, поступаешь как настоящий джентльмен. Гонишь ее на все

четыре стороны.

- Послушай...

- Мне-то не заливай, не на ту напал. - Она сидела передо мной, прямая,

непреклонная. - Уматывай. Возвращайся домой.

- Нет у меня дома, чтоб тебя!

- Есть, есть. Называется - буржуазия.

- Избавь меня от этих глупостей.

[721]

- Не ты первый. Ах, они тоже люди! Восторга полные штаны. - И с едкой

снисходительностью добавила: - Ты не виноват. Ты жертва диалектики.

- А ты - наглая старая...

- Да пошел ты! - Отвернулась, словно меня тут уже не было; словно весь мир

был похож на ее мастерскую - сплошные обломы, хлам, беспорядок, здесь и в

одиночку-то не выживешь. Заплесневелая мамаша Кураж, она направилась к мольберту

и принялась перекладывать краски с места на место.

Я пошел восвояси. Но не успел подняться и на пролет, как она высунулась и

загавкала вдогонку:

- Послушай-ка, тупица! - Я обернулся. - Знаешь, что теперь будет с этой

малышкой? Пойдет по рукам! И знаешь, кто в этом виноват? - Ее указательный

палец, как пулемет, поливал меня негодованием. - Святой Николас Эрфе, эсквайр! -

Это последнее слово показалось мне самым грязным ругательством, какое я от нее

слышал. Ошпарив меня глазами, захлопнула дверь мастерской. Между Сциллой и

Харибдой, между Лилией де Сейтас и Кемп долго не повиляешь: клац - и нет тебя.

В холодном бешенстве я паковался; и, увлекшись воображаемым спором с Кемп,

где она терпела поражение по всем пунктам, небрежно сдернул с гвоздя блюдо. Оно

выскользнуло из моих пальцев; ударилось о газовую колонку; упало в камин,

расколовшись на две равные половинки.

Я опустился на колени. Кусал губы, как безумный, чтобы не разрыдаться. Я

стоял на коленях, держа в руках осколки. Даже не пытаясь сложить их. Даже не

двигаясь, когда с лестницы донеслись шаги Кемп. Она вошла, а я стоял на коленях.

Не знаю уж, что она хотела сказать, но, увидев мое лицо, промолчала.

Я показал ей осколки: смотри, что случилось. Жизнь моя, прошлое, будущее. И

вся королевская конница, и вся королевская рать...

Она долго переваривала увиденное: полупустой чемодан, груда книг и бумаг на

столе; и тупица, униженный мясник, на коленях у очага.

[722]

- Силы небесные, - сказала. - В твоем-то возрасте. И я остался у Кемп.

78

Крупица надежды, право на существование - что еще нужно антигерою? Оставь

его, говорит век, оставь на распутье, перед выбором: разве не в том же положении

и человечество - оно может проиграть все, а выиграть лишь то, что имело; сжалься

над ним, но не выводи на дорогу, не благодетельствуй; ибо все мы ждем, запертые

в комнатах, где никогда не звонит телефон, одиноко ждем эту девушку, эту истину,

этот кристалл состраданья, эту реальность, загубленную иллюзиями; и то, что она

вернется - ложь.

Но лабиринт не имеет оси. Конец - лишь точка на прямой, лязг сходящихся

ножниц. Да, Бенедикт поцеловал Беатриче; а десять лет спустя? И что случилось в

Эльсиноре, когда пришла весна?

Словом - еще десять дней. А дальнейшие годы - молчание; иная тайна.

Еще десять дней без телефонных звонков.

Взамен, 31 октября, в канун Дня всех святых, Кемп позвала меня на субботнюю

прогулку. Это предложение, дикое в ее устах, насторожило бы меня, если б день не

выдался таким роскошным, с нездешним весенним небом, синим, как лепесток

дельфиниума, с бурой, янтарной, желтой листвой, безветренным, точно во сне.

Кстати, Кемп потихоньку начала со мной нянчиться. Этот процесс требовал

столь обильной компенсации в виде сквернословия и непрестанной грубости, что

наши отношения дослужились до того чина, когда внешнее - полная

противоположность внутреннему. Но стоило облечь это внутреннее в слова,

перестать притворяться, что мы о нем не догадываемся - и все было бы испорчено;

само это притворство непонятным образом казалось важнейшим усло-

[723]

вием взаимной привязанности. Не признаваясь друг другу в симпатии, мы проявляли

некую обоюдную деликатность, служившую залогом того, что на деле симпатия имеет

место. За эти десять дней у меня поднялось настроение - то ли стараниями Кемп;

то ли благодаря запоздалому влиянию Джоджо, гадкого ангела, по ошибке

ниспосланного мне лучшим миром; то ли пришло сознание, что я способен ждать

дольше, чем казалось до сих пор. По той ли, по иной причине, но что-то во мне

изменилось. Я перестал быть просто игрушкой в чужих руках: во мне укрепились

истины Кончиса, особенно та, которую он воплотил в Лилии. Я трудно привыкал

улыбаться той особой улыбкой, на какой настаивал Кончис. Наверное, можно

принимать, не прощая; можно прийти к решению, но сидеть сложа руки.

Мы отправились на север, за Юстон-роуд, по Внешней кольцевой - в Риджентс-

парк. Кемп вырядилась в черные клеши и изгвазданную фуфайку, во рту - потухший

окурок, чтобы свежий воздух помнил: если его и допустили в легкие, то весьма

ненадолго. В парке нас окружили древесные панорамы, бесчисленные группки

гуляющих, влюбленных, семейных, одиночек с собаками, краски, смягченные

неуловимой дымкой, незамысловатой и живописной, как побережья на полотнах

Будена.

Мы бродили, любуясь утками, морщась при виде хоккеистов.

- Ник, родной, - сказала Кемп, - а не хлебнуть ли нам национального

напитка?

И тут я не насторожился: ведь волосатики пьют только кофе.

Мы зашли в чайный павильон, отстояли очередь, отыскали два свободных стула.

Кемп отлучилась по нужде. Я вытащил из кармана книжку. Парочка, сидевшая за

нашим столиком, ушла. Шум, толкотня, нехитрая закуска, хвост у стойки. Видно, в

женском туалете тоже очередь. Я погрузился в чтение.

Села у прохода, наискосок от меня.

Так спокойно, так просто.

Смотрела не на меня, на скатерть. Я завертел головой в

[724]

поисках Кемп. Но понял, что Кемп уже на пути домой.

Она молчала. Ждала реакции.

А я-то воображал впечатляющий выход на сцену, загадочный звонок,

нисхождение, может, и буквальное, в новый Тартар. Но сейчас, глядя на нее, слова

не в силах вымолвить, видя, как избегает она моих глаз, я признал, что вернуться

она могла только таким способом; всплыть сквозь суету буден, сквозь пошлую

лондонскую сутолоку, сквозь бытие, привычное и пресное, как хлеб. Ей отвели роль

Реальности, и возникла она соответственно, хотя и не без многозначительности,

отчужденности, не без привкуса иного мира; не из, а из-за мельтешения толпы.

Твидовый костюм с изящным рисунком (осенние листья и снег); темно-зеленый,

завязанный по-крестьянски платок. Руки чинно сложены на коленях, как после

тяжелой работы; вернулась. Мой ход. Но в этот долгожданный миг оказалось, что я

не в состоянии двигаться, говорить, мыслить. Я многажды представлял себе нашу

встречу, но не думал, что она будет именно такой. Наконец уставился в книгу,

словно не желал иметь с вернувшейся ничего общего, потом злобно воззрился на

семейку любознательных дебилов, рассматривавших нас через проход. Тут она искоса

взглянула на меня; в этот момент я как раз грозно нахмурился, выражая им свое

возмущение.

Внезапно поднялась, пошла прочь. Я смотрел, как она лавирует меж столиками:

такая маленькая, вызывающе маленькая и тщедушная, такая желанная в своей

крохотности. Мужчины оборачивались ей вслед. Она скрылась за дверью.

В оцепении и муке я выждал несколько секунд. Затем взял след, расчищая

дорогу локтями. Она медленно брела по траве на восток. Я догнал ее, и она

скользнула взглядом по моим ботинкам: значит, заметила. Мы пока не обменялись ни

единым словом. Меня будто застигли врасплох - это было видно даже по одежде. Я

давно перестал интересоваться, что ношу, как выгляжу... перенял у Кемп и Джоджо

их неброскую гамму. А рядом с ней почувствовал себя оборванным и оскорбился: кто

дал ей право притворяться модной,

[725]

невозмутимой зажиточной матроной? Словно ей хотелось выпятить тот факт, что мы

поменялись ролями и судьбами. Я осмотрелся. Столько народу, но лиц не различить,

далеко. Риджентс-парк. Я вспомнил другую встречу, встречу юного дезертира со

своей возлюбленной; аромат сирени, бездонная тьма.

- Где они?

Чуть заметно пожала плечами.

- Я одна.

- Так я и поверил.

Шла дальше, не отвечал. Кивком указала на свободную скамейку у дорожки, под

деревьями. Словно и вправду явилась из Тартара: холодная, невозмутимая.

Мы подошли к скамейке. Она села с краю, я - посредине, лицом к ней. Меня

бесило, что она не глядит в мою сторону, не выказывает ни тени раскаянья; молчит

как рыба.

- Я жду, - сказал я. - Как три с половиной месяца ждал.

Развязала платок, встряхнула головой. Волосы отросли, как при нашем

знакомстве, на коже слабый загар. С первого же взгляда я понял - и от этого

растерялся еще сильнее - что Лилия затмила Алисон в моей памяти; о первой я

помнил одно лестное, о второй - одно плохое. Из-под пиджака выглядывала светло-

коричневая блузка. Костюм дорогой; похоже, Кончис ей заплатил. Красивая,

желанная даже без... я вспомнил Парнас, другие ее обличья. Она не отрывала глаз

от своих туфель с низким каблуком.

Я отвернулся.

- Чтобы сразу внести ясность. - Молчание. - Я простил тебе тот подлый

летний розыгрыш. Простил бабскую мелочную мстительность... ты же заставила меня

так долго ждать.

Пожала плечами. После паузы:

- Но?

- Но я хочу знать, чего вы добивались в тот день Афинах. Чего добивались

все это время. И добиваетесь сейчас.

[726]

- А дальше что?

- Дальше посмотрим.

Вынула из сумочки сигареты, закурила; с подчеркнутой вежливостью протянула

пачку мне.

- Нет, спасибо, - сказал я.

Она смотрела вдаль, на изысканные постройки Камберленд-террейс, что

спускаются к парку. Кремовая штукатурка, белые рельефы карнизов, небесный

негромкий тон.

Подбежал пудель. Я дрыгнул ногой, а она - погладила его по голове. Женский

зов: "Тина! Радость моя! Ко мне!" Раньше мы бы насмешливо переглянулись. Она

снова принялась разглядывать архитектуру. Я осмотрелся. На скамейках неподалеку

- сидят, наблюдают. Вдруг Показалось: людный парк - сцена, за каждым кустом

лазутчик. Я вынул свою пачку, закурил, напрягся: взгляни на меня! Не взглянула.

- Алисон.

Посмотрела искоса, отвела глаза. В пальцах дымилась сигарета. Словно ничто

не могло заставить ее заговорить. С платана сорвался лист, косо спланировал,

чиркнул по юбке. Она нагнулась, подняла его, разгладила на колене желтые

зубчики. На дальний конец скамьи сел индиец. Потертое черное пальто, белый шарф;

узкое лицо. Маленький, несчастный в давяще-чуждой стране; официант, раб дешевой

закусочной? Я придвинулся к ней, понизил голос, следя, чтобы слова звучали так

же сухо, как у нее.

- Как насчет Кемп?

- Нико, прекрати меня допрашивать. Сейчас же прекрати.

Мое имя; что-то подалось. Нет - все та же замкнутость, настороженность.

- Они наблюдают? Они где-то здесь?

Сердитый вздох.

- Они здесь?

- Нет. - И сразу поправилась: - Не знаю.

- Значит, здесь.

Она все отводила глаза. Произнесла тихо, почти устало:

- Дело теперь не в них.

[727]

Долгая пауза.

- Ты лжешь мне? Вот так, в лицо? - спросил я. Поправила волосы; волосы,

запястье, ее манера встряхивать головой. Мелькнула мочка уха. Меня охватила

ярость, словно я лишился принадлежащего мне по праву.

- А я считал тебя единственной, кому можно верить. Ты хоть понимаешь, что я

пережил летом? Когда получил письмо, эти цветы...

- Если вспоминать, кто что пережил... - сказала она.

Все мои усилия пропадали втуне; у нее на уме было что-то иное. Я нащупал в

кармане пальто сухой гладкий шарик - каштан на счастье. Раз вечером, в кино, мне

сунула его Джоджо, завернув в фантик: шотландский юмор. Джоджо... может, в этот

момент, в миле-другой отсюда, за кирпичом и шумом машин, она закадрила еще кого-

то, медленно прощаясь с девичеством; ее кургузая рука во тьме кинозала. Внезапно

мне захотелось взять руку Алисон в свою.

Я вновь произнес ее имя.

Но она непреклонно (не тронь!) отбросила желтый лист.

- Я приехала в Лондон переоформить квартиру.

Возвращаюсь в Австралию.

- В такую даль из-за подобной ерунды?

- И повидаться с тобой.

- Милая встреча.

- На случай, если... - Не договорила.

- Если?

- Я не хотела приходить.

- Так зачем пришла? - Пожала плечами. - Заставили, что ли?

Нет, не ответит. Загадочная, почти незнакомая; отступи назад, пытайся

снова; и увидишь свои край впервые. Будто некогда податливое, доступное, как

солонка на обеденном столе, ныне заключено в фиал, стало сакральным. Но я знал

Алисон. Знал, как она перенимает окраску и привычки тех, кого любит или уважает,

хоть в глубине ее души и таится непокорство. И знал, откуда эта замкнутость.

Рядом со мной сидела жрица из храма Деметры.

Пора перейти к делу.

[728]

- Куда ты поехала из Афин? Домой?

- Возможно. Я перевел дух.

- Ты хоть вспоминала обо мне?

- Иногда.

- У тебя кто-нибудь есть?

- Нет, - помедлив, ответила она.

- Не слышу уверенности в голосе.

- Всегда кто-нибудь найдется... если поискать.

- А ты искала?

- У меня никого нет, - сказала она.

- "Никого" - значит, и меня тоже?

- И тебя тоже, с того самого... дня.

Угрюмый, нарочито устремленный вдаль профиль. Чувствуя мой взгляд, она

следила за каким-то прохожим, словно он интересовал ее больше, чем я.

- Что я должен сделать? Заключить тебя в объятия? Пасть на колени? Чего им

надо?

- Не понимаю, о чем ты.

- Нет, понимаешь, черт побери!

Быстро посмотрела на меня, отвела глаза.

- В тот день я тебя раскусила, - сказала она. - И конец. Такое не

забывается.

- Но в тот же день мы любили друг друга. Такое тоже, в общем, не

забывается.

Набрала воздуха, словно собираясь сказать колкость; ну скажи что-нибудь,

все равно что, хоть колкость; сдерживая бешенство, я старался говорить спокойно.

- Там, в горах, я в какой-то момент любил по-настоящему. Ты это поняла, тут

и гадать нечего. Я видел - ты поняла. Я слишком хорошо тебя знаю и потому

уверен: поняла, запомнила. - И добавил: - Я не секс имею в виду.

Снова помедлила, прежде чем ответить.

- На кой мне помнить? Наоборот, я должна была поскорее забыть.

- И на этот вопрос ответ тебе известен.

- Неужели?

- Алисон... - сказал я.

[729]

- Отодвинься. Пожалуйста, отодвинься.

Я не видел ее глаз. Но в голосе слышалась неявная дрожь, глубинная, словно

трепетали нейроны. Не поворачиваясь, она сказала:

- Ну да, я понимаю. - Пряча лицо, достала еще сигарету, закурила. - Или -

понимала. Когда любила тебя. Что бы ты ни сказал, что бы ни сделал, все было

важно. В духовном плане. Все задевало, волновало меня. Подавляло и... - Перевела

дыхание. - Скажем, сидишь ты после всего в этом павильоне и смотришь на меня,

как на шлюху, что ли, и...

- Я растерялся. Бога ради...

Тут я прикоснулся к ней, положил руку на плечо, но она сбросила руку. Чтобы

расслышать, я придвинулся ближе.

- Быть с тобой - все равно что упрашивать: мучь меня, терзай. Задай мне

жару. Ведь...

- Алисон.

- Да, сейчас ты хороший. Сейчас ты хороший. Лучше некуда. Но это - на

неделю, на месяц. А потом - снова-здорово.

Она не плакала - я заглянул ей в лицо. Я смутно догадывался, что она играет

и не играет одновременно. Пусть она выучила свои слова наизусть - и все же они

искренни.

- Ты же все равно уезжаешь в Австралию.

Я сказал это мягко, без иронии, но она посмотрела так, точно я грязно

выругался. Я сдуру улыбнулся, протянул руку. Тут она вскочила. Пересекла

дорожку, прошла меж деревьев на газон. И почти сразу замерла.

Как порыв это выглядело правдоподобно, как поступок - не слишком, особенно

остановка. Нечто в ее позе, в повороте головы... и вдруг меня озарило. Газон

простирался на четверть мили, до границы парка. За ним вздымался фасад

Камберленд-террейс: статуи эпохи Регентства, изящные окна.

Множество окон, изваяния античных божеств. Парк просматривался оттуда, как

с бельэтажа. Вот к чему ухищрения Алисон - выманить меня из павильона, сесть на

нужную скамейку, остановиться на самом виду, поджидая

[730]

меня. С меня хватит: я подошел, стал напротив, спиной к комплексу. Она опустила

голову. Роль несложная: подведи глаза, сглатывай слезы.

- Вот что, Алисон. Я знаю, кто за нами наблюдает, откуда и зачем. Так вот,

во-первых. Я на мели. У меня нет пристойной работы и едва ли будет. Так что я -

не самая удачная партия. Во-вторых. Появись сейчас там, на аллее, Лилия и

помани... не уверен, что устою. Запомни: не уверен и никогда не буду уверен. А

тебе бы надо знать, что она не просто девушка, а идеал разлучницы. - Я помолчал.

- И в-третьих. Как ты любезно сообщила в Афинах, в постели я далек от

совершенства.

- Я этого не говорила.

Глядя на ее макушку, я ощущал своей пустые высокие окна Камберленд-террейс,

белых каменных богов.

- В-четвертых. Как-то он сказал мне одну вещь. О мужчинах и женщинах. Что

мы воспринимаем людей по отдельности, а вы - то, что их связывает. Отлично. Ты

всегда чувствовала то, что... между нами, как его ни назови. Общее. А я - нет. И

все, что я могу тебе предложить - надежда, что я тоже научусь это чувствовать.

- Можно перебить?

- Нет. Выбирай. Чем скорее, тем лучше. Я или они. Как скажешь, так и будет.

- Ты не имеешь права...

- А ты имела - тогда, в гостинице? Вот и я имею. Полное. - И добавил: - На

тех же основаниях.

- Это нельзя сравнивать.

- Можно, можно. Мы поменялись ролями. - Я указал за спину, в сторону

Камберленд-террейс. - У них есть все. А у меня, как и у тебя - только одно. Если

ты повторишь мою ошибку, выберешь их все, а не наше с тобой будущее, обижаться

нечего. Но выбрать ты должна. Здесь, при них. И сейчас.

Она взглянула на постройки, я тоже обернулся. В лучах вечернего солнца они

сочились безмятежным, вышним, благостным сиянием олимпийской возгонки, каким

подчас осеняются летние облака.

[731]

- Я возвращаюсь в Австралию, - сказала она, отвергая и меня, и их.

Между нами как бы разверзлась пропасть, бездонная, но невероятно узкая,

такая узкая, что ее можно пересечь, сделав шажок по траве газона. Я безотрывно

смотрел в ее лицо: ошеломление, упрямство, скованность. Запахло костром. Ярдах в

ста прогуливался слепой - непринужденно, как зрячий. Лишь белая тросточка

свидетельствовала, что он не видит.

Я направился к аллее, ведущей к южному выходу, к дому. Два шага, четыре,

шесть. Десять.

- Нико!

Это прозвучало неожиданно властно, резко; без тени раскаяния. Я вмиг

остановился, почти обернулся, но через силу пошел дальше. Слыша ее шаги, я не

поворачивался, пока она не догнала меня. Стала футах в пяти-шести, немного

запыхавшись. Она не блефовала, она действительно возвращалась в Австралию - по

крайней мере, в некую Австралию мысли и чувства, чтобы коротать там век без

меня. Но уйти просто так она не могла мне позволить. Боль, ярость во взгляде. Я

был ей невыносим, как никогда раньше. Шагнул к ней, шагнул еще, в сердцах

погрозил пальцем.

- Ты так ничего и не поняла. Все пляшешь под их дудку. Мы смотрели друг на

друга, истекая злобой.

- Я пришла, потому что надеялась, что ты переменился. Не знаю, что на меня

нашло. Я действовал не обдуманно и не по наитию, не хладнокровно и не в запале;

сделав же, понял, что это было необходимо; я не нарушил заповедь. Выбросил руку

вперед и изо всех сил хлестнул ее по левой щеке. Удар застиг ее врасплох, чуть

не вывел из равновесия, она испуганно заморгала; затем медленно прижала к щеке

ладонь. В бешеном ужасе мы долго глядели друг на друга; мир распался, мы

очутились в открытом космосе. Пропасть хоть и узка, но бездонна. На дорожке за

спиной Алисон остановились гуляющие. С лавочки вскочил какой-то мужчина. Индиец,

оцепенев, уставился на нас. Она не отрывала руки от лица, глаза наполнились

слезами - слезами боли, конечно, но, похоже, отчасти и растерянности.

[732]

Пока мы стояли, трепеща и взыскуя, между прошлым и будущим; пока, чтобы

перерасти в слияние, разрыву не хватало пустяка, слабого жеста, попытки

довериться, понять - мне открывалась истина.

За нами никто не наблюдал. Никто не стоял у окон. Театр был пуст. Это был

не театр. Они внушили ей, что это театр, и она поверила им, а я ей. Не затем ли

внушили, чтобы довести меня до этой черты, преподать последний урок, подвергнуть

финальному испытанию?.. Я, как в "Астрее", должен был обратить в каменных

истуканов львов, единорогов, волхвов и иных сказочных чудищ. Я вперился в

далекие окна, в фасад, в белые торжественные силуэты на фронтоне. Что ж,

логично. Прекрасный апофеоз для игры в бога. Они скрылись, оставив нас вдвоем. Я

был убежден в этом... но, после всего происшедшего, мог ли не колебаться?

Неужели они столь холодны, бесчеловечны... столь нелюбопытны? Поставить на кон

так много и выйти из игры?

Я посмотрел на дорожку. Случайные свидетели тоже потихоньку рассасывались,

потеряв интерес к этой вспышке повседневной мужской жестокости, поначалу столь

занимательной. Алисон не двигалась, не отнимала ладонь от щеки, только голову

опустила. Судорожно вздохнула, борясь с подступающим рыданием; затем сказала

ломким, еле слышным, упавшим голосом, словно сама себе удивляясь:

- Ненавижу тебя. Ненавижу.

Я молчал, не пытаясь дотронуться до нее. Вот она подняла голову; в лице,

как в словах и голосе, ничего, кроме ненависти, страдания, женской обиды,

накопившейся от сотворения мира. Но в глубине серых глаз я схватил и нечто иное,

чего не замечал прежде, - или замечал, но боялся осознать? - отблеск естества,

что не могли заслонить ни ненависть, ни обида, ни слезы. Несмелое движение,

разбитый кристалл, ждущий воссоединения. Она вновь произнесла, точно уничтожая

то, что я увидел:

- Не-на-ви-жу.

- Почему же не отпускаешь меня?

Помотала склоненной до предела головой, словно вопрос был некорректен.

[733]

- Знаешь ведь, почему.

- Нет.

- Я понял это, как только увидел тебя. - Я подошел ближе. Она поднесла и

другую руку к лицу, как бы предчувствуя повторный удар. - Теперь я понимаю, что

означает это слово, Алисон, это твое слово. - Она ждала, закрыв лицо ладонями,

будто внимая вестнику горя. - Нельзя ненавидеть того, кто стоит на коленях.

Того, кто не человек без тебя.

Склоненная голова, лицо в ладонях.

Молчит, не скажет ни слова, не протянет руки, не покинет застывшее

настоящее время. Все замерло в ожидании. Замерли дерева, небо осени, люди без

лиц. В ивах у озера поет весеннюю песню дурашка дрозд. Голубиная стая над

кровлями; кусочек свободы, случайности, воплощенная анаграмма. Откуда-то тянет

гарью палой листвы.

cras amet qui numquam amavit

quique amavit сras amet(1)

----------------------------------------

(1) завтра познает любовь не любивший ни разу, и тот, кто уже отлюбил,

завтра познает любовь (лат.).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Перевод с английского: Ф. Веревин, А. и Г. Беляевы, Л. Морозова

    Рассказ
    Все написано на основе совершенно новых принципов логического обоснования и направлено непосредственно на разрешение следующих трех кардинальных проблем: ПЕРВАЯ СЕРИЯ: Разрушить, безжалостно, без какого-либо компромисса, в мышлении

Другие похожие документы..