Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
В основе нежизнеспособности русского человека лежит, по Лермонтову, глубокая раздвоенность культуры между приверженностью традиции и пониманием необх...полностью>>
'Методические рекомендации'
Студентам разрешается выполнить курсовую работу на самостоятельно сформулированную тему, соответствующую их практической деятельности и программе изу...полностью>>
'Информационный бюллетень'
09.00 Открытие III Виноградовских чтений – научно-практической конференции «ВИЧ-инфекция и иммуносупрессии – приверженность больных к лечению и фарма...полностью>>
'Документ'
Второй выпуск сборника «Астраханские краеведческие чтения содержит» результаты исследований астраханских, региональных и зарубежных исследователей по...полностью>>

Язакончил "Волхва" в 1965 году, уже будучи автором двух книг(1), но, если

Главная > Закон
Сохрани ссылку в одной из сетей:

пролетными перепелами.

Пробравшись по оврагу на школьных задворках, я перевалил низкую седловину и

углубился в лес. Вокруг сгущался полумрак. На севере, за проливом, купался в

лучах солнца золотой полуостров. Воздух был тепел, прозрачен, небо светилось

сочно-синим. Далеко позади, на холме, звенели колокольчики стада - его гнали в

деревню, на ночлег. Я не останавливался. Так ищут укромное

[65]

местечко, чтобы облегчиться; нужно было ненадежнее спрятаться от чужих глаз.

Наконец я облюбовал каменистую впадину.

Зарядил ружье и сел, прислонившись к сосне. Сквозь палую хвою у подножья

пробивались соцветия гиацинтов. Я повернул ружье и посмотрел в ствол, в черный

нуль погибели. Прикинул наклон головы. Приставив ствол к правому глазу,

повернулся так, чтобы мглистая молния выстрела вмазалась в мозг и вышибла

затылок. Потянулся к собачке - пока еще проба, репетиция, - нет, неудобно. При

наклоне голова может в решающий момент сдвинуться с нужного места, и все пойдет

прахом, поэтому я нашарил сухую ветку - такую, чтоб пролезла меж спусковым

крючком и дужкой. Вынул патрон, вставил палку, подошвами уперся в нее - правый

ствол в дюйме от глаза. Щелкнул курок. Легко. Я снова зарядил ружье.

Сзади, с холмов, донесся девичий голос. Должно быть, погоняя коз, она

разливалась во все горло, без какой бы то ни было мелодии, с турецко-

мусульманскими переливами. Звук шел словно из многих мест сразу; казалось, поет

не человек, а пространство. Похожий голос, а может, и этот самый, я как-то уже

слышал с холма за школой. Он заполнил классную комнату, ребята захихикали. Но

теперь он звучал волшебно, изливаясь, из средоточия такой боли, такого

одиночества, что мои боль и одиночество сразу стали пошлостью и бредом. Я сидел

с ружьем на коленях, не в силах пошевелиться, а голос все плыл и плыл сквозь

вечер. Не знаю, скоро ли она замолчала, но небо успело потемнеть, море поблекло

и стало перламутрово-серым. Все еще яркий закат окрашивал в розовый цвет высокие

облачные ленты над горами. Море и суша удерживали свет, словно он, подобно

теплу, не иссякает с уходом источника излучения. А голос затихал, удаляясь к

деревне; наконец замер.

Я снова поднял ружье и направил дуло в лицо. Концы палки торчали в разные

стороны, ожидая, когда я надавлю на них ступнями. Ни ветерка. За много миль

отсюда загудел афинский пароход, направляющийся к острову. Но меня уже

[66]

окружал колокол пустоты. Смерть подошла вплотную.

Я не двигался. Я ждал. Зарево, бледно-желтое, потом бледно-зеленое, потом

прозрачно-синее, как цветное стекло, сияло над горами на западе. Я ждал, я ждал,

я слышал, как пароход загудел ближе, я ждал, чтобы властная тьма согнула и

выпрямила мои колени; и не дождался. Я все время чувствовал, что за мной

наблюдают, что я не один, что меня используют, что подобный акт можно совершить

лишь экспромтом, не раздумывая - и с чистым сердцем. Ибо вместе с прохладой

весенней ночи в меня все глубже проникала мысль, что движим я вовсе не сердцем,

а вкусом, что превращаю собственную смерть в сенсацию, в символ, в теорему. Я

хотел не просто погибнуть, но погибнуть, как Меркуцио(1). Умереть, чтобы

помнили; а истинную смерть, истинное самоубийство необходимо постигает забвение.

А еще - голос; свет; небо.

Темнело, афинский пароход завыл совсем рядом, а я сидел и курил, отложив

ружье в сторону. Теперь я знал, чего я стою. Я понимал, что отныне и навсегда

заслуживаю лишь презрения. Я был и остался глубоко несчастным; но не был и

никогда не стану настоящим; как сказал бы экзистенциалист, равным себе. Нет, я

не наложу на себя руки, буду жить, пусть опустошенный, пусть увечный.

Я поднял ружье и наугад выстрелил вверх. Содрогнулся от грохота. Эхо, треск

падающих сучьев. И обвал тишины.

- Подстрелили кого-нибудь? - спросил старый привратник.

- Всего одна попытка, - ответил я. - Промазал.

9

Через несколько лет, в Пьяченце, я увидел габбью - черную железную клетку,

подвешенную на высокой коло-

----------------------------------------

(1) Персонаж трагедии Уильяма Шекспира "Ромео и Джульетта". Далее

многочисленные шекспировские аллюзии в тексте Фаулза не комментируются.

[67]

кольне; некогда преступники умирали там от голода и разлагались на глазах

горожан. Глядя на нее, я вспомнил ту зиму в Греции и габбью, которую смастерил

для себя из света, одиночества, самообмана. Стихи и смерть, внешне

противоположные, означали одно: попытку к бегству. К концу того проклятого

семестра моя душа превратилась о пленника, и былые надежды корчили ей; рожи

сквозь кованую решетку.

Но я разыскал в Афинах клинику, куда меня направил деревенский врач. Анализ

по Кану подтвердил диагноз доктора Пэтэреску. Десятидневный курс влетел в

круглую сумму; большая часть лекарств была ввезена о Грецию нелегально или

украдена, и мне приходилось оплачивать труды целой шайки жуликов. Угодливый

молодой врач с американским дипломом уверял, что мне нечего волноваться: прогноз

превосходный. После пасхальных каникул на острове меня дожидалась открытка от

Алисон. Изо рта аляповатого кенгуру на картинке выходил пузырь с надписью "Не

забываю тебя". Мой день рождения (двадцать шесть лет) как раз пришелся на

праздники, я справил его в Афинах. Открытка была из Амстердама. На обороте

пусто, лишь подпись: "АЛИСОН". Я бросил ее в корзину для бумаг. Но вечером

вытащил.

Скоро должно было выясниться, вступит ли болезнь во вторичную стадию. Чтобы

скрасить тяготы ожидания, я прочесывал остров вдоль и поперек. Каждый день

плавал, гулял. Становилось все жарче, после обеда, в самый зной, учеников

отправляли на тихий час. А я уходил в сосны, спеша перевалить водораздел н

очутиться в южной части острова, подальше от школы и деревни. Тут не было ни

души; три домика, спрятавшихся в одной из бухточек, часовенки, затерянные в

зелени сосняка и посещаемые только в дни святых-покропителей, и неприметная

вилла, на которой никто не жил. А вокруг - горделивая тишь, потаенность чистого

холста, предчувствие легенды. Казалось, граница света и тени поделила остров

надвое; и расписание уроков, позволявшее уходить надолго лишь по воскресеньям

или с утра пораньше (занятия начинались в

[68]

половине восьмого), бесило, как короткий поводок.

Я не думал о будущем. Я был уверен, что лечение не поможет, что бы ни

говорил врач. Линия судьбы просматривалась ясно: под уклон, на самое дно.

И тут начались чудеса.

[69]

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В своем блаженстве злодеи не ограничились только одним святотатством;

раздев девочку, они укладывают ее на стол лицом вниз, зажигают свечи, ставят

статуэтку нашего Спасителя ей на поясницу и справляют у нее на ягодицах то из

почитаемых нами Святых Таинств, которое всегда приводило меня в трепет.

Де Сад. "Несчастная судьба добродетели"

[71]

10

В конце мая, воскресным днем, голубым, как изнанка птичьего крыла, я

взбирался по козьим тропам на водораздел, противоположный склон которого до

самого берега, на протяжении двух миль, устилала зеленая пена сосновых вершин.

На западе, за шелковым ковром моря, высилась тенистая горная стена материка,

эхом отбрасывавшая на пять-шесть десятков миль, к южному горизонту, звон

огромного колокола высот. Лазурный, изумительно чистый мир; глядя на ландшафт,

что открывался с вершины, я, как всегда, позабыл о своих огорчениях. Пошел по

гребню холма на запад, вдоль диаметра двух глубоких перспектив, северной и

южной. Вверх по стволам сосен, как ожившие изумрудные ожерелья, скользили

ящерицы. Тимьян, розмарин, разнотравье; кустарники с цветами, похожими на

одуванчики, тонули в лучистой синеве неба.

Через некоторое время я достиг места, где с южной стороны поверхность шла

под уклон, чтобы круто оборваться к морю. Здесь я всегда усаживался на бровку и

курил, блуждая взглядом по гигантским плоскостям водной глади и гор. В то

воскресенье, не успев устроиться поудобнее, я сразу заметил некую перемену в

пейзаже. Внизу, на полпути к южной оконечности острова, виднелась бухта с тремя

домиками на берегу. Отсюда побережье, изрезанное низкими мысами и потаенными

заливчиками, изгибалось к западу. С той стороны обжитой бухты вздымалась крутая

скала, вдававшаяся в глубь острова на несколько сотен ярдов - красноватый откос,

покрытый осыпями и трещинами; скала служила словно бы крепостной стеной одинокой

виллы, стоявшей на мысу позади нее. Я знал лишь, что дом этот принадлежит

афинянину, видимо, состоятельному, который наезжал сюда только в разгар лета. С

водораздела просматривалась плоская крыша,

[72]

остальное заслоняли кроны сосновой рощи.

Но сейчас над крышей вилась белая струйка дыма. В дом кто-то въехал. При

виде ее я разозлился злобой Робинзона, ведь теперь южная часть острова уже не

безлюдна, а я чувствовал ответственность за ее чистоту. Здесь были мои тайные

владения, и никто больше - тут я смилостивился над бедными рыбаками, обитателями

хижин - никто, кроме местных тружеников, не имел на них права. Вместе с тем меня

одолело любопытство, и я стал спускаться по тропинке, ведущей к заливу на той

стороне Бурани - так назывался мыс, на котором стояла вилла.

Наконец за соснами блеснуло море, гряда выгоревших на солнце валунов. Я

вышел из леса. Передо мной лежал широкий залив: галечный пляж и стеклянная гладь

воды, окольцованные двумя мысами. На левом, восточном, более крутом - это и был

Бурани, - среди деревьев, росших здесь гуще, чем в любом другом месте острова,

пряталась вилла. Я два или три раза бывал на этом пляже; тут, как и на

большинстве пляжей Фраксоса, возникало пленительное ощущение, что ты - первый

оказавшийся здесь человек, первый, кто видит, первый, кто существует, самый

первый человек на Земле. На вилле не подавали признаков жизни. Я расположился у

западной кромки пляжа, где дно поровнее, искупался, перекусил хлебом, маслинами

и зузукакией (холодными ароматными фрикадельками) и за все это время не увидел

ни души.

Вскоре после полудня я подобрался по горячей гальке поближе к вилле. За

деревьями ютилась беленая часовенка. Через трещину в двери я разглядел

перевернутый стул, пустой алтарь, безыскусно выписанный иконостас. К двери было

пришпилено булавками распятие из золоченой бумаги. Рядом кто-то нацарапал "Айос

Димитрьос" - "святой Димитрий". Я вернулся на пляж. Он заканчивался каменистым

обрывом, поверху поросшим неприступными зарослями кустарника и сосняка. На

высоте двадцати-тридцати футов тянулась не замеченная мною раньше колючая

проволока; ограда сворачивала в лес, защищая мыс от вторжения. Меж ее ржавыми

жгутами без труда пролезла бы и дряхлая старуха, но нигде больше на острове

колючей проволоки мне

[73]

видеть не доводилось, и она не пришлась мне по душе. Своим присутствием она

оскорбляла мое одиночество.

Рассматривая крутой и лесистый знойный склон, я вдруг почувствовал чей-то

взгляд и на себе. За мной наблюдали. Под деревьями на обрыве - никого. Я подошел

поближе к скале, так что проволочная ограда, проложенная сквозь кустарник,

оказалась у меня над головой.

Ох, что это отсвечивает за обломком скалы? Синий ласт. А за ним,

полускрытые бледной тенью соседнего обломка, - второй ласт и полотенце. Я снова

огляделся и тронул полотенце ногой. Под ним лежала книга. Я сразу узнал обложку:

одна из самых расхожих и дешевых антологий современной английской поэзии, точно

такая стоит на полке в моей школьной комнате. Растерявшись, я тупо уставился на

нее: не моя ли собственная украдена?

Не моя. На форзаце не было имени владельца, но над обрезом торчали

аккуратно настриженные ленточки гладкой белой бумаги. Одна из них отмечала

страницу, на которой кто-то обвел красными чернилами четверостишие из поэмы

"Литтл Гиддинг":

Мы будем скитаться мыслью,

И в конце скитаний придем

Туда, откуда мы вышли,

И увидим свой край впервые(1).

Последние три строчки были дополнительно отчеркнуты вертикальной линией.

Перед тем как перейти к следующей закладке, я вновь посмотрел вверх, на стену

деревьев. На остальных заложенных страницах содержались стихи, обыгрывающие тему

островов или моря. Таких было около дюжины. Вечером я отыскал некоторые из них в

своей антологии.

Об островах мечтали в колыбелях...

Где страсть прозрачна и уединённа.

В строфе Одена были отмечены только эти две строки,

----------------------------------------

(1) Фрагмент поэмы Томаса Стернза Элиота "Литтл Гиддинг" приведен и

переводе Андрея Сергеева.

[74]

первая и последняя. Столь же прихотливо выбирал владелец книги фрагменты из Эзры

Паунда:

Не упусти же звездного отлива.

Стремись к востоку, чтоб омыться в нем,

Спеши! игла дрожит в моей груди!..

Ты не обманешь вещий ход светилсветил.

И еще:

Дух и за гробом пребывает цел!

Так говорила тьма

Ступай немедля по дороге в ад,

Где правит Прозерпина, дочь Цереры,

К Тиресию ступай сквозь мрак нависший

Слепому, к призраку, который в преисподней

Тайн причастился, что неведомы живым,

Здесь ты закончишь путь.

Познание - лишь тень иных теней,

Но твой удел - охотиться за знаньем

На ощупь, как бессмысленная тварь.

Под солнечным ветерком, обычным летним бризом Эгейского моря, лениво

толкались в галечный берег волны. Ничего не происходило, все замерло в ожидании.

Я второй раз за день ощутил себя Робинзоном Крузо.

Накрыв книгу полотенцем, я с независимым видом повернулся к склону,

окончательно убежденный, что за мной наблюдают; потом нагнулся, поднял полотенце

и книгу, переложил их на верхушку обломка, рядом с ластами, где их легче будет

отыскать. Не по доброте душевной, а чтобы озадачить соглядатая. Полотенце слабо

пахло косметикой - кремом для загара.

Я вернулся туда, где сложил свою одежду, уголком глаза посматривая вдоль

пляжа. Вскоре я откочевал в тень сосен. Белое пятно на скале светилось в

солнечных лучах. Я вытянулся и задремал. Вряд ли надолго. Но, когда проснулся,

вещи с того конца пляжа исчезли. Девушка - а я вообразил, что это девушка -

подобралась к ним незамеченной. Одевшись, я спустился к воде.

[75]

Знакомая тропинка к школе начиналась от центра залива. Но я заметил другую

тропку, что бежала вверх по склону вдоль проволочной ограды. Взбираться будет

тяжело, сквозь заросли за оградой ничего не разглядишь. В тени покачивались

розовые головки диких гладиолусов, в гуще кустарника гулко, дробно затараторила

какая-то пичуга. Казалась, она поет всего в нескольких футах от меня, с

соловьиной стенающей основательностью, но более судорожно. Голос опасности или

соблазна? Бог весть, хотя трудно было отрешиться от мысли, что запела она

неспроста. Трель проклинала, переливалась, скрежетала, прищелкивала, звала.

Вдруг где-то наверху зазвенел бубенец. Птица умолкла, а я начал взбираться

по склону. Снова звон колокольчика: раз, другой, третий. Похоже, кто-то извещал:

время за стол, чай пить; а может, с ним баловался ребенок. Вскоре склон мыса

стал положе, деревья расступились, хотя кусты росли все так же густо.

Я увидел ворота, крашеные, снабженные цепочкой. Но краска облетела, цепь

заржавела, а чуть правее в изгороди зиял порядочный лаз. В глубь территории

тянулась широкая, поросшая травой колея, заворачивая вниз, к берегу. Она вилась

меж деревьями, так что увидеть фасад, посмотрев вдоль нее, было нельзя. Я

прислушался; ни шорохов, ни голосов. Со склона вновь донеслось птичье пенье.

Я увидел ее, протиснувшись в лаз. Полустертая, наспех прибитая к третьей

или четвертой сосне - в Англии на таких пишут "Частное владение. Нарушение

карается законом". Но эта табличка тускло-красным по белому сообщала: SALLE

D'АТТЕNТЕ. Точно ее много лет назад стащили с какого-нибудь французского

вокзала; известная студенческая забава. Эмаль облупилась, обнажив язвы ржавого

металла. С края зияли три или четыре дырки, похожие на пулевые отверстия. Вот о

чем предупреждал меня Митфорд: не ходи в зал ожидания.

Стоя на травянистой дорожке, я не знал, идти ли мне дальше, мучимый

одновременно любопытством и боязнью встретить грубый прием. Я сразу понял, что

хозяин виллы - тот самый коллаборационист, с которым Митфорд повздо-

[76]

рил; но раньше он представлялся мне этаким хитрющим, ухватистым греческим

Лавалем, а не человеком того уровня культуры, что позволяет читать - или

принимать гостей, которые читают - Элиота и Одена в оригинале. Разозленный своей

нерешительностью, я повернул назад. Миновал лаз и зашагал по дорожке к

водоразделу. Вскоре она сузилась до козьей тропы, но тропа была хоженая:

сдвинутые чьей-то ногой камни оставили свежие коричневые лунки на выжженной

солнцем поверхности. Достигнув водораздела, я оглянулся. С этого места дом не

был виден, но я помнил, в какой стороне он находится. Море и горы плавали в

ровном вечернем сиянии. Покой, первозданная стихия, пустота, золотой воздух,

голубые тихие дали, как на пейзажах Клода(1); бредя по крутым тропкам к школе, я

думал о том, до чего же утомительна и скучна северная половина острова по

сравнению с южной.

11

Наутро, после завтрака, я подошел к столу Димитриадиса. Вчера он допоздна

задержался в деревне, и у меня не хватило терпения ждать, пока он вернется.

Димитриадис был низенький, толстый, обрюзгший уроженец Корфу, питавший

маниакальную неприязнь к солнцу и красотам природы. Он не уставал проклинать

"мерзкое" захолустье, что окружало нас на острове. В Афинах вел ночную жизнь,

отдаваясь двум своим слабостям, чревоугодию и разврату. Оставшиеся после сих

упражнений средства он тратил на одежду, и вид у него был вовсе не болезненный,

сальный и потертый, а розовый и моложавый. Идеалом он числил Казанову. Он сильно

проигрывал этому кумиру по части ярких эпизодов биографии, не говоря уж о

талантах, но, при всей своей неизбывно-тоскливой развязности, оказался не столь

плох, как утверждал Митфорд. В конце концов, он хотя бы не лицемерил. В

----------------------------------------

(1) Жан-Максим Клод (1823 (24) - 1904) - французский художник, маринист.

[77]

нем привлекало безграничное самомнение, какому всегда хочется завидовать.

Мы вышли в сад. Прозвище Димитриадиса было Мели, "мед". Он, как ребенок,

обожал сладкое.

- Мели, вы что-нибудь знаете о хозяине Бурани?

- Вы с ним познакомились?

- Нет.

- А ну! - зло прикрикнул он на мальчугана, который вырезал что-то на

миндальном дереве. Маску Казановы он надевал только на выходные, в школе же был

настоящим сатрапом.

- Как его зовут?

- Конхис.

- Митфорд рассказывал, что повздорил с ним. Ну, поссорился.

- Соврал. Он все время врет.

- Возможно. Но они были знакомы.

- По-по. - В устах грека это значит "не вешайте мне лапшу на уши". - Этот

тип ни с кем не общается. Ни с кем. Спросите у других преподавателей.

- Но почему?

- Ну... - Он пожал плечами. - Какая-то старая история. Я не в курсе.

- Ладно вам.

- Ничего особенного.

Мы шли по вымощенной булыжником дорожке. Мели, который и секунды не мог

помолчать, стал рассказывать, что он знает о Конхисе.

- Во время войны он работал на немцев. В деревне не появляется. Чтоб

местные камнями не забросали. И я бросил бы, попадись он мне.

- Почему? - усмехнулся я.

- Потому что при его богатстве он мог бы жить не на этом пустынном острове,

а в Париже... - Розовая ладошка его правой руки описывала в воздухе торопливые

окружности - любимый жест. То была его заветнейшая мечта - квартира окнами на

Сену, с потайной комнатой и прочими изысканными удобствами.

[78]

- Он знает английский?

- Должен знать. А почему он так вас интересует?

- Совсем не интересует. Проходил мимо его дома, вот и спросил.

Над деревьями и тропинками сада, окруженного высокой белой стеной, раздался

звонок на вторую смену. По дороге в класс мы с Мели договорились, что завтра

пообедаем в деревне.

Хозяин лучшей деревенской харчевни, моржеподобный здоровяк Сарантопулос,

знал о Конхисе побольше. Он выпил с нами стаканчик вина, глядя, как мы поглощаем

приготовленный им обед. Что Конхис затворник и не появляется в деревне - правда,

а что он служил немцам - ложь. Во время оккупации его назначили деревенским

старостой, и он делал все, чтобы облегчить участь местных жителей. Если его тут

и не любят, так это потому, что продукты он выписывает себе из Афин. Тут хозяин

разразился пространным монологом. Даже приезжие греки с трудом понимали местный

диалект, а я не разобрал ни единого слова. Он проникновенно навалился на стол.

Димитриадис сидел с унылым видом и знай себе чинно кивал.

- Что он говорит. Мели?

- Ничего. Одну военную байку рассказывает. Ерунда какая-то.

Вдруг Сарантопулос уставился за наши спины. Сказал что-то Димитриадису и

поднялся из-за стола. Я обернулся. На пороге стоял высокий крестьянин со

скорбным лицом. Он прошел в ДАЛЬНИЙ конец длинной залы с голыми стенами - в том

углу столовались местные. Сарантопулос взял его за плечо. Недоверчиво взглянув в

нашу сторону, человек покорился и дал увлечь себя за наш столик.

- Это агойати г-на Конхиса.

- Аго... Кто?

- У него есть осел. Он возит в Бурани почту и провизию.

- А как его зовут? - Его звали Гермес. Я уже притерпелся к тому, что двух

не слишком сообразительных школь-

[79]

ников зовут Сократом и Аристотелем, а недужную старуху, прибиравшую в моей

комнате, - Афродитой, и потому удержался от улыбки. Усевшись, погонщик осла с

некоторой неохотой принял от нас стаканчик рецины. Он перебирал кумболойи,

янтарные четки. Один глаз у него был поврежден: неподвижный, с нездоровой

поволокой. Из него Мели, проявлявший гораздо больший интерес к омару на своей

тарелке, почти ничего не вытянул.

Чем занимается г-н Конхис? Он живет один - да, один, - с приходящей

служанкой и возделывает свой сад (похоже, в буквальном смысле). Читает. У него

куча книг. Фортепьяно. Знает много языков. Агойати затруднился сказать, какие

именно, - по его мнению, все. Куда он уезжает на зиму? Иногда в Афины, иногда за

границу. А куда за границу? Гермес не знал. Не знал и о том, что в Бурани бывал

Митфорд. Там никто не бывает.

- Спросите, как он думает, могу я навестить г-на Конхиса?

Нет; это невозможно.

Для Греции наше любопытство не было предосудительным - мы скорее вызвали бы

подозрение, не проявив его. А вот сдержанность Гермеса - из ряда вон. Тот

собрался уходить.

- Ты уверен, что он не прячет там целый гарем красоток? - спросил Мели.

Синюшный подбородок и брови агойати взметнулись в молчаливом отрицании; он

презрительно повернулся к нам спиной.

- Деревенщина! - Послав ему вдогонку это худшее из греческих ругательств.

Мели похлопал меня по руке влажными пальцами. - Друг мой, рассказывал ли я, как

занимались любовью двое мужчин и две дамы, с которыми мне довелось познакомиться

на Миконосе?

- Рассказывали. Но я могу еще раз послушать.

Я ощущал смутное разочарование. И не только оттого, что мне предстояло в

третий раз выслушать, каким именно способом ублажала себя эта четверка

акробатов.

До конца недели мне удалось кое-что разузнать в школе.

[80]

С довоенных времен здесь осталось только двое преподавателей. Тогда Конхис

попадался им на глаза, но после возобновления занятий в 1949 году они его не

встречали. Первый считал его бывшим музыкантом. Второй находил, что он

законченный циник, атеист. Оба сходились в том, что человек он очень замкнутый.

Во время войны немцы заставили его переселиться в деревню. Однажды они изловили

бойцов Сопротивления - андарте, - заплывших с материка, и приказали ему

собственноручно казнить их. Он отказался, и его включили в группу сельчан,

назначенную к расстрелу. Но он чудом не был убит наповал и спасся. Эту-то

историю, несомненно, и рассказывал нам Сарантопулос. По мнению многих местных,

особенно тех, у кого немцы замучили родственников, ему следовало тогда

подчиниться приказу. Но дело давнее. Его ошибка - если то была ошибка -

послужила к вящей славе Греции. В деревню он с тех пор, впрочем, и носа не

казал.

Потом выяснилась одна незначительная, но странная вещь. Димитриадис работал

в школе всего год, и о том, упоминали ли Леверье, предшественник Митфорда, и сам

Митфорд о своем знакомстве с Конхисом, пришлось спрашивать у других. Все, как

один, говорили "нет"; в первом случае это еще можно было объяснить излишней

скрытностью Леверье, его "важничаньем", как выразился, стуча пальцем по лбу,

какой-то преподаватель. Вышло так, что последним, к кому я обратился с

расспросами, был учитель биологии, пригласивший меня к себе выпить чашечку кофе.

Леверье никогда не был на вилле, заявил Каразоглу на ломаном французском, "иначе

я знал бы об этом". Он ближе других учителей сошелся с Леверье; их объединила

любовь к ботанике. Порывшись в комоде, вытащил коробку с цветочным гербарием,

который Леверье старательно собирал. Пространные примечания, написанные

удивительно четким почерком, с употреблением сложных научных терминов; несколько

мастерских зарисовок тушью и акварелью. Из вежливости просматривая содержимое, я

уронил на пол лист бумаги с засушенным цветком, к которому была прикреплена

пояснительная записка. Скрепка ослабла, и записка упала отдельно. На

[81]

обороте оказалось незаконченное письмо: строчки зачеркнуты, но что-то разобрать

можно. 6 июня 1951 года - два года назад. "Дорогой г-н Conchis, боюсь, что

невероятные события..." На этом текст обрывался.

Каразоглу я ничего не сказал, а тот ничего не заметил; но в этот момент я

твердо решил наведаться к г-ну Конхису.

Не знаю точно, почему меня вдруг одолело такое любопытство. Частью из-за

того, что любопытного вокруг попадалось мало, из-за надоевшей рутины; частью -

из-за таинственной фразы Митфорда и записки Леверье; а частью - видимо, большей,

- по собственной уверенности, что я имею право на этот визит. Оба моих

предшественника были знакомы с отшельником и не желали о том распространяться.

Теперь, похоже, моя очередь.

А еще на этой неделе я написал Алисон. На конверте указал адрес Энн из



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Перевод с английского: Ф. Веревин, А. и Г. Беляевы, Л. Морозова

    Рассказ
    Все написано на основе совершенно новых принципов логического обоснования и направлено непосредственно на разрешение следующих трех кардинальных проблем: ПЕРВАЯ СЕРИЯ: Разрушить, безжалостно, без какого-либо компромисса, в мышлении

Другие похожие документы..