Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Рабочая учебная программа'
Целями освоения дисциплины являются обеспечение электро­технической подготовки сту­дентов на уровне понимания физических процессов и функцио­нальных ...полностью>>
'Доклад'
заместителя министра сельского хозяйства РФ Николая Архипова на круглом столе «Вызовы мирового агропродовольственного рынка и продовольственная безоп...полностью>>
'Конкурс'
1. Тезисы доклада для представления на Всероссийский конкурс исследовательских и проектных работ конкурс «Энергия будущих поколений» (далее – Конкурс...полностью>>
'Закон'
Закон України «Про внесення змін до деяких законодавчих актів України (щодо посилення правового захисту громадян та запровадження механізмів реалізац...полностью>>

Содержание 1999 г. №1

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

СОДЕРЖАНИЕ

1999 г.

1

Добаев И.П. Исламский радикализм в контексте проблемы военно-политической безопасности на Северном Кавказе

Ахмадов Я.З. К изучению исламской идеологии в Чечне конца XVIII в. (воззвания Имама Мансура)

Умаров С.Ц., Бадаев С.-Э.С. Заметки по средневековой этнической истории чеченцев

2

Гасанов М.Р. К истории политических связей Дагестана и Грузии

4

Матвеев В.А. Переселение горцев в Турцию: неучтенные детали трагедии и подлинные интересы России на Кавказе

бадаев С.-Э.С. Чеченское мухаджирство второй половины XIX века как следствие политики самодержавия на северном Кавказе

2000 г.

1

Хасбулатов А.И. Этнодемографические процессы и территория Чечни (вторая половина xix – начало xx века)

Юсупова Ч.С. Коранические мотивы в дагестанской литературе xix века (на материале аварской поэзии)

2002 г.

4

Маремшаова и.и. Северный Кавказ: проблемы этнокультурного взаимодействия

Манкиев А.А. О путях формирования толерантного сознания у населения Чеченской Республики и возрождения ее полиэтничности

Хасбулатов А.И. Февральская революция в России и Чечня (февраль-сентябрь 1917 г)

2003 г.

1

Черноус В.В. Отечественная историография народно-освободительных движений на Северном Кавказе в 20–50 годах XIX в.: наука в контексте политического процесса

Бережной С.Е. Место ислама в современной этнополитической ситуации в Чеченской Республике

2

Тхагапсоев Х.Г. Постижение Кавказа: новые ракурсы

Панин В.Н. Природа этнорелигиозных конфликтных процессов на Ближнем Востоке

Клычников Ю.Ю. Практика переселения горских и кочевых народов в российской политике на Северном Кавказе в 30-х годах XIX века

Круглый стол “Мир культуры адыгов”(Ростов-на-Дону, 10 апреля, 2003 г.)

3

Асталов В.А., Хасбулатов А.И. Современная Чечня: проблемы сохранения историко-культурных ценностей

Алмазов И.Г. Становление ингушской военной интеллигенции (Часть 1)

Чирг А.Ю. Взгляды передовых представителей России на политическое развитие адыгов в xix в. и сущность кавказской войны

4

Алмазов И.Г. Становление ингушской военной интеллигенции (Часть 2)

2004

1

Селюнина Н.В., Булгарова М.К.-Г. Социальная политика на Юге России в 1941–1945 годах

Виноградов Б.В. Дискуссионные проблемы этнополитической ситуации на Северном Кавказе в 1783–1816 годах

Гусейнов М.Ш. Развитие Дагестана в составе Северо-Кавказского края (1920–1930)

Гапуров Ш.А. Эволюция взглядов а.п. Ермолова о методах политики России в Чечне

2

Братолюбова М.В. Выборы в I Государственную думу в Области войска Донского

Матвеев О.В. “Справа” в исторической картине мира кубанского казачества

Кузьминов П.А. Инфильтрация, адаптация и инкорпорация греков на Северном Кавказе

3

Круглый стол“Народы Дагестана” (Ростов-на-Дону, декабрь 2003 г.)

2005

1

Битова Е.Г. Между христианством и исламом: религиозный аспект российской административной политики на Северном Кавказе в XIX веке (балкарские общества)

2

Виноградов Б.В. Из опыта интегрирования северокавказских горцев в российскую государственную систему в конце XVIII – начале XIX вв.

Матвеев В.А. Мусульманская составляющая в контексте политики России на Северном Кавказе во второй половине XIX – начале XX вв.

Доного Х.М. “Антиписарское” восстание в Дагестане в 1913–1914 гг.

3

Гасанов М.Р. Иранский мир и Дагестан: история связей в древности и раннем средневековье

Хлынина Т.П. Деятельность Наркомнаца по развертыванию национально-государственного строительства на Северном Кавказе: состояние и перспективы исследования проблемы

Круглый стол

Обсуждение книги в.д. Дзидзоева “Кавказ конца хх века: тенденции этнополитического развития (историко-политическое исследование)”. изд. 2-е. владикавказ, 2004. 359 с.

4

Хасбулатов А.И. Землевладение и землепользование Терского казачества (вторая половина ХIХ – начало ХХ вв.)

Гудушаури Т.М. Динамика синкретизации религиозного мышления грузинских горцев по данным немецких этнологов xix века (хевсурские верования)

Гудиева Л.Х.-У. Развитие образовательного пространства Ингушетии в начале ХХ века

1999 г.

1

Исламский радикализм в контексте проблемы военно-политической безопасности
на Северном Кавказе

И.П. Добаев

В постперестроечный период отмечается усиление исламского влияния в регионе. Тем не менее говорить об исламском движении как монолитной общественной силе можно с большой долей условности. Оно представлено разнородными общественно-политическими субъектами, которые отстаивают свои собственные интересы и цели. При этом последние несут исламскую религиозно-политическую окраску нередко номинально, тогда как сфера фактических интересов лежит в плоскости конкуренции субэлитных групп [1].

Абстрагируясь от рассмотрения всей картины состояния и развития ислама на Северном Кавказе, рассмотрим вопрос, связанный с наиболее радикальным и экстремистским его течением, получившим название “ваххабизм” (хотя сами последователи этого течения – исламские фундаменталисты – отрицают свою принадлежность к ваххабизму), именуя себя “единобожниками” или просто “мусульманами”. Необходимо иметь в виду, что понятие “исламский фундаментализм” трактуется как самостоятельное, крайне консервативное направление, активно проявившее себя в мировом исламском движении после победы “исламской революции” в Иране и в период гражданской войны в Афганистане. Многие западные политологи толкуют его как некое сильно политизированное исламистское течение, целью которого является создание в мусульманском мире такой государственно-политической системы, которая якобы существовала в период правления пророка Мухаммеда и первых четырех “праведных” халифов [2]. Современный исламский фундаментализм в наибольшей степени можно считать идейной и методологической базой ваххабизма.

Немного истории: в XVIII в. в рамках суннитского направления в исламе зарождается мощное движение – ваххабизм, получившее свое название по имени его создателя и идеолога – Муххаммада ибн Абд аль-Ваххаба (1703-1787). Он и его последователи – ваххабиты, суровый аскетизм которых исключал любой культ (включая культ пророка), стали выступать как против всякого рода развлечений, так и против посредников-духовников во взаимоотношениях мусульманина с Аллахом. Аль-Ваххаб считал, что мусульмане отошли от принципов, установленных Аллахом, польстились на ненужные новшества. Поэтому необходимо очистить ислам, вернуться к его изначальному состоянию.

Первоначально ваххабитов отличали крайний фанатизм в вопросах веры и экстремизм в борьбе со своими политическими противниками. Методы реализации идей ваххабизма на практике были крайне жестокими (разграбление Кербелы в 1802 г., Мекки в 1803 г., глумление над могилой пророка Мухаммеда в Медине и т.д.). Абд аль-Ваххаб был последователем идей крайне ортодоксального мазхаба Ибн-Ханбала и исламского ортодокса-правоведа XIII-XIV вв. Ибн-Таймийа, выступавших против введения в ислам каких-либо новшеств, не согласованных и не освященных с помощью иджмы (согласованное решение авторитетных богословов).

В учении ваххабизма центральное место занимает безоговорочный возврат к священным источникам ислама – Корану и “неповрежденной” Сунне и неукоснительному соблюдению основных догматических предписаний и культовых действий “чистого” первоначального ислама периода жизни пророка и четырех праведных халифов. В этом и состоит сущность учения ваххабизма по наиважнейшим проблемам мусульманской догматики (иман) и культа (ибадат).

Ваххабиты категорически осуждают культ святых в исламе. В частности, они против признания культа святых и паломничества к мавзолеям мусульманских святых, против обетов, жертвоприношений и просьб о помощи и. т.д. Это отход от главного принципа ислама – единобожия. Чрезмерное признание и почитание праведников, подвижников и святых приводит к передаче атрибутов Аллаха его творениям. Это создание “сотоварищей” Аллаху – величайший грех, поскольку в исламистской догматике центральным считается тезис: “Аллах – основа всего. Он всегда существовал и будет существовать. Он ни в ком и ни в чем не нуждается, у Него нет ни супруги, ни ребенка, ни сотоварищей” [3]. Ваххабиты чтут святых, но запрещают поклоняться им, строить на их могилах мечети, мавзолеи и осуществлять уход за ними. Все эти действия мусульман ваххабиты считают атрибутом язычества. Они обвиняли суфийские братства в распространении культа святых в мире ислама и считали их отступниками от “чистого” ислама Корана и Сунны. Это касается и тарикатского мюридизма, широко распространенного в Дагестане, Чечне и Ингушетии.

Некоторые исследователи считают, что ваххабизм зародился при поддержке англичан, в то время распространявших свое господство в Азии, для раскола исламского мира. Так, лидер умеренного крыла дагестанских ваххабитов Ахмадкади Ахтаев в газете “Знамя Ислама” подчеркивает: “Опасность влияния Саудовской Аравии пытаются пресечь, дискредитируя духовного основателя этого государства, объявляя его еретиком, английским шпионом, обвиняя т.н. “ваххабитов” во всевозможных грехах, действительных и мнимых” [4].

Тем не менее ваххабизм способствовал объединению арабских племен Аравийского полуострова под эгидой саудовской династии, и ныне суннитский ислам в форме ваххабизма является государственной религией Саудовской Аравии. Сегодня ваххабиты есть в странах Персидского залива, Индии, Индонезии, Восточной и Северной Африке, причем там он давно стал традиционным исламом, во многом утратив свой первоначальный радикализм и экстремизм.

Главное в учении Ваххаба – идеи Священного джихада (священная война за веру), даже в отношении мусульман, игнорирующих ваххабизм. Однако следует особо отметить, что идеологи современного ваххабизма не делают, как раньше, ставку на джихад против тех, кто не признает их учения. Для расширения своего влияния в мусульманском мире они исключительно большое значение придают мирным средствам, открыто не афишируя своих целей и задач. Располагая значительными финансовыми возможностями, они во многих уголках исламского мира создают опорные пункты пропаганды, бесплатные учебные заведения, строят теле-, радиоцентры, расширяют миссионерскую деятельность среди населения, большими тиражами выпускают религиозную литературу на доступных читателю языках, которую распространяют бесплатно и т.д. Два важнейших канала – работа с паломниками и пропаганда идей ваххабизма через созданные ими сети информационных центров – дают мощный импульс для расширения сферы влияния среди мусульман мира [5].

Современный ваххабизм отнюдь не монолитен, в нем имеются умеренные и радикальные, фундаменталистские направления, усиление которых вызывает большую обеспокоенность даже саудовских властей [6].

Последователи современных радикальных течений в ваххабизме проповедуют крайнюю нетерпимость не только к представителям других вероисповеданий, но и к своим единоверцам-мусульманам, отошедшим, по их мнению, от исполнения предписаний Аллаха. Они считают кафирами (неверными) всех мусульман, не принимающих их учения, поэтому требуют вести с ними священную войну, объявляя себя непримиримыми борцами за “чистоту” веры. Современный ваххабизм экстремистского толка в последние десятилетия получил “обкатку” в Афганистане, Таджикистане, а в настоящее время является основным идейным оружием радикал-сепаратистов на Северном Кавказе, особенно в Дагестане и Чечне.

Сегодня в Дагестане по различным оценкам насчитывается от двух до пяти тысяч приверженцев идеологии ваххабизма, кстати называющих себя не “ваххабитами”, а “исламистами”. Они в республике представляют три основных крыла:

1. Умеренное крыло. Его возглавляет председатель Исламской культурно-просветительской организации Ахмадкади Ахтаев. Крыло отличается относительной терпимостью к суфийским братствам и представителям других религиозно-правовых школ в исламе. Общественной и политической активности не проявляет, здесь больше внимания уделяется агитационной и просветительской деятельности. Ахтаев и его сторонники не ставят целью захват власти, скорее демонстрируют желание участвовать в работе властных структур.

2. Умеренно-радикальное крыло. Лидер Багаутдин Магомедов (Багаутдин Мухаммад, или мулла Багаутдин), бывший руководитель Кизилюртовского центра ваххабитов-салафитов. В отношении салафитов дагестанский теолог М.Шакирла пишет: “Позже появились люди, считавшие себя истинными мусульманами и называвшие себя салафитами. Лидеры этих течений – самоучки, не обучавшиеся у алимов, а их учение составлено по своему воображению и под диктовку английских шпионов (кстати, и наш Багаутдин Мухаммад из Кизилюрта и его последователи приписывают себя к ним)” [7]. М. Багаутдин многое сделал для распространения радикального ваххабизма в Дагестане: в Кизилюрте он проповедовал идеологию ваххабизма, тем самым расширяя ряды своих сторонников. Главный акцент делал на необходимость джихада против “неверных” и неизбежность превращения Дагестана в исламское государство, ориентированное прежде всего на Саудовскую Аравию. В селе Первомайском Хасавюртовского района находился его издательский центр “Сантлада” (по названию родного села М.Багаутдина в Кизилюртовском районе Дагестана). Вся ваххабитская литература издавалась в России именно в издательстве “Сантлада”.

Руководство этого крыла, располагая широкими и тесными контактами с религиозными деятелями многих государств Ближнего и Среднего Востока, внесло существенный вклад в религиозно-теоретическое обоснование чеченского сопротивления в период военных действий в Чечне. Именно М. Багаутдин совместно с неким Фатхи, чеченцем иорданского происхождения, духовным наставником и одновременно командиром боевых отрядов ваххабитов времен чеченской кампании, неоднократно предлагал создать в Чечне мощную систему исламской пропаганды, в том числе и с радио-, телевизионной трансляцией на другие национальные республики Северного Кавказа, а также координировать гуманитарную помощь, поступающую из мусульманских стран, особенно по линии международной исламской организации “Аль-Игасса” (“Спасение”). Весной 1998 г. М.Багаутдин и его ближайшие сторонники в связи с ужесточившейся позицией дагестанских властей были вынуждены выехать в Урус-Мартан, где они занимаются религиозно-идеологической подготовкой молодых дагестанских “исламистов”, рекрутируемых в так называемую повстанческую армию имама, тесно координируя свою деятельность с небезызвестным полевым командиром иорданцем Эмиром Хаттабом.

3. Радикальное крыло. Его лидером считается Аюб Астраханский, крайне нетерпимо относящийся ко всему в исламе, выходящему за рамки ваххабизма. Обязательными атрибутом истинно верующих он считает бороду и укороченные штаны. Сторонников его не так много, основу составляет община цумадинцев, проживающая в Цумадинском и Кизилюртовском районах Дагестана. Однако его влияние постепенно распространяется и на другие районы республики.

В Чечне ваххабизм получил широкое распространение в период правления дудаевского режима, когда в Грозном был открыт центр ваххабитов, который распространял религиозную литературу, организовывал коллективные моления, проповедовал идеи своего учения через средства массовой информации. Распространение ваххабизма в Чечне стало возможным, так как дудаевцы заявляли, что они строят исламское государство, нуждающееся в единой идеологии. В качестве таковой должен был выступить, по замыслам их идеологов (З.Яндарбиев, М.Удугов и др.), ваххабизм [8]. Можно указать как минимум несколько причин такого выбора: ставка на поддержку чеченской независимости со стороны богатых арабских стран, где эта идеология официально признана; опора на сторонников движения, прошедших хорошую военную подготовку, а также надежда на то, что распространение “строгого”, “первоначального” (“классического”) ислама снимет религиозные разногласия не только внутри республики, но и между мусульманскими народами Северного Кавказа в целом [9]. Для этого 22 августа 1997 г. на конгрессе 35 исламских партий и движений Чечни и Дагестана была учреждена общественно-политическая организация “Исламская нация”, задачами которой провоз­глашены: создание условий для защиты исламской нации от агрессии и геноцида; всемерное противодействие антиисламской экспансии России на Кавказе; способствование реальному объединению народов Кавказа на основе исламской идеи. Руководителем (амиром) “Исламской нации” избран М.Удугов, который заявил, что данная организация в будущем должна стать единым исламским движением на Кавказе, одна из задач которой возрождение Дагестана в его прежних границах [1, с. 76]. Позднее были созданы и другие организации, ставящие перед собой аналогичные цели: “Конгресс народов Ичкерии и Дагестана” (лидер – Ш.Басаев), “Штаб по освобождению Дагестана” (З.Яндарбиев) и др.

В Чечне со времен событий 1994-1996 гг. активно действует известный ваххабитский эмиссар Э.Хаттаб. В его диверсионно-террористических лагерях, разбросанных по территории Чечни и называемых учебным подразделением “Кавказ”, помимо боевой тренировки, неослабное внимание уделяется исламской идеологической подготовке в духе радикального ваххабизма. Курс обучения уже прошли сотни молодых чеченцев, ингушей, дагестанцев. Последние наряду с возвращающимися из-за границы после завершения учебы молодыми служителями культа и составляют сегодня основу дальнейшего распространения и развития ваххабизма на северо-восточном Кавказе. По официальным данным, распространенным российскими средствами массовой информации, эмиссарская деятельность Э.Хаттаба на Северном Кавказе направляется и финансируется спецслужбами “одной из арабских стран Ближнего Востока”. Хаттаб не скрывает стратегических целей исламских фундаменталистов, заключающихся в вытеснении России с Северного Кавказа, создании на территории национальных республик единого исламского государства, его расширения за счет других российских территорий. В интервью корреспонденту газеты “Аль-Каф”, которое Хаттаб дал в апреле 1998 г., он прямо говорит: “Работа моджахедов – это война против неверных. Я работаю в “министерстве войны”, “...с помощью Аллаха мы ввергнем Россию в такое же состояние, в каком находится нынешняя Чечня”, “...мы не успокоимся до тех пор, пока на пике Кремля не взовьется черное победное знамя джихада” [10].

Необходимо подчеркнуть, что тактика дагестанских и чеченских “исламистов” в последнее время претерпевает существенные изменения: от организационно-пропагандистской деятельности они все более переходят к диверсионно-террористическим методам борьбы против представителей властных и силовых структур федерального и регионального уровней. В Чечне идеология неоваххабизма стала силой, объединившей “правую” антимасхадовскую оппозицию, на время сплотившую таких разных людей, как Басаев, Радуев, Хаттаб, Яндарбиев, Удугов, Исрапилов и др. Как следствие – в результате деятельности исламских экстремистов в Дагестане убит муфтий, создаются “автономные мусульманские” районы; в отношении чеченского муфтия недавно совершен террористический акт, происходят другие “громкие” преступления. Можно уверенно прогнозировать расширение такого рода деятельности в дальнейшем.

Говоря о вызовах исламского радикализма в регионе, достаточно привести слова бывшего диссидента, а ныне “писателя”, идеолога и практика “освободительного” движения Магомеда Тагаева, который в своей недавно изданной книге “Наша борьба, или Повстанческая армия имама” пишет: “Мы будем разрушать все – от Дагестана до Москвы, включая Кремль. Мы впишем несколько кровавых страниц в новую историю, даже если придется погибнуть всем на земле... Русским отводится 24 часа на то, чтобы оставить Ростов, Царицын, Астрахань, Таганрог... Мы будем зимой и летом, осенью и весной, ночью и днем, утром и вечером жечь, взрывать, резать и убивать, чтобы у вас кровь стыла в жилах от ужаса нашего возмездия” [11].

На северо-западном Кавказе успехи “исламистов” значительно скромнее, хотя они и не оставляют надежд на расширение своего влияния здесь. Видимо, немаловажную роль в этом феномене играет тот факт, что первоначальный ваххабизм основывался на положениях ханбалитского мазхаба, самого воинственного и непримиримого в суннитском исламе. Ваххабитские идеи, как показывает практика, легче приживаются среди мусульман, следующих шафиитскому мазхабу (чеченцы, ингуши и дагестанцы, кроме кумыков и ногайцев), отстаивающему достаточно консервативные взгляды в исламской теологии. Все другие северокавказские народы следуют ханифитскому мазхабу, самому распространенному в мусульманском мире. Учение этого фикха, по сравнению с другими школами мусульманского права, стоит ближе к реальной действительности, ему чужд крайний фанатизм. Он отличается веротерпимостью, творческим осмыслением коранических норм и уважением к местным традициям, что было свойственно и раннему исламу.

Вместе с тем не стоит игнорировать такой характерной черты сегодняшнего ваххабизма, как прозелитизм: нет никакого сомнения, что новообращенные и дальше будут распространять свое учение, тем более, что росту численности ваххабитов-”исламистов” способствует факт получения щедрых денежных пособий вступающему в их ряды [12].

Подытоживая сказанное, с достаточной долей уверенности можно говорить о том, что в идеологическом и практическом плане исламский политизированный фундаментализм, опирающийся на мощную поддержку из-за рубежа и усиливаемый в местных условиях за счет использования исламского прикрытия национал-сепаратистами, представляет реальную угрозу российской государственности. Такой фундаментализм опасен прежде всего тем, что его последователи, как это показывает опыт Афганистана, Таджикистана, Чечни, Дагестана, в своем стремлении к власти часто прибегают к использованию вооруженной борьбы и террора. Особенно опасной становится практика слияния национального самосознания народов с религиозным фанатизмом.

В этой связи вызовам исламского радикализма в регионе должен быть дан адекватный ответ, причем реакция властей должна носить системный и упреждающий характер. Бездействие влечет за собой эйфорию вседозволенности и ложного всесилия. Слабая, безвольная политика в условиях Востока, а Северный Кавказ является его составной частью, недопустима.

Литература

1. Добаев И.П. Исламский фактор в этнополитических процессах на Северном Кавказе // Изв. вузов. Сев.-Кав. регион. Обществ. науки. 1998. №2. С. 74.

2. Он же. Геополитика исламского мира на Кавказе // Кавказ: проблемы геополитики и национально-государственных интересов России: Науч. чтения. Ростов н/Д, 1998. С. 26.

3. Аль-Умар. Религия истины – Ислам. М., 1997. С. 5.

4. Ахтаев А. Как выбить почву из-под ног экстремизма? // Знамя Ислама. 1997. №2.

5. Авшалумова Л.Х., Вагабов М.В. История религий. Махачкала, 1996. С. 231.

6. Time. 1992. 3. February. P. 13.

7. Шакирла М. Экстремистские течения в Исламе // Нурул Ислам. 1998. апр.

8. Акаев В.Х., Магомедов С.С. Суфийские братства в Чечне, их взаимоотношения и участие в современной общественно-политической жизни // Научная мысль Кавказа. 1996. №3. С. 64.

9. Денисова Г.С. Интеграционные процессы на Северном Кавказе как политическая проблема // Изв. вузов. Сев.-Кав. регион. Обществ. науки. 1998. №2. С. 39.

10. Интервью Э.Хаттаба корреспонденту газеты “Аль-Каф” // Аль-Каф. 1998. апр.

11. Тагаев М. Наша борьба, или Повстанческая армия имама. Киев, 1997. С. 141-142.

12. Ярлыкапов А.А. Энтоконфессиональная ситуация в ногайской степи // Изв. вузов. Сев.-Кав. регион. Обществ. науки. 1998. №2. С. 71.

8 декабря 1998 г.

К ИЗУЧЕНИЮ ИСЛАМСКОй ИДЕОЛОГИИ В ЧЕЧНЕ

КОНЦА XVIII В.

(ВОЗЗВАНИя ИМАМА МАНСУРА)

Одним из самых интересных и малоизученных периодов в истории ислама в Чечне является конец XVIII в. Это период деятельности выдающегося религиозного проповедника и руководителя освободительного движения северокавказских горцев – имама (шейха) Мансура. Деятельности Мансура, как организатора повстанческого движения против царизма в 1785-1791 гг., посвящено немало литературы [1], что же касается его идейных воззрений, творчески почерпнутых из традиционной исламской идеологии того времени, то они исследованы недостаточно [2]. Представить же историю ислама в Чечне без изучения взглядов Мансура, его религиозной программы, надолго определившей развитие и своеобразие северокавказской религиозно-политической мысли, невозможно.

Малочисленность документальных источников ограничивает развитие исследований в этом направлении [3]. В настоящей работе мы поставили целью опубликовать несколько новых документов, характеризующих некоторые идеологические воззрения Мансура в начале его деятельности – весна 1785 г. Предварительно мы даем небольшую справку о жизни и деятельности Мансура, а затем, в Приложении, приводим тексты документов.

В 1760 г. в селении Алда плоскостной Чечни, в бедной крестьянской семье родился мальчик, нареченный именем Ушурма, будущий имам Мансур. Отдельные известия говорят, что Ушурма так и не получил возможности изучить арабскую грамоту (“будучи сыном бедных родителей, он не мог получить никакого образования и в молодости своей пас скот” [4]), однако благодаря хорошей памяти наизусть заучил весь Коран и множество духовных стихов. Он рано выделился среди ровесников прирожденным даром речи, гибким и проницательным умом [5].

Впервые с публичными проповедями Ушурма выступил в своем селении в начале 1785 г. “Мансур три ночи в доме молился богу, с плачем выговаривал родственникам, что по непостоянству чеченцев в рассуждении смертоубийства и грабительства погибают или осуждаются в будущем веке вечному мучению и что он (Мансур. – Я.А.) по данной свыше власти может их от сего избавить и обратить к истому признанию и примирению...” [6]. Все известные лидеры движений в исламских странах начинали с проповеди аскетизма и своеобразного пуританизма, призывали к ликвидации межобщинных и феодальных усобиц. С этого же начал и Ушурма, принявший с началом проповеди имя Мансур (“победоносный”). Вскоре он был провозглашен шейхом, а затем имамом – духовным, военным и гражданским руководителем мусульман.

В течение 1785-1791 гг. имам Мансур являлся признанным руководителем массового повстанческого движения на всем Северном Кавказе, которое имело целью достижение полной политической независимости региона от царской России. Первоначальные военные успехи горцев в 1785-1786 гг. сменились неудачами, под ударами российских войск движение Мансура потерпело поражение и пошло на спад. В 1787 г. имам ушел из Чечни к черкесам на Черноморское побережье. Но на этом деятельность Мансура в Чечне и Дагестане не прекратилась, по всему Северному Кавказу распространялись его воззвания, шла деятельная подготовка к новому всеобщему восстанию. Однако русско-турецкая война, начавшаяся в 1787 г., к которой было приурочено всеобщее выступление горцев, началась неудачно для Османской империи. Турецкий генерал Батал-паша бездарно провалил экспедицию турецких войск на Северный Кавказ. Замыслы Мансура, рассчитанные на победу “исламского” оружия, оказались сорванными.

В 1791 г., в конце войны, царские войска штурмом взяли турецкую крепость Анапу и захватили находившегося там Мансура в плен. По распоряжению Екатерины II он был привезен в Санкт-Петербург и осужден на вечное заточение в Шлиссельбургскую крепость. Умер Мансур 13 апреля 1794 г. [7].

Движение имама Мансура, носившее антиколониальный и отчасти антифеодальный характер, протекало под религиозными лозунгами [8]. Это и понятно. В горском обществе XVIII в. основным классом являлось юридически свободное парцеллярное крестьянство. Другой массовой идеологии, помимо религиозной, оно не знало и не могло знать, так как здесь не было сословий и классов, способных служить проводниками иных, скажем, светских идей. В тот исторический момент в горском обществе превалировало религиозное сознание, а наиболее развитой, образованной частью его являлось исламское духовенство.

Трактовка Мансуром исламского учения для горского населения несомненно отражала настроения и взгляды широких слоев местного духовенства [9], была близка и понятна народным массам. В первоначальный период своей деятельности основным содержанием пропаганды Мансура был призыв к нравственному совершенству, к соблюдению норм шариата и отказу от некоторых положений обычного права (адата), к строгому выполнению морально-этических установок ислама. Отдельные аспекты его идеологических воззрений, опосредованно отражавших настроения местного исламского духовенства, и освещают публикуемые нами документы.

Примечания

1. Ахмадов Ш.Б. К историографии движения горцев Северного Кавказа конца XVIII в. // Вопросы истории исторической науки Северного Кавказа и Дона. Грозный, 1980. Вып.2. C.125-129; и др.

2. Отдельные аспекты религиозно-идеологических течений в Чечне и на Северном Кавказе конца XVIII в. освещены в книге: Яндаров А.Д. Суфизм и идеология национально-освободительного движения. Алма-Ата, 1975.

3. Ряд документов о Мансуре, касавшихся преимущественно его политической деятельности, был опубликован еще до революции. (Кавказский сборник. Тифлис, 1899. Т.20). Некоторые материалы публиковались и советскими историками. (См. приложение к статье Б.В.Скитского. Социальный характер движения имама Мансура // Известия 2-го Северо-Кавказского пединститута. Орджоникидзе, 1932. Т.18.; Кабардино-русские отношения в XVI-XVIII вв.: Сб. док. М., 1957. Т.2. C.368, 371). Известное количество документов о Мансуре опубликовано французскими, турецкими и арабскими учеными, в частности А.Беннигсеном. Перевод его работы: “Народное движение на Кавказе в XVIII в.” издан под редакцией профессора В.Г.Гаджиева в Махачкале в 1994 г.

4. Терещенко А. Лжепророк Мансур // Сын Отечества. СПб., 1856. №15. С.54; Скитский Б.В. Указ. соч. С.98.

5. Дубровин Н.Ф. История войн и владычества русских на Кавказе. СПб., 1886. Т.2. С.87; Мориц Вагнер. Кавказ и земля казаков в 1843-1846 гг. Дрезден-Лейпциг, 1848. Т.2. – Рукопис. пер. З.Кидаловой (Архив Института ИЯЛ Дагестанского филиала АН СССР. Ф.1, оп.1, д.129, л.3 об.).

6. РГВИА. Ф.52, оп.1/194, д.350, ч.5, л.8.

7. Подробно об истории движения и личности Мансура см.: Ахмадов Ш.Б. Имам Мансур. Грозный, 1993.

8. История СССР с древнейших времен до конца XVIII в. Изд. 2-е. М., 1982. С.390.

9. Заметим, что с самого начала деятельности Мансура при нем сложился своеобразный штаб из образованнейших представителей духовенства Дагестана, Чечни и Кабарды, настаивавших на исполнении требований имама и оказывавших ему поддержку. – См.: Юдин П. Лжепророк Ушурма – Ших Мансур ( Из истории религиозных движений на Кавказе) // Русский архив. М., 1910. Кн.3. В.10. С.218; Ахмадов Я.З. О роли мусульманского духовенства в общественной жизни Чечни (по материалам XVIII – первой половины XIX в.) // Общественные отношения у чеченцев и ингушей в дореволюционном прошлом (XIII – начало XX в.). Грозный, 1982. С.59; и др.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Документ №1*

Прокламация имама Мансура к горцам Северного Кавказа с призывом соблюдать мусульманское вероучение и готовиться к войне (1785 г. не позднее апреля 30)

Перевод с арабского в нижеследующем содержании. Божию помощию удостоился достигнуть достоинства имама1 в чеченских селениях в имянной Алдинской деревни2.

Всему находящемуся в магометанском законе народу при засвидетельствовании свое почтение объявляя и прошу раскаяться, как сами известны, что кто зделает чистое во всем признание, то конечно получит царство небесное. Ныне я вам приказываю молиться богу, как и алкоран учит. Вышний создатель, увидя ваше чистосердие, произношенные мольбы непременно останутся пред ним с похвалою; надеясь на сие можете отвратить себя от злых намереней.

Я бедной, день и ночь по магометанам за прогрешность их плачу, что должен всякий прославлять (Аллаха) и бога ради раздавали милостыни, ежели кто кого убил, прощал бы3. Не пьянствуйте, табаку не курить, никагак4 (а по российски, то есть к надежной жизни, положенным мужьями и женам деньги)** прощать, а после смерти, какого человека бывает оставшее имение разделять родственникам, тем коим принадлежит5.

Обычайные же обряды не наблюдать (т.е. не соблюдать. – Я.А.), а быть так, как духовной закон учрежден6. Дурность же оставить, довольно, что по сю пору все дела делали никому иному угодные как только диаволу, да и посторонних ничему не участвующих аклеветавали.

Сие учение произошло от имама, коему дал бог много лет здравствовать, что по данной ему свыше власти происходит кяремет7 (то есть по-российски от одного против другого о святости ево уверение)***, поставляя примером, что беззаконники – 900 человек по принесении признательности пришли совершенно в магометанской закон8. А потому веря и приказания исполняют, а негодные дела бросили и приказывают наблюдать веру. Порядочнее и знать, кто есть такое бог и почитать магометово произшествие и опасания шествие в ад (л.189).

* * *

Чрез сие уведомляю всех владельцев, ученых людей и аджиев9, как мы ныне приготовляемся к войне и справляем оружие. Того ради к получению доброй в будущем веке жизни, хотя по малому числу раздавайте милостыни и не опасайтесь малуана10 (то есть по-российски христианина)***, но бог точно поможет и желаемое получить без сомнения (л.189 об.).

Документ хранится в ЦГА РД. Ф.379.оп.3, д.13, т.1, л. 189-189 об. Представляет собой вольный перевод с арабского на русский язык, сделанный неизвестным переводчиком канцелярии кизлярского коменданта.

Адресат и отправитель не указаны. Письмо не датировано, поступило в Кизляр не позднее 30 апреля 1785 г., что устанавливается по другим документам архивного дела.

КОММЕНТАРИИ

1. Имам (от араб. амма – “стоять впереди, предводительствовать”). Имамом может называться и глава всей мусульманской общины; в институте имамата сливается власть светская и духовная (Ислам: Краткий справочник. М., 1983. С.57-58).

2. Об этом возвышении Мансура говорят и другие документальные известия: так, в письме к кизляр­скому коменданту И.С.Вешнякову от 15 марта 1785 г. чечен-аульские, атагинские и аджиаульские старшины сообщали: “что ж касается до оказавшегося в Алдинской деревне человека не соизволите на нас гневаться, он (т.е. Мансур. – Я.А.) только приведет к истинной вере, чтоб христианин или кто б токо не был, друг-друга не обижали...” (ЦГА РД. Ф.379, оп.3, д.13, т.1, л.144 об.).

3. Требования имама Мансура по отношению к поведению горцев были нацелены на ликвидацию кровной мести, усобиц и консолидации масс на основе единых правил шариата. Об этом объективно свидетельствует следующий документ – письмо чечен-аульских и алдинских жителей от 9 октября 1785 г. генерал-поручику П.С.Потемкину: “между нами оказался один имам, которой не что иное делает, как только подтверждает нам наш закон и наставляет всех, дабы между ими никаких не было вражды и протчего и жили б спокойно. Естли же кто пустится на воровство, то того он может губить и повесить”. (ЦГА РД. Ф.379, оп.3, д.13а, т.2. л.476).

4. Никагак (тюрк. nikah) – букв. “бракосочетание, брак”, в контексте – “плата за невесту, калым”. У горцев проявлялся в форме “урду”, доли, выделяемой жене на случай развода. Отдавался в руки родителей жены. Калым в Чечне XVIII в. достигал больших размеров, был непосилен для многих семей.

5. По адату наследование имущества происходило только по мужской линии. В требовании Мансура разделять наследство всем родственникам выражается положение шариата, по которому женщина имела право на долю наследства, хотя и меньшую, чем мужчина.

6. Речь идет о замене адата (обычного права) шариатом (исламским правом). “Замена адата шариатом, конечно, влекла за собой усиление роли духовенства и некоторое ослабление адатской верхушки”, т.к. смена разнствующих в различных обществах адатов единым шариатом должна была способствовать первичной национальной консолидации (Яндаров А.Д. Суфизм и идеология национально-освободительного движения. Алма-Ата, 1975. С.96).

7. Кяремет (тюрк. keramet) – букв. “чудо, совершенное святым, правда, истина”.

8. При Мансуре предпринимались попытки исламизации населения некоторых западных районов Чечни и Ингушетии, сохранявших языческие верования и в XVIII в. (РГВИА. Ф.52, оп. 2/203, д.32, кн.9, л.179 об.).

9. Аджи (араб. хадж, хаджи) – “человек, совершивший паломничество в Мекку”. В мусульманском обществе хаджи пользовались особым почетом и уважением (Ислам: Краткий справочник. С.112).

10. Малуан (тюрк. mel’un) – “проклятый, окаянный”.

Документ № 2

Письмо старшин и хаджи (кадия Боруки, Аджи-Махомета Запушаева и др.) кабардинскому владельцу Мисосту с объявлением о появлении в Алдах (имама) Мансура и призывом следовать его учению и приказам (1785 г. не позднее 30 апреля)

Перевод с письма арабского, писаннаго в нижеследующем содержании, присланнаго от кадыя1 Боруки, старшин, аджиев и Аджи-Махомета Запушаева на имя кабардинского владельца Мисоста2.

На сем и на том свете избави вас господь бог за прегрешения должного возмездия и желаем вам со всеми подвластными много лет здравствовать.

Чрез сие уведомляем, что мы с оказавшемся в Алдинской деревне шихе3 (Мансур. – Я.А.) довольно от проезжающих людей наслышались и не находили таковых, которые б ему не верили. После того Аджимамет (так в тексте. – Я.А.) Запушаев ездел к нему, которой не только что привес о нем уверительное письмо, но и сам чрез присягу уверял, что он действительно ших. При коем находятся де дагистанские, чиркеевские4, кумыцкие , салатовские5 кады, муллы и другие ученые люди, кой чрез него прислали к нам письмо, чтоб точно почитали ево за шиха и имама, которой де у нас спрашивал о законе, но даказать ему не могли, разве такой же ших докажет, а протчие не хто.

А в присланном же с Аджимаметом письме значит, чтоб бога ради подавали милостыни, никого не обижали, а быть так, как духовной суд учрежден. Нежели хто кого убил, прощать, не пьянствовать, табаку не курить; чему должны и вы повиноваться и подвластным вверить ни что иное, как только, что ших приказывает наблюдать – совершенно доброе, а не дурное (л.190).

Ибо все, что кто ни делает, то зделавшие дурно взводит сам себе предосуждение.

Мы же верующие все раскаялись, разве только малая часть осталась, но ежели где бог пожелает зделать добро, то оное збудется (л.190 об.).

Документ хранится в ЦГА РД. Ф.379, оп.3, д.13, т.1, л.190-190 об. Является вольным переводом на русский язык с подлинника на арабском языке. Сделан неизвестным переводчиком из канцелярии кизлярского коменданта.

Авторами письма являются кабардинский кадий Борука, Аджи-Махомет Запушаев, а также неизвестные хаджи и старшины. Адресат – кабардинский владелец (князь) Мисост.

Дата в письме не указана, она устанавливается по другим документам архивного дела.

Документ не исходит от Мансура, но в нем переданы основные мысли из его воззваний и, что важно, выявляется отношение горцев и духовенства к учению имама.

КОММЕНТАРИИ

1. Кадый (араб. кади, кази) – “религиозный судья в мусульманской общине”. Кази принимали решения по вопросам религии, семейного, наследственного и частично уголовного права. (Ислам: Краткий справочник. С.70).

2. Мисост – Мисост Баматов, старший владелец (князь), формальный правитель Кабарды в 80-х гг. XVIII в. (РГВИА. Ф.52, оп. 2/203, д.32, кн.9, л.178; Кабардино-русские отношения в XVI-XVIII вв. М., 1957. Т.2. С.372).

3. Ших (араб. шайх) – почетное прозвище крупных религиозных авторитетов, знатоков религии (Ислам: Краткий справочник. С.124). На Северном Кавказе шейх – это святой, глава суфийского ордена, наставник мюридов.

4. “Чиркеевские” – Чиркей, союз сельских общин в горной части Северного Дагестана.

5. “Салатовские” – Салатау, союз сельских общин в горной части Северного Дагестана.

Документ № 3

Письмо имама Мансура к кабардинскому духовенству с требованием соблюдать правила веры ввиду наступления “последнего времени” (1785 г. не позднее июня)

Копия перевода с письма, присланного от развратника1 к кабардинским аджиям.

Я, раб божий имам Мансур, всем мусульманам свидетельствую мое почтение, с желанием навсегда божия над вами милости и поспешнаго блага.

Но притом вам мосульманам верующим во единаго бога и почитающим великого пророка Магомета даю знать, что приходит уже последнее время и блиско надобно онаго ждать2. Будьте к вере прилежны и подобострастны не cделаитеся законопреступниками, за доброе поведение получите воздаяние от бога, а за ослушание гнев и погибель. Подданные ж к россиянам будьте к ним справедливы и не касайтеся до малейшей шалости, пока я с Росиею войду в разговоры3; содержите сие свято, а естли кто из вас сделает им шалости, то я с таковыми управлюся.

Божиею милостию войски мои в сем свете возьмут верх и покорят других народов, а вам надлежит до онаго иметь терпение (л. 36).

Документ хранится в РГВИА. Ф.52, оп. 1/194, д.350, л.36. Является копией русского перевода с письма имама Мансура. Язык подлинника не указан. Дата и подпись отсутствуют, документ хранится в делах не позднее июня 1785 г. В конце текста имеется скрепа: “С подлинным переводом свидетельствовал порутчик Алексей Менташов”.

КОММЕНТАРИИ

1. “Развратник” – так называли царские власти имама Мансура, подразумевая под этим, что он “развращает” народ своими проповедями. Вместе с тем это и опосредованное признание его большого влияния на народные массы.

2. Одним из приемов религиозной проповеди имама Мансура было использование понятий “судного дня”, “последнего времени”, угрожающих миру вследствие греховности людей. В связи с этим надо учесть, что в феврале 1785 г. на Северном Кавказе произошло сильное землетрясение, серьезно встревожившее религиозное население. После этого стихийного бедствия речи и призывы Мансура получили огромный резонанс.

3. В конце XVIII в. царизм, закончив строительство Кавказской военной линии, протянувшейся от Каспийского моря до Азовского, усилил давление на горские народы, что вызвало всеобщий протест, охвативший все слои населения. Тем не менее, на первых порах Мансур считал необходимым сдерживать нападения на российские укрепления, надеясь, видимо, на мирное разрешение конфликта путем переговоров.

Предисловие, публикация и комментарии Я.З. Ахмадова
(докт. ист. наук, профессор,
Чеченский государственный университет)

15 ноября 1998 г.

ЗАМЕТКИ ПО СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ЧЕЧЕНЦЕВ

Рaспад Советского Союза привел к кризису идентичности практически всех народов евразийского пространства. В этих условиях значительно возрос интерес к проблемам этногенеза и этнической истории народов Северного Кавказа. В полной мере сказанное относится к истории чеченцев. Этногенез – длительный и сложный процесс, он включает в себя как членение этноязыковых общностей, так и их интеграцию и формирование новых этноплеменных групп.

Одна за другой возникающие или возрождающиеся этногенетические или историко-культурологические концепции имеют определенный эвристический потенциал, но зачастую они слишком прямолинейно трактуют сложные проблемы этнологии и этнической истории, откровенно идеологизированы, а иногда вообще находятся вне поля науки. Становясь достоянием средств массовой информации, околонаучные представления о происхождении народов превращаются в стереотипы массового сознания. Поэтому мы решили высказать свою точку зрения по вопросу происхождения некоторых чеченских этнонимов, не затрагивая всех аспектов проблемы.

Об Ичкерии и ичкеринцах

Этноним ичкеринцы производен от топонима Ичкерия, а последний возник в 20-30-е годы ХIХ в. в результате перевода чеченского Чоьхьара-Мохк (“Внутренняя страна”). Топонимы Чоьхьара-Мохк, Арара-Мохк, Нохч-Мохк, Нохчичоь и Ичкерия тесно взаимосвязаны и в своеобразной форме отражают важнейшие этапы формирования чеченской народности с конца ХVI в.

Топоним Чоьхьара-Мохк сложился в период наибольшей активизации процесса очередного заселения чеченцами равнинных земель после распада Золотой Орды. Миграционное движение шло с горных и предгорных районов Чечении в северо-западном (Сурхохи-Малгобек), северном (Терско-Кумское междуречье), северо-восточном (Терско-Сулакское междуречье) направлениях. Стратегически более важное значение имело движение в северном направлении. Когда началось широкое заселение притеречных равнин, чеченцы, охваченные энтузиазмом успешного освоения новых земель, стали представлять себе свою страну в двух больших частях: Чоьхьара-Мохк и Арара-Мохк (усеченные формы этих двух названий – Чоьхье, Аре).

Итак, топоним Чоьхьара-Мохк охватывал основательно освоенную и густо заселенную территорию всей страны, включая ее горные и предгорные районы. Топоним Арара-Мохк – территорию севернее Терского хребта, которая не была пока достаточно освоенной и заселенной. В ХVII в. в результате появления военной угрозы со стороны России освоение и заселение этой территории было резко заторможено, а ко второй половине ХVIII в. миграция чеченцев на север приостановилась полностью.

С этого времени деление Чечении на две части потеряло смысл, так как население во всех районах страны распределилось сравнительно равномерно. Именно после этого чеченцы назвали всю страну единым именем Нохчичоь (“Страна чеченцев”). Чоь – это всесторонне и основательно освоенное место, как интерьер жилища - дома. Самоназвание же народности (нохчи) от самоназвания сообщества Нохчи-Мохк (территориально современные Ножай-Юртовский и Веденский районы) утвердилось значительно раньше, а именно – в процессе возникновения множества многотайповых предгорных аулов (Оку-Юрт, Хоси-Эвла, Алерой, Индили, Бачи-Юрт, Курчалой, Чечень-аул, Автуры, Майртуп, Маьрша-Эвл, Сержень-Юрт, Герменчук, Шали, Атаги, Гехи, Гойты, Хьалха-Марта, Алды, Устархана-ГIоьрдала, Алхан-Юрт, Валариг, Гумсе, Дады-Юрт, Мескеты, Ишхой и др.), в котором ведущую роль играли нохч-мохкойцы.

Когда российское военно-колониальное командование в первой трети ХIХ в. стало активно собирать топогеографические сведения в качестве источниковой базы для формирования новой административно-управленческой структуры, понадобились знатоки местной этногеографии. Их вербовали в основном в среде кумыкских князей. С помощью последних значительная часть топонимики Чечении первой половины ХIХ в. (в основном, названия аулов, а также регионов) фиксировалась и оформлялась. Так, на карте Чечении появились многочисленные названия, звучащие по-кумыкски (полностью или частично). Укажем только на два примера. Селение Хьалха-Марта произвольно, в угоду завоевателям, переименовали в Урус-Мартан (“Русский Мартан”), а региону Нохч-Мохк дали новое название Ичкерия. Этим было достигнуто следующее: а) деформация и искажение одного из названий страны; б) осуществление попытки стереть из памяти народа особо значимое в национальной истории название Нохч-Мохк, подменив его кумыкоязычным топонимом.

Следует заметить, что ни кумыки, ни какой-либо другой народ никогда Чечению (ни в целом, ни в частях) Ичкерией не называли. Этот топоним искусственно создан в первой трети ХIХ в. российской военно-колониальной администраций. В письменных источниках (тем более в фольклоре народов Кавказа), датируемых до 30-х гг. ХIХ в., он отсутствует [1].

После провозглашения чеченским народом своего независимого государства в 1991 г. топоним Ичкерия приобрел новую жизнь, он прочно вошел в историю народа и государства. За годы войны 1994-1996 гг. и послевоенное время название Ичкерия легло на страницы многих тысяч документов: соглашений, заявлений, договоров, указов, решений, а также многочисленных периодических и специальных изданий, ставших уже историческими документами. А тот факт, что “Ичкерия” звучит на кумыкском языке, не снижает весомость этого названия. Топоним Грузия, к примеру, для одноименной закавказской страны тоже не родной по языку, для нее Грузия – есть Сакартвело. Немцы также свою страну не называют Германией, но это название свободно уживается с немецким Дойчланд. Такая же совместимость утверждается и между “Нохчичоь” и “Ичкерией”.

Действительно, даже по историко-правовым признакам термины “Ичкерия” и “ичкеринцы” показывают свою искусственную “привнесенность” российской администрацией в этимологический ряд терминов, присущих чеченскому народу. Использоваться они начали в связи с активизацией российской экспансии в регионе. Надо сказать, что кумыкское население было в значительной степени лояльным по отношению к российским властям. Их вовлеченность в “кавказский отрезок” российской истории – давняя: кумыки были своеобразными посредниками в диалоге между российскими властями и “немирными” народами (общеизвестно, что многие кумыки были “толмачами-переводчиками” между российскими чиновниками и горцами). “Ичкерия” – “Внутренняя земля” – “Чоьхьара мохк” – эти названия отразили не всю общечеченскую этнографическую карту, а только те регионы, которые традиционно входят в сообщность родо-племенного союза нохчмохкоевских родов – тайпов. Как административная единица Ичкеринский округ имел самостоятельное значение в период так называемого военно-народного управления в рамках административной системы Терской области. Этот округ входил в реестр административных единиц с чеченским населением, кроме него сюда были отнесены Чеченский, Ичкеринский, Аргунский, Нагорный округа, Надтеречное наибство и др. Фигурируют они в материалах Терско-Кубанской сословно-поземельной комиссии, работавшей в 1864-1869 гг. [2]

В этот период сложилась по ряду обстоятельств ситуация фактической разобщенности. Она имела политико-правовую и экономическую подоплеку. Политико-правовая: централизация чеченских обществ была заторможена территориально-военной экспансией в кавказском регионе великих держав, в частности Российской империи, начиная с ХVII в. Экономическая: возникновение централизованного рынка, немаловажного фактора в череде факторов, способствующих возникновению единого централизованного государства, единой нации, единого литературного языка.

В дальнейшем при переходе к другой системе управления это деление было ликвидировано. Уже в новейшее время термин Ичкерия получил новое звучание.

Качкалыковцы

Данный этноним впервые в научный оборот ввел академик российской Императорской Академии наук И.А. Гильденштедт в 1770 г. во время своего путешествия по Кавказу. В округ Качкалык (Качилак) он включил всю западную Кумыкию к юго-востоку от р. Сунжи с главнейшими центрами “Эндере и Яксай” вместе с основными поселениями всей Юго-Восточной Чечни (Нохч-Мохк с западными и северо-восточными предгорьями). Более того, академик утверждал, что “Эндере и Яксай составляют собственно так называемую Мицдшеги. Поелику жители ея сами себя так имянуют” [3].

Военный историк С.М. Броневский в своей книге “Новейшие географические и исторические известия о Кавказе [4] в крайне ограниченных (территориально) рамках локализует чеченское общество “Алты-Качкалык”, будто означающее “шесть деревень”, хотя русские архивные источники первой трети ХIХ в. насчитывают в составе данного общества не шесть, а восемь аулов [5]. Резкое сужение территориальных рамок Качкалыка произошло в итоге следующих военно-оккупационных акций: в 1819 – 1825 гг. русская армия под непосредственным командованием А.П. Ермолова плотной цепью крепостей разъединила обширную Качкалыкию (Чечено-Кумыкскую конфедерацию) по р. Аксай, навсегда ликвидировав и ее столицу Старый Аксай путем полного сожжения. Собственно чеченское население восточнее р. Аксай было большей частью истреблено, меньшая часть успела бежать на запад от этой реки. В результате своеобразной этнической чистки (сортировки) российские военные власти осуществили широкомасштабную акцию противопоставления двух частей конфедерации: чеченоязычной и тюркоязычной. После 1819 г., когда российские войска окончательно оккупировали всю территорию предгорной зоны Северо-Восточного Кавказа (от р. Аксай до Каспийского моря), на лесистых северных склонах Качкалыковского хребта образовалось небольшое чеченское общество – союз восьми сельских общин. Население этого союза под контролем и при посредничестве “местных князей” (агентов российской администрации) формально до 1840 г. было зачислено в разряд “мирных чеченцев” с тем, чтобы попытаться противопоставить их населению остальной Чечни, т.е. “немирным чеченцам”. Именно за этим обществом волею российской военно-колониальной администрации было закреплено название “Качкалыковское общество”, которое не имело ничего общего с Качкалыкией, отмеченной И.А.Гильденштедтом в 1770 г.

Упомянутый выше двухсложный топоним “Алты-Качкалык” (предложенный С.М. Броневским) не означает “шесть деревень”, хотя эта версия и принята многими историками на веру без критического осмысления. Не убедительна и версия А.С. Сулейманова, согласно которой односложный чеченский вариант топонима (ГIачалкха) будто означает “беглые народы” [6]. Профессор И.А. Арсаханов, изучавший вайнахские языки на широком этнолингвистическом фоне и владевший тюркскими, в свое время счел топоним “ГIачалкха” для себя “не ясным” [7].

Предлагаем третью версию: “гIачалкха” происходит от слияния двух слов – гIа (“защита”) + чалха (“завал”) = “Защитный завал”. Это обычное в лесистых районах Северного Кавказа (особенно в Чечне) укрепление из сваленных друг на друга ветвистых деревьев. Часто такие укрепления составляли лишь дополнительные передние звенья сложных фортификационных систем. Подобного рода системы (основными элементами которых служили: защитные стены из природного камня и бревен, земляные рвы с насыпными валами, каменные или бревенчатые башни) составляли оборонительную линию большой протяженности.

Именно вдоль хребта ГIачалкха-дукъ, являвшегося водоразделом двух рек (Мичика и нижнего течения Сунжи) проходила такого типа оборонительная линия, служившая заслоном от многочисленных войск захватчиков, всегда переходивших р. Терек в непосредственной близости названного хребта – чуть выше того места, где в нее впадает Сунжа. Это был брод стратегического значения, так как ниже него Терек, вобравши в себя многоводную Сунжу и перешедши в болотистые низины, становился для больших войсковых соединений непреодолимым. Вот почему самые крупные походы русских войск ХVIII в. в Чечню осуществлялись именно через этот брод и ни разу не избежали тяжелого “урона” на оборонительной линии Качкалыка. Так, А.П. Берже отмечает, что конница Петра Великого в 1722 г. “сначала шла сухим путем вдоль Качкалыковского хребта и потерпела урон на реке Аксае” [8].

Особого внимания заслуживает двухсложный вариант рассматриваемого топонима – “Алты-Качалык”, вторая основная часть которого (как показано выше) означает “защитный завал”. Первая часть – “Алты” – вероятнее всего чеченское слово “хьалтIе” (“верх”), тогда все название местности звучало: “ХьалтIе – гIачалкха” (“верхний защитный завал”). На топонимической карте Чечни отмечен и другой пункт, носящий название “ГIачалкха”, – это ауховское (аккинское) селение, именуемое кумыками Ярык-Аух. Оно, кстати, тоже возникло на лесистом хребте водораздела р. Ямансу и Ярыксу. По характеру фортификационных особенностей места расположения обоих пунктов: ГIачалкха-дукъ (на водоразделе Мичик – нижняя Сунжа) и ГIачалкха (Ярыксу-Ямансу) – близки между собой. Они несомненно находились на общей для всей Чечни предгорной оборонительной линии, имевшей особо важное значение для всего Северо-Восточного Кавказа.

Малкинцы (мулкинцы)

Под малкинцами, скорее всего, фигурируют мулкинцы или мулкой. Мулкой – это “тайп” (“род”), который относится к родо-племенному союзу (тукхуму) чеченского народа – ЧIанти. Первые упоминания о них относятся к ХVI-ХVII вв.

К чеченской группе, по сведениям источников того времени, относились мичкизы, шубуты, мулки, Отчанская земля, тшанские люди, Индили (Индельская земля). В исследовании Е.Н. Кушевой [9] большинство из них легко увязывается с более поздними названиями чеченских обществ.

Мулкинские земли названы в списке “горских землиц”, приводимом в русских документах 1619 г. Они, по мнению Н.Г. Волковой, сопоставимы с чеченским обществом Мулкой, находившегося в верховьях р. Чанты-Аргун. Название этого общества в форме Мылкыц упоминает еще один русский документ, датируемый 1629 г. [1, с. 147].

Этот документ, в котором рассказывается о поездке стрельца Савельева из городка Терки в горы к “черкасам”, в земли калканов и мылкыцев, т.е. мулкинцев, или малкинцев, для покупки свинца [1, с. 155].

Исследовательница Е.Н. Кушева указывает отличительную особенность общности “мулкой” (как и в случае с “мержой”). Отмечая, что известен ряд тайповых названий, которые оканчиваются на “ой”, среди которых находим такое, как мулкой, которое надо сопоставить с названием “горской землицы “Мулки”. Здесь понятие “землица”, по ее мнению, очевидно означает “тайп, занимавший небольшую территорию”. На карте наиба Шамиля Мулкой тоже показаны как поселение [9, с. 77].

Общество “мулкой” (в чеченской транскрипции “мулкъой”. – Авт.) граничит на западе с Пешха, на севере – с Хьорсана, которая позднее была заселена выходцами общества Мулкъа, на востоке с ЧIуо и на юге с ЧIуо и ТIерла (бассейн Мулкъой эрк – левый приток реки Аргун; в чеченском звучании “Аргун-Орга”. – Авт.). В основу названия Мулкъа и этнонима Мулкъой, по мнению А.Сулейманова, вероятно, легло мулк – “общественно-управляемые земли”. Духовным центром своим жители Мулкъа считали ГIезир-Кхелли [6, ч. 1, с. 73].

В силу того обстоятельства, что “малкинцы”, или “мулкинцы” квалифицируются исследователями и осознаются чеченцами, как тайп (род), хотелось привести несколько общественно-обязательных принципов, устанавливаемых правовым институтом тайпизма для сородичей и обществ (всего их, по определению М. Мамакаева, шестнадцать. – Авт.).

Итак, выборочно: 1. Единство и незыблемость тайповых отношений для каждого сородича тайпа.

2. Право на общинное землевладение. Еще в начале ХVIII в. в горах Чечни мы находим пахотные земли, как правило, в общем владении всем родом. Но вскоре происходит раздел земли между отдельными семьями.

4. Безусловное запрещение брака между членами одного тайпа. Из всех тайповых обычаев наиболее прочно держалось запрещение брака внутри тайпа, оно продолжает держаться относительно крепко и сейчас. Родственница по отцовской линии 10-15 поколений и более считается сестрой любого члена тайпа, тогда как самый близкий родственник по материнской линии – сама мать и та не является однотайповцем. Отдельные смельчаки, ставшие из-за любви на путь нарушения, преследовались общественным мнением не только данного тайпа, но и всех тайпов.

7. Каждый тайп имел свой совет старейшин (тайпанан кхел). Его решение было обязательным для всех сородичей данного тайпа.

13. Каждый тайп имеет свое определенное имя, полученное им от своего предполагаемого родоначальника. Оно принадлежит исключительно ему одному. Тайп занимает особую территорию и имеет свою тайповую гору, например Тумсой лам, Беной лам и т.д. (лам – по-чеченски “гора”). Тайпу принадлежит и тайповая башня, возведенная его родоначальником [10].

Мержойцы

Мержойцы – мержой, тайп, входящий в эрштхоевский (орстхоевский) тукхум. В русских документах ХVII столетия наряду с другими “горскими землицами” встречается название общества Мерези, которое Е.Н. Кушевой убедительно сопоставляется с именем Мереджой – обществом, встречающимся в литературе XIX в. и, по ее мнению, чеченским [9, с. 73].

По сведениям А. Сулейманова, эрштхой, орстхой – чеченское общество, оно обитало в бассейне р. Эс-хи (Iавс–хи) и Фарта (Марта), граничило в горах на юге и западе с ингуш­скими шахьарами (“поселениями”. – Авт.), на востоке – с чеченскими обществами Галай и Ялхара, на плоскости территория эрстхойцев (орстхойцев) уходила за р. Сунжу. В общество Эрстхой (Орстхой) входили следующие некъий (тайповые подразделения) и гары: ЦIечой, Мержой, Хьавхьарой, Ферг-некъе, Белхарой, Оьрга-некъе, Iалха-некъе, Велха-некъе, Мужахой, Булгуча-некъе, Буока-некъе, Гандалой, Мужганой, Галай [6, ч. 1, с. 13].

Микротопонимия Мержа собственно состоит из Дак-бух, Далг-бух, ЦIечу-Эхкие, Дехьа-ГериетIа, Хьайхьане, Къулне. Одна из трактовок названия “мержой” восходит к миерж-боссие (миердж-боссие) “мержа склон”, т.е. “склон на внешней стороне”. В некоторых говорах “мараш”, “мараж” обозначает “лес”, “роща” [6, ч.1, с. 24]. Поэтому небезосновательны доводы некоторых чеченских ученых, которые возводят чеченское приветствие “марша вохийла” (“Приходи свободным”) к “мараш” – “лес”, т.е. буквально “приходи из леса”, таким образом высказывалось пожелание, чтобы человек имел максимальную безопасность, а он ее мог иметь в густых лесах, которыми тогда была богата Ичкерия.

Некоторые исследователи отмечают особенности образования “мержой”. Его можно сопоставить с названием “горской землицы” Мерези. “Здесь понятие “землица”, – отмечает Е.Н.Кушева, – очевидно, означает тайп, занимавший небольшую территорию. На карте наиба Шамиля Мулкой и Мержой показаны как два поселения”. В то же время такие понятия, как “Шибутцкая земля” или “землица” выступают с иным содержанием. “В ней документы перечисляют ряд кабаков-поселений; по сведениям 1650-х годов, шибутяне могли выставить 1 тыс. ратных людей. Очевидно, Шибутская землица включала население не одного, а нескольких тайпов, и к ней можно применить понятие родо-племенной группы” [9, с. 77-78]. Действительно, если Шатой (Шибут) является союзом родов (тукхумом), то Мержой просто остается родом (тайпом).

И еще один нюанс. Сами орстхоевцы и аккинцы объединяют под именем орстхой четыре подразделения: собственно орстхой, аккий, мержой и цечой. “Мы все орстхой из Акки”, – говорят представители этих групп [1, с. 16].

Мичиковцы (мичкизы, мицдшеги)

Это одно из наиболее распространенных в прошлом (с ХV-ХVI вв.) названий чеченцев. Вероятнее всего, оно имеет даге­станское происхождение (в кумыкском языке – мычыгъышлы, в даргинском – мичихичлан). Топоним Мычыгъыш (равнозначный топониму Чечня), от которого и происходит мычыгъышлы, отмечен в известной средневековой хронике Тарихи-Дербент-наме. Русский вариант этнонима мичиковцы широко представлен с ХVI в. в официальных документах российской администрации, хотя последняя в разные периоды вкладывала в него качественно различное содержание. Кумыки делили мичиковцев на две группы: мичкизы и ичари мичкизы. Второе, двухсложное название означало “внутренние, т.е. горные или дальние мичкизы” [4, с. 175; 8, с. 107].

К началу ХIХ в., когда этноним чеченцы приобрел всеобщую известность, название “мичиковцы” закрепилось за населением группы аулов, расположенных компактно в бассейне р. Мичик, южнее Качкалыковского хребта.

Ококи

Варианты данного этнонима: окуки, окучане, окочане, окохи. Топонимы, производные от рассматриваемого этнонима: Окоцкая, Охотская, Окотская земля, Окоцкая слобода города Терки. Хронологические рамки функционирования этнонима ококи: 60-90-е гг. ХVI-ХVII вв. И он встречается только в русских официальных документах указанного отрезка времени. Эти документы не дают никакого основания каким-то образом связывать ококов с аккинцами верховьев р. Гехи и Фортанги, хотя это и стало традиционной нормой. Аккинцы указанного района (западной окраины высокогорной Чечни) в русских документах ХVI-ХVII вв. не зафиксированы [11], хотя они и входят в этническое сообщество аккинцы – ауховцы – ококи.

Традиция считать ауховцев (самоназвание: аккинцы, аьккхий) Хасав-Юртовского района выходцами из высокогорного Акки не имеет под собой основания. Она исходит из слабо аргументированной идеи, согласно которой все этнические группы вайнахских народов (чеченцев, ингушей, бацбийцев) во все времена жили только в горах, от Дарьяла на западе до Андийского хребта на востоке. Но на сегодняшнем уровне исторических знаний становится очевидным, что вайнахи на протяжении тысячелетий периодически испытывали миграционные процессы различного характера, ориентированные, в основном, в двух направлениях: на север и юг от исходной базы – предгорий Центрального и Северо-Восточного Кавказа. Ареал южного направления составляли горы, а северного – степи Кумско-Терско-Сулакского междуречий. В результате столь активных миграционных потоков один лишь аккинский этнос оказался разбросанным по многим районам всей территории обитания вайнахов: в Ингушетии и Карабулаке на северо-западе, в равнинных районах Восточной Чечни и даже в отдельных уголках густозаселенного общества Нохч-Мохк.

Традиционно отождествляя ококов ХVI–ХVII вв. с ауховцами, историки не только суживали общий ареал локализации сообщества аккинцы – ауховцы – ококи, но и искажали динамику расселения данного этноса.

Центром ареала расселения собственно ококов (окуков) был аул Окух на р. Мичик в северных предгорьях общества Нохч –Мохк. Установив тесные политические отношения с предводителями (“мурзами”) Окуха в 60-х гг. ХVI в., воеводы русского города Терки назвали своих новых знакомцев ококами (окучанами), исходя из названия их главного политическолго центра – Окуха. Последний с ХVIII в., когда топонимия Чечни стала оформляться с применением тюркоязычных “юрт” и “аул”, получил имя Оку-Юрт или Аку-Юрт. В бассейне р. Мичик кроме аула Окух были и другие окоцкие поселения (например, Индили, Гинжал-Хан, Ботай и др.). Такие же окуцкие поселения (кабаки) отмечены в ближайшей горной зоне Нохч-Мохка, которые в ХVIII в. влились в Беноевское, Зандакское, Цонтороевское и Гардалинское общества. И в бассейне р. Мичик, и в горной зоне Нохч-Мохка к ХVIII в. ококи (самоназвание – окий) составили свои тайповые подразделения – некъий, включившись в структуры Беноевского, Зандаковского, Цонтароевского и Гардалинского тайпов [12].

После окончательного слияния ококов с нохчмохкойцами российская администрация в ХVIII в., естественно, отказалась от использования этнонима ококи (окуки, окучане и др.).

Чантинцы

Чантинцы – чанти, один из девяти тукхумов, родо-племенных союзов, входящих в структуру чеченского народа. Первые упоминания о чантинцах в русских источниках восходят к началу ХVII в., где они выступают под названием “Отчанская земля” в реестре документов, связанных с русскими и грузинскими посольствами, чей путь пролегал через эти земли. “…Среди доживших до ХХ в. топографических и племенных обозначений, – указывает Е.Н.Кушева, – находим ряд названий, которые можно отождествить с терминами, переданными нам русскими документами ХVI – ХVII вв. Одна их группа – Мичкизы, Шубуты, Мерези, Мулки, Отчанская земля, Тшанские люди – ведет к Чечне. Среди названий чеченских родо-племенных образований или, по терминологии русских описаний ХIХ в. “обществ”, ...известны общества Мичикич, Шубут, Мереджой, Мулкой, Шато, Чантин­ская фамилия…” [9, с. 63-64].

У Н.Г.Волковой читаем: “Из западноевропейских авторов ХVIII столетия наиболее полные сведения о названиях чеченских обществ и селений содержатся в труде Гюльденштедта... Некоторые из упоминаемых им названий известны в документах ХVI-ХVII вв. (Шубут, Чанти), другие – их большинство – в западноевропейских источниках упомянуты впервые: Майсты, Шалха, Качкалык и др.” [1, с. 150].

Упоминание о чантинцах возможно впервые встречается в одной из челобитных так называемых окоцких служилых людей Терского города. Так, в 1621 г. посольство “служилых” людей было отправлено среди прочих и в Отчанскую землю. Е.Н.Кушева обоснованно относит название “Отчанская землица” к названию чеченского родо-племенного союза “Чанти” [9, с. 63-64]. “Название реки Чанты-Аргун, так же, как название р.Чанты-ахк, горы Чанты-барц, связано с Чантинской чеченской фамилией – очевидно, Отчанской землей документа 1621 г.” [9, с. 73].

По А.С. Сулейманову, общество ЧIанта (ЧIантий) граничит на юге с Хьачара, на востоке с Шикъара, на севере с Зумса и ЧIиннах, на западе с обществом Дишни, лежит в бассейне р. Доьрахойн эрк, берущей начало в местечке Кхаъ куьртий и текущей с юго-запада на северо-восток правее притока Чаьнтий Орга (Чанта-Аргун). В основу этнонима ЧIанта, возможно, легло чIана, имеющее значение “отходничество”, которое имеет целью заработать зерно: место, куда приезжают отходники, место, откуда поступает зерно, хлебные продукты. Но чIанта, чIана может обозначать и “голое место со скудной растительностью”, “дерево, лишенное листьев”. Одновременно ЧIанта перекликается с ЧIантио (селение в ЦIово-Тушетии Грузии), напоминает (лакский) ЧIанти – “склон, висок”, (груз.) Чкъанта – “осока”. Долгое время общество ЧIанта играло ведущую роль в общественной жизни во всем Аргунском ущелье. Только этим можно объяснить то обстоятельство, что р. Аргун носит название ЧIантий Орга. Своим духовным центром чIантинцы считали селение Итон-Кхелли [6, ч. 1, с. 119-120].

Родо-племенной союз (тукхум) Чанти состоит из восьми родов (тайпов).Каждый из них имеет помимо общеплеменного сознания и свое родовое самосознание. Поэтому возник своего рода казус. Иногда среди других чеченских тукхумов чантинцами считают только тех, кто непосредственно проживает вокруг вышеупомянутого духовного центра Чанти – Итум-Кали (Итон-Кхелли), а остальные тайпы, например, дишни или мулкой, как бы воспринимаются обособленно, хотя и они являются представителями одного тукхума чеченского народа – Чанти.

Литература

1. Волкова Н.Г. Этнонимы и племенные названия Северного Кавказа. М., 1973. С.151.

2. Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1873. Т.1.

3. Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа из путешествия ак. И.А. Гильденштедта через всю Россию и Кавказ в 1770-73 гг. СПб., 1809.

4. Броневский С. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. М., 1823. С. 175-176.

5. ЦГА РД, ф.133, оп.4, д.7, л. 12-16. Отчет ген. Пулло.

6. Сулейманов А.С. Топонимия Чечено-Ингушетии: Ч. 1. Горная Чечня. Грозный, 1976; Ч. 2. Горная Ингушетия (юго-западная часть). Горная Чечня (центральная и юго-восточная части). Грозный, 1978; Ч. 3. Предгорная равнина Чечено-Ингушетии. Грозный, 1980.

7. Арсаханов И.А. Аккинский диалект в системе чечено-ингушского языка. Грозный, 1959. С. 174.

8. Берже А.П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859. С. 105.

9. Кушева Е.Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией (вторая половина ХVI–30-е годы ХVII века). М., 1963.

10. Мамакаев М. Чеченский тайп (род) и процесс его разложения. Грозный, 1962. С. 16-18.

11. Кушева Е.Н. Русско-чеченские отношения: Сб. док. М., 1997. С. 261.

12. Виноградов В.Б., Умаров С.Ц. О некоторых вайнахских этнонимах // Историческая этнография. Вып. III. Л., 1985. С. 59.

С.Ц. Умаров,
к.и.н., зав. отделом Национального
музея Чеченской Республики Ичкерия,

С.-Э.С. Бадаев,
зам. директора по науке
этого же музея

10 января 1999 г.

2

К ИСТОРИИ ПОЛИТИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ ДАГЕСТАНА И ГРУЗИИ

М.Р. Гасанов

Связи дагестанского населения с грузинским восходят к глубокой древно­сти. С возникновением Кавказской Албании они усилились [1]. В этот период Картлия (Иберия) являлась значительным государственным образованием. Она включала в себя не только всю территорию современной Восточной Грузии, но и подчиненные своему влиянию части Кавказского хребта, граничащие с Восточно-Грузинской низменностью, и часть соседней Албании, населенной древнедагестанскими племенами [2]. Связи с нагорными областями имели важное значение для сохранения политической независимости Картлий­ского царства [3].

Северокавказские горцы, в том числе дагестанские, представляли внушительную военную силу на Кавказе. Связи дагестанского и грузинского народов крепли и в борьбе против римлян. Иберы и албаны оказали решительное сопротивление полководцу римлян Помпею, преследовавшему понтийского царя Митридата [4]. Совместная борьба народов Кавказа за независимость против римских завоевателей имела важное значение, внесла значительный вклад в дело разгрома общего врага [5].

Начиная с III-IV вв. н.э. дагестано-грузинские политические связи, по сравнению с предыдущим периодом, несколько ослабли, но не прекратились. Внутриполитические и внешнеполитические успехи Картлийского царства, как и прежде, во многом зависели от контактов Иберии с горцами Дагестана. В свою очередь, грузинские правители, распространяя в этот период христианскую религию, хотели усилить свое влияние на горцев Дагестана.

Следует подчеркнуть, что распространение христианской религии явилось важным этапом в развитии дагестано-грузинских взаимоотношений. Если очагами распространения этой религии на юге Дагестана являлись Албания и Армения, то подобную же роль на западе его играла Грузия.

Распространение христианства было связано с политическими задачами грузинских царей и дагестанских правителей. Для картлийских правителей речь шла о весьма важном, имеющем государственное значение деле: о ликвидации независимости горцев, о подчинении их; правителям же Дагестана религия была нужна как средство подчинения народных масс и укрепления своей политической власти. Процесс распространения христианской религии в Дагестане не был мирным. Он вызвал ожесточенное сопротивление со стороны горцев, поэтому обращение населения в христианство затянулось надолго.

В VII-VIII вв. грузинские правители не­однократно пытались распространить свое влияние на западнодагестанское население, и им это время от времени удавалось [6]. О тесных политических связях народов Дагестана и Грузии свидетельствует вхождение отдельных частей этих государственных образований в одно и то же владение. Исследователи полагают, что в царство Эрети входил юго-западный район Дагестана [6, с. 187; 7].

К этому же периоду относится активная миссионерская деятельность грузинских церковников, направленная на распространение христианской религии в Дагестане, в частности в его западных районах [3, с. 130].

В IХ–Х вв., в тяжелый период, связанный с феодальной раздробленностью и нашествиями сельджуков, царем Грузии становится Давид, который поднял народы Кавказа на борьбу против иноземных завоевателей –сельджуков; он же за участие “леков наделил добром” [8].

В XI – начале XIII вв. Грузия, став сильной для своей эпохи страной, начала освобождать земли, захваченные сельджуками в Закавказье, на Северном Кавказе и в Малой Азии. Так, грузинские источники сообщают о пребывании в городе Дербенте сына Давида царя Дмитрия (Деметра) (1125-1156), целью которого также являлась организация борьбы против сельджуков [9]. Имеются свидетельства и о семейных связях грузинских правителей с дербентскими. В период правления царицы Тамары связи народов Дагестана с Грузией становятся еще более тесными.

Историческая обстановка на Кавказе в XI – начале XIII вв., укрепление грузинского царства благоприятствовали дальнейшему распространению христианства в западных районах Дагестана. Здесь обнаружено значительное количество христианских памятников. Наиболее хорошо сохранился храм Датуна.

В XIII–XIV вв. отношения народов Дагестана и Грузии развивались в сложной обстановке борьбы против татаро-монголов. Территория этих стран становится объектом захватнических войн между правителями Хулагидского государства и Золотой Орды. О значении совместных действий народов Кавказа против татаро-монголов видный французский буржуазный историк Вивьен де Сен-Мартен писал, что “союз кумыков, аланов, оссов, обезов (грузин), армян и брутаков послужил сопротивлению монголам” [10].

Народы Кавказа не успели оправиться от монгольских нашествий, как над ними нависла угроза со стороны Тимура, организовавшего грабительские походы на многие страны. За свою многовековую историю Дагестан и Грузия, как и другие кавказские области, не знали более жестокого врага, душителя народов, чем Тимур.

В XV–XVI вв. внутреннее положение Дагестана и Грузии характеризуется дальнейшим углублением феодальной раздробленно­сти. Грузия в это время представляла собой страну, раздробленную на ряд царств – Картлийское, Кахетинское, Имеретинское и княжеств – Самцхе и Саатабаго” [11].

В XVI в. борьба за влияние на Кавказе между крупными державами обострилась. Иран и Турция проводили политику натравливания одних народов на другие. Об этом свидетельствуют фирманы шахов, адресованные дагестанским феодалам. Так, в фирмане на имя цахурского правителя шах предлагает “предпринимать, сколько раз будет возможно, набег на кахетинскую Грузию, грабить ее и опустошать, как подобает вашему геройству, и доказать залог вашей преданности и приверженности, могущий обратить на Вас милостливое наше шахское внимание” [12]. На руку было иноземным завоевателям и то, что правители обособившихся грузинских земель жили лишь местными интересами и при случае готовы были нанести удар своему грузинскому соседу, очутившемуся в неблагоприятном положении [13]. В этот период отдельные дагестанские владетели совершали нападения и на Турцию. К военным столкновениям феодалов толкало стремление к обогащению и укреплению своих позиций, а также желание захватить и подчинить своей власти территорию соседей.

Вместе с тем следует отметить, что Грузия была заинтересована в мирных связях с Дагестаном, в развитии торговли, охране границ и перевальных дорог и т.д. Для укрепления связей владетели Дагестана и Грузии за­ключали династические браки. Кахетинский царь Леван обвенчался с дочерью шамхала [14]. Такие же связи с дагестанскими правителями продолжали поддерживать и потомки Левана. Дочери шамхала были замужем за сыновьями царя Александра [15; 16]. Определенную роль в развитии дагестано-грузин­ских отношений играло и то, что кахетинскими царями привлекались военные дружины из горцев Дагестана. В смежных с Грузией дагестанских аулах жили грузины и, наоборот, в грузинских селах жили представители даге­станских народов. Определенная часть грузин была захвачена во время набегов [17].

Отношения народов Дагестана и Грузии еще сильнее крепли в период борьбы против иноземных завоевателей, подвергавших эти земли грабежу и насилию [13, с. 112]. На основе глубокого изучения источников Э.М. Мамиствалишвили пишет: “В период, когда османская агрессия несла угрозу всем народам Кавказа, шамхал и остальные правители Дагестана в 1583 году вступили в союз с Грузией” [18].

Совместная борьба народов Дагестана и Грузии против иноземных завоевателей наиболее отчетливо проявилась в период нашествия иранского шаха Аббаса. В 1603 г. начался поход шаха на Кавказ, продолжавшийся в течение многих лет. Грузины, горцы Дагестана и другие народы Кавказа мужественно сопротивлялись. “Свободолюбивые горцы Дагестана в своей обильной естественными укреплениями стране, – пишет А.П. Новосельцев, – не только выдерживали наступление значительных армий завоевателей, но и наносили им жестокие ответные удары [13, с. 124]. Кызылбашам удалось подчинить отдельные области Закавказья, захватить восточную Грузию и часть Дагестана. Попавшие под власть шахского ига народы особенно тяжело страдали от политики выселения, проводимой шахом и получившей в истории название “Великий Сургун” [19]. Шах Аббас из одной только Кахетии вывел и переселил в Иран до 100 тыс. жителей [20].

Наступая в сторону Дербента, как пишет Н.Т.Накашидзе, “иранский шах заставил кумыкских владельцев Ильдара и Гирея подчиниться ему и принять участие в походе на Грузию” [21]. Узнав о том, что шах насильно заставлял Гирея выступить против Грузии, народные массы не только не послушались Гирея, но и выступили против него, и он вынужден был обратиться к шаху о спасении. Учитывая важное значение данного факта, приводим содержание документа: “Улукай (представитель кумыкского правителя Гирея. – М.Г.) был у шаха Баса (шах Аббас. – М.Г.) перед грузинским походом и кумыкской деи Гирей князь хотел шах Басу на Грузии помочь кумыкских людей полторы тысячи, да и сам деи Гирей хотел с ними итти. И кумык­ские деи люди ево, Гирея, не послушали, к шаху Басу на помочь воевать Грузинские земли не пошли. И Гирей де ныне едет к шах Басу вскоре сам, а хочет добити челом, чтоб его шах Бас велел пожаловать, от кумыцких людей оборонити, которые его не послушали на Грузинскую землю войною с ним не пошли” [22].

Шах Аббас хотел отомстить за это и совершить поход на кумыков. Однако осуществить свой замысел он не смог. Одной из причин являлось усиление антииранской борьбы в Грузии. Взбешенный Аббас собрал огромную армию и двинулся на Кахетию с намерением окончательно разорить этот край и истребить народ. Тысячи грузин, спасшиеся от карателей, бежали в горы и леса, прилегавшие к Дагестану [13, с. 127–128].

В 1623 г. в Грузии вспыхнуло крупное антииранское восстание, которое возглавил выдающийся грузинский полководец Георгий Саакадзе, прозванный Великим Моурави [14, с. 385]. Освободительная борьба грузинского народа под руководством Саакадзе против иранских завоевателей имела огромное значение не только для Грузии, но и для других народов Кавказа, в том числе и для дагестанских.

С целью покорения Дагестана и Грузии во второй половине ХVII в. иранские шахи совершили походы на эти области. И на этот раз народы сообща воевали с иноземными завоевателями. Когда шахский Иран готовил огромную армию для наказания Кахетии, восставшие дагестанские народы отвлекали от борьбы 15 тыс. иранских воинов [23].

На рубеже XVII и XVIII вв. Кавказ вновь стал ареной военных действий между Ираном и Турцией. С другой стороны на Кавказе столкнулись интересы России с захватническими планами Турции и Ирана. Борьба против общего агрессора объединила Россию и народы Кавказа. Россия стремилась обезопасить свои границы, расширить торговые пути и добыть свободу морских выходов при поддержке народов Закавказья.

В период правления Петра I была разработана обширная программа политических и экономических мероприятий по отношению к Кавказу. Учитывая растущие экономиче­ские связи со странами Востока, русское правительство проявляло заботу о расширении судоходства по Волге и Каспию. Как указывал К. Маркс, “ни одна великая нация не находилась в таком удалении от всех морей, в каком пребывала вначале империя Петра Великого” [24]. Россия вела войны со Швецией за Балтийское море, с Турцией за Азов­ское море и черноморское побережье. “Нам крайне нужда будет берегами по Каспийскому морю овладеть, понеже ... турок тут допустить нам невозможно”, – говорил Петр. Это обстоятельство определило тогда всю восточную политику России, направленную на обеспечение политических и торговых интересов русских помещиков и купцов.

Мероприятия России в отношении Кавказа находили благоприятную почву в Грузии, Дагестане, в других владениях Закавказья и Северного Кавказа. Здесь изо дня в день усиливалась русская внешнеполитиче­ская ориентация, в основе которой лежала тенденция к сближению с Россией в борьбе против иранской и турецкой экспансии. В такой сложной международной обстановке развивались дагестано-грузинские отношения.

В начале XVIII в. Грузия и чаcть территории Дагестана находились под гнетом турок и кызылбашей. Картлийские и кахетин­ские цари считались вассалами иранского шаха [25]. Они носили высший в сефевидской иерархии титул – вали-правители. Увеличение податного бремени, произвол и насилие со стороны шахских и местных властей вызвали законный протест трудящихся масс Грузии и Дагестана.

Первыми заволновались окраины, в том числе Южный Дагестан и прилегавшие к нему округа Грузии и Азербайджана. Эти выступления представляли для Ирана настоящую “лезгинскую опасность” [26]. Восстания против иранского владычества в этот период происходиди в Грузии, Армении и на других окраинах Сефевидской империи [27]. Правители османской Турции жадно смотрели на Закавказье. В сложившейся международной обстановке усилилось тяготение народов Кавказа к России. Обращение определенных слоев населения Закавказья и Северного Кавказа, в том числе Грузии и Дагестана, в начале XVIII в. к помощи Русского государства было вызвано исторической необходимостью.

Царь Картлии Вахтанг VI решительно стал на путь объединенных действий с Петром I. Весной 1722 г. Петр I с большим войском отправился в поход на юг. В августе того же года русские войска без боя заняли Дербент, в результате чего для них были открыты ворота в Закавказье. К Петру I в Дербент явились представители различных слоев населения Баку, Шемахи, Тифлиса, Еревана и других городов, с просьбами: о принятии в подданство России и прислать русские вой­ска. Вахтанг VI отправился в Ганджу. В письме к Петру I он сообщил, что прибыл туда для соединения своих отрядов с азербайджанскими и армянскими силами, 20-тысячное грузинское войско и сильные вспомогательные отряды армян и азербайджанцев готовились двинуться навстречу русским войскам, чтобы сообща выступить против турок и иранцев.

Весной 1723 г. Петр I отправил экспедицию на кавказское побережье Каспийского моря и занял город Баку. Согласно Петербургскому договору от 12 сентября 1723 г., шахское правительство уступило России приморские города с прилегающими территориями. И занятие русскими Баку, и заключение договора привели к еще большему обострению отношений между Турцией и Россией.

Крупные турецкие воинские силы в этом же году вторглись в Грузию, захватили Тифлис и намеревались двинуться на восток, чтобы овладеть всем Закавказьем. “Новое нашествие турецких войск принесло народам Закавказья огромные бедствия”, и варварские действия вынудили армян, грузин, азербайджанцев взяться за оружие и выступить против них” [28].

Объединенными усилиями народам Закавказья удалось нанести турецким войскам несколько серьезных поражений. Трудности войны в Закавказье, которые испытали турецкие войска в результате сопротивления местного населения их вторжению, вынудили султанское правительство отказаться от намерения захватить весь Кавказ. 24 июня 1724 г. в Константинополе был заключен договор между Россией и Турцией о разделе иранских владений на Кавказе. К России отошли прикаспийские владения; а господство Турции было признано в Грузии, Ширване, Гандже, Ереване, Карабахе и в небольшой части иранского Азербайджана.

Говоря о роли Дагестана в политических взаимоотношениях России и Грузии, следует отметить, что в результате похода Петра I на побережье Каспийского моря “явно оживились русско-закавказские, в том числе и русско-грузинские связи” [29]. В свою очередь, дальнейшее развитие получили дагестано-грузинские отношения: в Дагестане возникли грузинские поселения, были основаны церкви. В 1725 г. по просьбе супруги Вахтанга VI царицы Русудан в Дербенте поселили находившегося при ней в Астрахани архиерея Иоанна вместе с архимандритом и одиннадцатью служителями. В 1726 г. в Дербенте ими были основаны грузинская церковь и монастырь. А в 1735 г., по сведениям Иоанна, в числе прихожан этой церкви насчитывалось несколько сот грузин [30].

Народы Дагестана, Грузии и другие, попавшие под власть Турции, оказались в очень тяжелом положении. В истории Восточной Грузии начинается тяжелая эпоха господства турок, так называемое осмалоба (османство). В период турецкого нашествия участились набеги дагестанских феодалов на Картли. Согласно реестру 1731 г., Грузию разоряли “шамхал..., усмей, Андреевские владельцы, Агсай­ский владелец, Чачанцы, Балсунций, Боинакций, Кайтакций, Копатций, Ткабсарций” [31].

Грузия разорялась не только от набегов дагестанских феодальных владетелей, но и от междоусобной борьбы ее правителей. В борьбе друг с другом кахетинские тавады нередко использовали отряды дагестанских феодальных владетелей.

В истории народов Дагестана и Грузии в XVIII в. важное место занимала и борьба против иранских завоевателей. Надир-шах поставил целью “разорить до основания” города и крепости Дагестана, “дабы не оставить лезгинам никакого пристанища” [32]. Укрепившись в Дербенте, он совершал походы на земли дагестанских народов.

Одновременно Надир-шах отправился с походом на закавказские владения, в частности на Грузию. 6 октября 1735 г. он совершил торжественный въезд в Тифлис, и в Картлии устанавливается вместо “осмалоба” иранское господство “кызылбашоба”. Правителем Дагестана, Грузии, Армении и Азербайджана был назначен брат Надир-шаха Ибрагим. Планы Надира вызвали недовольство не только народных масс, но и феодалов и старшин. В разных владениях, союзах обществ раздались призывы к сопротивлению [29, с. 116]. В Дагестане разгоралось пламя общенародного восстания, которое смыкалось с непрекращающимися восстаниями против шаха в Грузии и Азербайджане [33].

Убийство Ибрагим-хана и волнения в Закавказье и в Дагестане заставили Надир-шаха предпринять в 1740 г. поход на Кавказ, который в литературе известен под названием дагестанского, и с целью наказания “лезгин”, не признававших его власть, и мести за смерть брата [34]. Надир-шах хорошо понимал значение покорения Дагестана в целях удержания за собой Грузии и Азербайджана. К тому же он опасался все усиливавшегося тяготения дагестанских народов, грузин и остальных народов Кавказа к России.

Летом 1741 г. во главе 150-тысячной армии Надир-шах прибыл в Шемаху. Оттуда он направил в Дагестан и Грузию несколько отрядов для подавления восстаний. Однако действия этих отрядов особого успеха не имели. Тогда шах в третий раз лично прибыл в Дагестан, чтобы усмирить горцев. Те оказывали отчаянное сопротивление персам. Борьба дагестанских горцев отвлекала персидских завоевателей от порабощения закавказских, в том числе и грузинского, народов.

В начале 1742 г. персидские завоеватели возобновили военные действия против даге­станских народов, а осенью Надир-шах начал свой решающий поход в Дагестан, который также завершился разгромом завоевателя. “Звезда Надира, – пишет А.П. Новосельцев, – закатилась в горах Дагестана” [29, с. 116–117]. Ободренные успехами дагестанцев, народы Закавказья выступили против иранских захватчиков. Восстания происходили в подвластных Ирану районах Грузии, Азербайджана, Армении. В Грузии в 1743 г. восстание возглавил Гиви Амилахвари. В 1745 г. даге­станские повстанцы разгромили иранские отряды под Дербентом. Борьба дагестанских горцев имела международное значение, поскольку она развеяла миф “о грозном” и “непобедимом” Надир-шахе, не дала иранским захватчикам утвердиться не только в Даге­стане и Грузии, но и других областях Кавказа.

Во 2-й половине XVIII – начале XIX вв. дагестано-грузинские взаимоотношения вновь развивались в условиях, когда султанская Турция и шахский Иран проводили политику натравливания одних кавказских народов на другие. Турция и Иран особенно усердствовали разжечь вражду между отдельными владетелями Дагестана и правителями Кахетии. С целью разобщения и натравливания одних народов на другие, турецкие и персидские завоеватели инспирировали выступления некоторых дагестанских феодалов против Грузии. Султанская Турция “непрестанно трудилась возбуждать на Грузию дагестанцев” [35].

С помощью Умма-хана Турция наметила обширный план нашествия на Грузию и другие районы Закавказья, и в 1785 г. он вторгся в Грузию с 25-тысячным войском. Одновременно выступили и турки. “Обеспокоенное русское командование послало гонца с письмом к дагестанским владельцам, в котором потребовало прекратить распри и распустить войска. Перед предводителями ополчения встала альтернатива либо склониться на сторону султана и выступить в Грузию на соединение с его войсками, ... либо склониться на сторону России” [27, с. 157]. После споров военачальников, не приведших к единому мнению, вопрос был поставлен перед всем ополчением. Присутствовавший при этом лазутчик свидетельствует: “Все войско единодушно объявило ответ, что выступить в Грузию на соединение с войсками султана не согласно, а просит его (Умма-хана) возвращения в свои дома”. Только из-за нежелания рядовых горцев ополченцы “не пошли, как приглашал их турецкий паша, к нему, а пошли в свои дома через Дербент”. Таким образом, простые горцы, составлявшие подавляющее большинство ополченцев, высказывавшиеся против выступления на соединение с войсками Турции, сыграли решающую роль в предотвращении похода на Грузию [27, с. 157]. Тем не менее, Умма-хан продолжал совершать походы на Грузию. Итогом этого явился договор Умма-хана с Ираклием II, согласно которому грузинский царь обязывался платить владетелю Аварии ежегодно 5 тыс. рублей.

В конце XVIII в. над Кавказом опять нависла угроза иранского нашествия. Ага-Мухаммед-хан проводил политику шантажа и запугивания народов. Подчинив себе южные ханства Азербайджана, он начал готовиться к нападению на Карабах и Грузию.

Нашествие Ага-Мухаммед-хана угрожало всему Кавказу. Не скрывая своих захватнических планов, после прихода к власти он открыто заявил о своем намерении покорить Кавказ. Свободолюбивые горцы Кавказа – грузины, азербайджанцы, армяне, дагестанцы и другие – повели самоотверженную борьбу с захватчиками. В начале сентября 1775 г. Ага-Мухаммед-хан с 35-тысячным войском уже находился на подступах к Тифлису. Когда иранский завоеватель напал на Грузию, дагестанские горцы встали на борьбу против общего врага Ага-Мухаммед-хана. После взятия Тифлиса и ограбления Грузии иранский завоеватель требовал покорности и от дагестан­ских владетелей. Завоевание Грузии сразу же вызвало тревогу у дагестанских ханов: шамхал тарковский, уцмий кайтагский, кадий табасаранский и другие единодушно отклонили требования иранского завоевателя о покорности.

Главнокомандующий русскими войсками на Кавказе генерал И.В. Гудович послал в Дагестан вахмистра Абдуллу Садыкова для изучения положения дел на месте в связи с угрозами Ага-Мухаммед-хана. Садыков доставил важные сведения о настроении дагестанских ханов. “Шамхал и его подвластные, – писал он, – весьма смущены взятием Тифлиса и тем, что Грузии не было подано помощи от России. Однако он намерен держаться твердо против Ага-Мухаммед-хана и послал своего сына Махтия для убеждения прочих дагестанских владельцев к отпору общими силами” [35, с. 263]. Народы Дагестана на опыте борьбы на протяжении столетий испытали все ужасы нашествий иранских и турецких завоевателей. Решительные выступления дагестанских горцев против Ага-Мухаммед-хана, их возмущение в связи с взятием Тифлиса и разорением Грузии объективно имели важное значение, способствовали ослаблению позиций Ирана в Грузии и освобождению грузинского народа от иранского владычества. В дальнейшем история Грузии и Дагестана была неразрывно связана с историей России.

Литература

1. Гасанов М.Р. Исторические связи Дагестана и Грузии. Махачкала, 1991.

2. Джавахишвили И.А. Основные историко-этнологические проблемы истории Грузии, Кавказа и Ближнего Востока древнейшей эпохи // ВДИ. 1939. №4. С. 30-48.

3. Меликишвили Г.А. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959.

4. Кавказ и Дон в произведениях античных авторов / Сост. В.Ф. Патракова, В.В. Черноус. Отв. ред. М.Р. Гасанов. Ростов н/Д, 1990.

5. Моммзен Т. История Рима. М., 1941. Т. 3. С. 109.

6. Папуашвили Т.Г. Царство ранов и кахов (VIII-XI вв.). Тбилиси, 1982. С. 288. На груз. яз.

7. Он же. Вопросы истории Эрети. Тбилиси, 1970. С. 107.

8. Картлис Цховреба. Тбилиси, 1955. Т. 1. С. 345. На груз. яз.

9. Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербента. X-XI вв. М., 1963. С. 222-223.

10. Сен-Мартен Вивьен де. Исторические записки по древней географии Кавказа / Пер. с фр. Тифлис, 1847. С. 145.

11. Бердзенишвили Н.А. Очерк из истории развития феодальных отношений в Грузии XIII-XIV вв. Тбилиси, 1938.

12. АКАК. Тифлис, 1867. Т. II. С. 1188.

13 Новосельцев А.П. Освободительная борьба народов Закавказья в ХVI-ХVII вв. // ВИ. 1969. № 9. С. 113.

14. Картлис Цховреба. Тбилиси, 1959. Т. 2. С. 353.

15. Броссе М. Переписка на иностранных языках грузинских царей с российскими государями от 1639 по 1770 гг. СПб., 1861.

16. Белокуров С.А. Сношения России с Кавказом. Вып. 1. 1578-1613 гг. М.,1889.

17. Кушева Е.Н. Народы Северного Кавказа и их связи с Россией. Вторая половина XVI–30-е годы XVII в. М., 1963. С. 50-51.

18. Мамиствалишвили Э.М. Внешнеполитические взаимоотношения Грузии во второй половине ХV в. и в ХVI в. Автореф. дис. ... д-ра ист. наук. Тбилиси, 1983. С. 25.

19. Рахмани А. “Тарих-и алам арай-и Аббаси” как источник по истории Азербайджана. Баку, 1960. С. 63.

20. История Ирана с древнейших времен до конца ХVIII в. Л., 1958. С. 277.

21. Накашидзе Н.Т. Грузино-русские политические отношения в первой половине ХVII в. Тбилиси, 1968. С. 70.

22. Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией. СПб., 1892. Т. II. С. 352-353.

23. Мухамед Тахир Вахид Казвини. О восстании в Дагестане в 1659-1660 гг. // Хрестоматия по истории СССР XVI-XVII вв. М., 1962. С. 685-686.

24. Маркс К. Секретная дипломатия ХVIII в. Цит. по кн.: Очерки истории СССР: Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в. М., 1954. С. 434.

25. Батратиони Д. История Грузии. Тбилиси, 1971. С. 152.

26. Маркова С.П. Россия, Закавказье и международные отношения в XVIII в. М., 1966. С. 103.

27. Гаджиев В.Г. Роль России в истории Дагестана. М., 1965. С. 101-102.

28. Новичек А.Д. История Турции.1. (XI-XIII вв.). Л., 1963. С. 198.

29. Новосельцев А.П. Георгиевский трактат 1783 года и его историческое значение // История СССР. 1983. № 4. С. 55.

30. Пайчадзе Г. К истории Грузинской колонии в Москве в XVII-XVIII веках. Тбилиси, 1982. С. 66-67.

31. Документы по взаимоотношениям Грузии с Северным Кавказом в XVIII в. Тбилиси, 1968. С. 116.

32. История о персидском шахе Тахмас Кулы-Хане / Пер. с фр. С.Решетова. СПб., 1762. С. 239.

33. Магомедов Р.М. Общественно-экономический и политический строй Дагестана в XVIII–нач. XIX в. Махачкала, 1957. С. 321.

34. Кишмишев С.О. Походы Надир-шаха в Герат, Кандагар, Индию и события в Персии после его смерти. Тифлис, 1889. С. 214.

35. Бутков П.Г. Материалы для новой истории Кавказа с 1722 по 1803 гг. СПб, 1869. Ч. III. С. 176.

16 февраля 1999 г.


4

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ГОРЦЕВ В ТУРЦИЮ:
НЕУЧТЕННЫЕ ДЕТАЛИ ТРАГЕДИИ И ПОДЛИННЫЕ ИНТЕРЕСЫ РОССИИ НА КАВКАЗЕ

В.А. Матвеев

Давно замечено, что идеи как формируют, так и разрушают государства. При этом, как правило, созидательные обусловлены ходом исторического развития, деструктивные – вырываются из его контекста. Именно такое развитие постепенно подвело Россию и Кавказ к необходимости единства. Это непростое геополитическое решение вырабатывалось целыми эпохами и особенно очевидным становилось с наступлением для Отечества внешних или внутренних экстремальных обстоятельств. Так, в годы первой мировой войны, когда на полях сражений русские воины и горские всадники подвергались смертельной опасности и, рискуя жизнью, приходили на выручку друг другу в острейших ситуациях, не раз восторженно констатировалось: “Наши! Кавказцы!” [1]. В этой проверенной временем формулировке заключалось и заключается до сих пор величие России и величие самих горцев.

Однако в длительном и предельно сложном процессе установления единства России и Кавказа происходила борьба противоречивых тенденций, сопровождавшаяся порой и их драматическим взаимодействием. Исключение же из динамики этого взаимодействия каких-либо деталей ведет неизбежно к искаженному восприятию прошлого. За счет этого возникает, по мнению публициста А. Зверева, возможность использования “истории в интересах той или иной разновидности национализма”, что в свою очередь выступает “важнейшим фактором” для появления этнополитических конфликтов, в том числе и в рассматриваемом регионе [2].

Влияние односторонних негативных знаний о прошлом на усиление “этнической субъектности” подтверждается также наблюдениями Л.Л. Хоперской [3]. На это обращалось внимание и на I съезде кавказоведов (Ростов н/Д, 27-28 августа 1999 г.).

Такие подходы допускались, как известно, в исторической науке и раньше, но теперь, после дискредитации прежних идеологических конструкций, обеспечивавших целостность страны, их все чаще стали целена­правленно использовать заинтересованные силы для подрыва позиций России на Кавказе. Под таким углом зрения “различные аспекты истории борьбы горцев”, судя по всему, достаточно активно стали разрабатывать и ведущие научные центры Запада и Ближнего Востока.

Показательным в этом отношении является Международный Шамилевский симпозиум, созванный в 1991 г. в Англии по инициативе Колледжа Святого Антония Оксфорд­ского университета и Центра азиатских исследований Лондонского университета. На нем были широко представлены специализирующиеся по проблеме школы не только Англии, но и США, Франции, Израиля и др., а также отечественные ученые, придерживающиеся соответствующей концептуальной ориентации. В дальнейшем, как заметил один из участников Г.Г. Гамзатов, “решения и рекомендации Оксфордской конференции послужили... основой для продолжения... разработок по шамилевской тематике и национально-освободительной борьбы кавказских горцев” [4, с. 7].

А в 1992 г. в Анкаре при непосредственном содействии турецких официальных кругов был организован весьма представительный конгресс тюркологов, для участия в котором получили приглашения также специалисты из российских автономий и бывших республик СССР. На этой встрече высказывалось, среди прочих, суждение и о том, что “обширное тюркское сообщество Туран на Кавказе и в Средней Азии должно объединиться под руководством Турции”. Для убедительности, в частности, выдвигалось “историческое обоснование”: Турция –традиционная “заступница горцев” [5]. В качестве доказательства приводилось явление мухаджирства, переселения горцев в пределы Османской империи, наметившееся при завершении Кавказской войны (1817-1864 гг.), и вина за которое якобы всецело возлагается на Россию.

В такой же тональности прошла научно-практическая конференция по данной проблеме в 1990 г. в Нальчике [6]. Эта версия впоследствии получила подкрепление в ряде отечественных изданий. Как считают, например, авторы книги “Гибель Черкесии” (1994 г.) – М.А. Керашев и др., в России до 1917 г. “национальный гнет... был весьма ощутимой стороной вселенского... угнетения”, что и предопределило в решающей мере стремление к столь массовому переселению [7]. И.Я. Куценко связывает его с обозначившейся в российской политике “в период завершения завоевания Кавказа... линией на геноцид горцев” [8].

Такую же характеристику мухаджирству дает и А.Х. Касумов, называя его “массовым изгнанием горцев... в пределы Османской империи” [9]. С.Г. Кудаева указывает на необходимость переосмысления “не только... причин..., способствовавших переселению”, но и сложившегося, по ее утверждению, в россий­ской исторической науке стереотипа “сугубо негативной оценки роли Турции в судьбе адыгского этноса” [10]. Даже такие авторитетные специалисты по теме, как Н.Я. Думанов [11] и Т.Х. Кумыков [12], несмотря на то, что их труды содержат огромное количество фактов и имеют обстоятельные архивные приложения, вступающие в прямое противоречие с изложенными выводами, продолжают, к сожалению, отстаивать представления, сформировавшиеся еще в 20-е годы [13; 10, с. 5].

Однако в современной отечественной историографии обозначилось в изучении явления мухаджирства и альтернативное направление, своеобразным отражением которого служит перспективная, на наш взгляд, научная разработка группы известных краснодарских ученых А.М. Авраменко, О.В. Матвеева, П.П. Матющенко и В.Н. Ратушняка “Россия и Кавказ в новейших исторических публикациях” (1995 г.). В ней отвергается наличие геноцида горцев на завершающем этапе Кавказской войны и после ее окончания и излагается иное понимание обстоятельств, влиявших на массовость переселений [14].

Положения упомянутой разработки послужили в какой-то мере концептуальными предпосылками и для написания данной статьи. Вместе с тем эта работа создавалась не только как проявление научной солидарности, но и как вполне самостоятельное, основанное на достижениях предшественников, исследование проблемы, односторонние интерпретации которой, как уже отмечалось, используются в том числе в целях подрыва геополитических позиций России на Кавказе. Опасность для государственной целостности таких интерпретаций особенно возрастает в наши дни, так как свои стратегические притязания на этот край, названный по меткому выражению Ю.А. Жданова “солнечным сплетением Евразии”, объявили многие страны, и в первую очередь США, Англия, Германия и Турция [15].

Преодоление односторонности намечалось в изучении данного явления и раньше. Яркий след в осмыслении его оставил, например, Г.А. Дзидзария, фундаментальный труд которого “Махаджирство и проблемы истории Абхазии XIX столетия” в свое время удостаивался премии и выдержал несколько изданий (1975, 1982 гг.) [16]. Однако это начинание, опиравшееся на добротную фактологическую основу, не было лишено существовавшей тогда теоретической заданности, и автор не решился на преодоление стеснявших его систематизацию идеологизированных схем. В дальнейшем негативистские представления обрели еще большую устойчивость и на современном этапе превратились даже в своего рода монополию на истину. Для ее прояснения обратимся, тем не менее, к рассмотрению существовавших реальностей и предопределявших их процессов.

На завершающем этапе Кавказской войны русским командованием, с одобрения вышестоящих правительственных инстанций, было признано необходимым для предотвращения дальнейшего кровопролития с обеих сторон и ускорения “окончательного покорения” края применить “важнейшую политическую меру”, предоставив возможность всем, кто пожелает, переселиться в единоверную Турцию [17]. При этом предполагалось, что “... гораздо выгоднее... дать добровольный исход всему недовольному туземному населению” и в российских пределах “... оставить только... тех покорных туземцев, которые были довольны своим настоящим положением” [12, с.93-94].

Один из инициаторов такого подхода генерал Н.И. Евдокимов дал по этому поводу следующее разъяснение: “Переселение непокорных горцев в Турцию, без сомнения, составляет важную государственную меру, способную окончить войну в кратчайший срок без большого напряжения с нашей стороны, но во всяком случае, я всегда смотрел на эту меру как на вспомогательное средство покорения Западного Кавказа, которое дает возможность не доводить горцев до отчаяния и открывает свободный выход тем из них, которые предпочитают скорее смерть, чем покорность русскому правительству” [18].

Тем самым, как намечалось первоначально, “... с выселением горцев, изъявивших на это желание, Кавказ избавлялся от населения... беспокойного ... и враждебного” и преодолевалось противодействие установлению российской юрисдикции в последних его районах. Для достижения этой цели остававшихся непокорными русские войска вытесняли с занимаемых в горах селений, и им предлагалось “...смотря по желанию, или уйти в Турцию, или переселиться на указанные... места...”, с предоставлением гарантий “устройства их быта” на более плодородных землях [17]. Принимаемые же решения горцы могли открыто обсудить на аульных сходах [19].

В реализации замысла, судя по всему, не учитывалась степень влияния совпадавшей по времени провокационной агитации эмиссаров турецкого султана, привлекавших заманчивыми обещаниями “всех правоверных к переселению в пределы своей империи” [17]. Среди горцев через мусульманское духовенство распространялись тайные прокламации с настойчивым приглашением “идти в Турцию, где для них устраивается Оттоманским правительством самый щедрый прием и где им будет жить несравненно лучше...” [12, с.93-94].

Несмотря на то, что было известно о его намерениях создать из них “ударную силу” против сопредельных христианских народов, и, главным образом, самой России, власти на местах на начальной стадии не придали серьезного значения этой агитации и недооценили опасности широкого исхода [13, с. 32; 17]. Тем не менее позиция мусульманского духовенства, боявшегося потерять свои привилегии в православной стране, в сочетании с турецкой пропагандой, делавшей ставку на “тяготение к ... султану, как представителю правоверных” [19, д. 1226, л. 56], оказалась немаловажной в формировании явления “мухаджирства”. Мусульманское духвенство также увлекало горцев и своей склонностью к переселению [14, с.16].

Кроме того, на движение в не меньшей степени оказывали влияние и другие неучтенные факторы. Настроенность на переселение усиливало, например, введение новых государственных повинностей, неизвестных ранее коренным народам, что порождало в их среде недовольство. Особую роль при этом играли распространявшиеся различного рода слухи и прежде всего – о возможном привлечении горцев на основе закона к воинской службе, становившейся в России как раз в тот период всеобщей [17]. Причем наибольшую обеспокоенность вызывали условия ее несения, несовместимые якобы “с требованиями мусульманской религии”.

Среди распускавшихся слухов, видимо не без преднамеренности, культивировались и опасения об установлении “... стеснительной будто бы для правоверных организации мусульманского духовенства...”, об обременении населения “... налогами на постройку школ, мечетей, хлебных магазинов, горских судов...” и другие нужды (по аналогии с повинностями, которые несли русские общины), о лишении “... обществ права свободы выборов кадиев и сельских мулл, так как начальство, по мнению горцев, утверждает не тех, кого избирает общество, а кого само желает” [19, оп. 1, д. 5299, л. 22].

Немалую тревогу у горцев вызывали и попытки расширения сферы исповедания христианства, рассматривавшегося в управленческих кругах в качестве предпочтительного средства в цивилизационном противостоянии враждебному исламскому миру и существенного препятствия для реализации соответствующих турецких интересов в регионе [17]. Такую же реакцию поначалу вызывало и открытие русских школ грамотности, воспринимавшихся сквозь призму сохранявшейся фанатичности как “... посягательство на ослабление... языка, и, вместе с тем... религиозных чувств...” [19, д. 1229].

Следует отметить, что не все жители аулов разделяли мнение переселявшихся. В таких случаях для вовлечения нередко использовался авторитет народных собраний и родовых общественных традиций [11, с. 28]. Размах переселения обуславливался и стремлением привилегированных сословий горцев сохранить свои феодальные права на крестьян и забрать их в Турцию, где крепостнические порядки еще прочно удерживались, тогда как в России они были отменены реформой 1861 г. [20], что также необходимо принимать во внимание при выявлении истоков разыгравшейся трагедии. Оказывали влияние на ее разрастание и переселившиеся родственники, а также иные не зависевшие от местных и центральных властей обстоятельства [19, д. 1229]. В силу этого огромное количество горцев выселялось, как заметил Я. Абрамов, многие годы занимавшийся на рубеже XIX–XX вв. изучением данного вопроса, “без ведома русского правительства” [21].

Несмотря на это переселявшимся оказывалась помощь. Еще в 1857 г. начальник штаба Кавказского корпуса Д.А. Милютин в донесении военному министру предельно четко изложил представления офицерского корпуса на этот счет: “... обязанности к человеческому роду требуют, чтобы мы заблаговременно приняли меры для обеспечения существования даже и враждебных нам племен, которых по государственной надобности вытесняем из их земель”. На оказании помощи переселявшимся в Турцию горцам настаивали и другие представители высшего командования русской армии, действовавшей на Кавказе [12, с.24; 22].

Для организации помощи были созданы специальные комиссии, с возложением на них обязанностей “вникать во все нужды переселенцев”, помогать им в более выгодной “продаже имущества, которое они не могут взять на пароходы”, смотреть, чтобы “судохозяева их не притесняли”. Комиссии следили даже за тем, чтобы “суда из-за своекорыстных расчетов владельцев излишне не перегружались и тем не развивали между ними смертности во время переезда”. Благодаря поддержке русских властей, горцы стали продавать имущество по довольно выгодной цене. Наиболее нуждающимся из них на переселение выдавались от российской казны пособия: лицам среднего достатка как дополнения “к их собственным средствам”, малоимущие перевозились полностью на выделенные средства от казны. При этом в первую очередь они предоставлялись “беднейшим многодетным семьям”. Переселенцам заготавливались, кроме того, одежда и провиант. За свой счет отправлялись только состоятельные [12, с.15, 34, 99-100].

Таким образом, переселение горцев в Турцию осуществлялось в немалой степени и за счет средств, выделенных российской казной. Выходившим с покорностью под русское покровительство горцам также предоставлялась материальная поддержка, для чего целенаправленно “ассигновывались средства на вспомоществление, ... заготавливался провиант для прокормления их во время зимы” [12, с.24-25, 39, 106]. К слову, такая помощь государством не оказывалась русским переселенцам, например духоборам и другим сектантам, выезжавшим за рубеж вследствие нежелания подчиниться все тому же закону о всеобщей воинской повинности, который на них, в отличие от мусульманских народов, в действительности распространялся и по отношению к ним власти не хотели идти ни на какие уступки [23]. Заселявшим край незначительные пособия от казны стали выделяться лишь в начале XX в., преимущественно в период столыпинских аграрных преобразований, и то “сугубо при водворении” и далеко не во всех случаях. В дальнейшем они могли полагаться только на свои силы [19, ф. 468, оп. 2, д. 164, л. 3].

Официальное разрешение на эмиграцию горцам, не хотевшим принимать российское подданство и сделавшим в пользу ее добровольный выбор, последовало в 1862 г., но уже к 1865 г. она приняла вопреки тому, что ожидалось массовые, не предвиденные размеры [24]. Столкнувшись с этим, представители русской администрации на Кавказе практически сразу стали предпринимать усилия остановить выселение. Так, секретным предписанием от 30 марта начальник Кабардинского округа возложил обязанность на управляющих участков “строго следить... за людьми, которые распространяют слухи в народе, будто бы начальство разрешило всем туземцам переселиться в Турцию. Слухи эти ...приняли постепенно такие размеры, что бессознательно воспламенили большую часть народа желанием оставить родину и переселиться в пределы Турецкой империи” [11, с.26].

А в рапорте начальнику Терской области 4 мая от одного из начальников округов напрямую предлагалось с тревогой за то, что распускаемые “разные неосновательные толки” могут “вовлечь легковерных жителей в ошибку и разорения, удалить ведущих агитацию за переселение в Турцию лиц”. По предположению составителя рапорта, это явится “самым лучшим средством к успокоению народонаселения” [11, с. 26]. Русские чиновники, осуществлявшие управление на местах, выезжали в аулы и “при общем сборе увещевали ясными доводами народ оставить намерение перейти в Турцию” и даже “строго объявили, что жители, которые будут продавать свое имущество, подвергнутся наказанию”. С горскими обществами для прекращения переселения подписывались и специальные приговоры, которые должны были выполнять, по мнению властей, сдерживающие функции [11, с.28].

В служебной переписке того времени неоднократно выражалось глубокое сожаление о том, что “мирное трудолюбивое население” покидает пределы России. Во взглядах на ситуацию господствовала точка зрения, что страна не сможет очень долго освоить край людскими ресурсами и такой исход не отвечает ее государственным интересам. Существовавшие противоположные представления в среде тех, от кого зависела судьба края, о том, что “ненужно жалеть об уходе, ... ущерба от него... не будет”, как видно из изложенных фактов, не являлись определяющими в российской политике. Поборники таких настроений, как правило, снимались с должностей и понижались в званиях. В 1867 г. эмиграция горцев в Турцию была в России запрещена и разрешена “частным порядком, в отдельных исключительных случаях” [17, д. 1277].

В этом же году произошла и продажа Аляски “сроком на 99 лет” [25]. Такое совпадение по времени вряд ли случайно. Судя по всему события на Кавказе и продажа Аляски имели взаимосвязь. Вызвана эта продажа была прежде всего всего той же неуверенностью в возможности России “освоить окраины”. В этом отношении выселение горцев обернулось для империи в добавок ко всему территориальными потерями и относится, безусловно, к числу крупнейших геополитических неудач. При оценке последствий во внимание должно приниматься и то, что часть мухаджиров, как уже указывалось, в дальнейшем использовалась во враждебных для России целях, в том числе и на Балканах. Установленные для “исключительных случаев” законодательные препятствия не смогли, к сожалению, как и другие меры, сдержать выселение [17, л. 87 об.].

В приказе по Кабардинскому округу от 10 октября 1869 г. этому давалось следующее объяснение: “Существовавшие до сего частные разрешения на переселение в Турцию возбудили, по-видимому, в населении надежды, что каждый сможет воспользоваться таковым..., а это повлекло за собою... упадок... в хозяйстве” и стало “неблагоприятно влиять на благосостояние населения”. По этой причине “высшее начальство сочло нужным... воспретить... переселение в Турцию под каким бы то ни было предлогом”. По приказу, например, начальника Терской области начальники участков сделали “объезд по аулам и в каждом из них при полном сборе аульного общества” объявили, что впредь “никто не может рассчитывать на получение разрешения на переселение в Турцию, и никакие просьбы о том принимаемы не будут”. Местные власти предпринимали и другие попытки “привести население к утверждению, что нельзя ожидать добра от переселения” [11, с.86-87, 96].

В Дагестанской области до 1873 г. даже для “исключительных случаев” была установлена особая норма численности переселенцев, которым “дозволялось выселяться легальным образом” [23, с.10]. Отмена ее произошла только после того, как стало очевидным, что движение не примет массового характера. В Кубанской области, чтобы закрепить горцев “на местах ...настоящего поселения”, предоставлялись некоторые льготы, а инициатива в их предоставлении исходила и от казачьих офицеров. Так, атаман Баталпашинского отдела Братков, опасаясь, что “все горцы уйдут в Турцию”, 1 декабря 1888 г. писал наместнику Кавказа “о безусловной необходимости остановить ...их”, и, в частности, разрешить для достижения этой цели бесплатное пользование пастбищными полянами Нагорной полосы “и, по возможности, остающимся предоставить другие материальные выгоды” [26].

В ряде случаев, как уже упоминалось, для остановки переселения использовались и “меры строгости”, но они сводились чаще всего лишь к ограничениям и затруднениям при выдаче разрешений. Представители русской власти задействовали для этой цели и “силу местных обычаев”, обращаясь с воззваниями “...к почетным представителям гор­ских племен, убеждая их повлиять... на настроенность масс”. В рекомендациях атаманам отделов и начальникам округов указывалось на важность обращений “... к чувству чести и совести горского населения”, так как они нередко давали положительные результаты. О том, что “... горцы... подчиняются воздействию администрации...”, свидетельствовало вместе с тем “...значительное уменьшение числа преступлений и возникновение в аулах русских школ грамоты...” [19, л. 21-об].

Однако, как не раз отмечалось с сожалением управлениями всех уровней, “население не совсем доверяет нашей заботливости, ... местному начальству и его намерениям ... обратить горцев на путь мирного, честного труда..., идти навстречу их нуждам” [19, оп. 1, д. 5299, л. 21-об]. Это доверие существенно подрывалось и пропагандой турецкой агентуры, поддерживавшей стремления к переселению в пределы Османской империи и тайно распространявшей соответствующие “агитационные идеи, поселяя между народом разные неудовольствия на действия местного начальства, старающегося подавить движение их в Турцию” [19, оп. 1, д. 215, л. 15].

Вследствие этого остановить переселение, несмотря на предпринимавшиеся усилия, полностью не удавалось, продолжалось оно еще и в 90-е годы XIX в. [17, л.87; 23, л.23]. В 1899 г. в Министерстве внутренних дел было образовано особое совещание для обсуждения новых мер, которые “надлежало бы принять против указанного ненормального явления” и для “выработки правил, долженствующих служить к руководству при заявлении русско-подданными из мусульман желания навсегда переселиться в Турцию” [27].

Но в данном вопросе существовало обстоятельство, не подлежавшее каким-либо изменениям, что так или иначе также понижало эффективность всех принимавшихся решений. Одним из распространенных предлогов, которым чаще всего пользовалось “туземное население”, было заявление о желании совершить паломничество (хадж) в Мекку, “для поклонения гробу пророка Магомета сроком на один год”. Получавшие разрешение не всегда возвращались в Россию. Императорское посольство в Стамбуле (Константинополе) неоднократно сообщало в Петербург “...об отъезде... горцев в Турцию под предлогом путешествия в Мекку” [19, оп. 1, д. 215, л. 17].

Относясь с уважением к мусульманской традиции, предписывавшей каждому верующему хотя бы раз в жизни совершить такое паломничество, русские власти оказывались в затруднительном положении при применении ограничений. Хорошо знакомый с особенностями подрывной в делах веры миссионерской деятельностью западноевропейских конфессий в различных странах мира, француз Ге де Лакост с восхищением заметил, что русские “...хотят приобрести доверие покоренных народов, не противоречить им ни в их верованиях, ни в их обычаях” [28].

О том, какое отношение к явлению “хаджа” было в России, говорит хотя бы такой факт: паломникам в отдельных случаях выделялась даже помощь от казны [29]. Имелись в “Русском обществе пароходства” и специально оборудованные “паломнические” пароходы “для удобства господ хаджи”. На этих судах существовали “все необходимые помещения и приспособления соответственно их обычаям..., устраивались места для молений” и три раза в день бесплатно отпускалась “горячая вода для чая”, а заболевшим в пути оказывались также бесплатно врачебные услуги и отпускались лекарства [11, с.60].

Разрешено было совершить паломничество вскоре после наступления мира на Кавказе и выдающемуся имаму Шамилю, вдохновителю газавата (священной войны) против России. Его сокровенное желание посетить священные места мусульман, о чем он просил государя Александра II во время личной встречи в его столичной резиденции в 1861 г., была удовлетворена спустя 9 лет только по причине сохранявшейся военной напряженности в крае. В 1870 г. Шамиль со своим семейством, на выделенное специально для этой поездки казенное пособие, отправился в Мекку. Вернуться из-за “одолевших недугов” ему было не суждено. Переосмыслив пережитое за годы познания России, прославленный имам умер в 1871 г. в г. Медине, благословляя “свое новое отечество”. Служить ему “верой и правдой” он просил в оставленном завещании и своих близких [29, с. 202, 206].

Запрета на хадж не существовало в России даже в период первой в истории страны революционной смуты. Только в 1906-1907 гг. из Севастополя отошли четыре “паломниче­ских” парохода в Геджас и обратно [11, с.58]. Отправление таких пароходов происходило, кроме того, из Одессы и других южных портов страны. Не прерывался хадж и тогда, когда накануне первой мировой войны при помощи турецкой агентуры, “богомольцев возвращавшихся из Мекки”, были предприняты, по наблюдению Министерства внутренних дел, представлявшие опасность попытки активизировать исламский фактор в пределах империи во враждебных для ее целостности целях [30]. Совершая паломничество в святые места, российские мусульмане, исполнив свой священный долг, в подавляющем большинстве возвращались на Родину. Поэтому проверить истинные намерения тех, кто использовал хадж как предлог для эмиграции, практически было невозможно.

Общее количество переселившихся в конечном итоге вопреки первоначальным расчетам, было значительным и весьма поверхностно учтено в сохранившейся статистике. По имеющимся в ней данным можно только предполагать, что оно составило от 400 до 500 тыс. человек [17, л.12; 19, л.7]. Из них на западную часть края приходилось 95 %, а на восточную, где те же оперативные мероприятия, направленные на ограниченное выселение “наиболее неспокойных и враждебных” России племен, так и не привели к ожидаемым последствиям, – только 5 % [21, с.11; 17, д. 1277, л.2-3. Подсчет наш. – В.М.). Такая неравномерность безусловно не случайна, и объяснение ее может вскрыть некую закономерность столь масштабного выселения горцев, которое, как видно из проведенного анализа, было не в интересах России.

Целенаправленное воздействие на ситуацию для побуждения к переселению наиболее враждебных России племен было, как уже сказано, сугубо ограниченным и при одинаковом использовании в восточных и западных частях северокавказского края дало совершенно разные результаты. Разгадку этому нужно искать, несомненно, не только в том, что Турция дав согласие, например, на переселение нескольких чеченских племен, в 1866 г. вероломно отказала им в приеме [21, с.10-11]. Следовательно, целенаправленное воздействие, применявшееся к тому же лишь на начальной стадии, не могло быть определяющим в формировании явления мухаджирства. Переселение в Турцию, кстати сказать, происходило и из внутренних губерний России, но оно никогда не принимало столь массового характера [27, с.191].

На протяжении ряда веков установилось следующее распределение влияния на Кавказ сопредельных государств: Ирана – в восточной части, по побережью Каспийского моря, России – в северо-восточной и центральной частях, Турции – в западной части, по побережью Черного и Азовского морей [20, с.63]. На это обратил внимание еще в 20-е годы XIX в. генерал А.П. Ермолов, имевший разностороннюю осведомленность о геополитических особенностях края: “Турки... сильное... имея влияние на многочисленные закубан­ские народы...” [31]. Выделялось это и в отечественной историографии в 20-30-е годы XX в., когда, собственно говоря, в соответствии с идеологическими установками и происходило становление версии “исторической вины” России за “истребление туземного населения” [13]. В начале 90-х годов эта особенность подтверждена также в исследованиях А.Х. Бижева, А.Х. Касумова, Х.А. Касумова [32] и др.

Однако из изложенного выше очевидно, что в преобладающей степени выселение произошло из зоны традиционного турецкого влияния, что в сопоставлении с приведенными фактами показывает, кто является главным виновником разыгравшейся трагедии. Преследуя свои цели на Кавказе, Турцию всемерно поддерживали также и некоторые западные державы, и прежде всего Англия, игравшая, используя свой колониальный опыт, на “религиозных чувствах горцев” для “восстановления их против России” [13, с. 32].

Показательны в этой связи и личные представления о подоплеке этой трагедии сына Шамиля Джемал-Эддина, который с гневом констатировал: “... я напишу султану Абдул-Меджиду, чтобы он перестал морочить горцев... Турецкое правительство вело политику в отношении горцев такую точно, как европейцы в отношении негритосов. У турецкого правительства не хватило и благородства даже для дачи приюта горцам-переселенцам в Турцию, которые с трепетом ехали туда, как в святые места, думая найти в единоверной Турции для себя новую родину. Правительственный цинизм Турции доходил до того, что турки, в начале чуть ли не воззваниями поощряя переселение, думали использовать беглецов по-видимому для своих военных целей..., но, столкнувшись с лавиной беженцев – испугались и позорно обрекли на вымирание людей, которые умирали и готовы были умереть по одному знаку – за величие Турции” [33].

Такие же наблюдения лишь с долей идеологического налета своей эпохи о подлинной роли Турции в судьбе горских народов сделал и Н.Буачидзе, первый председатель Терского совнаркома. Вспоминая пребывание в этой стране в течение двух с половиной лет в начале XX в., он выделил “с болью в сердце” как особо запомнившееся встречи с эмигрировавшими горцами, над которыми турецкие беки “...издевались и смотрели на них, как на пасынков, как на гяуров, они не имели земли, не имели даже голоса на судах”. И, признавая с горечью свою ошибку, все встречавшиеся ему горцы-эмигранты говорили, что “... положение их при царизме в России было гораздо лучше, чем в Турции” [34]. Такое горькое осознание, что “в христианской России... было бы лучше во всех отношениях, чем в магометанской Турции” приходило к покинувшим Родину неоднократно [20].

В Османской империи и других странах Ближнего Востока горцев вскоре постигло “полнейшее разочарование” и большая их часть была преисполнена желания вернуться в Россию [35]. Дипломатические миссии последней в этом зарубежье, посольство в Стамбуле и различные консульства, были буквально завалены многочисленными прошениями горцев о возвращении [20, с. 113-114]. Главное управление наместника на Кавказе не раз ставило в известность начальников областей, губерний и отдельных частей края о том, что “...многие переселенцы прежних лет, по достоверным сведениям недовольны своим настоящим положением... имеют общее стремление к возвращению” [11, с. 98].

Против этого было, прежде всего, само турецкое правительство, заселившее горцами малопригодные для жизни регионы и использовавшее их на самых тяжелых и изнурительных работах [20, с. 113-114]. Россия и в этой ситуации в приеме им не отказывала. Однако на реэмиграцию также были установлены ограничения (для исключения ее стихийности и непредсказуемых последствий). Достаточно сказать, что ходатайства о разрешении вернуться в Россию охватывали, как правило, большие группы семей (до 8,5 тыс. и более), и их одновременный прием и обустройство в ее пределах представлялись делом сложным и весьма проблематичным.

Существовало также опасение, что возвращавшиеся “скроются в горах, составят шайки и снова возобновят набеги и, может быть, горную войну”, на которую в прошлом Россия несла огромные затраты. Достаточно сказать, что в Кавказской войне ежегодно гибло до 30 тыс. человек и на ее ведение расходовалась шестая часть государственного бюджета. К тому же было известно, что переселившимся горцам в Турции агентура и даже дипломаты западных стран усиленно внушали мысль о скором возвращении их на родину для продолжения борьбы [16, с. 238, 240-241, 246]. Именно в этом контексте необходимо рассматривать, на наш взгляд, и резолюцию российского императора Александра II на одном из массовых прошений: “О возвращении и речи быть не может” [11, с. 98], которую используют до сих пор как решающий аргумент в подтверждение версии “об исторической ответственности” за произошедшую трагедию, ложащейся якобы исключительно на Россию. Хотя с высоты пережитого теперь эту резолюцию можно, конечно, признать и как ошибочную.

На реэмиграцию же более мелкими партиями запрета не существовало и она происходила. Начальник Сухумского отдела отмечал, что “...допущение исключений для отдельных лиц, а затем и для целых групп привело к массовому движению переселенцев” [16, с. 381]. Так, из общего количества переселившихся в Турцию в 1861 г. из Кубанской и Терской областей вернулось обратно более 70 % [20, с. 115. Подсчет наш. – В.М.]. К сожалению, из-за отмеченной неполноты статистических сведений такие подсчеты невозможно произвести по другим годам и тем более десятилетиям. Возвращавшиеся на Родину семейства горцев по разрешению или нелегально поселялись русскими властями “...в прежних местах из человеколюбия и снисхождения к их бедственному положению” [11, с. 98].

Многие горцы, прошедшие через турецкую эмиграцию, резко изменили свое отношение к России. Вернувшийся, например, на Северный Кавказ в Баталпашинский отдел Даль-бек-Джаттаев, через некоторое время стал посещать карачаевские аулы и “проповедовать правила магометанской религии относительно чести и добра”, из-за чего “имя его дошло до фанатичного обожания” и этим обратило на себя особое внимание полиции. Однако вопреки опасениям в проповедях он высказывался “против переселения горцев в Турцию, признавая, что личность и имущество законом России ограждены более, нежели в Турции” [11, с. 111].

Не относились в подавляющей массе негативно к России и те горцы, которые так и не вернулись по разным причинам из эмиграции. Находившийся в Турции в 1919 г. по поручению организаторов Горской республики, взявших курс на создание на Северном Кавказе самостоятельного государства, Хасан Хадзарат с удивлением сообщал из Стамбула в письме от 28 февраля занимавшему пост председателя в правительстве П.Т. Коцеву: “Дорогой Пшемахо!... Теперь кое-что о турецких черкесах... Как это ни покажется странным, они не относятся к России отрицательно, полагая, что нам ни в коем случае не следует ссориться с ней” [36].

Еще в конце Кавказской войны русское командование предпринимало попытки выяснить “общую цифру неприязненного населения” [12, с.88-89], что позволило бы определить для истории ее этнодемографический базис, но они так и остались не реализованными. Это дает возможность изображать теперь противостояние горцев как чуть ли не всеобщее, хотя какая-то часть их сообществ как на востоке, так и на западе северокавказского края включалась в борьбу под влиянием непримиримых, нередко под угрозой “расправы и разорения” [37]. О численности населения, принимавшего активное участие в противостоянии, нельзя судить и по количеству переселившихся в Турцию, так как вместе с племенами, не желавшими принять подданство России, переселялись и те, которые, как свидетельствуют факты, отнюдь не были ей враждебны. Их переселение – это и общероссий­ская трагедия. Для достижения объективно­сти при воссоздании панорамы ее развития необходимо учитывать все детали.

В оценках же геополитической миссии России на Кавказе во внимание должен приниматься эпохальный контекст, с наличием противоречивых тенденций, влиявших на ее осуществление. Одну из таких противоречивостей выделил Л.Н. Толстой в рукописных размышлениях над сюжетами рассказа “Набег”. По горячим следам событий великий русский писатель подметил то, к чему отечественная историческая наука подошла только на исходе XX в., под влиянием разработок таких видных современных исследователей края, как М.М. Блиев, В.Б. Виноградов и В.В. Дегоев: в Кавказской войне справедливость была и на стороне России. “Кто станет сомневаться, – поставил вопрос перед очевидцами и потомками Л.Н. Толстой, – что в войне русских с горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Ежели бы не было этой войны, чтобы обеспечивало все смежные... русские владения от... набегов? [38].

По данным специализирующегося по проблеме молодого ученого Б.В.Виноградова, “разбойные нападения с похищениями людей, имущества, отгоном скота были нередкой действительностью рубежа XVIII-XIX вв.”, хотя туземные народы тогда отнюдь “не подвергались насаждению российских порядков” [39]. Вспоминая первые годы своей службы на Кавказе, генерал А.П. Ермолов указывает на наличие здесь постоянной угрозы для российских границ: “Набеги, убийства, разбои не менее были частыми” [31, с. 284]. Представители иной концептуальной ориентации в науке склонны считать, что все приводимые доказательства на этот счет “безосновательны” и имеют “идеологическую подоплеку” [7, с. 19-21].

Но наличие постоянной угрозы для российских границ в XVIII – первой половине XIX вв. признавалось и в международных договорах. Так, еще по Ясскому миру (1791 г.), Турция получив признание, несмотря на победу России в войне, своих прав над западными черкесскими племенами, взяла на себя вместе с тем обязательства “употребить всю власть и способы к обузданию и воздержанию народов на левом берегу реки Кубани, обитающих при границах ее, дабы они на пределы Всероссийской империи набегов не чинили, никаких обид, хищничеств и разорений российско-императорским подданным и их семьям, жилищам и землям не приключили ни тайно и ни под каким видом людей в неволю не захватывали” [7, с. 34].

Справедливость в то же время, следуя размышлениям Л.Н. Толстого, была и на стороне горцев [38, с. 235]. И теперь приходится сожалеть, что единство между Россией и Кавказом устанавливалось не только вследствие мирной солидаризации. Такое сожаление высказывал, символически подводя черту мучительным колебаниям за долгие годы познания России, и имам Шамиль. Испытав в плену отношение к себе “как к другу и брату”, получив признание как герой, на заданный ему как-то вопрос: “Отчего Вы так упорно не сдавались? – искренне ответил: “Да, я жалею, что не знал России и что ранее не искал ее дружбы” [29, с.113].

Против идеализации борьбы горцев и за признание ее бесперспективности высказались на международной научной конференции (Махачкала, 1998 г.), посвященной спорным вопросам и новым подходам в интерпретации различных составляющих Кавказ­ской войны, и такие неординарные представители современной отечественной историографии, как Б.Г. Алиев и М.-С.К. Умаханов [37]. Их концептуальные искания будут, несомненно, способствовать преодолению установившихся в ней крайностей.

Необходимо учитывать вместе с тем и то, что Кавказская война явилась следствием внутрирегиональных, в том числе и внутригорских противоречий. Отражением этих противоречий являлась, в частности, государственно-политическая солидаризация значительной части населения Кавказа с Россией. Характеризуя этот судьбоносный акт, выдающийся армянский просветитель Х. Абовян в романе “Раны Армении” (1840 г.) писал: “Да будет благославен тот час, когда русские... вступили на нашу святую землю...” и призывал соплеменников “прославить бога” за то, что услышал молитву и привел многострадальный народ “...под могущественную державную руку русского царя” [40]. На важность же изучения этой тенденции указывал из заграничного далека еще в 1935 г. знаменитый русский гуманист и философ Н.К. Рерих, с надеждой на то, что “когда-то будет написана справедливая, обоснованная история о том, как много в разное время Россия помогала различным народам, причем помощь эта не была своекорыстна, а наоборот, очень часто страдающей являлась сама же Россия” [41].

Завоевания ее в большинстве случаев, как видно из приведенных фактов, диктовались настоятельной потребностью защиты безопасности населения и государства в целом. Вместе с тем они являлись как бы составной частью, но отнюдь не преобладающей, общего стабилизационного процесса, происходившего на протяжении многих веков в пределах Евразии. В этой стабилизации солидарно с Россией принимали участие и другие заинтересованные в успешном для нее и для себя завершении народы. Прослеживается это и при завоевании части Кавказа, находившейся под влиянием непримиримых противников российской ориентации.

Войну с Шамилем, например, вели не только русские войска, но и сами горцы. Их действия неоднократно заслуживали высокие отзывы командования. Так, после ряда ожесточенных сражений в 1841 г. генерал П.Х. Граббе в приказе от 24 мая по поводу особо отличившейся в них горской добровольческой милиции констатировал следующее: “...милиция кабардинская, джарская и кумыкская соревновались в храбрости с казаками”. В 1851 г. с отрядами двух наибов имама стойко вели борьбу мирные чеченцы и в ходе нее понесли весьма ощутимые потери [42].

На необходимость учитывать роль самих народов Кавказа в присоединении края к России впервые указал князь Мещерский в путевом дневнике, изданном в 1876 г., вскоре после окончания Кавказской войны: “Кавказ был завоеван как оружием русских..., так и оружием туземцев Кавказа. На протяжении шестидесятилетней войны на Кавказе, мы видим, что в этих войнах всюду и везде отличались тамошние туземцы... Они дали в русских войсках целую плеяду героев, достойных высших чинов и знаков отличия” [43]. С.Ю. Витте, выдающийся государственный деятель России рубежа XIX–XX вв., также полагал, что нельзя игнорировать “...то значение, которое имели в покорении Кавказа туземцы...” [44].

Так считали до 1917 г. и политические лидеры местных народов. В 1912 г. депутат Государственной Думы от Дагестанской области Гайдаров на одном из заседаний с гордостью напомнил присутствующим: “...Кавказ присоединен к России благодаря исторически-естественным условиям; наравне с русским оружием, я утверждаю, с самого начала появления на Кавказе русских вместе действовали также и туземные войска. Само население Кавказа боролось против своих для присоединения Кавказа к России… В руках Шамиля находилось всего несколько округов Дагестана, а остальные боролись с русскими против самого Шамиля. Я утверждаю, что присоединение Кавказа к России было как русским, так и кавказским делом; это было дело не только русских, но в то же время и самого кавказского населения” [45].

Что же произошло в понимании этой проблемы впоследствии? Для обоснования права на власть сначала при Временном правительстве, а затем при большевиках с 1917 г. геополитические интересы России в Евразии, и в частности на Кавказе, были сведены при дискредитации царизма к монистическим представлениям о ее агрессивных постоянных стремлениях расширять границы империи. В борьбе за власть в наши дни усиленно цепляются за эту версию и новоявленные подвижники сепаратизма. Свой немалый вклад в утверждение этой исторической несправедливости продолжают вносить и некоторые представители российской науки. Цена же насажденных искаженных представлений измеряется теперь межнациональными конфликтами и нестабильностью государства. Выход, как и всегда, может быть найден только в восстановлении полной правды о прошлом.

ЛИТЕРАТУРА

1. Голос Дагестана. 1917. 30 апр.; Терский вестник. 1917. 16 июля.

2. Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 гг. // Спорные границы на Кавказе. М., 1996. С.12.

3. Хоперская Л.Л. Современные этнополитические процессы на Северном Кавказе: концепция этнической субъектности. Ростов н/Д, 1997.

4. Гамзатов Г.Г. Честь, совесть и слава Дагестана. (Вступительное слово) // Газимухаммед и начальный этап антифеодальной и антиколониальной борьбы народов Дагестана и Чечни: Материалы Межд. науч. конф. 13-14 октября 1993 г. Махачкала, 1997.

5. Фредди Де Пау. Политика Турции в Закавказье // Спорные границы на Кавказе. С.200, 216.

6. Национально-освободительная борьба народов Северного Кавказа и проблемы мухаджирства: Материалы Всесоюз. науч.-практ. конф. 24-26 октября 1990 г. Нальчик, 1994.

7. Гибель Черкесии / Под общ. ред. М.А. Керашева. Краснодар, 1994. С. 104.

8. Куценко И.Я. Кавказская война и проблемы преемственности политики на Северном Кавказе // Кавказская война: уроки истории и современность: Материалы науч. конф. Краснодар, 16-18 мая 1994 г. Краснодар, 1995. С. 44.

9. Касумов А.Х. Окончание Кавказской войны и выселение адыгов в Турцию // Там же. С. 63.

10. Кудаева С.Г. О некоторых стереотипах в оценке роли Османской империи в судьбе адыгов (черкесов) в период Кавказской войны // Там же. С. 221.

11. Думанов Х.М. Вдали от Родины. Нальчик, 1994.

12. Кумыков Т.Х. Выселение адыгов в Турцию – последствие Кавказской войны. Нальчик, 1994.

13. Кокиев Г. Военно-колонизационная политика царизма на Северном Кавказе // Революция и горец. 1929. №6; и др.

14. Авраменко А.М., Матвеев О.В., Матющенко П.П., Ратушняк В.Н. Россия и Кавказ в новейших исторических публикациях // Вопросы отечественной истории: Сб. науч. тр. Краснодар, 1995. С. 11-12.

15. Жданов Ю.А. Солнечное сплетение Евразии. Майкоп, 1999. С. 29.

16. Дзидзария Г.А. Махаджирство и проблемы истории Абхазии ХIХ столетия. 2-е изд., допол. Сухуми, 1982.

17. РГВИА. Ф.400, Оп.1. Д.1551. Л.87.

18. Цит. по: Берже А.П. Выселение горцев с Кавказа // Русская старина. СПб., 1882. Кн.2. С. 342-343.

19. ГАКК. Ф.454. Оп.2. Д.698. Л. 26.

20. Напсо Д.А., Чекменов С.А. Надежда и доверие. Из истории дружественных связей народов Карачаево-Черкесии с русским народом. Черкеск, 1993. С. 111.

21. Абрамов Я. Кавказские горцы. Материалы для истории черкесского народа. Вып.3. Краснодар, 1927. С. 6.

22. АКАК. Тифлис, 1904. Т.12. С. 763.

23. Туманов Г.М. Земельные вопросы и преступность на Кавказе. СПб., 1901. С. 24.

24. Алиев У., Городецкий Б., Сиюхов С. Адыгея. Ростов н/Д, 1927.

25. Россия: Опыт национально-государственной идеологии / Под ред. В.В.Ильина, А.С.Панарина и др. М., 1994. С. 7.

26. Победоносцев А. Черкесия. М., 1940. С. 32.

27. Дзагуров Г.А. Переселение горцев в Турцию // Материалы по истории горских народов. Ростов н/Д, 1925. С. 191.

28. Лакост Где. Россия и Великобритания в Центральной Азии. Ташкент, 1908. С. 42.

29. Шамиль на Кавказе и в России. Биографиче­ский очерк / Сост. М.Н. Чичагова.СПб., 1889. С. 200, 202.

30. ЦГИА Республики Грузия. Ф.17. Оп.2. Д.1133. Л.1.

31. Записки А.П.Ермолова. 1798-1826 гг. / Сост. В.А.Федоров. М., 1991. С. 368.

32. Касумов А.Х., Касумов Х.А. Геноцид адыгов. Из истории борьбы адыгов за независимость в ХIХ в. Нальчик, 1992; Бижев А.Х. Адыги Северо-Западного Кавказа и кризис Восточного вопроса в конце 20-х – начале 30-х годов ХIХ в. Майкоп, 1994.

33. Цит.по: Алиев У. Очерк исторического развития горцев Кавказа и чужеземного влияния на них ислама, царизма и пр. Ростов н/Д, 1927. С. 109-110.

34. Цит.по: Никонов И.Н., Гальцев В.С. Ной Буачидзе. Орджоникидзе, 1957. С. 7.

35. Жизнь национальностей. 1919. 27 апр.

36. ЦГА РД. Ф.Р-621. Оп. 1. Д. 28. Л. 37.

37. Умаханов М.-С.К., Алиев Б.Г. Некоторые вопросы освещения борьбы горцев под руководством Шамиля: подходы и итоги изучения, перспективы // Кавказская война: Спорные вопросы и новые подходы. Тез. докл. Межд. науч. конф. Махачкала, 1998. С. 84-85.

38. Толстой Л.Н. Варианты из рукописных редакций “Набега” // Полн. собр. соч. М.–Л., 1932. Т.3. С. 234-235.

39. Виноградов Б.В. Горские набеги в контексте российско-кавказских взаимоотношений периода правления Павла I // Вопросы северокавказской истории. Вып.1. Армавир, 1996. С. 28.

40. Абовян Х. Раны Армении / Пер. с арм. М., 1978. С. 87.

41. Рерих Н.К. По лицу земли // В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. В 2 ч. М., 1994. Ч. II. С. 206.

42. Тройно Ф.П. Кавказская война и судьба гор­ских народов // Кавказская война: уроки истории и современность. С. 81-82.

43. Цит. по: Лурье С.В. Российская империя как этнокультурный феномен // Цивилизации и культуры. Вып.1. М., 1994. С. 126.

44. Витте С.Ю. Избранные воспоминания. 1849-1911. М., 1991. С. 33.

45. Государственная Дума. 3 созыв. Сессия 5. Ч.4. Засед.120-153 (с 30 апреля по 9 июня 1912 г.): Стенограф. отч. СПб., 1912. С. 2403-2408.

16 сентября 1999 г.

ЧЕЧЕНСКОЕ МуХАДЖИРСТВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА КАК СЛЕДСТВИЕ ПОЛИТИКИ САМОДЕРЖАВИЯ
НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

С.-Э.С. бадаев

Проблема мухаджирства на Северном Кавказе была обусловлена рядом серьезных причин. Одной из главных является земельный вопрос. Как известно, после окончания Кавказской войны большие земельные площади оказались фактически отторгнутыми у местного населения действиями царской администрации. Это создавало огромные трудности для народов Северного Кавказа, становилось главным препятствием их нормального существования и привело в конечном счете к той взрывоопасной обстановке, которая сложилась в крае во II половине XIX века. На это прямо указывали и сами власти. “Одной из главных причин, препятствовавших установлению порядка и полного спокойствия внутри чеченского общества, – сообщалось в Записке Начальника Терской области М.Т. Лорис-Меликова, – был до сих пор... крайний недостаток земли в плоскостной части Большой и Малой Чечни, на которой в настоящее время собралась большая часть чеченского населения...” [1].

Чтобы разобраться в причинах переселенческого движения части вайнахов на Ближний Восток, необходимо подробно остановиться на характеристике сложной обстановки в Чечне после завоевания ее царизмом. Еще до окончания военных действий на Восточном Кавказе царские власти неоднократно обещали чеченцам в случае, если они покорятся, различные привилегии и права. Возможно, эти обещания сыграли не по­следнюю роль в покорении Чечни. Дореволюционный чеченский просветитель И.Б. Саракаев писал по этому поводу, что побороть горцев в их неприступных горах и непроходимых лесах было задачей даже для великой России далеко не из легких. Но она наряду с пушками и мечом пустила в ход в борьбе с ними еще и другое оружие, которое имело действие на горцев еще большее, чем все пушки и штыки. Оружие это составляли различные прокламации и воззвания, которые сулили горцам чуть-ли не золотые горы, если они прекратят “...бесполезную борьбу и примут подданство русского царя” [2].

Однако обещания царской администрации остались лишь на бумаге. Земли чеченцев, отнятые во время военных действий на Кавказе, не были им возвращены. Правительство наоборот продолжало колонизацию горских земель под казачьи станицы. Так, в 1860 г. на горских землях в предгорьях Малой Чечни были поселены станицы 2-го Владикавказского полка. Все это привело к страшному малоземелью среди чеченцев. По данным А.П. Берже, на одну чеченскую крестьянскую семью приходилось от 5 до 10 десятин земли, т.е. не более двух десятин на душу [3]. На тяжелое экономическое положение горских народов указывал также Начальник Терской области. “Стесненность территории, происшедшая от водворения в предел области стотысячного казачьего населения, – отмечал он, – поставила большую часть туземных племен в полную невозможность прежних условий хозяйственного быта их” [1].

Особенно пострадало от малоземелья в Чечне племя карабулаков. Тот же Лорис-Меликов в другом документе отмечал, что 1800 семейств карабулаков остались без земли, большая часть их проживает с 1860 г. во временном отводе между казачьими станицами на 2-х тысячах десятин, другая же часть горцев разбросана по ущельям 2-го Владикавказского полка по аулам Чечни и даже Кабарды; в таком положении племя это существовать не может и никакие, даже жестокие, меры не остановят его хищнические наклонности [4].

Земельный голод, вызванный недальновидной политикой царизма, до крайности обострил социально-политическую обстановку в крае. “Оставляя горцев в настоящем положении, – писал генерал Муса Кундухов, – не следует верить в будущее спокойствие. При нынешнем положении нельзя не смотреть на них и правительство, как на две стороны, из которых победившая довольствовалась своей победой, а побежденная, сохранив свое оружие и силы, выжидает случая возобновить ожесточенную борьбу” [5].

Как видим, непродуманная и весьма ограниченная политика царского самодержавия по земельному вопросу на Северном Кавказе невольно толкала многих горцев на переселение. Это вынуждены были даже признать представители высшего кавказского командования. Генерал Г.Д. Орбелиани 3 июля 1861 г. писал по этому поводу, что по требованию военных обстоятельств из земель, указанных горцам, они нередко отнимали часть от казачьих поселений или укреплений, и однажды поселенных на новых местах по требованию этих обстоятельств снова переселяли иногда по нескольку раз с места на место. но при новом переселении земли определялись горцам только в примерном количестве и для временного пользования. Этой недостаточной обеспеченностью прав на землю можно было объяснить ту быстроту и легкость, с которой целые аулы, а иногда и целые общества оставляли указанные им земли и уходили в горы, чтобы усилить число враждовавших с властями, а последнее время – ускорить переселение горцев в Турцию. Легковерие, фанатизм и ненависть к победителям играли второстепенную роль в таких явлениях [6].

Следует заметить, что на Северном Кавказе в это время возникла парадоксальная ситуация. Царская администрация в крае на всех участках заявляла о том, что местное горское население стало для нее головной болью, и в то же время она все делала, чтобы эта боль не ослабевала, а, напротив, усиливалась.

Безусловно, царское правительство в крае стремилось любыми методами избавиться от «томительного положения в Терской области и быстро решить так называемый “чеченский вопрос”». Военный министр России генерал-адьютант Г.А. Милютин писал главнокомандующему Кавказской армией, что для устранения возможных беспорядков и волнений в Чечне, на его взгляд, наиболее действенными представляются два способа: “решительный, т.е. переселение всех чеченцев силой оружия на левый берег Терека и Сунжи, причем с водворением на их места 1-го и 2-го Сунженских казачьих полков, или более медленный, с постепенным ослаблением чеченского население в горах, переселением его на плоскость или поощрением переселения в Турцию” [1, л. 12 об.].

Как показал дальнейший ход событий, царская администрация выбрала второй из вышеуказанных путей – переселение горцев в Турцию.

Обратим особое внимание на “богомольческий” тип переселения горцев (1865 г.) Известный кавказовед Т.Х. Кумыков замечает, что «...постепенно движение за “богомолье” начало приобретать политическую окраску. Все чаще и чаще в адрес кавказской администрации стали поступать коллективные просьбы о дозволении отправиться в Турцию не только на “богомолье”, но и на постоянное жительство. От одиночных случаев оно перешло к массовым явлениям, носившим уже характер протеста против колониальной политики царизма» [7].

Как известно, кроме земельного вопроса, кавказская администрация руководствовалась здесь и рядом других мотивов, в частности, намерением царизма окончательно утвердиться на Кавказе. В своей переписке с вышестоящими чинами Начальник Терской области М.Т. Лорис-Меликов беззастенчиво заявлял: “...основательное водворение наше на Северном Кавказе будет закончено тогда, когда и терский казачий элемент численностью своею будет, по крайней мере, равносилен туземному, живущему на плоскости. Только при этом условии все полевые войска, здесь расположенные, также будут считать себя временно пребывающими и всегда свободными для действий на случай внешней войны...” [1, л. 96]. Таким образом, стратегической задачей, стоявшей перед администрацией, было выравнивание казачьего и горского населения. Поэтому самым выгодным вариантом решения этой задачи было удаление части чеченского населения в Турцию. Хотя при тех возможностях, которые были у властей и наличии такого администратора как М.Т. Лорис-Меликов, переселение чеченцев на левый берег Сунжи и Терека было возможно. Пожалуй, это был менее болезненный для горцев вариант в плане его трагических последствий. Поэтому говорить об альтернативе, к сожалению, не приходиться: горцы были заранее обречены на мухаджирство.

Необходимо принять во внимание, что власти учитывали морально-нравственный фактор горцев, чеченцев и карабулаков. Их удобнее было поднять с насиженных мест, заставить покинуть родные очаги и могилы предков, соориентировав на единоверную Турцию, чем переселить в открытые места внутри России для более удобного жандармского надзора. Причем, М. Кундухов тоже выражал убеждение, что при таком стеснении положения горцев нет никакой гарантии в прочности установления порядка в Терской области. Насильственный же перевод вайнахов на левую, открытую, хотя и пространную местность, неминуемо вызовет с их стороны сопротивление.

Ко всему этому генерал-майор М. Кундухов указывал, что, желая содействовать спокойному исходу дела, он сам намерен стать во главе переселения и уйти со своим семейством в Турцию... [1, л. 84]. Но здесь, скорее всего, были обозначены его личные корыстные замыслы.

“Переселение части кавказских горцев в Османскую империю явилось по существу своеобразным движением, – пишет А.Х. Касумов, – возвратом к старым формам общественных отношений – феодализму. Боясь оторваться от привычной социально-экономической базы, основанной на эксплуатации феодально-зависимого крестьянства, протурецки настроенная часть феодалов предпочла пожертвовать родиной и эмигрировать в Турцию, которая с ее отсталым общественно-политическим строем оказалась для горцев более подходящим пристанищем, чем Россия, которая после крестьянской реформы прочно вступила на путь капиталистического развития [8].

Возникает вопрос, в какой мере сказанное относится к Чечне? Ведь здесь не было таких развитых феодальных отношений, по крайней мере, как принято в классическом варианте. Однако дело в том, что одну из главных ролей в организации и агитации чеченцев для переселения в Турцию сыграл Муса Кундухов, являвшийся осетинским феодалом – тагаурским алдаром, и, конечно же, в деле переселения горцев в Турцию он сыграл провокационную и далеко неблаговидную роль.

Это также касается и Осетии, и Кабарды, где, как известно, тоже проходили довольно крупные переселенческие волны. Однако, если в этих двух районах – Кабарде и Осетии – феодалы пытались уйти в Турцию, чтобы сохранить свои привилегии, то чеченские старшины, напротив, стремились заполучить феодальные регалии. Причем путь этот лежал через борьбу со своими соотечественниками. Царские власти в свою очередь одаривали чеченских старшин различными земельными наделами из фонда, сложившегося из реквизированных у “непокоренных” аулов общинных земель плоскостной Чечни. Среди лиц, получивших эти наделы, упоминаются имена Мусы Кундухова, Саадулы Османова, Алико Цугова и других, как известно, являвшихся подручными Кундухова по подготовке переселения горцев в Турцию.

Как свидетельствуют документы, такие люди как Османов, Цугов и другие уже не могли быть феодалами в классической форме, ибо наступил 1861 год – год крестьян­ской реформы в России. Но тем не менее, земельные пожалования были предназначены таким людям, как Османов и Цугов за заслуги, которые ни в коей мере не украшают их, хотя фактически они не успели получить земли в собственное владение. Впоследствии кавказской администрации пришлось потратить немало сил, чтобы уговорить этих людей отказаться от земельных пожалований и участия их в переселении горцев.

В связи с этим напрашивается ряд суждений. формирующаяся местная служилая бюрократия у чеченцев и ингушей автоматически, при условии лояльности, переходила от одного статуса к другому – от имамата Шамиля к Российской империи. Причем служилые люди – сначала наибы, превратившиеся в одночасье в “майоров” царской службы, сохраняли при обоих режимах одинаковую ментальность, добиваясь наград и почестей и во время военной службы против царских властей, а затем в ратных подвигах – против своих соотечественников. Подобные повороты в жизни служилой бюрократии были производными от российской политики “разделяй и властвуй”, проводившейся на Кавказе в целях успешной колонизации национальных окраин. Подобная политика проводилась и в других областях колонизируемых земель. Так, один из будущих лидеров организуемого переселения в Турцию, капитан Цугов, получивший звание из рук кавказской администрации, пытался заполучить земли надтеречных чеченцев даже путем их департации оттуда. Однако вскоре он неожиданно скончался. Силой подавлял сопротивление галашевцев и майор Османов. В рапорте на имя Начальника Терской области по этому поводу сообщалось: “Как известно Вашему Превосходительству, с дозволения начальства ... князя Алхазова, карабулак-старшина Алико Цугов на земле надтеречного наибства устроил хутор, который впоследствии он просил начальство отдать ему с окрестностями в потомственное владение; земля, им просимая, по предположению, должна быть в количестве около 300 десятин...”. Далее об этом факте, но несколько в другом контексте, автор указывает, что “справедливо ли будет отдать земли чеченцев карабулакскому жителю, который никогда не имел права на эту землю... и каким же образом жителя другого округа также вознаградить за службу землею чеченцев, на которую ни он, ни предки его никогда не имели никакого права, и это делается лишь потому, что генерал-лейтенант князь Святополк-Мирский обещал Цугову эту землю в пожизненное владение” [9]. “Я не сомневаюсь в том, что если земля эта будет оставлена за Алико Цуговым, – указывает князь Святополк-Мирский, – это может, во-первых, стеснить жителей с. Ногай-Мирза, во-вторых, и самое важное, может возбудить справедливое недовольство у некоторых жителей Чечни, которые, приобретя чины офицерские своею службою наравне с Цуговым, имеют более прав на Чеченские земли”.

Отвести же ему в другом месте землю, – сообщается далее в этом же документе, – как можно судить по расселению жителей аулов, и для него, и для прочих жителей положительно невыгодно, не говоря уже о вышеуказанных неудобствах, а потому я полагал бы, – пишет князь, – в просьбе Цугова отказать, приказав ему снести хутор его, без разрешения начальства устроенный, а если необходимо наградить его землею, то отвесть ее в том округе, где он имеет местожительства” [9, л. 84 об].

Итак, каковы же были причины переселения вайнахов в Турцию?

1. Самой главной причиной была колонизаторская политика России на Кавказе, которая привела к аграрному кризису, и, соответственно, к взрывной обстановке в крае.

2. Пытаясь разрешить сложившуюся политическую обстановку в крае, администрация решила прибегнуть к силовому варианту – организовать переселение вайнахов в Турцию при одновременном продолжении колонизации горских земель под казачьи станицы.

3. Данное решение было подкреплено стремлением царизма достигнуть желанной цели в своих стратегических планах – пропорционально выравнять численность гор­ского и казачьего населения в Терской области.

4. Последнее обстоятельство обусловило склонение царской администрации в сторону “турецкого” варианта, более выгодного для горцев в плане последствий. “Внутренний” вариант был оговорен и отвергнут, хотя проще было вернуть им их собственные земли.

5. В связи с либеральными реформами Александра II, земельное переустройство в Кабардинском, Осетинском округах и на Кумыкской плоскости носило позитивный характер. Известный исследователь Кавказа и мухаджирства Т.Х. Кумыков писал: “Земля изымалась у феодальной верхушки и передавалась сельским обществам (имеются в виду излишки – авт.). Этого нельзя сказать о землях, населенных чеченцами и карабулаками. Здесь земельный голод имел другой характер, и решился он путем департации горцев в Турцию. К тому же, в силу отсутствия сильной опоры в лице местных старейшин, старост и других представителей сословно-социальной верхушки, этот слой активно создавался и обеспечивался крупными земельными угодьями как, например, Чермоевы, Курумовы, Чуликовы и др. Соответственно, в разных областях Кавказа в то время историческая обстановка сложилась не одинаково, поэтому и предпосылки переселения не совпадали. В одном районе в одних случаях при определенной обстановке на первый план выступали одни, а в других случаях – другие. Но при этом главные предпосылки оставались общими... Главной причиной переселения... оставалась социально-экономическая и политическая обстановка, сложившаяся в крае” [7, с. 17].

Организация переселения горцев Северного Кавказа в Турцию в 60-х годах XIX в. была поручена опытному администратору М.Т. Лорис-Меликову, хотя сама идея была выдвинута Мусой Кундуховым.

Когда Кундухов предложил царским властям идею переселения вайнахов в Турцию, никто не предполагал, что оно пройдет под его эгидой. Чеченцы, наученные горьким опытом прошлых лет, очень настороженно отнеслись к неожиданно предоставившейся возможности переселиться в Турцию. Для того, чтобы успокоить, убедить горцев и склонить их к переселению, нужна была личность, за которой пошли бы массы. Безусловно, достоинством Кундухова в глазах чеченцев и карабулаков было то, что он являлся мусульманином. По тем временам это было редкое явление, когда в высших эшелонах власти кавказского командования был генерал-мусульманин. Подтверждением служит тот факт, что в народной памяти и по сей день он остался как бусулба-инарла (генерал-мусульманин). при этом народ часто не помнил ни его имени, ни его национальной и конфессиональной принадлежно­сти.

Идея переселения вайнахов вначале возникла спонтанно, только потом она стала утверждаться концептуально. Администрации стало ясно, что если во главе мухаджирства не станет личность, подобная Кундухову, то вряд ли оно приведет к положительным результатам. Вначале весть об уходе Кундухова якобы в отставку царские власти восприняли настороженно. “...если бы состоялось увольнение со службы генерала Кундухова и окончательное переселение его в Турцию, то в случае войны с Портой, при его способностях, знании края, связях и популярности, которой он пользовался среди кавказского населения, Кундухов имел бы возможность если и несущественно вредить нашим интересам, то во всяком случае давать повод к серьезным опасениям за сохранение внутреннего спокойствия в Терской области...”, – сообщал в своем письме некий генерал-квартермейстер на имя наместника Кавказа Лорис-Меликова [1, л. 36].

Тем не менее выгоды переселения значительной части чеченского населения с Кавказа взяли вверх, и Кундухову было дано разрешение выехать, хотя он уже в первой половине 1865 г. перебрался в Турцию и вел переговоры с турецкими властями. “...Я с восторгом согласился на это, – сообщал М. Кундухов, – чтобы мне сначала было разрешено поехать в Константинополь и заручиться там согласием турецкого правительства на прием чеченцев-переселенцев и выделения им соответствующих помещений” [10].

Получив на это разрешение Великого князя, заграничный паспорт и тысячу рублей депозитами на прогоны и расходы, в июле 1864 г. М. Кундухов отправился из Тифлиса прямо в Стамбул [10, с. 15].

О роли Кундухова в переселении горцев в Турцию существует много документов. Среди них есть факты, которые свидетельствуют о его нечистоплотности. Его выезд с Кавказа был далеко не бескорыстным. Об этом говорят и большая сумма денег, вдвое превосходящая предназначавшуюся ему за его дом и имение, а также ряд других льгот. Лорис Меликов пишет о нем, что “... он (Кундухов – авт.) должен будет прибегнуть к крайней мере и, объявив им, что переселяется сам, отправить в Турцию с открытием навигации свое семейство...”. Однако все это, по его словам, “Кундухов сможет сделать в том случае, если взамен отведенных в Осетии ему 2,800 десятин земли и построенного на ней большого каменного дома, ему выдано будет из казны 5 тысяч рублей...” Здесь же Лорис-Меликов добавляет, что “находящаяся во владении генерала Кундухова земля Скут-Кох весьма доброкачественна и стоит в действительности около половины просимой им суммы...” [1, л. 24-25].

Этот же документ приводит к полному пониманию схемы, по которой проводилось переселение вайнахов. Кундухов, возглавив весь процесс переселения прежде всего нуждался в поддержке определенных авторитетных лиц из чеченцев и карабулаков, которые, на его взгляд, должны были сделать основную “черновую” работу, т.е. вести агитацию и посредством нее поднять население на переселение и организованно провести его. “Вместе с тем генерал Кундухов сообщил мне, – указывает Лорис-Меликов, – что, каков бы ни был дальнейший исход переселения, вызовет ли оно необходимость личного его ухода в Турцию или же совершится и без этой меры – ...придется, быть может, для первоначального возбуждения переселения прибегнуть к негласному вознаграждению трех или четырех личностей, наиболее популярных в населении... Расход на это, по словам генерала Кундухова, не должен превышать 10 тысяч рублей...”, – сообщает далее документ [1, л. 25 об].

Этот документ, с одной стороны, свидетельствует о том, что Муса Кундухов, как осетинский алдар и генерал, принес интересы целого народа в жертву своим корыстным интересам, а, с другой стороны, – в этом документе просматривается вся схема проведения операции под названием мухаджирство. Как известно, для выполнения своих задач царская администрация часто прибегала к вечному и всесильному оружию тайной дипломатии – негласному материальному вознаграждению, т.е. подкупу нужных лиц. Если ранее это подозрение падало на представителей турецкой администрации, которые, как известно, к этому всегда имели определенную слабость, то теперь мы видим, что “расходы на экстренный случай” распространялись и на внутреннюю политику.

Если природа действий и замыслов Мусы Кундухова более или менее ясна, то мотивация действий таких представителей Кавказа, как Османов и Цугов, имеет более сложную историю. Но как бы то ни было, необходимо учитывать и худший вариант, т.е. осознанное и преднамеренное участие отдельных людей в деле переселения. Не случайно Османов и Цугов в документах проходят, соответственно, как майор и штабс-капитан царской службы. Известно также, что оба они дали клятву на Коране [1, л. 40] содействовать переселению горцев до конца. Османов даже обязался возглавить вторую партию “мухаджиров” [1, л. 47], дабы своим примером воодушевить остальных чеченцев. К тому же идти во главе первых партий было одним из условий выплаты вознаграждения. Это касается и Кундухова, который получил причитавшуюся ему сумму только после того, как переселение 2500 семейств чеченцев и карабулаков стало фактом [1, л. 40]. Сумма вознаграждения, положенная офицеру Османову и другим, хотя и была отчасти известна, но нуждается в некотором уточнении. В письме Лорис-Меликова на имя Начальника главного штаба Кавказской армии А.П. Карцова находим следующие: “Разрешенные 10 тысяч рублей на всепомоществование бедным и поощрение к переселению некоторых лиц будут выдаваемы мною Кундухову для передачи по принадлежности по мере прибытия сюда партий. Из докладов его мне известно, – сообщает далее автор, – что Садуле обещано им 5 тысяч рублей, из которых половина должна быть роздана на покупку для беднейших из малочеченских переселяющихся семейств быков, 2 тысячи – с таким же условием Цугову. Об остальных 3 тысячах сведений еще не имею...” [1, л. 77].

Данные документальные сведения интересны тем, что при изучении материалов, касающихся самого хода переселения, часто приходится сталкиваться с жалобами офицеров, ответственных за переселение горцев, о медленном передвижении переселенцев, их мытарствах и т.д. Все это происходило из-за недостатка гужевого транспорта и других подвижных средств. Однако вышеназванной суммы денег переселенцам, нам представляется, должно было хватить для обеспечения горцев всем необходимым для их долгого и трудного пути. В связи с этим подозрения, ранее высказанные некоторыми исследователями по поводу присвоения Кундуховым денежных средств, предусмотренных для переселенцев, имеют под собой реальную основу.

Как известно, главным координатором переселения горцев в Турцию был уже не раз упоминавшийся М.Т. Лорис-Меликов, понимавший всю опасность и ответственность предстоящего мероприятия. Поэтому первым необходимым шагом он считал обеспечение безопасности и стабильности в период переселения. Для этого им были предприняты определенные меры: “Для предупрежедения же всякой возможности затруднений от каких-либо беспорядков в стане, – как указывает М.Т. Лорис-Меликов, – он (имеется в виду начальник штаба Карцов – авт.) счел необходимым быть совершенно готовым во всякое время встретить беспорядок”. Из этого же документа мы узнаем о дальнейших действиях Карцова: “согласно предположений, высказанных мною вашему превосходительству при последнем свидании, одобренных его императорским высочеством, прекратив инженерные и оборонные работы, кроме самых необходимых, я стянул полки и батальоны к своим штаб-квартирам под предлогом обучения.., а с первых чисел мая расчитываю собрать в среднем отделе два отряда в качестве учебных лагерей...” [11].

Вторым важным шагом в деле переселения горцев в Турцию, который предпринял М.Т. Лорис-Меликов, был контроль над информацией, поступающей к переселяющимся, который позволял кавказской администрации зорко следить за умонастроениями соседних народов Кавказа. При этом большой интерес представляют советы М.Т. Лорис-Меликова о том, как работать с “общественным мнением”. В своем ответе на вопрос наместника Дагестана Лазарева М.Т. Лорис-Меликов требует от него на первое время ограничиться следующими мерами: “...стараться всеми способами удерживать жителей от переселения в Турцию; имеются и бедствия, с которыми сопряжено переселение оседлых сельских жителей в такую дальнюю страну. в случае же обращения значительной части населения с просьбами о разрешении переселиться в Турцию, то предложить таковым желающим выбрать из своей среды двух или трех человек в качестве депутатов и отправить их в Турцию с целью узнать заблаговременно от турецкого правительства на каких землях будут горцы поселены, и при каких льготах, и что вообще ожидает их по переселении в Турцию...“ [12].

Это являлось еще одним доказательством, что вайнахи фактически депортировались со своей этнической родины; их просто толкали к этому, причем без заботы об их будущем. Та же самая кавказская администрация подчеркивала в указанном документе, что “единственная причина выселения горцев (выделено нами – авт.) есть недостаток земли...” [12, с. 34].

Переселение в Турцию, на наш взгляд, не состоялось бы, если бы горцам не была обещана земля, причем в достаточном количестве и хорошего качества. Это был главный козырь а руках властей, и они на всех уровнях говорили переселенцам о будущей привольной жизни на новых землях. “...Многие из чеченцев желают следовать их примеру (имеется в виду черкесов – авт.), если только могут получить здесь (в Турции – авт.) земли с необходимыми удобствами для их существования и совершить переселение свое сухим путем к указанным им местам” [1, л. 89], – сообщается в документе.

Вышеупомянутый сухой путь передвижения сыграл положительную роль в истории переселения вайнахского народа в Турцию: в противном случае вайнахов ждала трагиче­ская участь своих адыгских собратьев.

Выборочность контингента переселенцев, которую осуществляла царская администрация, была обусловлена прежде всего географическим положением их селений. Поэтому первыми в числе переселенцев оказались жители Малой Чечни и карабулаки, где земельная проблема в силу вышеуказанных причин была особенно остра, а среди желающих переселиться из Ичкерии и Аргунского округа, а также из Ингушетии был произведен своеобразный отбор – паспорта выдавались только тем жителям, которых власти считали политически неблагонадежными.

“Великие переселения народов”, как известно из аналогов всемирной истории, вызывались различными катаклизмами – войнами, гибелью империй, конфессиональной и национальной рознью и т.д. На рубеже первой и второй половины XIX в. произошло нечто похожее – две империи (Российская и Османская) после окончания Кавказской войны и изменения геополитической ситуации в кавказском регионе в поисках более благонадежного населения начали деление народов по религиозному признаку. Так, на место “неблагонадежных” горцев-мусульман Россия пыталась организовать встречную волну переселенцев из числа балканских славян-христиан. Начало этому было положено в 1861 г., когда жители некоторых христианских областей Турции обратились с просьбами о разрешении им переселиться в пределы России. “В продожении года число желающих возросло до 4 тысяч семейств, – читаем мы в актах Кавказской археографической комиссии, – некоторые даже присылали своих депутатов для осмотра земель” [13]. 9 ноября 1861 г. состоялось Высочайшее повеление об учреждении Особого комитета, на который была возложена обязанность обсудить, какие денежные средства, равно и земли, имеются в виду для предполагаемого переселения и, соответственно тому, в какой мере может быть дозволено переселение из Турции христиан в последующих годах [14].

Комитет, состоявший из министров иностранных дел, Военного, Финансового и Государственных имуществ, принимая во внимание недостаток земель в Новороссийском крае, куда исключительно до того времени направлялись переселяющиеся из Турции христиане, вошел в переговоры с главным Кавказским начальством о том, в какой мере оно признает полезным и возможным поселение на Кавказе выходцев из Турции: некрасовцев, армян, черногорцев, болгар и других славянских племен. Исполняющий должность наместника, сознавая пользу поселения в крае названных выходцев, назначил для их поселения места в Ставропольской губернии, обеспеченные от всякого нападения со стороны горцев, пространством до 600 000 десятин удобной земли и кроме того, значительную часть нагорной полосы между верховьями рек Кубани и Белой, где полагал поселить черногорцев [14, с. 1390].

Соображения эти вместе с мнением генерал-адъютанта кн. Орбелиани, который считал необходимым предоставить денежные пособия переселенцам, были сообщены военному министру и переданы на обсуждение Особого комитета. После рассмотрения всех возбужденных по этому поводу вопросов и имеющихся сведений на заседании от 20-го февраля 1862 г. Особый комитет постановил:

1. Некрасовцам решительно объявить, что они могут переселиться на Кавказ, не иначе, как с зачислением в казаки.

2. Черногорцев от переселения стараться отговорить.

3. Из армян и греков и вообще из христиан неславянского происхождения, переселяющихся из Азиатской Турции, принять тех из них, которые не потребуют никакого способа поселения в Россию.

4. Утвердить предложения князя Орбелиани о водворении славянских племен в Ставропольской губернии.

5. Черногорцев водворить в Натухай­ском крае.

Кроме того, Особый комитет назначил 10 000 рублей в распоряжение наместника для выдачи пособия самым беднейшим из переселенцев из Азиатской Турции грекам и армянам. “Положение комитета было удостоено высочайшего утверждения 27 февраля 1862 г.” [14, с. 1322], – читаем мы в заключении документа.

Как бы то ни было агитация среди вайнахов о переселении возымела действие. По этому поводу князь Туманов писал: “Значительная часть чеченцев, увлеченная слухами, в особенности той молвой, которая ходит в народе, что правительство во что бы то ни стало желает переселить их за Терек и на их места поселить русских мужиков, желает переселиться в Турцию” [16].

В Чечне эти слухи распространялись не без помощи царского правительства. Так, Лорис-Меликов в июле 1864 г. сообщал о том, что “…граф Евдокимов передал ему перевод прокламации турецкого султана, призывающего горцев в Турцию… Хотя и трудно ожидать, что можно возбудить желание к переселению в добрых наших чеченцах собственно одной этой прокламацией, – отмечал далее Лорис-Меликов, – но все-таки не мешало бы прислать мне несколько экземпляров для распространения среди населения” [1, л. 78].

если говорить о мухаджирстве в контексте международной дипломатии, то здесь очень интересна ее позиция, имевшая интересы прежде всего геополитического характера в этом регионе. В тот исторический период активную роль в мировой геополитике играли Англия и Франция. Так, русский дипломат Ламтюгин считал, что целью доктора французского посольства в Константинополе господина Баруши и других европейских послов в Турции являлось удержание черкесов на Кавказе. Горцам-переселенцам в Турцию дипломаты внушали мысль о скорейшем их возвращении на историческую родину для продолжения борьбы, но наибольшую заинтересованность в этих делах, как и прежде, проявила Англия. Берже, характеризуя сущность английской политики по данному вопросу, отмечал, что в это время Англия практически примирилась с фактом переселения, показывая свое пренебрежение к участи горцев. Оно искало других более действенных средств к противодействию России. Далее он утверждает, что английский посланник в Константинополе сам сообщал российскому поверенному Новикову, что вожди горцев старались заинтересовать его участью своих соплеменников, но он отказался принять эту просьбу. Во всяком случае нельзя не признать, что вмешательство Турции и европейской дипломатии в дела горцев не могло им принести ничего, кроме зла, так как оно происходило не в их интересах и носило в своей основе антигуманный характер [15].

28 мая 1865 г. 28 партий переселенцев в сопровождении российских офицеров тронулись в путь, который в среднем занимал 2,5 месяца. Маршрут продвижения был заранее предусмотрен; он пролегал в основном по территории Грузии. На каждом пункте переселенцев поджидали места для ночлега с запасом сена и дров, и прохождение по территории, находящейся под юрисдикцией России, прошло без особых происшествий. Проблемы начались непосредственно на территории самой Турции. Как оказалось, турецкое правительство не провело никаких подготовительных работ для приема такого количества переселенцев, в отличие от российской стороны, которая хорошо провела организационные мероприятия. Турецкая сторона оказалась практически беспомощной перед лицом возникших проблем: отсутствие конкретных мест для переселенцев, достаточных запасов провианта и фуража и т.д. Сами переселенцы, сосредоточившись вокруг ряда населенных пунктов, таких как Ван, Эрзерум, Муш, Эрзенган, по понятным причинам не хотели продвигаться вглубь Анатолийского полуострова. И на это были свои причины.

От жителей окрестных армянских деревень, которые в целом сочувственно относились к чеченцам, была получена информация, что продвижение дальше Диарбекира повлечет за собой верную гибель, так как эта территория представляла собой каменистое, бесплодное плато. таким образом, турецкие власти оказались перед дилеммой. С одной стороны, между Турцией и Россией существовала договоренность, что османские власти не будут расселять переселенцев вблизи границы, с другой стороны, по исследованиям турецкого историка черкесского происхождения Нихада Берзеджа, становится понятным, что Турция была сама не прочь использовать переселенцев для возделывания целинных земель. В одном из документов отмечается, что Турция еще в 1857 г., т.е. за два года до окончания кавказской войны, образовала Особый комитет по приему и расселению переселенцев с Кавказа. Создание этого Комитета в этом же документе обосновывается теми обстоятельствами, что Турция, начиная с XVII века, в беспрерывных войнах теряла своих лучших сыновей; из-за этого практически и обезлюдели многие ее районы. В этом документе прямо указывается, что тысячи кавказских юношей могут восполнить боевые потери турецкой армии, а тысячи кавказских земледельцев – обрабатывать целинные земли. Причем, в этом документе прямо указывается, что это районы: Чашамба, Тракии, Чукурово, Междуречья и др. [16], т.е. мы видим в перечне этих районов и тот район, где должны быть поселены вайнахи. становится ясным та легкость, с которой турки согласились на российский вариант, так как опасались, что силовые действия в отношении к переселенцам могут нанести ущерб по тому имиджу защитницы российских мусульман, который Турция пыталась создать в их глазах. Проблема возвращения вайнахов на этническую родину возникла почти сразу же, как им стало понятно, что земли, достаточной для нормальной жизни, им в Турции не видать. Эта проблема обострилась к началу октября 1865 г., когда, не взирая на приближающуюся зиму, турецкие власти дали санкцию гнать переселенцев от Муша, Эрзерума и Вана в сторону Диарбекира.

К этому времени среди переселенцев возникли также и материальные затруднения: износ одежды, отсутствие нормального питания, ночлег на открытом месте, болезни, отсутствие внимания со стороны турецкой администрации. все это в конечном итоге все больше заставляло мухаджиров задуматься над сложившейся ситуацией и бросать вожделенные взоры на Кавказ.

Таким образом, можно констатировать:

1. Во второй половине XIX в. происходит целая серия переселений вайнахов в Турцию. По своему харктеру их можно разделить на “депортационные” 1865 г. и “богомольческие” (паломнические). Переселение 1865 г. было фактически организовано кавказской администрацией. В нем фактически принимало участие около 3 000 человек, хотя официальная статистика дает цифру 2 300 человек.

2. “Богомольческие” переселения не были однородными. Среди них было переселение 1847 г. карабулаков, вынужденных оставить свои родные селения, после того как они были разорены кавказским экспедиционным корпусом. в своей основе эти переселения были произведены уже в мирное время различными религиозными и родовыми авторитетами и носили религиозно-познавательные цели: отправление на богомолье в Мекку для изучения якобы возможного там дальнейшего местожительства. Последнее из таких переселений датировано 1912 годом. Известно, что подобного рода переселения состояли обычно из небольших групп.

3. Подготовка к переселению проводилась в соответствии с его задачами. Поэтому главными атрибутами в подготовительной работе были коварство и обман. Вся концепция подготовки и проведения переселения горцев заключалась в хорошо спланированной работе тайной дипломатии – в подкупе организаторов и проводников переселения. Инициатором переселения был Муса Кундухов, а главным координатором – опытный администратор Михаил Тариелович Лорис-Меликов.

4. Документы свидетельствуют о неприглядной роли Мусы Кундухова в переселении чеченцев и той схеме подкупа местных чиновников, которой руководствовались российские власти при осуществлении этого процесса.

5. Власти в период подготовки и проведения переселения провели ряд чрезвычайных мер. Среди них: приведение в боевую готовность воинских формирований, стянутых в районы переселения под видом учений, повышенные меры общественной безопасности – контроль за информацией и др. Хотя переселение готовилось спешно и мухаджиров буквально к нему подталкивали, однако оно проходило выборочно и коснулось в основном Малой Чечни и карабулаков – орстхоевцев, в меньшей мере – Ичкерии, Аргунского округа и др. Это было обусловлено прежде всего географическим фактором – низкой пропускной способностью военно-грузинской дороги.

6. В силу того, что переселение было обусловлено рядом причин, главным для царских властей было как можно быстрее избавиться от взрывоопасного элемента на Кавказе в лице чеченцев и ингушей. Переселение проходило в условиях дезинформации и отсутствия четкой перспективы.

7. Как отмечалось выше, переселение горцев проводилось выборочно, в зависимости от остроты аграрного вопроса. В других районах, где эта острота была не так сильно выражена, паспорта на выезд выдавались выборочно, в основном это касалось “неблагонадежных”, по мнению властей, личностей. Умелая координация и разнузданная пропаганда сделали свое “черное” дело. 15 мая 1865 г. тронулась в путь первая партия мухаджиров.

8. Служилое чиновничество из местного населения, тут же перейдя из одной бюрократическо-сословной иерархии в другую, а также, став из “наибов майорами”, продолжало свою службу, но на этот раз оно служило России в рамках ее системы “разделяй и властвуй”. Это еще одно из доказательств того, почему старшинская верхушка выступила в качестве подручных при организации переселения.

9. Окончание кавказской войны и изменение геополитической ситуации побудили две империи – Российскую и Османскую к поскам более благонадежного для себя населения. Это послужило одной из причин для организации встречной волны переселенцев, но уже из Турции в Россию. В данном случае балканских славян-христиан.

ЛИТЕРАТУРА

1. ЦГИА РГ ф.545. оп. 1. д.64. л.16.

2. Саракаев И.Б. В трущобах Чечни. Владикавказ, 1913. С.5.

3. Берже А.П. Чесня и чеченцы. Тифлис, 1859. С.18.

4. ЦГИА ф.545. оп.1. д. 36. л.231.

5. Кундухов М. Мемуары // Свободный Кавказ. Мюнхен, 1936. С.11.

6. ЦГВИА ф.38. оп.1. св.861. д.4. л.32 об.

7. Кумыков Т.Х. К вопросу о переселении адыгов в Турцию // Уч. зап. КБ НИИ ИЯЛ. Нальчик, 1971. С.16.

8. Касумов А.Х. Вопросы махаджирств в трудах Тотоева М.С. // Проблемы теории и культуры народов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1985.

9. ЦГА РСО-А. ф.256. ед. хр.30. л.83.

10. Кундухов М. Мемуары // Свободный Кавказ. Мюнхен, 1936. С.13.

11. ЦГА КБР. ф. 2. оп.1. д.465. л.9.

12. ЦГА РД. ф.290. оп.1. д.109. л.30.

13. Акты Кавказской археографической комиссии. Т.9. Тифлис, 1893. С.1389.

14. Там же. Т.8. Тифлис. С.1381.

15. Шпаро О.Б. Захват Кипра Англией. М., 1974.

16. Берзедж Н. Изгнание черкесов. Оман, 1987 (на араб. яз.).

8 сентября 1999 г.

2000 г.

1

этнодемографические процессы и территория Чечни

(вторая половина XIX – начало XX века)

А.И. Хасбулатов

В настоящее время, как никогда ранее, высок общественный интерес к историческо-му прошлому современных народов, к их этногенезу и дальнейшим этапам этносоциального развития. Ощущается и необходимость осмыслить с позиций сегодняшнего дня события и факты прошлого. Изучение этнической истории всегда было актуальной проблемой для историографии. Однако в разработке этой проблемы до сих пор существует немало нерешенных вопросов. К таковым можно отнести следующее: не упорядочен соответствующий понятийно-терминологический аппарат, не существует общепринятой дефиниции “этническая история”, не уточнена ее предметная область. Кроме того, методологические приемы проведения этноисторических исследований, критерий сопоставимости различных источников и периодизация этнической истории нуждаются в унификации и признании исследователями-специалистами [1].

Не подлежит сомнению, что существует связь между разнообразием естественно-географических условий страны и его этнолингвистическим многообразием. Так, в нагорной полосе Северного Кавказа существует большая этнолингвистическая пестрота; сохранились до XIX в. ни от кого не зависимые союзы сельских общин со слабо развитой классовой структурой (горные хребты здесь нередко служили этническими и политическими границами между народами, племенами или родо-племенами, союзами). Естественные пути сообщения на Кавказе во многом определяли направления миграционных потоков и этнической консолидации. По свидетельству Л.И. Лаврова, слова о том, что горы не только разъединяют, но и объединяют людей, принадлежат Н.Я. Марру [2]. Это верно, так как условия жизни в горах вырабатывали у проживающих там народов, даже разных по происхождению, сходные черты в хозяйстве, бытовом укладе, идеологии (влияние географической среды в большинстве случаев опосредствуется социальными факторами, способами производства материальных благ). Зависимость судеб людей от географической среды снижалась по мере успехов технического прогресса и возрастания роли человека в ее изменении. Географические условия не были в состоянии полностью изменить генеральное направление истории народов от первобытно-общинного строя к классовому обществу и далее. Однако они придавали этому процессу специфические черты: медленное развитие общественных отношений, замедленный процесс национальной консолидации, о чем свидетельствует чрезмерно сложный этнический состав населения Северного Кавказа.

Этническая территория и этногенез относятся к числу наиболее трудных вопросов, разрабатываемых исторической наукой. Особое значение они имеют при изучении далекого прошлого, что связано в первую очередь с крайне ограниченной источниковедческой базой. Уровень современных исторических знаний позволяет существенно расширить круг источников за счет использования новейших достижений археологии, этнографии, языкознания и других смежных исторических дисциплин. Это, в первую очередь, относится к наиболее отдаленным и наименее освещенным в источниках пластам прошлого, лежащим за пределами писаной истории. Здесь наиболее перспективными представляются данные топонимии, которые, в сочетании с письменными памятниками более поздней поры и свидетельствами фольклора и этнографии, позволяют осмыслить процесс последующего исторического развития.

Воссоздание достоверной историко-этнической карты Чечни исследуемой историче­ской эпохи, выявление главных этапов ее формирования представляется важным и нужным с точки зрения правильного осмысления проблем истории чеченского народа, чему посвящена данная работа. Это должно помочь понять многие моменты в современных исторических процессах. Весьма авторитетный автор по этнической истории народов Северного Кавказа Н.Г. Волкова пишет: “Определение этнических территорий и этнических границ народов, особенностей их расселения несомненно составляет как бы отправную точку любого историко-этнографического исследования” [3]. Вполне очевидна необходимость такого исследования в отношении Чечни, в хронологических рамках которого (вторая половина XIX – нач. XX в.) можно было бы охарактеризовать этапы формирования ее современной этнической карты. Следует сказать, что в исторической литературе по Чечне к настоящему времени не так много исследований, рассматривающих эти проблемы [4-6].

Территория – это полигон для хозяйственной деятельности, источник разнообразных природных ресурсов, условия и средства труда и жизни человека, это та база, без которой практически немыслима активная человеческая деятельность. Вместе с тем территория может быть измерена по целому ряду параметров: размерность, пересеченность, обеспеченность минеральными, почвенно-климатическими, растительными, водными ресурсами, пригодность для различных типов хозяйственной деятельности, уровень хозяйственной освоенности и заселения, экономико-географическое положение [7]. Территория – это единственный фактор, меняющий свои параметры площадей соразмерности в системе “общество–природа”. Варианты использования территории зависят от исторического опыта, комплекса природных факторов, определяющих выбор форм хозяйственного использования, хотя последнее имеет ограниченную степень свободы. В целом можно сказать: территория – главное богатство нации, и от ее качества во многом зависит общий уровень (реальный, потенциальный) жизни ее обитателей.

Территория Чеченской Республики составляет около 17 тыс. кв. км (площадь Чечено-Ингушской АССР – 19,3 тыс. кв. км). С севера на юг она простирается на 170 км, а с запада на восток – более чем на 100 км. Чечня граничит с Дагестаном и Ингушетией – на востоке и на западе; со Ставропольским краем и Грузией – на севере и юге. Несмотря на относительно небольшую площадь, Чечня – это оригинальная по положению и складу территория с большим разнообразием природно-географических условий, представляющих на незначительном пространстве резкие контрасты геолого-морфологических строений почвы, климата, флоры и фауны. Около 35 % территории Чеченской Республики занято горными хребтами, межгорными долинами и котловинами, остальная часть – равнины, в большей степени сильно пересеченные возвышенностями, степи и полупустыни [8].

Через южную Чечню полосой в 30-50 км ширины протянулись параллельно друг другу мощные хребты системы Большого Кавказа: Лесистый, Черногорский (Черные горы), Паст­бищный, Скалистый, Боковой, Водораздельный и др. Горы расчленены глубоко врезанными речными долинами на отдельные массивы с высотами до 1 000-1 200 м над уровнем моря. Однако очертания гор и межгорных долин в Чечне мягки, а их склоны наросли густыми, в основном буково-дубовыми, лесами. Климатические условия относятся к среднегорской зоне – до 2 000 м над уровнем моря.

Северную часть республики (к северу от Лесистого, или Черногорского, хребта) занимают равнины, разделенные антиклинальными рядами на ряд обособленных частей. С юга на север это: Чеченская подгорная наклонная равнина; Терская и Сунженская антиклинальные зоны, выраженные в рельефе Терским и Сунженским низкорослыми хребтами, а на самом севере – это Терско-Кум­ская равнина, южная часть которой носит название Надтеречной равнины [7, c. 9].

При образовании Терской области (1860 г.), кроме Чеченской равнины, в ее составе были еще три равнины – Владикавказ­ская, Кабардинская, Надтеречная. В имеющейся у нас исторической и географической литературе вообще очень мало сведений по географии Чеченской Республики. Наиболее полное описание Чеченской и Надтеречной равнин, как и других территорий Терской области, дается в дореволюционном “Географическом очерке” К. Долгова, опубликованном в “Терском сборнике” в 70-е годы XIX в. [9]. Территория, которая еще в дореволюционной литературе получила название “Чеченская равнина”, протянулась полосою в северо-восточном направлении, между Черными горами и р. Сунжею, от р. Фортанги к Качкалыковскому хребту. Длина всей равнины – 70 верст, а наибольшая ширина ее (напротив г. Грозного) достигает 30 верст. Чечен­ская равнина имеет покатость к р. Сунже в северо-западном направлении.

По плодородию почвы Чеченскую равнину дореволюционные авторы считали одной из лучших на Кавказе и сравнивали ее с Кахетинской равниной в Грузии. Недаром с давних времен она считалась житницей не только Чечни, но и Дагестана. Равнина эта орошалась р. Фортангой и Сунжей и водами притоков последней: Гехи, Гойты, Аргуна, Бассы, Хулхулау и множества других речек. Почва долины черноземная, и в XIX в. она была хорошо орошаема, кроме упомянутых рек, искусственными канавами, а также дождями. Почва Чеченской равнины давала превосходный урожай всех видов хлеба в достаточном количестве не только для удовлетворения жителей равнины, – избыток его вывозился в горную Чечню и Дагестан.

Чеченская равнина в отдаленном прошлом была богата не только (и не столько) пахотными полями, сколько густыми лесами и частыми кустарниками, посреди которых означенные поля являлись не более как “проталинами”. С активизацией переселения чеченцев с гор на равнину и все большими успехами завоевательной политики царизма, который с начала XIX в. (начиная с Ермолова) все больше стал применять наряду с пушками, ружьями и топор, эти “проталины” все больше расширялись, лесов становилось меньше, а затем стали проявляться сопутствующие этим процессам негативные последствия.

Чеченские равнинные леса, особенно густые на юге, где они соединялись с лесами Черных гор, состояли преимущественно из бука, меньше – дуба. Было много плодовых фруктовых деревьев: яблоня, орех, кизил, груша. В чеченских лесах встречалось также немало вьющихся, колючих растений, которые в иных местах делали эти леса абсолютно непроходимыми, как джунгли. Что касается климатических осадков на Чеченской равнине, то они были умеренными и ровными: дожди шли, как правило, равномерно; зима не суровая, так как равнина значительно удалена от снеговых гор рядом котловины рек Аргун и Хулхулау. Господствующие ветры – северные и северо-западные – сильными почти не бывали, а сухие теплые с юга были очень редки. Продолжительность зимы 2-3 месяца; самые сильные морозы не выше 20 °С. В октябре-ноябре и феврале-марте бывают густые туманы.

Чеченская равнина в XIX в., особенно со второй половины, была густо пересечена дорогами, большинство из которых были проселочными, грунтовыми. Наиболее важными для проезда были три дороги, по которым осуществлялась почтовая езда. Одна из них проходила через укреп. Воздвиженское (недалеко от современного сел. Старые Атаги). Она прорезывала Чечню в южном направлении и служила сообщением Чеченской равнины на севере с г. Грозный, а на юге – с гористым Аргунским округом. Другая дорога шла из Грозного в юго-восточном направлении через аулы Бердыкель и Герменчук в укреп. Эрсеной, а отсюда вверх по ущелью р. Хулхулау в Ведено, в административный центр тогдашнего Веденского округа. Третья дорога направлялась на запад из укреп. Возвиженское и шла через аулы Урус-Мартан и Ачхой в ст. Ассиновскую, оттуда – в Слепцовскую, где она соединялась с почтовым трактом, идущим из Владикавказа в Грозный. В целом Чеченская равнина пересекалась грунтовыми дорогами по всем направлениям, которые для продвижения были годны не во всякое время года.

Другая, Надтеречная, равнина протянута на 125 верст узкою полосою между Тер­ским хребтом и правым берегом Терека от р. Курна к ущелью Сунжи. Прилегающий к Надтеречной равнине берег возвышен и крут, и Терек не орошал эту равнину. На всем пространстве Надтеречной равнины к 60-м годам XIX в. не было ни леса, ни речек, только лишь два-три маловодных родника. При отсутствии проточной воды равнина страдала частыми засухами, поэтому черноземная и по природе плодородная почва Надтеречной равнины давала хорошие урожаи только в дождливые годы, которые здесь повторялись, как правило, через три года.

Подобно Надтеречной равнине характеризуется и узкая, но длинная долина, протягивающаяся между Терским и Сунженским хребтами от Малой Кабарды к Чеченской равнине, полоса земли между Сунженским хребтом и р. Сунжей. Через эту долину и Надтеречную равнину пролегал в середине XIX в. почтовый тракт, идущий из Грозного прямо на север через Терек по мосту к ст. Николаевской. Вдоль той же долины при Сунженской полосе пролегал другой почтовый тракт, связывавший между собой города Грозный и Владикавказ. В 70-е годы XIX в. была проложена через Ростов-на-Дону Владикавказская железная дорога, связывавшая Северный Кавказ с центральными губерниями России. В начале 90-х годов через Чечню прошла ветка этой железной дороги, связавшая Чечню как с Центральной Россией, так и с Закавказьем (Баку).

Кумыкская равнина, одна из трех равнин Терской области, пролегла дугообразною полосою между реками Терек и Сулак от подошв горы Салатавии и Качкалыковского хребта к Аграханскому заливу и составляла территорию до 80 верст в длину и 40 в ширину. С января 1921 г., с образованием Дагестанской АССР, Хасав-Юртовский округ, на территории которого находилась Кумыкская равнина, включен в состав Дагестана. Однако отметим, что здесь проживают этнические чеченцы-аккинцы вместе с кумыками, и эта территория с давных пор тесно связана с Чечней.

Территория Чечни орошается реками Терек, Сунжа, Асса, Фортанга и многочисленными более мелкими притоками. Большинство рек – горные. Скорость течения – свыше 2-3 м/с. Температура воды 14-15°С. В горах много озер, в Терском песчаном массиве, поймах рек Терек и Сунжа – оз. Казеной-Ам (южный склон Андийского хребта, на высоте 1869 м над уровнем моря) – самое крупное на Северном Кавказе, оз. Голанчожское и др. Эти озера живописны, расположены в окружении скалистых массивов. Общая площадь ледников (67 кв. км) – 0,6% площади бассейна оледенения. Ледники питают реки Ассу и Аргун. Развиты ледники на Пирикительском и Снеговом хребтах по южной границе республики, на гребне Бокового хребта и в районе горы Диклос-Мта [7, c. 11].

По преимуществу горную и плоскостную Чечню орошают р. Сунжа и ее притоки. Реки Сунженского бассейна текут по равнине в северном направлении, почти параллельно друг другу, за исключением течений Сунжи от Карабулакской станицы и Ассы до Нестеров­ской. Первое место в этом бассейне по счету с запада на восток занимает Сунжа, затем Асса, Фортанга, Валерик, Гехи, Мартан, Гойта, Аргун, Басс (или Джалка) и Хулхулау [9, c. 37].

Сунжа многими истоками вытекает из горы Пестрого хребта Богучар, несколько западнее прорезывающего этот хребет ущелья Ассы. Прорезав Черные горы и пробежав до ст. Сунженской на северо-запад, а затем до ст. Карабулакской на север, Сунжа от последней станицы поворачивает на восток и в этом направлении протекает до р. Гойт. Приняв ее воды и сделав поворот к северо-востоку, Сунжа от ст. Петропавловской вновь течет на восток, но после впадения в нее Хулхулау делает значительный изгиб к Тереку и, наконец, впадает в эту реку почти под прямым углом, на три версты ниже ст. Щедрин­ской. Сунжа делается значительной рекой только после впадения в нее Ассы. Сунжа замечательна своими извилинами, в особенности на пути от Самашкинской станицы, где извилины эти чуть не образуют полных колец. По этим извилинам река течет медленно и по притокам не разливается. Из-за глинистых берегов вода этой реки всегда желтого цвета и мутна. Сунжа в XIX в. каждый год, по свидетельству современников, замерзала; во время Кавказской войны войска переправлялись через замерзшую Сунжу вместе с артиллерией. Вся длина ее составляла 220 верст, средняя ширина ее русла между Ассой и Тереком достигала 27 саженей (около 60 м) [5, c. 12, 13].

Река Асса берет начало из главного Кавказского хребта и протекает по территории Грузии. Прорезав Передовой хребет и Пестрые горы Большого Кавказа в северном направлении, она перед Черными горами круто поворачивает на восток, после преодоления гор принимает северное направление и так доходит до ст. Нестеровской; затем, повернув на северо-восток, впадает сначала справа в Сунжу несколькими протоками, идущими от ст. Ассиновской, а затем главным руслом – против ст. Закан-юрт. Течение Ассы достигает длины не менее 112 верст (до 120 км), что равняется длине Сунжи. Средняя ширина Ассы на равнине – до 29 саженей (более 60 м).

Фортанга (приток Сунжи) в верховьях образует квадратную котловину шириной до 15 верст, в которой собирается много речек, вытекающих из Пестрых и Черных гор. Прорвав первый ряд Черных гор близ северо-западного угла котловины, в 6-ти верстах к северу от ущелья Ассы, Фортанга течет в северо-восточном направлении и, приняв с правой стороны воды притока Ихой, вливается в Ассу справа. Небольшими притоками – реками, впадающими в Сунжу, являются Валерик, Гехи, Мартан, Гойта. Валерик вытекает из последних рядов Черных гор и впадает в Сунжу на 2 версты ниже устья Ассы. Гехи вытекает также из той же котловины, что и Фортанга, и впадает в Сунжу на 10 верст к востоку от устья Валерика. Мартан вытекает из первого ряда Черных гор несколько восточнее Гехинской котловины и, приняв слева речку Рошню (Рошни-чу), впадает в Сунжу немного ниже ст. Алхан-юрт. Гойта втекает в Сунжу близ аула Алды.

Значительной на территории Чечни (и для Чечни) является р. Аргун, которая в горах называется Чанты-Аргуном и вытекает из Главного Кавказского хребта. Это одна из обильных рек не только в Чечне, но и в целом в Терской области (после Терека, Баксана и Уруха). До выхода на равнину Аргун встречает на своем пути хребты, замыкая их, образует четыре котловины: верхняя находится на территории Грузии, средняя, нижняя и приравнинная. Все свои котловины Аргун прорезывает почти пополам и наполняется в них бесчисленными речками, бегущими с разных сторон. Наибольшая из них – Кий (Кей), вытекающая из горы Цетти-Корт. При выходе на равнину Аргун соединяется с Шаро-Аргуном, выходящим из горы Передового хребта Хазенти. На протяжении 12 верст Шаро-Аргун и Чанты-Аргун текут почти параллельно, на расстоянии трех верст друг от друга. После слияния с Шаро-Аргуном Аргун сохраняет свое северо-восточное направление, сливается с Сунжею несколько западнее ст. Джалкинской. Длина течения Аргуна достигает 114 верст; средняя ширина русла – 230 сажен; глубина на всем протяжении незначительна.

Следует назвать еще р. Басс (или Джалка), которая берет начало из хребта, замыкающего нижнюю котловину Чанты-Аргуна с севера. Прорвав приравнинный хребет Маих-Бассо и пробежав равнину, Басс впадает в Сунжу против ст. Джалкинской. Река Хулхулау также впадает в Сунжу; она вытекает из хребта, обходящего с северной стороны котловину оз. Ретло, и протекает в горах в северо-западном направлении, а на равнине – в северном. Хулхулау принимает в себя два значительных притока: слева – Дзюахку и справа – Гудермес. Первая из этих рек течет в горах и, приняв множество речек, впадает в Хулхулау перед выходом из приравнинного хребта. Гудермес в свою очередь принимает справа незначительную р. Мичик. По территории Чечни (больше по Ингушетии) протекает и р. Камбилеевка [9, c. 42, 49, 50].

Реки Кумыкской равнины не входили в состав бассейна Терека, но частично протекали по Чечне. Кроме текущих по ее окраинам Терека и Сулака, были реки Аксай, Ямансу, Ярыксу и Акташ, которые имеют прямое отношение к чечен­скому этносу. Все эти реки берут начало в Сулако-Терском водораздельном или Андий­ском хребте и текут почти параллельно друг другу на северо-восток.

И. Иванов, автор середины XIX в., перечисляет следующие чеченские общества: Ахо, Пешхой, Кисты, Шаро, Шатой, Дженибутр, Шабузы, Ичкери, Аух, Мичик, Качкалы – и делит Чечню на Большую и Чечню по рекам Гойта и Сунжа, от деревни Бугун-юрт до впадения ее в р. Терек [10]. Русские источники того времени делили и чеченцев – на мирных и непокорных, плоскостных (равнинных) и горных.

Чеченцы, проживающие по Тереку, имели в свое время достаточно земли, успешно занимались земледельческим хозяйством. Проживая вблизи друг от друга, русские и гор­ские поселенцы имели возможность для взаимного заимствования хозяйственных и экономических достижений. Современники писали, что “чеченцы, живя на Тереке вблизи русских, начинают привыкать к гражданственности и составляют образованнейшую часть всей Чечни… они отвыкали от удальства и готовы совершенно развить мирную общественную жизнь в своих деревнях”. Заселение территории, впоследствии ставшей Надтеречным участком Терской области, создание довольно большого количества чеченских сел в разное время переселившимися с предгорий и гор охватывает значительный хронологический период (XIV-XIX вв.). Переселения происходили постоянно, в нарастающем темпе. И этническая граница продвигалась все дальше к северу, переходя на другой берег Терека, приближаясь к древним историческим границам, где, согласно устным народным преданиям, проживали чеченцы еще до татарского нашествия.

К “мирным” чеченцам русские источники середины XIX в. относили и чеченцев, заселявших равнину по обеим берегам р. Сунжа и многих других рек и речек, текущих с гор и впадающих в Сунжу и Терек. Перечисляются чеченские деревни: Аласхан-юрт, Уман-юрт, Шавдан, Аласхан, Наиб-Верды, Кошкельды, Бахтой, вблизи укреп. Герзель-аула, Юрт-аух. О жителях этих селений говорится, что они повинуются русскому правительству, но на них отрицательно действуют проживающие по соседству “непокорные” соотечественники, и русские власти боятся, что при удобном случае они перейдут на их сторону.

Источники XVII-XIX вв., статьи в периодике, этнографический и фольклорный материалы подчеркивали природные богатства и просторы равнин Чечни, их дремучие лесные массивы, богатые дикими зверями и фруктовыми деревьями. Спустившиеся с гор люди радовались и удивлялись этим просторам и заселяли их. Многие авторы прошлого подчеркивали благолепие чеченских равнин, простирающихся от “северного склона Дагестанских гор до Сунжи” и далее, отмечали, что “земля, которую заняли чеченцы, представляла все удобства, потребные для жизни, и полная девственных сил”, она с лихвой возна­граждала труд человека. На начальном этапе чеченское общество, “отделенное от прилегавших к нему владений вековыми лесами и быстрыми реками, примерно росло и плодилось, нетревожимое ни кабардинцами, ни кумыками, ни лезгинами, едва знавшими об его существовании.

Одним словом, чеченцы, первые обитатели этой пространной и плодородной земли, удовлетворявшей вполне требованиям их, пользовались… кто хотел только ее обрабатывать”.

Лишь со значительным увеличением населения равнинной Чечни, за счет интенсивных переселений и естественного прироста, возникают потребности упорядочения использования в своих хозяйственных целях “божьего дара” – земли. В конечном счете это привело к периодическим переделам земли. В начале сельскохозяйственных работ все жители-пользователи земли съезжались на обрабатываемое поле, делили ее на равные части по количеству пользующихся этой землей и по жребию распределяли их между собой. Теперь каждый распоряжался доставшимся им участком по своему усмотрению до следующей весны. Лес и пастбища представляли собой неразделенную собственность всего народа, которой пользовался каждый по потребностям. Кроме того, каждый новый поселенец имел право вырубить (расчистить) участок земли в лесу и поселиться на ней, которая затем становилась по народной традиции его частной собственностью.

По А.П. Берже, “до 1840 года или до восстания чеченцев, когда не только левый берег Сунжи, но и правый берег Терека были населены чеченскими аулами, под именем Чечни разумелось все пространство, заключавшееся в границах, которые обозначались: на западе р. Фортангой (некоторые определяют р. Нетхой) до Ачхоевского укрепления, а отсюда прямою чертою до Казах-Кичу и далее на ст. Стародеревскую; с севера – Тереком до впадения в него Сунжи; с востока – Качкалыковским хребтом прямою чертою от Герзель-Аула на Внезапную и верховья р. Акташ; с юга – Андийским хребтом до Шаро-Аргуна, этой рекой до соединения с Шато-Аргуном и Черными горами до начала р. Фортанги”. Далее тот же автор продолжает, что он “на основании географических данных”, бывших у него под рукою, вообще под именем Чечни определяет:

1) пространство земель, лежавшее между Тереком, Сунжею и Малою Кабардою;

2) пространство Засунженское, разделяемое р. Гойтой на две части: лежащее по левую ее сторону называется Малою Чечнею, а по правую – Большой Чечнею. В состав по­следней входят:

а) мичиковцы, обитающие по обеим сторонам р. Мичик;

б) качкалыковцы – так до 1840 г. назывались чеченцы, обитавшие по северо-восточному склону Качкалыковского хребта (на этом склоне вновь поселены аулы: Гудермес, Исти-су, Ной-беро-аул, Ой-сунгур – вновь поселенный на прежнем месте у поста Куринск, и Кошкельды), но которые впоследствии смешивались с мичиковцами и ичкеринцами. Бывшие качкалыковские аулы (Шавдон, Наим-берды, Адыр, Наур-су) теперь не существуют;

в) ичкеринцы, которые обитают между верхними частями рек Акташ и Хулхулау и Андийским хребтом;

г) ауховцы, населяющие верховья рек Ярык-су, Яман-су и Акташа [5, c. 8, 9].

Этническая территория чеченцев, карабулаков и аккинцев в XVIII–начале XIX в. занимала примерно ту же территорию, что в настоящее время, – между северными склонами Главного Кавказского хребта, правобережьем Терека, бассейном р. Аксай на востоке, низовьями р. Армхи на западе. С востока в районе Дарьяльского ущелья граничили ингуши. На востоке Чечня, в верховьях рек Хулхулау и Аксая, называлась чеченцами Нохчи-Мохк (Нохчи – чеченская, Мохк – страна). К югу Нохчи-Мохк, в районе оз. Казеной-Ам, располагалось общество Чаберлой. В горной зоне бассейна Аргуна находились общества Шатой, Майсты, Малхиста, Терлой, Нашхо, около оз. Галанчож и в верховьях р. Гехи жили галашевцы и горные аккинцы; карабулаки (орстхойцы) населяли ущелья р. Фортанги на границе с ингушами. В верхней части бассейна р. Ассы располагались ингушские (галгаи) селения, по р. Армхи жили ингуши-фаппинцы, граничившие в нижней части ущелья с джераховцами [11].

В течение XVIII в. территория расселения чеченцев и ингушей существенно менялась. В Тарской долине известно сел. Ангушт, а в 60-80-х годах по обеим берегам Камбилеевки и по р. Ачалук образовались ингушские поселения (Большие и Малые ингуши). Здесь поселились выходцы из галгаевцев и фаппинцев, причем “жители этих селений, – отмечал Штедер, – сохраняют с ингушами фамильную связь, поддерживая с ними дружбу” [12]. Миграции ингушей происходили также вниз по р. Сунжа и ее притокам Назрани и Эндерипсу. В район среднего течения р. Ассы передвигаются карабулаки.

На протяжении XVIII столетия быстро увеличивается рост чеченского населения на равнине и в предгорьях. В деревне Чечен и окрестных селениях Хажи-Алиа-аул, Астункул, Жатага, Шихкерей, Сурь, Хашват-аул, Башем-баха-аул, Алда селились массы горцев. К концу XVIII в. равнина вдоль побережья Сунжи между реками Геха и Хулхулау была населена чрезвычайно густо и постоянно пополнялась новыми поселенцами. Горные чеченцы, карабулаки и аккинцы появляются в равнинных районах Качкалыка и продолжают заселять среднее течение рек Аксай, Ямансу, Ярык-су, Акташ. Часть таких поселенцев известна по имени “ауховцы”. Чеченские села создавались и на Кумыкской равнине.

Активное переселение чеченцев с гор на правобережье Терека (выше впадения в него Сунжи) имело место с начала XVII в. Первым поселением было Давлетгиреевское село (Старый-Юрт). Значительное число чеченцев расселилось вдоль Терека от Брагунской деревни до Верхнего Наура, образовав здесь (напротив казачьих станиц) около десятка крупных населенных пунктов. Миграция с гор на равнину стала определяющей в жизни вайнахов в XVI-XIX вв.

С XVIII в. усилился приток на Северный Кавказ русских, украинцев, армян, грузин, калмыков, туркмен и др. Армянское население в басейне р. Терек образовалось в основном за счет переселенцев из Турции и Ирана. Гребенские казаки заселяли небольшие городки по берегам р. Терек: Курдюков, Наурский, Червленный и др. В 1723 г. здесь обосновались 500 семей донских казаков, а в 1759 г. – новая группа все тех же донцов, переведенная из упраздненной к этому времени креп. Святого Креста. В 70-х годах XVIII в. в пространстве между Гребенским войском, креп. Моздок и станицами Каргалинская, Бородин­ская, Дубовская были устроены еще 517 семей донских казаков, ранее поселенных на р. Волге [13].

Царское правительство понимая, что без экономического освоения невозможно удержать за собой этот богатый край, активно заселяло степное Предкавказье русскими переселенцами. Заселение и освоение предкавказских земель проводилось казачеством и различными категориями русских крестьян. Согласно положению от 30 сентября 1832 г., на Кавказскую линию стали переселять казенных крестьян. Наряду с “организованными” переселениями происходили и “неорганизованные” побеги крепостных помещичьих крестьян из Центральной России.

К началу XIX в. на Северном Кавказе произошли значительные изменения в этническом составе края. Западнее р. Камбилеевки и Армхи до Аксая размещалась вайнах­ская этническая общность, включавшая чеченцев, карабулаков и ингушей; произошло значительное их передвижение на равнину рек Терека и Сунжи. Чеченцы и ингуши с их локальными группами, а также карабулаки и акинцы составили в XVIII–первой половине XIX в. единую вайнахскую этническую общность. К этой общности относятся также бацбийцы и кистинцы, живущие на территории Грузии. Вайнахи населяли территорию от р. Аксая на востоке до бассейнов рек Камбилеевки и Армхи на западе. Чеченцы занимали правый берег р. Терек, земли между реками Сунжа и Терек, часть долины Сунжи, равнину между бассейном р. Гумс (Гудермес) и р. Фортанга, горные области верховьев рек Гехи, Мартана, Аргуна, Хулхулау и Аксай. Территория между Гехи и Фортангой была занята карабулакскими селениями. Чеченские поселения имелись на Кумыкской равнине. Южная этническая граница чеченского населения проходила по Главному Кавказскому хребту, отступая к северу Шатия-Мигмахевского и Арданского ущелий [11, c. 142-143, 178, 182, 195].

В первой половине XIX в. в русских источниках часто упоминаются равнинные чеченцы (проживавщие в Притеречье – по Тереку по берегам рек Сунжа и Гудермес) и горные чеченские общества: с востока на запад – Ичкерия, Чеберлой, Шатой, Терлой, Малхиста, Майсты, Пешхой и др. Горные общества Нохчи-Мохк, верховья Хухулау и Аксая, Мичик – территория по рекам Мичик и Качкалык – в области Качкалыковского хребта составляли восточную границу Чечни. Говоря о возникновении термина Ичкерия, исследователи связывают его с “Мичикской землицей” (русские источники XVII–XVIII вв.). К более позднему времени относится возникновение группы качкалыковцев (не позже первой половины XVIII в.).

Самую западную группу вайнахской этнической общности составляли ингуши. К 20-м годам прошлого столетия область расселения ингушей включала горные и равнинно-предгорные районы по рекам Армхи, Камбилеевка, Сунжа (с притоками Герг, Назрань, Эндорипс) и Асса. Восточными соседями ингушей были карабулаки и горные аккинцы, имеющие особые самоназвания (орстхой и аккий) и некоторые диалектные особенности в языке, занимавшие промежуточное положение между чеченцами и ингушами.

Факты передвижения вайнахов на восток отразились и в осетинских преданиях, записанных Л.П. Семеновым в 1927 г. в Кобанском ущелье. Среди восточных аккинцев (ауховцев) Н.Г. Волкова также записала предание о передвижении части вайнахов с запада на восток. Орстхоевцам-хаккоевцам (Хакки-Конги-Юрт, район Алкуна), передвинувшимся с р. Ассы, принадлежало сел. Цогуной на Аргуне, располагавшееся на месте современного Шатоя. В период с середины 40-х годов XIXв., в условиях активизации военно-колониального режима, постепенно происходит возвращение чеченцев в предгорья и равнину. Эти переселения учащаются, чему способствовали земельная реформа, втягивание крестьян края в орбиту развивающихся капиталистических отношений и т.д. Этнические изменения в Чечне в это время в основном касались западных равнинных районов.

В результате военных действий большинство населения Малой Чечни предгорной полосы ушло за Сунжу в горы и леса, переселилось в Большую Чечню или в покоренные селения Малой Чечни, расположенные вблизи русских укреплений или крепостей. Власти по окончании войны проводили слияние малых населенных пунктов или создавали новые большие селения. Изменили этническую карту Чечни и переселения горцев в Турцию, которые с различной интенсивностью продолжались вплоть до первой мировой войны. Массовое переселение чеченцев в Турцию имело место в 1865 г., когда в течение нескольких летних месяцев покинули родину почти 25 тыс. человек, около 5 тыс. семей чеченцев, в том числе 1,5 тыс. семей карабулаков [14].

На этническую карту Чечни (и Ингушетии) во второй половине XIX в. оказывали влияние административно-территориальные и управленческие преобразования. Продолжался и процесс переселения на равнину чеченцев (и ингушей); эти переселения не носили одновременный и массовый характер, переселенцы обосновывались уже в существующих равнинных селениях, которые численно росли и становились многотайповыми. В условиях втягивания края в капиталистическое развитие, возникновения промышленных очагов коренное население практически оставалось сельским. По переписи 1897 г., доля сельского населения составляла: среди чеченцев – 99,7 %, ингушей – 99,2 %.

Весьма важно иметь достоверные статистические данные при изучении проблем любого народа. Политическая история, социальные отношения, экономическое развитие той или иной страны в значительной степени определяются прежде всего численностью населения страны, взаимоотношениями населяющих его народов; не последнюю роль играет и национальный состав. Проблемы народонаселения, несовпадение государственных или административных границ с этническими в истории человечества приводили нередко к острым осложнениям социально-политических отношений, иногда перераставших в межнациональные и межгосударственные конфликты. В хронологических рамках работы ниже приводятся сведения о численности населения, территориальном размещении, естественном движении, внутренних и внешних миграциях, хотя многие вопросы в этом аспекте ждут в будущем специальных исследований.

Горцы в прошлом не вели учета народонаселения. Русские авторы и путешественники пишут, что их попытки провести перепись среди горцев Северного Кавказа не всегда удавались. “Все цифры, которыми обозначалось кавказское население, – писал Ф.Ф. Торнау, – брались приблизительно и, можно сказать, на глаз”, так как, “по понятиям горцев, считать людей было не только бесполезно, но даже грешно: почему они, где можно было, сопротивлялись народной переписи или обманывали, не имея возможности сопротивляться” [15]. Лишь по окончании Кавказской войны, с 60-70-х годов XIX в., стали выходить различные издания: Сборники сведений о кавказских горцах; Сборники сведений о Терской области, Терские календари, Кавказские календари и др. В них приводились разнообразные статистические сведения о кавказских народах, в том числе и о чеченцах. Далеко не всегда они отражают действительное положение, тем не менее сегодня они дают ценный материал для решения многих вопросов в научном плане, хотя это довольно сложная и трудная работа. Отрицательно на статистике сказывались и частые административно-территориальные деления, которые проводились без учета этнического состава.

Для пореформенной Чечни статистиче­ские данные по численности населения, земельным наделам, хозяйственной деятельности мы пытаемся привести в соответствие с существовавшим на конкретное время административно-территориальным делением. Первоначально, по образованию Терской области, созданный Ингушский округ вскоре был ликвидирован, и ингуши были включены в состав Владикавказского округа вместе с осетинами и сунженскими казаками. Позже ингуши, вместе с казаками и частично с осетинами, входили в состав Сунженского отдела. Лишь в 1905 г. для ингушей был вновь создан отдельный Назрановский округ. По Кизлярскому отделу мы берем казачье войсковое сословие, так как именно почти все станицы, которые входили тогда в Кизлярский отдел, ныне в составе современной Чечни. Применительно к современной территории Чечни, приводимые в данной работе статистические сведения, на наш взгляд, отражают положение если не абсолютно точное, то хотя бы близкое к действительному.

Более или менее точные статистические сведения о кавказских горских народах Северного Кавказа впервые опубликованы в “Сборнике сведений о кавказских горцах” в 1868 г. Чечня в это время административно была разделена на Чеченский, Ичкеринский, Аргунский и Нагорный округа. Общее количество населения Чечни составляло 120 395 человек из 25 152 дворов. В Ингушетии насчитывалось 29 914 человек (4 233 двора) [16]. Округа в свою очередь делились на наибства (позднее участки). Чеченский округ делился на наибства: Ачхоевское, управление которого находилось в ауле Ачхой; Урус-Мартановское – в Урус-Мартане; Автуринское – в Цацан-юрте; Качкалыковское – в Ойсунгуре; Надтеречное – в Старом-юрте; Аргунское – в Герменчуке. Ичкеринский округ делился на Веденское и Даргинское наибства; управления их находились в укреп. Ведено и ауле Гордали. Аргунский округ делился на Чантинское, Шатоевское, Чеберлоевское, Шароевское наибства; их управления находились в Итум-Кале, Шатое, Чеберлое и Шарое. Нагорный округ делился на Ауховское, Зандак­ское и Салатавское наибства; ими управляли из Ярык-Су-Ауха, Ножай-юрта и Буртуная. Ингушевский округ делится на Назрановский, Горский и Пседахский участки, которыми управляли из Назрани, Владикавказа и Пседаха. Земли Терского округа были изъяты из окружного управления.

Очередные статистические сведения о Терской области, ее территориальном делении, расположении административных и полицейских управлений, хозяйственной деятельности были опубликованы в 1878 г. в “Сборнике сведений о Терской области”. В это время Чечня делилась на Грозненский, Аргун­ский, Веденский округа и г. Грозный. В состав Грозненского округа входили: Чеченская и Надтеречная равнины, населенные чеченцами, и наделы казачьих станиц по рекам Терек и Сунжа, на территории Чечни, кроме ст. Червленная, которая только в 1877 г. была включена в состав Грозненского округа. В Аргунский округ входили земли Горной Чечни по бассейнам рек Чанти-Аргун и Шаро-Аргун. Гористую местность занимал и Веденский округ, куда входили земли горных чеченцев по верхнему течению рек Басса, Хулхулау (с ее притоками Дзюахкой и Гудермесом), Аксая, Ямансу и Яраксу.

В состав Владикавказского округа входили земли: 1) горная и плоскостная Осетия; 2) бывший Ингушевский округ и часть Чечни; 3) выгоны г. Владикавказа; 4) земли выселившихся в Турцию карабулаков; 5) наделы казачьих станиц по рекам Терек, Камбилеевка, Асса и Сунжа; 6) незначительные казенные земли. В 70-е годы был образован Кизлярский округ, который занимал “… дельту реки Терека и земли вверх по этой реке (слева) до границ Грозненского округа с запада и Ставропольской губернею с севера. В состав Кизлярского округа входят земли: 1) наделы казачьих станиц по левому берегу Терека и его рукавов…; 2) дачи частных лиц; 3) земли города Кизляра; 4) крестьянские наделы; 5) общественные казенные земли” [9, c. 99, 131; 17].

Грозный в это время был окружным городом, каковыми в Терской области были еще Кизляр и Моздок. Крепость Грозная была заложена в 1818 г., при создании Сунженской военной линии, и в скором времени получила важное значение. Крепость стала местом пребывания начальника левого фланга и сборным пунктом военных отрядов, направлявшихся в глубь Чечни. В 1870 г. крепость переименована в город, а в следующем 1871 г. Грозный стал окружным городом. Здесь было размещено Грозненское полицейское окружное управление.

Грозненский округ был разделен на 6 полицейских участков. Местопребывание приставств округа: 1-го участка – в сел. Старый-юрт; 2-го – Урус-Мартан; 3-го – Истису; 4-го – Устар-Гардой; 5-го – Шама-юрт и 6-го –Герменчук. Аргунское окружное полицейское управление размещалось в слободе Шатой. Округ был разделен на два полицейских участка: местопребывание пристава 1-го участка находилось в Шатое, 2-го участка – в ауле Итум-кале. В Шатое размешался и начальник округа со своим штатом. Веденское окружное полицейское управление размешалось в слободе Ведено, округ разделен на три участка. Местопребыванием пристава 1-го участка была слобода Ведено, 2-го участка – Ножай-юрт и 3-го участка – знаменитый Дарго [9, c. 91, 137-138].

Подробные сведения о населении, их этнической принадлежности, вероисповедании, сословном разделении и другие даны в сборнике в разделе “Население Терской области”. На начало 1877 г. на территории Чечни проживало 185 943 человека, в том числе чеченцев 140 742 человека. В целом по Терской области показано 149 834 чеченца. В 70-е годы XIX в. округа были созданы не по этническим признакам. В их состав включено все население, для горцев и негорцев созданы общие окружные управления. Ингушей показано во Владикавказском округе и в г. Владикавказе 33 503 человека. Здесь говорится: “Так как ингуши тоже принадлежат к чеченскому племени, то с ними чеченское население составит 183 337 душ, или 48,9 процента туземного населения области”. При этом в число ингушей по Владикавказскому округу включены 1 634 человека карабулаков, оставшихся во время массового их переселения в 1865 г. в Турцию, “до сих пор не определившиеся” (по отношению к чеченцам или ингушам) и считающие себя отдельным народом – карабулаками [9, c. 100, 102, 118, 122, 132, 139].

На наш взгляд, при подсчете населения Чечни 70-х годов XIX в. применительно к современной территории следует учесть и казачье население Кизлярского округа, так как почти все станицы этого округа в настоящее время входят в состав современной Чечен­ской Республики – это Шелковской и Наур­ский районы. В Кизлярском округе насчитывалось 19 599 человек населения, из них казачье население – 13 918 человек (71%). Если к проживавшему в Грозненском, Аргунском, Веденском округах и в г. Грозном населению прибавить казачье население Кизлярского отдела, получается, что на современной территории Чеченской Республики проживало 199 861 человек. Казачье население области в конце 80-х годов вновь было выделено в самостоятельные территориально-администра-тивные отделы. Всего проживающих в пределах России чеченцев на начало 90-х годов было около 190 тыс. человек и ингушей – около 40 тыс. [18].

Северный Кавказ принадлежал к числу регионов России, который в пореформенное время интенсивно заселялся. За три последних десятилетия ХIХ в. население Терской области возросло более чем в 2 раза и, по переписи 1897 г., составило 933,9 тыс. человек (против 447,3 тыс. человек в 1868 г.). Абсолютное увеличение составило 486,6 тыс. человек, т.е. на 108,7 %, в том числе за счет переселенцев извне – на 345,7 человек (77,3%) и естественный прирост – 140,9 тыс. человек (31,5%). По переписи 1897 г., “чеченская группа” насчитывала 247,3 тыс. человек, почти все они проживали в Терской области, из них 226,5 тыс. человек проживало в Грозненском округе; ингушей насчитывалось 47,4 тыс. человек в Сунженском отделе [19]. Плотность населения в 90-е годы в Грозненском округе составляла 24,4 жителей на одну квадратную версту; в европейской части России она составляла 21 человек, в том числе среди сельского населения – 18,3 душ. На казачьей территории Терской области плотность населения составляла 8,6 душ, на осетинской – 17. Горная часть Чечни имела менее плотное население, чем равнинная.

Чеченских населенных пунктов в 90-х годах XIX в. насчитывалось в Грозненском округе 386 и в Хасав-Юртовском – 52. На населенный пункт в Чечне в среднем приходилось 422 души обоего пола, тогда как в Нечерноземной полосе европейской части России ­– 69 душ, а в Черноземье – 322. В горах чеченцы селились небольшими аулами, отселками и хуторами. Большинство крупных чеченских селений на равнине были образованы (восстановлены) в 50-60-е годы XIX в. по окончании военных действий. Это происходило путем переселения с гор или слияния нескольких поселений и т.д. Средний численный состав чеченской семьи составлял 5,27; ингуш­ской – 4,96 человека. При этом в горах чеченская семья состояла из 5,43; ингушская – 6,6 человека; осетинская – 7,8 человека, в то время как средняя численность семьи в России составляла 5,96. Следует отметить преобладание мужского населения среди горского населения. На 100 мужчин среди горцев приходилось 93-94 женщины.

Имеющиеся данные показывают, что население к концу XIX в. в крае стабилизировалось и количественно выросло. В 1903 г. всего на территории Чечни и Ингушетии насчитывалось 396,5 тыс. человек, в том числе чеченцев 208 тысяч, ингушей 50,9 тысяч. Через 10 лет в 1913 г. все население возросло до 459,8 тыс. человек, в том числе чеченцев насчитывалось 253, 1 тыс. и ингушей 57,5 тыс. человек [20]. Официальные власти “низкий процент рождаемости в среде коренных горских жителей” объясняли, как “следствие их сравнительно менее обеспеченного экономического положения”.

По свидетельству источников, до всеобщего восстания 1840 г. чеченские аулы были и на правом берегу Терека. На северо-восточной границе чеченцы граничили с кумыками, а восточной границей являлась р. Акташ. С юга чеченцы соприкасались с аварцами, от которых их отделял Андийский водораздел; с грузинскими племенами – хевсурами чеченцев отделяли верхние долины рек Аргун и Асса. На западе границы расселения чеченцев доходили до Военно-Грузинской дороги. Какое-то количество чеченцев (кистов) перешло на южную сторону Главного Кавказского хребта и водворилось в долине Кахетин­ской Алазании в ущелье Панкиси.

В конце XIX – начале XX в. под названием Чечня подразумевалось равнинное пространство между Черными горами и Сунжею. Общеупотребительное с конца XIX в. название чеченцы, считается, появилось в русских источниках в XVII в. и дано всей народности по имени большого старинного чеченского селения (аула) Чечен (или Чачан), который был расположен на р. Аргун (впоследствии ликвидирован). Чеченцы подразделялись на горных и плоскостных. Расселенных по верховьям Ассы и Аргуна чеченцев называли заимствованным у грузин наименованием кистов (кистин). Обитателей ущелий рек Камбилеевки, Сунжи и Ассы называли ингушами, галгаевцами или галашевцами, а переселившиеся на плоскость ингуши назывались назрановцами (по названию основанной здесь русскими войсками креп. Назрань).

Таким образом, территория, заселенная чеченцами, занимала центральную и восточную части Терской области. Чечня в горах отделена от Ингушетии течением р. Фортанга. На равнине Чечню и Ингушетию разделяет Сунженская долина, до второй половины XIX в. заселенная в основном чеченским племенем карабулаков (орстхойцев), которые с конца Кавказской войны вытесняются властями со своих исконных мест заселения, и на этом месте создается Сунженская казачья линия. Ингуши живут в западных районах, в предгорной и равнинной полосе, а также в ущельях Главного Кавказского хребта. В целом этническая история чеченцев и ингушей (вайнахов) недостаточно исследована [4; 21].

Территория и население – это основа производительных сил общества, которые неразрывно связаны с производством. Производство не может существовать вне территории и без населения. История общества – это по существу деятельность населения на определенной территории. Всякая предпосылка человеческой истории – это существование живых человеческих индивидов. Демографиче­ские процессы имеют два основных аспекта: биологический и социальный, при этом биологический аспект подчинен социальному. В конечном счете экономические условия обуславливают историческое развитие того или иного народа, нации. Производственная человеческая деятельность не может существовать вне территории и населения, с ростом населения возможен рост производства [22].

Проблема взаимосвязи социально-экономического развития территории и населения имеет три основных аспекта: экономический, социальный и демографический. Раскрытие взаимосвязи этих аспектов в Чечне в хронологических рамках статьи затрудняется, во-первых, тем, что не изучен еще ряд кардинальных проблем экономического и социального аспектов; во-вторых, тем, что известные и изученные источники не содержат информации, необходимой для широкого применения методов демографического анализа, что крайне затрудняет изучение этнического и социального аспектов Чечни.

ЛИТЕРАТУРА

1. Кавказский этнографический сборник. IX. М., 1982. С. 4.

2. Лавров Л.И. Роль естественно-географических факторов в истории народов Кавказа // Там же. С. 6.

3. Волкова Н.Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII-начале XIX в. М., 1974. С. 5.

4. Габисов Б.Г. Чеченцы и ингуши. Проблемы происхождения. Грозный, 1991.

5. Берже А.П. Чечня и чеченцы. Тифлис, 1859.

6. Кушева Е.Н. Народы Северного Кавказа и их отношения с Россией (вторая половина XVI–30-е годы XVII в.). М., 1963; Дубровин Н. История войны и владычества на Кавказе. СПб., 1871. Т. 1. Кн. 1; Алексеев Г.П. Происхождение народов Кавказа. М., 1974; Крупнов Е.И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960; он же. Древности Чечено-Ингушетии. М., 1963; и др.

7. Гужин Г.С., Чугунова Н.В. Сельская местность Чечено-Ингушетии и ее проблемы. Грозный, 1988. С. 7.

8.Чеченская Республика. Население, экономика, история. Грозный, 1995. С. 5.

9.Сборник сведений о Терской области. Владикавказ, 1878. Вып. 1. С. 32-33.

10. Иванов И. Чечня // Москвитянин. 1851. №12-13. Кн. I-II. С. 175-177.

11. Волкова Н.Г. Вайнахи // Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII–начале XX в. М., 1974. С. 142-193.

12. Штедер Л. Дневник путешествия из пограничной крепости Моздок во внутренние местности Кавказа, предпринятого в 1781 г. // Осетия глазами русских и иностранных путешественников. Орджоникидзе, 1967. С. 28.

13. История, география и этнография Дагестана. Махачкала, 1968. С. 123.

14. Хасбулатов А.И. Переселение горцев Северного Кавказа в Турцию в XIX в. как одна из форм протеста против колонизаторской политики царизма // Актуальные проблемы истории дореволюционной Чечено-Ингушетии. Грозный, 1990. С. 69.

15. История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. – 1917 г.). М., 1988. С. 58.

16. Сборник сведений о кавказских горцах. Тифлис, 1868. С. 6-8.

17. Хасбулатов А.И. Чечено-Ингушетия накануне и в период революции 1905 г. Грозный, 1991. С. 29-31.

18. Максимов Е. Чеченцы. Историко-географический и статистико-экономический очерк // Терский сборник. Владикавказ, 1893. Вып. 3. С. 31; Вертепов Г. Ингуши // Там же. Владикавказ, 1892. Вып. 2. С. 98.

19. Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г. СПб., 1905. Т. 2. С. 39.

20. Терский календарь на 1895 г.; на 1905 г.; на 1915 г.

21. Федоров Я.А. Историческая этнография Северного Кавказа. М., 1983. С. 110.

22. Водарский А.Е. Население России в конце XVII–начале XVIII в. М., 1977. С. 3.

28 августа 1999 г.

КОРАНИЧЕСКИЕ МОТИВЫ В ДАГЕСТАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
XIX ВЕКА

(На материале аварской поэзии)

Ч.С. Юсупова

С проникновением ислама и его главной святыни – Корана – в Дагестан народы этого региона стали обладателями основополагающего религиозного опыта, основных духовных ценностей и интересов монотеистической религии, связанных главным образом с формированием истинного мусульманина, безраздельно преданного идее служения Аллаху. С помощью Откровения Корана, хадисов Пророка, его жизнеописания, представленного в сунне, в арабском богословии была выработана целостная система, регулирующая почти все стороны социальной и частной жизни мусульманина, его морально-этические принципы, тип поведения и образ мышления. В проповедях Корана и богословы, и простые мусульмане искали ответы на вопросы частной жизни человека и общества, текстами Корана объясняли свои поступки. Коран рассматривался мусульманами как непревзойденный шедевр художественного мастерства и как таковой оказал огромное влияние на развитие литератур всех мусульманских народов. По свидетельству И.М. Фильштинского, “не только трактаты по мусульманскому богословию, но и все другие произведения средневековой словесности пропитаны духом коранического мировоззрения, насыщены цитатами из Корана и реминисценциями коранических образов” [1].

Известно, что арабские завоевания на огромных территориях Запада и Востока нередко сопровождались наряду с исламизацией покоренных народов и общей их арабизацией. Этот процесс сопровождался отчасти вытеснением национальных языков, культур, традиций. Но вместе с тем овладение арабским языком являлось показателем образованности мусульманина.

В многонациональном Дагестане араб­ский получил ко всему этому и статус языка науки, государственного делопроизводства, частной и официальной переписки, образования, и, что особенно примечательно, он стал языком зарождающейся национальной литературы. Естественно, формирующаяся в первую очередь дагестанская духовная литература интенсивно воспринимает сложившиеся в араб­ской поэзии идеалы, активно проявляя себя во многих ее жанрах – проповедях, наставлениях, назиданиях, мавлидах, аскетических песнопениях, панегириках, элегиях и т.д., охотно принимая готовые сюжеты и образы. Со временем в регионе создается значительная литература на арабском языке, причем не только по теологии, но и по таким “традиционным” дисциплинам, как математика, астрономия, медицина, юриспруденция, логика и т.д. Заметным явлением стал рост национальной интеллигенции, отличающейся универсальной образованностью и приобретающей со временем широкое признание на всем мусульманском Востоке. Здесь были хорошо известны имена Тайиба из Харахи (II пол. XVI – нач. XVII в.), автора многих толкований и комментариев к арабским учебникам по грамматике, логике; Мухаммеда из Кудутля ( 1652-1717 гг.), написавшего трактаты по арабской филологии, риторике, философии, юриспруденции; Дамадана из Мегеба (ум. в 1724 г.), автора работ по астрономии, математике, большого знатока арабского и персидского языков; Дауда из Усиша (ум. в 1757 г.), создателя учебника по арабской грамматике, и многих других дагестанских ученых [2].

С приобретением собственной письменности, над созданием которой в течение многих десятилетий напряженно работало не одно поколение национальных ученых, дагестан­ская литература, особенно на первых порах, оказывается тесно связанной с религиозной жизнью, формируя именно те идеалы, которые утверждались и арабской, и местной арабоязычной богословской поэзией. У ее истоков – переводы и переложения коранических и других священных текстов на национальные языки. Так, к примеру, до 1917 г. в крае с помощью арабографического письма было издано на аварском языке около 90 книг, из них 36 % составляла переводная литература [3] – религиозные песнопения и духовные гимны в честь Пророка и святых шахидов, погибших за веру; дидактические проповеди и стихи-покаяния; сборники мусульманских ритуальных обрядов и вопросов шариата – мусульманского правоведения; религиозные календари и собрания “дуа” – молитв-прошений; и т.д. По этим образцам дагестанские ученые-арабисты создавали свои оригинальные религиозные стихи и поэмы, мысли, чувства и идеи которых в полной мере определялись исламскими канонами и были направлены к единой цели – воспитанию благочестивого и верного Аллаху мусульманина, ознакомлению его с основами и историей ислама, с жизнью пророков и святых, положениями Корана, хадисов и сунны, обучению мусульманскому богослужению. В результате в Дагестане сложилась достаточно развитая в жанровом, тематическом, содержательном отношении, богатая и разнообразная по форме, интонации, оттенкам и настроению литература. Она “пропитывала” сознание горцев характерными чувствами и устремлениями, утверждала образ возвышенного человека, сумевшего подняться над преходящим и суетным, служить высокому и вечному – Богу, вере.

Так, духовные стихи Абубакара из Аймаки (1714-1897), Гасана из Кудали (1718-1795), Хаджиявдибира из Гиничутля (1851-1923), Сиражудина из Обода (1868-1914), Абдурахман-Хаджи из Согратля (1800-1879), Али-Гаджи из Инхо (1846-1891) и многих других дагестанских авторов утверждают и несут в народ основы мусульманской религии: веру во всемогущего и милостивого Аллаха; в его архангелов – Джабраила, Микаила, Малика, Маликулмавта; в священное писание, ниспосланное Аллахом через своих пророков – Ибрахима (Откровение), Мусу (Тора), Дауда (Псалмы), Ису (Инжиль), Мухаммеда (Коран); в пророков – Нуха, Ибрахима, Мусу, Ису и Мухаммеда – “печать пророков”; в Судный день и предначертания Аллаха [4].

Большое место в стихах-проповедях отводится укреплению в сознании горцев пяти столпов ислама:

Ислам щибан гьикъанани, шуго бугилан абе,

Т1оцебесеб исламалъул шагьадатлъи бит1ейила,

К1иабилеб исламалъул къойил шуго как байила,

Лъабабилеб исламалъул закатгин сах1 бахъейила,

Ункъабилеб исламалъу, рамазаналъ к1ал квейила,

Щуабилеб х1ал к1ванани, х1ажгун г1умро

гьабейила! [5].

Если спросят, в чем суть ислама, назови:

Первое – в вере в единого Аллаха и его пророка Мухаммеда,

Второе – в обязательности ежедневной пятикратной молитвы,

Третье – в обязательности заката*,

Четвертое – в обязательности поста в месяц рамазан,

Пятое – в обязательности, имея возможность, совершить хадж**. –

Здесь и далее перевод наш. – Ч.Ю.

Знакомят поэты и с историей ислама, жизнью и деятельностью Мухаммеда и четырех праведных халифов – Абу-Бакара, Омара, Османа и Али.

Стремясь укрепить веру в Бога, доверие и послушание, авторы вновь и вновь обращаются к своим слушателям с призывами идти “прямым путем” к Аллаху и не поддаваться козням шайтана (сатаны), с толкованием Корана и разъяснением пользы его чтения, с ритуалами возвышения Аллаха и правильного богослужения; неутомимо описывают земные и потусторонние щедроты, которыми Аллах одаривает благочестивых, и в резком контрасте с ними рисуют устрашающие картины ада, куда неминуемо попадут грешники.

Сила эмоционального воздействия проповедей на слушателей была очень велика. В определенной степени она объясняется известным в науке принципом “эстетики привычного”, особым складом сознания и вкуса, свойственного всему средневековью. “Средневековый человек наслаждается не темой, а ее вариацией, всеми ее нюансами и тонкостями, в которых выражены общие места”, – пишет Э. де Брюни [6], имея в виду латинский Запад. Для средневековой арабской литературы и самого Корана, из которого, собственно, и вышла дагестанская духовная литература, повторяемость тем, сюжетов, образов тоже была совершенно необходимым условием удовлетворения эстетического вкуса своих читателей.

При этом знакомая тема у каждого истинного художника звучала свежо и впечатляюще, ибо авторы находили свои оригинальные способы создания эмоциональной атмосферы и настроения, свой индивидуальный поэтический язык, подбор метафор, сравнений, эпитетов, аллегорий, олицетворений и т.д.

Так, объемная, многосложная религиозная поэма Хаджиявдибира из Гиничутля воссоздает заимствованную из Корана известную эсхатологическую картину конца света, ужасы последних дней человечества и страшного суда, описывает загробную жизнь человека, начиная с момента его смерти до Воскресения. Возникают в поэме известные коранические образы ангелов смерти Израиля, Мункара и Накира, архангелов Джабраила, Микаила, Исрапила, образы Пророка и самого Аллаха. Однако, используя почти всю риторическую технику, формы вопросов и восклицаний, напряженных диалогов и страстных монологов, автор достигает необыкновенной проникновенности. Лиричен и трогателен созданный Хаджиявдибиром образ души умершего. Отторгнутая от тела, она все не может улететь от него, вьется над ним. Наблюдая за тем, кто обмывает, она просит:

Ругьнал г1емер ругин, бигьа чуреян,

Лугби унтун ругин, гурх1ел гьабеян [7].

Много ран на теле, мягче трите,

Все части болят, будьте жалостливы.

Опустившись на край похоронных носилок, скорбно обращается к родным:

Хъизан, лъик1го рук1а, унев вуго дун,

Данде гьабунщинаб гьанибеги тун,

Гьелъул х1исаб-суал дидегоги ккун.

Г1агарлъи, вореха, гуккизе ч1оге,

Гьадинаб къо бач1ин х1акъаб бугелъул,

Дица кодоб унеб жо бихьулелъул,

Хвадуге динги тун дунял гьабизе [7].

Семья, будь счастлива, я ухожу,

Оставив здесь все, что собирал,

Ответственность всю на себя приняв.

Родные, смотрите, не дайте обмануться,

Что такой день придет – это истина,

Смотрите, что я уношу с собой,

Не гонитесь, оставив веру, за мирским.

Повышению эмоциональности и экспрессивности служила и поэтическая форма религиозных песнопений, сама техника стиха, сложившиеся под непосредственным воздействием Корана, его ритмики, синтаксиса. “Стиль Корана, сообразно содержанию и цели, суров, ужасен, величествен, местами подлинно возвышен, – клин клином вышибается, и потому никому не след дивиться производимому этой книгой действию”, – пишет Гете в примечаниях к “Западно-восточному дивану” [8], в то время как многим западным ориенталистам красота и уникальность стихов Корана были совершенно непонятны и недоступны.

Между тем Коран сам несет указание на осознанную музыкальность: “Пой Коран как песню”, “Украсьте Коран красивым голосом” (Мухаммед), вырабатывает особые, только ему присущие формы поэтического и ораторского искусства, освоению которых дагестанские поэты уделяли огромное внимание. Следуя Корану, религиозные проповеди, песни и гимны также приобретают характерный синтаксис, взволнованный и прерывистый, с обилием риторических вопросов и восклицаний, императивных конструкций и приемов контраста, антитетичности, и, что не менее важно, тщательную звуковую обработку, заостренное внимание к красоте звучания текста.

Больше чем кому-либо удавалась эта трудная “подборка” музыки слов замечательному аварскому поэту второй половины XIX в. Али-Гаджи из Инхо. В аварском стихе, построенном на созвучии согласных, аллитерации, под его рукой “перезваниваются” между собой все строки четверостиший – начало, середина и конец; нередко повторяются не только отдельные звуки, но и целые слоги; возникает особенная конечная рифма, не присущая национальному стихосложению:

Рач1а къач1адезин, къо лъик1 гьабизин,

Къоял дагьлъул ругин дир г1умруилъул.

Ургъун пикру цIазин, ц1одорго ч1езин,

Ч1ван рехизе гурин хехаб унтиялъ

[5, с. 137].

И в соединении высокой музыкальности и яркой художественной выразительности с мастерством исполнителя, его прекрасным голосом стихи достигали огромного воздействия на аудиторию, обеспечивая подлинное эстетическое переживание. Об этом свидетельствуют и современные слушания религиозных песнопений, когда растроганные слушатели поддерживают исполнителя и общий ритм, отвечая хором: “Аллагь”, “Аллагьумуамин”.

Однако высоким духом Корана насыщена не только богословская поэзия. Сказания и притчи, сентенциозные, назидательные суждения и предписания, изложенные в Священной книге, перерабатываются творческой мыслью народа и органически вписываются в его фольклор.

Примечательную трансформацию под воздействием монотеистической религии претерпевают сюжеты и образы древних легенд дагестанцев, связанных с миром язычества. Дагестанский фольклорист М.Р. Халидова, например, проводит прямую связь поздних вариантов аварских легенд о самудилах, исплине Уже с известными кораническими циклами о пророках и гибели “возгордившихся”, “забывших Аллаха” нечестивцах, говорит о “своеобразном синкретизме языческих и мусульманских представлений народа” в пору их исламизации, убедительно возводит легенду о самудилах к самудянам из Корана [9].

Самудилы – могучие колоссы, обитающие на горе Танду, созданы народным воображением в далекую эпоху, когда главным эстетическим идеалом были люди гигантского роста и богатырской силы, способные противостоять стихиям, неуправляемым бедствиям и катастрофам. По представлению народа, они были добрыми духами, помогавшими людям. Однако принять ислам, покориться Аллаху даже под страхом смерти они отказались. Тогда Аллах подул на гору, и от этого гора и укрывшиеся в ней самудилы замерзли.

За непослушание Аллаху был наказан и великий исполин Уж, “ловивший в море рукой рыбу и жаривший ее на солнце» [9, с. 286]. Умер он от удара посохом по пятке, нанесенного ему Мусой по велению Аллаха.

Есть в преданиях и образ женщины – непокорной язычницы, аналогичной женам Нуха и Лута. Это мать самудилов Ади (сел. Ботлих) или Бардул Азизат (сел. Хунзах). Аллах подверг ее самому жестокому наказанию: приковал к громадному железному столбу, возвышающемуся на краю скалы. Высушенная солнцем и ветрами, она должна была там висеть на столбе до страшного суда.

Проникает в дагестанский фольклор и образ святых, странствующих в образе нищих [9, с. 282]. Так, легенда об “Образовании Андийского озера” рассказывает о таком святом старце из Медины, приехавшем в аварское селение Алхар для обращения его жителей-язычников в ислам. Однако алхарцы надсмеялись над святым и выгнали его, не подав даже куска хлеба. Вняв просьбам разгневанного старца наказать нечестивцев, Аллах затопил Алхар, а его жителей превратил в форель. Аналогия с кораническим мотивом всемирного потопа и историей Нуха здесь просматривается довольно явственно.

Продуктивным представляется и рассмотрение одного из популярнейших образов общедагестанского фольклора (Камалил Башира) в свете коранических связей и их воздействия на становление национальной литературы. Так, герой аварской народной песни Камалил Башир – юноша несравненной красоты, лишивший покоя всех женщин аула. Покоренные его красотой девушки и замужние женщины, побросав свои дела, толпами ходили за ним, пока разъяренные и оскорбленные мужчины не решили убить его. Известный дагестанский ученый А.Ф. Назаревич обратил внимание на сходство Камалил Башира с библейским Иосифом Прекрасным, кораническим Йусуфом. Сама же народная песня обращается к образу Йусуфа и коранической лексике, живописуя возвышенно-романтический портрет Камалил Башира, описывая его поразительную, далекую от обычной красоту:

Цо вас вижун вуго ч1охъдерил росолъ

Юсуп-аварагги эв ватиларо -

ГьадигIан гьайбатав киндай вижарав?

Г1адан ватиларо, вах1и ватила,

Ясазул х1ал бихьде, г1одов рештарав.

Г1адан-инсанасул наслу батларо.

Малаикзабазул цояв ватила [10].

Вырос один юноша в Чохе,

Не Йусуф – пророк же ведь он,

Как же оказался таким прекрасным?

Видимо, не человек, а посланник бога,

Испытать девушек на землю сошедший.

Не дитя человеческого рода, должно быть,

А один из ангелов.

Можно проследить в дагестанском фольклоре и такой процесс, когда народные пословицы и поговорки, определяющие морально-этические принципы и правила практического поведения, концептуально связываются с Кораном, и сам Коран, его прескрипции, предостережения и назидательные предписания, выраженные афористически кратко и образно, входят в народно-разговорный фонд. К ним относятся коранические прескрипции – запреты, осуждающие высокомерие, гордыню, скупость, нечестие и т.д., – “И не ходи по земле горделиво: ведь ты не просверлишь землю и не достигнешь гор высотой” (17 : 32) [11], “Не криви свою щеку пред людьми и не ходи по земле горделиво” (31 : 17), “И не оказывай милость, стремясь к большему” (76 : 6), “И вот сироту ты не притесняй, а просящего не отгоняй” (93 : 9-10), “Не ликуй, не любит Аллах ликующих” (28 : 76); предписания и побуждения – “Терпи же терпением хорошим” (70 : 5), “Кто делает благо – для своей души, а кто делает зло – против нее” (45 : 15 ); отдельные афористические обобщения жизненных наблюдений, суждения философского характера – “Всякая душа – заложница того, что она приобрела” (74 : 41), “Не подобает душе умереть иначе как с дозволения Аллаха, по писанию, с установленным сроком” (3 : 139) и многие другие “перерабатывались” творческой мыслью народа, приобретали художественную форму и получали широкое распространение в различных жизненных ситуациях. Не трудно заметить соотнесенность хотя бы вышеназванных идей в таких народных речениях: “Умрет не тот, кто болен, а тот, кому суждено”, “Не дай бог голодать, но и не дай бог пресытиться”, “Голову до неба задрал, а задница мокрая”, “Будь терпелив, дай бог терпения” и многих других. Однако коранические предписания, определяющие нормы поведения, входили в быт горцев не только в трансформах, но и прямо, непосредственно. Так, к примеру, устойчивые словосочетания “Ин ша’а Аллах” (Иншаллах), “Ма ша’а Аллах” (Машаллах), выражающие разговорную формулу надежды и восхищения, непосредственно связаны с кораническими речениями: «И ни о чем не говори: “Я сделаю это завтра”, не сказав при этом: “Если пожелает Аллах”» (18 : 23-24), «И если бы ты, когда вошел в свой сад, сказал: “Что угодно Аллаху, нет мощи, кроме как с Аллахом”» (18 : 39).

Дагестанская литература XIX в., разрабатывающая широкий круг вопросов как религиозного, так и философского, дидактического, обличительного, панегирического характера, располагает и другими свидетельствами “живого” функционирования многих коранизмов, влияния Корана на содержательные, идейные, морально-этические, эстетические и структурные аспекты произведений. Так, коранические сюжеты и образы становятся плодотворнейшей почвой для ее развития, цитаты и реминисценции из Корана пропитывают буквально все жанры и произведения даге­станских поэтов, вплоть до любовной лирики. Сентенциозные, назидательные кораниче­ские предписания, мотивы осуждения высокомерия, заносчивости, тщеславия, самодовольства, невежества, скупости и, наоборот, положительная оценка разума, знаний, честности, терпения и сдержанности, верности и стойкости к ударам судьбы постоянно разрабатываются дагестанскими поэтами, создавая особый романтический климат, поднимая человека над земным, плотским, возвышая его дух и устремления. Идеал ревностного служения Аллаху был совершенно неотделим от нравственного содержания мусульманина, ибо подлинная вера несовместима с низкими поступками, ложью, лицемерием, завистью и т.д. Именно как нравственную религию добра, мира и справедливости рассматривали ислам лучшие умы Востока – аль-Маари, Абу Нувас и др. Академик В.В. Бартольд констатирует, что ислам в большей степени, чем христианство, осуществил идеалы братства и равенства [12].

Дагестанские художники слова также становятся проповедниками истинной веры, не сводимой к формальному отправлению ритуалов. В их назиданиях и предостережениях, в проповедях, как жить, чему следовать и чего остерегаться, с кем дружить и кого обходить, как держать себя в обществе и как относиться к родне, открывается широкий взгляд на совершенную веру и нравственные регламентации мусульманина. Нетрудно проследить в них и полное созвучие с аятами Корана.

“Не в том благочестие, чтобы вы обращали свои лица в сторону востока или запада, а благочестив, кто уверовал в Аллаха и в последний день, и в ангелов, и в писание, и в пророков, и давал имущество, несмотря на любовь к нему, близким и сиротам, и беднякам, и путникам, и просящим, и на рабов, и выстаивал молитву, и давал очищение, и исполняющие свои заветы, когда заключают, и терпеливые в несчастии и в беде и во время беды. Это те, которые были правдивы, это они богобоязненны” [13], – положения этого всеобъемлющего аята Корана то в лаконичных, емких сентенциях, то в более развернутых рассуждениях входят в стихи всех дагестанских поэтов XIX в., к примеру:

Г1агаразда мун гурх1а, рах1му дуца реххуге,

Лъабго къоялъ барщуге-дур г1умро халалъила.

Заг1ипасе квербакъе, ятимасда дур ц1об лъе,

Вакъарасе т1аг1ам кье, Аллагь дуда гурх1ила

Дунял гьаби таравлъун, х1инкъи ц1уни ккуравлъун,

Ц1акъго гурх1улев чилъун, сахаватлъи бугевлъун

[5, с. 167].

Будь жалостлив к родным, всегда милосерден,

Больше трех дней не будь в раздоре – жизнь твоя продлится,

Слабому помоги, сироте окажи милость,

Голодного накорми, Аллах вознаградит тебя.

Жизнь принимай как мимолетную, под Богом ходи.

Самым отзывчивым, щедрым будь.

Объектами поэтических раздумий становились и отдельные темы и образы дидактических притч и рассказов сур Корана.

В духе коранической экспрессии: “Сказал Аллах милосердный и всемогущий: я удивляюсь этому человеку, он знает, что его ожидает смерть, как он может радоваться? Я удивляюсь этому человеку, он знает, что наступит судный день, как он может накапливать богатство?” [14] – рассматривают дагестанские писатели волнующие вопросы старения, конца жизни, смерти. От стиха к стиху, от автора к автору на многих страницах идут рассуждения о суетности жизни, о ее скоротечности и преходящих радостях, возникают особенно эмоциональные образы уходящих “в сшитой на груди рубашке без рукав” (саван), взявших с собой лишь “аромат капель, пропитавших вату” (ею по мусульманскому ритуалу накрывают лицо умершего), и другие, как символы бессмысленности жажды богатства и накопительства.

Неиссякаемы способы и формы увещевания заблудших в творчестве Али-Гаджи из Инхо. От резких, обвинительных интонаций, обычных напоминаний об аде и судном дне поэт нередко переходит к просьбе, мольбе, рисуя картины страшных мучений и кары, ждущих грешников на том свете. К привычным кораническим противостояниям: рай – ад, праведное – грешное, вера в единого Аллаха – многобожие, истинный путь – заблуждение и т.д. – он прибавляет “знаки своего времени”: разум – глупость, знание – невежество, рассматривая отход от предначертаний ислама как отсутствие разума, глупость. Об этом недвусмысленно говорят в текстах обращения к грешнику и греховному – “глупец”, “глупость” (“г1абдал”, “г1адаллъи”).

Несомненное влияние оказал Коран и на развитие дагестанской афористики. Конкретные и образные коранические прескрипции и назидания стимулировали расцвет малых художественных форм, нередко рифмованных двустиший и четверостиший, получивших широкое употребление в повседневной жизни. В основе своей они были обращены к духовному миру человека, его отношению к Богу, использовались для хвалы или хулы, с целью возвеличить твердость и надежность в вере и осудить отступничество. Позже распространились и на бытовые сферы жизни и деятельности человека. В народе известны афоризмы Мухаммеда из Кудутля, Абубакара из Аймаки, Гасана из Кудали, Али-Гаджи из Инхо, Хаджиявдибира из Гиничутля, Гамзата из Цада и др.

Рекъал, беццал, заг1ипазде

Зияратал г1емер гьаре,

Заманаялъ мугъ реххарал

Харабазда гурх1ел гьабе.

х х х

Мунагьалда рак1 бух1арал

Х1елмуялде жанир раче,

Х1алуцараб ццинги къулч1ун,

Къураздаса т1аса лъугьа.

х х х

Мадугьалихъ гьуин вук1а,

Гьалбадерилъ недегь вук1а,

Мискин – пакъир рази гьаве.

Язихъасда гурх1ел гьабе.

х х х

Бечедав чилъун вук1ине

Нахърателалги гьаруге

Бугелда рак1 рази гьабе,

Гьебин бечелъи бук1унеб [15].

Хромых, слепых, немощных,

Как благословенные места, посещайте,

К забытым временем

Старцам проявляйте жалость.

х х х

К раскаявшимся грешникам

Будьте милосердны,

Подавив суровый гнев,

Простите потерпевшего.

х х х

С соседями будь миролюбив,

С гостями будь вежлив,

Бедного утешь,

Беспомощного пожалей.

х х х

Стремясь стать богатым,

Накопительством не увлекайся.

Довольствоваться тем, что имеешь, –

Это и есть богатство.

В приведенных афоризмах Гамзата Цадасы, как видим, синтезируются кораниче­ские нравственные предопределения с народным морально-этическим опытом. Заметим, что этот принцип лежит в основе аварской афористики в целом.

Чрезвычайно примечательным является проникновение коранизмов в любовную лирику и привлечение коранических реминисценций, аллегорических и символических образов и фигур Корана для возвеличивания любимой, выражения страсти. Так, имя возлюбленной Али-Гаджи из Инхо “вписано” в Евангелие и Тору. Произнося его, Ева плачет, а святые паломники в Мекке тяжко стонут. Порой использование религиозных святынь для выражения земных чувств, на наш взгляд, становится даже чересчур смелым:

Кинацаго дуй рецц гьаби – х1акъаб жо,

Х1ажизабаз какал райцин – уяб жо.

Х1абибасул умматалъул Загьратан,

Тавраталда ц1ар рехсараб сипат дур

[5, с. 21].

То, что все хвалу воздают тебе – истина,

Что хаджии молятся тебе – правда.

Для общины Пророка ты звезда Венера,

Облик твой таков, что упомянут в Торе.

Хаджии, святые, молящиеся земной женщине, – это уже кощунство, но поэт идет дальше. В стихотворении “Бисмилагь, дур ц1ар бахъун” (“Бисмиллах – произнося имя твое”) он священную формулу “бисмиллах”, с которой мусульманин должен начинать любое дело, заменяет именем возлюбленной.

Ярко прослеживается воздействие Корана и на структурном уровне. Высокая кораническая лексика и ритмика, прямые обращения к Всевышнему, императивные конструкции, риторические вопросы, приемы контраста и оппозиции пронизывают как жанры духовной поэзии, так и всей дагестанской литературы XIX в. в целом.

Коранический суровый максимализм, резкая антитетичность, едкие, жалящие формы инвективы, брань и нападки, экспрессивная кораническая ритмика чувствуется во многих религиозных и светских стихах Али-Гаджи из Инхо – “Дунялалъул гьудуллъана, гьаваялда нахъ вилъана” (“С земным подружился, за пустым потянулся”), “Къуръан – Х1адисалъул асар т1аг1индал” (“Раз кончилось влияние Корана-Хадиса”), “Огь, мискинал” (“Ох, бедняги”) и т.д.

В напряженной ритмике, резких обвинительных интонациях идет перечисление проступков грешника в первом стихотворении. Поэтическая форма двустишия, где каждое из них сопровождается нагнетанием, придающим стихам особую магическую силу воздействия горестного восклицания – “Ох, как горька смерть”, напоминает обостренно-эмоциональный стиль сур Корана.

Кораническая манера ощущается и во втором стихотворении Али-Гаджи, рисующем яркий, многогранный образ носителя “антиидеала” мусульманина – человека, которому недоступны глубокий смысл священных писаний и возвышенные поступки и устремления их героев. Круг уничижительных и бранных, с резко выраженной негативной окрашенностью сравнений, применяемых поэтом для его развенчивания, очень широк – от простейших (“навозные жуки”, “лесные медведи”, “друг осла” и т.д.) до библейских Каруна и Габанака, олицетворяющих глупость и скаредность. В насмешливых иносказаниях, утверждающих глупость как антипод и отрицательный критерий разумного, в “мудрых” советах как обращаться с глупцами и невеждами (выучить две-три сказки для них, иметь всегда под рукой “книгу без фундамента”, т.е. по астрологии, и т.д.) чувствуется непосредственное воздействие прескрипции Мухаммеда: “Обращайтесь к людям с речами соответственно их разумению” [16].

Воздействие Корана на структурном уровне четко прослеживается и в творчестве Абубакархаджи из Аймаки [4, с. 18-29]. Особенно существенна и многообразна здесь роль ритмических повторов. Так, каждое трехстишие его шестой проповеди (составители сборника “Проповеди и песнопения” (“Ваг1заби ва туркаби”) для удобства пронумеровали произведения всех авторов), в которой описываются муки грешника на том свете, сопровождается рефреном “Гурх1ель ц1акъав Аллагь гурх1илародай?” (“Жалостью великий Аллах не пожалеет ли?”), усиливающим интонацию скорби, жалости. Иную роль играют ритмические повторы, которыми заканчивается каждое движение в пятой проповеди, построенной на скрупулезном перечислении грехов отступившего от веры и канонов Ислама. Они здесь направлены на сгущение красок, внушение неизбежности небесной кары за каждый проступок, запугивание. Угроза “гьабила дуй гьелъул жаза” (“будет тебе за это кара”) заключает каждое двустишие.

Сокрушаясь по поводу падения нравов, наступивших безверия и насилия, Абубакархаджи в седьмой проповеди обращается к самому Аллаху с просьбой избавить его от этого мира. Побудительные призывы – “раче дуца ниж къват1ире” (“выведи ты нас отсюда”), повторяющиеся в каждой второй строке, придают стихам бескомпромиссность и стремительность. Ритм проповеди близок к ритмике Корана, в частности, к ритмике 55-й суры, где описание сотворения Богом мира, человека и природы, представление о загробной жизни, о возданиях и карах сопровождается суровыми и мощными аккордами: “Какую же из милостей Господа вы не признаете?”, придающими всему повествованию величественный характер.

Аккорд звучит все чаще и чаще, порой через каждое предложение, каждую фразу, темп становится все быстрее, стремительнее, и наступает тот миг восторга соучастия, доверия и послушания, о котором говорил Гете.

Рассмотренные выше наблюдения и краткие выводы позволяют нам заявить о высокой продуктивности изучения проблемы влияния Корана на дагестанскую литературу в целом, в процессе ее формирования и развития на всех уровнях – содержательном, структурном, стилевом, синтаксическом, лексическом, фразеологическом, проблемы многотрудной, сложной, но и благодатной.

литература

1. Фильштинский И.М. Арабская литература в средние века. М., 1977. С. 188.

2. Крачковский И.Ю. Арабская литература на Северном Кавказе // Избранные сочинения. М.-Л., 1960. Т. VI; Саидов М. Дагестанская литература XVIII-XIX вв. на арабском языке // Труды XXV международного конгресса востоковедов. М., 1963; Гамзатов Г.Г., Саидов М., Шихсаидов А. Арабо-мусульманская литературная традиция в Дагестане // Гамзатов Г.Г. Дагестан: историко-литературный процесс. Махачкала, 1990.

3. Исаев А.А. Каталог печатных книг и публикаций на языках народов Дагестана (дореволюционный период). Махачкала, 1989. С. 18.

4. Проповеди и песнопения. (Ваг1заби ва туркаби). Махачкала,1997. С. 13-14. На авар. яз.

5. Али-Гаджи из Инхо. Сочинения. Махачкала, 1995. С. 177. На авар. яз.

6. Цит. по: Арабская средневековая культура и литература. М., 1978. С. 39.

7. Хаджиявдибир из Гиничутля. Первая проповедь // Проповеди и песнопения. С. 79.

8. Гете. Западно-восточный диван. М., 1988. С.166.

9. Халидова М.Р. Легенды // Традиционный фольклор народов Дагестана. М., 1991. С. 279-290.

10. Антология аварской поэзии. Махачкала, 1958. С.40. На авар. яз.

11. Здесь и далее текст Корана цитируется по: Коран / Пер. и комм. И.Ю. Крачковского. Изд. 2-е. М., 1986.

12. Бартольд В.В. Ислам и культура мусульманства // Сочинения. М., 1986. Т. VI. С. 133, 137.

13. Коран. Сура II, аят 177.

14. Абдуллагаджи из Чоха. Сборник стихов (“Хуласат ал-мавагIина”). Темир-Хан-Шура, 1908.

15. Цадаса Г. Уроки жизни. Махачкала, 1997. С. 16, 17, 14, 69.

16. Цит. по: Ушаков В.Д. Фразеология Корана. М., 1996. С. 115.

17 августа 1999 г.

2002 г.

4

Северный Кавказ: проблемы этнокультурного взаимодействия

И.И. Маремшаова

Последнее десятилетие Северный Кавказ привлекает к себе всеобщее внимание в силу повышенной конфликтности в этом регионе. Экономические и территориальные коллизии, возникшие после распада СССР, привели к столкновению между народами как внутри региона, так и за его пределами: осетины и ингуши, карачаевцы и черкесы, чеченцы, народы Дагестана и т.д. Геополитическая и цивилизационная неопределенность усугубляет сложившееся положение. На протяжении длительного периода своей истории эти народы были объектом притязаний со стороны своих более могущественных соседей – Ирака, Османской империи, Крымского ханства и России и нередко служили в качестве “разменной монеты в их политических и военно-политических играх”[1], что повлияло и на развитие местных культур. В данном статье мы остановимся на проблемах, возникающих в процессе взаимодействия между северокавказскими народами. Различные аспекты этих проблем исследуются учеными – политологами, историками, социологами [2]. В предлагаемой работе, мы попытались проанализировать этапы возникновения северокавказской региональной общности, взяв в качестве основы тюркский этнический массив Северного Кавказа. Полагаем, что подобный анализ может помочь определить вектор развития этнического взаимодействия на Северном Кавказе.

Сложность сегодняшней ситуации в регионе определяет актуальность решения ряда практических и теоретических задач. В их числе стоит вопрос о едином северокавказском этнокультурном пространстве, проблемах и перспективах его развития. Еще Геродот называл Кавказ “горой языков и народов”, имея ввиду необычайную пестроту его населения.

Известно, что Северный Кавказ – уникальный регион не только Российской Федерации, но и всего мирового сообщества. Эта уникальность формировалась на протяжении нескольких тысячелетий. Он находится на перекрестке торговых путей и стыке европейских и азиатских цивилизаций, где живут приверженцы всех основных мировых религий: ислама, христианства, буддизма и иудаизма [3]. На Северном Кавказе живут и взаимодействуют около 100 самобытных народов, говорящих на 90 языках [4].

Численность народов Северного Кавказа по данным всесоюзной переписи населения 1989 г. составляет 16 629 138 человек. Из них: русских – 11 234 379 (67,60%), украинцев – 487 505 (2,30%), белорусов – 97 757 (0,60%); тюркская группа: азербайджанцы, балкарцы, карачаевцы, кумыки, ногайцы, татары, турки, туркмены составляют 742 000 (4,50%); абхазско-адыгская группа: абазины, адыгейцы, кабардинцы и черкесы – 566 059 (3,34%), вайнахская группа: ингуши и чеченцы – 1 026 819 человек (6,20%), дагестанская группа: аварцы, агулы, даргинцы, лакцы, лезгины, рутульцы, табасаранцы, цахуры – 1 258 498 (7,60%), иранская группа: осетины, таты, горские евреи, немцы, греки, корейцы, цыгане 555808 человек (3,34%) [5]. Различные по этногенезу, культуре, психологическим и ментальным характеристикам, они тем не менее сложились в единую северокавказскую общность, имеющую специфические маркеры, отличающие их от жителей других этнокультурных областей. Накопленные наукой факты показывают, что начиная с глубокой древности, исторические судьбы народов Северного Кавказа и ряда других народов соприкасались и переплетались между собой, происходило взаимодействие культур и традиций, скрещивались сложные этнические процессы, в ходе истории менялись племенные и территориальные границы. Отсюда вытекает несостоятельность идеи автохтонной исключительности, выражаемая сегодня в представлениях об особых правах, особом статусе и привилегиях так называемого “коренного населения”. Антиисторичный характер идеи автохтонности деформирует историю, культуру и сознание отдельного народа, ставя его в неестественное положение исторической изоляции.

Истоки формирования северокавказского культурного пласта связаны в первую очередь с общностью территории, включающей определенную совокупность многих исторически взаимосвязанных этносов. Этническая культура, язык, самосознание взаимосвязаны с условиями обитания, природой, ландшафтом. Одинаковая экосистема является тем фактором, который в своей основе связывает между собой порой разноликие этносы и помогает вывести некий алгоритм или общий знаменатель, а от него можно вести отсчет общерегиональных характеристик. Экологическая ниша, образовавшая в результате различных исторических катаклизмов определенную совокупность этносов, вынуждает их сформировать некое хозяйственно-культурное единство. Адаптируясь к одинаковым условиям окружающей среды, каждый этнос искал свой путь, который проявлялся в национальном своеобразии, но вместе с тем приобретал и общие для данной географической области черты.

Северный Кавказ включает в себя несколько крупных этнических массивов: вайнахский, адыгский, лезгинский, осетинский, аварский и пр. Наибольший интерес вызывает у нас тюркский этнический массив Северного Кавказа, представленный тремя этносами неравноценными по количеству, исторического пути, приведшему на Кавказ и по месту на цивилизационной шкале. Это карачаево-балкарцы, кумыки и ногайцы. В отдельных изданиях карачаево-балкарский этнос делят на два самостоятельных этноса, увеличивая тем самым число тюркских этносов Северного Кавказа. Нам же этот подход представляется неправомочным, учитывая практически полную идентичность в языке; культуре, нравах, особенностями хозяйствования, антропологическом типе его представителей. Целесообразнее было бы подходить к ним как к двум ветвям одного этноса, по примеру крымских и волжских татар, коми-зырян и коми-пермяков, южных и зауральских башкир и т.д.

Чем интересен тюркский этнический массив Северного Кавказа? Во-первых, тюрки – это вторая по численности группа населения Российской Федерации. Во-вторых, в геополитическом соседстве с Северным Кавказом находятся многочисленные тюркские государственные образования. В-третьих, история Северного Кавказа и его этнокультурных контактов немыслима без учета тюркского компонента. В-четвертых, тюрки Северного Кавказа живут разобщенно друг от друга, в отличие от компактного проживания других северокавказских этносов, т. е. в рамках региона они находятся в исключительной изоляции, в окружении иноплеменных народов. Это обстоятельство представляет особый интерес с точки зрения изучения этнокультурного взаимодействия этносов, сохранения этнокультурной “чистоты” и появления “примесей”.

По данным переписи 1989 г., наиболее многочисленными являются кумыки – 277 163 человека, из них 125 696 городских жителей и 151467 сельских. Карачаевцы насчитывают 150 332 человека, из них в городах проживают 48 950, а в сельской местности 101 382. Балкарское население составляет 78 341 человек. В городах живут 46 930 балкарцев, в селах – 31 409. Представителей нагайского этноса насчитывалось 79 918 человек, из них 13 277 – жители городов и 66 641 – жители сел.

Для понимания современных проблем в этнокультурном взаимодействии тюрков Северного Кавказа проведем краткую историческую ретроспективу. Общетюркский этногенез прошел в своем развитии несколько этапов. Ранний этап тюркского этногенеза отражен в генеалогических легендах племени ашина, а также в генеалогии киргизов, кипчаков огузов и других национальностей, и вошел в научный оборот как этап “легендарных предков” [6]. Этнической основой формирования тюркских народов в Европе были тюркоязычные племена скифов, а в Азии – сако-массагеты. Следующий, более поздний этап характеризуется возникновением первых этнополитических тюркских образований и переустройством Центральной Азии. На этом этапе (IV в. н.э.) этноним “тюрк” становится известным миру, хотя его происхождение соотносится к гораздо более ранним периодам тюркской истории [7].

Активное смещение тюркоязычных групп с востока на запад и юго-запад открывает третий этап тюркского этногенеза. В своем движении древнейшие тюрки-кочевники вступали в тесный контакт с афганскими и иранскими племенами, а на Кавказе сталкивались и смешивались с кавказскими. Иные территориальные пределы и иные социальные условия определили совершенно новый уровень этнических, культурных и экономических контактов, результаты которых имеют место в истории многих народов мира, в их языке и культуре. История древних и средневековых тюрков свидетельствует о том, что они веками жили рядом с финно-уграми, индоевропейскими племенами, китайцами, корейцами, манжурцами и т.д., тесно общаясь с ними. О взаимовлиянии русских, болгар, поляков с татарами, казахами и другими тюркоязычными народами свидетельствуют многочисленные тюркские слова встречающиеся в славянских языках, и наоборот [8]. Многие тюркские племена ассимилировались среди китайцев, индусов, персов, русских, болгар, сербов, венгров, немцев, греков, испанцев, арабов и других народов. Но и процесс ассимиляции отдельных племен и народов в тюркской среде также имел место [9]. Этот этап охватил VI-IX вв. и был связан с такими племенными объединениями, как гунны, хазары, болгары, аланы, печенеги, авары и многими другими. Четвертый, последний этап тюркского этногенеза по времени соотнесен с IX-X вв. и включает в себя процессы более узкой локализации этнотерриториальных групп. На первый план выходят контакты с окружающей этнической средой – иранской, кавказской, малоазийской, угорской, славянской. На основе этих связей формировались и консолидировались очаги новых этносов. К концу
Х в. почти все существующие сегодня тюркские народности сформировались как раннефеодальные. Привнесенная и местная субстратная линии этнического развития по разному проявились в расогенезе, культурогенезе и в собственно этнической истории тюркских народов.

Это позволяет нам вычленить две первые фазы в процессе формирования поликультурного пространства Северного Кавказа. На примере тюркоязычных народов названного региона, первые стадии северокавказского этнокультурного взаимодействия можно условно назвать “миграционной” и “стягивающей”. В первый миграционный период взаимодействие культур носило скользящий характер. Соприкасаясь, этносы не вступали в какие-либо длительные отношения, но брали “на заметку” все увиденное и услышанное. Память народа обладает необычайной способностью впитывать в себя даже незначительные на первый взгляд впечатления, которые в последствии, могут приобрести статус собственной этнокультурной характеристики, перевоплотившись и адаптируясь к ментальности народа. В этот период формировалась копилка знаний об окружающем мире. По этой причине период исторических миграций нельзя не принимать во внимание, изучая проблему этнокультурных контактов и формирования этнокультурного пространства. Второй этап, названный нами “стягивающим”, охватывает период становления отдельных локальных этносов, вычлененных из крупных этнических массивов (объединений), как то тюркский, иранский и т.д. На этом этапе происходит также процесс оседания этнических групп на той или иной конкретной территории. Сформированное и осевшее ядро этноса начинает обрабатывать и применять на практике тот опыт, который был собран в миграционный период, применительно к новой географической среде. Параллельно происходит и знакомство с теми народами, которые обитают по соседству. Этот этап во временном измерении завершается на территории Северного Кавказа XIII-XV вв. и сменяется фазой активных этнокультурных контактов в регионе на фоне активного, но неоднозначного участия в этнокультурных процессах Ирана, Османской империи и Крымского ханства, а также казачества и Российского государства.

Это третий этап в северокавказском этнокультурном взаимодействии. На наш взгляд, он является наиболее значимым во всем процессе общения между народами Северного Кавказа. Начиная с XVI и до середины XVIII в. выкристаллизовались особенности традиционных социоцивилизационных систем северокавказских народов. Сложилось этнополитическое равновесие в регионе, основанное на том, что каждый этнос определился в своей территориальной и этнической целостности. Кроме того, к этому времени сложился хозяйственно-культурный уклад каждого этнического подразделения, привязанный к определенной природно-ландшафтной нише. Контакты между народами становятся более тесными, достигается проницаемость культурно-языковых границ, вырабатывается единая соционормативная инфраструктура, регулирующая характер контактов и как результат – создается единое этнокультурное пространство Северного Кавказа. Большую роль в этом сыграли общекавказские общественные институты, такие как: гостеприимство, куначество, аталычество, патронат и т. д. Общение между индивидами и отдельными этническими группами, проходящее в русле названных институтов, способствовало выработке общекавказского этикета. Владея этикетными нормами, любой житель региона чувствовал себя комфортно в пределах Северного Кавказа. Конечно, нельзя говорить о полной идентичности этикетных норм у осетин, кабардинцев, карачаево-балкарцев, ингушей и т.д. Однако многообразие частных норм было подчинено ведущим моральным принципам, общим для всех народов данного этнокультурного пространства. Иерархия ценностей могла не совпадать, но инструментальные ценности, т.е. компоненты системы совпадали. Конфессиональный фактор, как связующий, в этот период еще не был задействован. О победе ислама в регионе можно будет говорить лишь на следующем этапе.

С середины XVIII до середины XIX в. наступает кризисный период в процессе развития единого северокавказского этнокультурного пространства. Эта фаза совпала со временем Кавказской войны и с желанием России взять Кавказ под свой военно-политический контроль. Равновесие, сложившееся в регионе было грубо нарушено, перед этносами встала задача выживания и отстаивания своих свобод. Отсюда вытекает внутренняя консолидация каждого этноса. “В борьбе за Кавказ после Ирана (для России – И.М.) вторым врагом явились закубанские горские племена. С ними пришлось вести борьбу повседневную, мелкую, упорную, то оборонительную, то наступательную. Это не была война, а просто борьба, и борьба без ощутимых результатов, ибо в то время главной целью русских было обуздание этих инародцев, а не покорение их. Затем Кабарда, Чечня, Лезгистан и Дагестан, бывшие ареною такой же борьбы. Врага приходилось уничтожать, так как оставшиеся в живых враги о покорности не думали, пощады не просили и всегда были опасны, как опасен для дома огонь, тлеющий около него” [10, с. 264]. Уже в конце XVIII – начале XIX в. отношение к северокавказцам со стороны российских военноначальников становится более жестким. Появляются воззвания к горцам, типа нижеследующего обращения генерала Павла Цицианова: “Истреблю вас всех с лица земли, пойду с пламенем и сожгу все, что не займу войсками; землю вашей области покрою кровью вашей и она покраснеет, но вы, как зайцы уйдете в ущелья и там вас достану и буде не от меча, то от стужи околеете” [10, с. 267] Для противостояния подобным заявлениям требовалась не только внутриэтническая консолидация, но и межэтническая взаимопомощь. Оба эти процесса стали реалиями кризисного этапа. Но межэтнические контакты северокавказских народов приобрели новый характер.

Изменилась основа и формы связей. Наступило этнокультурное затишье. Единственным значимым связующим элементом в области культуры становится религия. Исключая небольшие островки христианства, ислам стал господствующей формой вероисповедания, собирающей людей под свои зеленые знамена. Россия в данный период не ставила перед собой цель внедриться в традиционный общественный, хозяйственный и культурный уклад северокавказских народов, а также не предусматривала их социокультурной ассимиляции, но происходит трансплантация в культуру элитных слоев горского населения, модернизированных профессиональных форм русской культуры [11]. Однако следует отметить, что демографическая ситуация в регионе существенно изменилась. Интенсивное насильственное переселение в Турцию адыгов, появление сети казачьих станиц, истребление целых аулов и т.д. не могло не сказаться на этнокультурном взаимодействии народов Северного Кавказа, и без того имеющим кризисный характер в данный период.

Следующий период мы бы назвали, периодом русификации края, который длился со второй половины XIX до конца 40-х годов ХХ в. он, в свою очередь, имел две фазы развития, водоразделом которых послужил 1917 г. Если первая половина характеризовалась жестким административно-политическим контролем и урезанием функций традиционных элементов культуры, то во второй половине названного периода происходит открытое насаждение русской манеры поведения жизнеобеспечения, мировосприятия, которые выражались в формуле “советской социалистической культуры”. Внедряемые социокультурные инновации подавляли и разрушали северокавказскую традиционность, предлагая взамен перспективу всеобъемлющего сотрудничества с русским народом. Этнокультурное взаимодействие северокавказских народов отходит на второй план.

Период с конца 40-х до конца 80-х годов мы назвали бы этапом вынужденной толерантности. Попытки создания наднационального государства включили в себя как репрессивные меры (депортации отдельных народов), так и культивирование принципа интернационализма. Идеологизированное отношение к национальным языкам и культурам, несмотря на несомненные достижения советской модернизации, имело для большинства из них далеко идущие отрицательные последствия. Государственная система не давала возможности малым народам выражать свое недовольство, а оно постепенно зрело в недрах общественного сознания. К концу вынужденного толерантного периода почти все аспекты и стороны жизни северокавказских народов подверглись глубокой трансформации. Она затронула образ жизни, систему ценностей, ориентаций и установок, подорвала и частично разрушила традиционные институты регулирования повседневной жизни людей. Эти годы знаменовались аккультурацией, утратой национальных атрибутов и модернизацией образа жизни. Этнокультурные контакты регламентировались советским общественным строем.

Последний этап в истории этнокультурного взаимодействия северокавказских народов начался с конца 80-х годов. Это этап возрождения. Однако он не означал слепого реанимирования прошлой жизни. С одной стороны, это восстановление полноценной этничности и самосознания истории этноса (адекватной реальности), культуры, родного языка, традиционных, свойственных данному этносу нравственных норм. С другой стороны – это модернизация культуры этноса [12]. В этом процессе не останется незаметным накопленный опыт советского сотрудничества как этносов, так и республик, областей и краев. К концу ХХ в. многосторонние интегральные связи, принижающие экономические, культурные, образовательные, духовные, политические и иные структуры, стали жизненной реальностью и необходимостью, теперь они приобретают новое качество, основанное на этническом уважении и самоуважении. Основной проблемой данного этапа являются этнократические режимы, вооруженные стратегией вытеснения некоренных этносов. Добиться этнической чистоты в этнически смешанном регионе – значит устроить неслыханный геноцид, где каждая новая чистка обнаружит свою недостаточность и потребует новой, еще более “основательной” [13]. Северный Кавказ – это тот регион, где установление автохтонности крайне затруднительно. “... Пережитки доисторической культуры совершенно сбивают с толка исследователей, – писал в начале ХХ века Д.А. Пахомов, – берущихся определит эпоху, когда то или другое племя прочно основалось в местности, занимаемой им в настоящее время. Только сравнение основных языков кавказских племен с языками азиатскими и европейскими позволили немного поднять туманную завесу прошлого и осветить некоторые факты былого; но все-таки многое здесь гадательно и может быть оспариваемо” [14].

Из всего сказанного можно сделать следующий вывод о том, что суперэтнизм как властное самоутверждение прав того или иного этноса на основе этнодифференцирующих признаков и исторической памяти не имеет реальной почвы в северокавказском регионе. Амбиции автохонной исключительности представителей того или иного народа Северного Кавказа выражаются в стремлении перекроить этническую карту в ущерб интересам других, а стремление претендовать на особые права, статус и привилегии являются попыткой деформировать исторически сложившуюся (де-факто) этногеографическую реальность. Это дорога в никуда. Такая политика не только бесперспективна, она опасна и чревата непредсказуемыми отрицательными последствиями. Найти правильный вектор в развитии этнокультурного взаимодействия на Северном Кавказе, ответить на вопрос “Конфронтация или взаимообогащение?” можно только на основе учета ментальных характеристик каждого этноса, усиливая процесс сближения культур, сохраняя при этом самобытность, и это подтверждается всей предшествующей историей, этнокультурными и историческими условими жизни [15].

литература

1. Гаджиев К.С. Национально-территориальные перспективы российской государственности // Цивилизации и культуры. Вып. 2, М., 1995, С. 69

2. Ханаху Р.А. Традиционная культура Северного Кавказа: вызовы времени. Майкоп, 1997, 2002; Черноус В.В. Россия и народы Северного Кавказа: проблемы культурно-цивилизованного диалога
// Научная мысль Кавказа, 1999, № 3; см. там же подборки статей по проблеме: НМК, 2000, № 2; НМК, 2002, № 1 и др.

3. Койчуев А.Д. Северный Кавказ – уникальный регион Российской Федерации, мирового сообщества // Культурно-историческая общность народов Северного Кавказа и проблемы гуманизации межнациональных отношений на современном этапе. Материалы Междунар. науч.-теорет. конф. Черкесс. 1999. С. 104.

4. Койчуев А.Д. Историческая и духовная общность народов Северного Кавказа – основа для сохранения мира и стабильности в регионе // Изв. вузов. Сев.-Кавказ. регион. Обществ. науки. 1994. С. 59.

5. Национальный состав населения РСФСР. По данным всесоюзной переписи. 1989. М., 1990.

6. Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М., 1964. С. 152–164.

7. Крюков М.В. “Люди”, “Настоящие люди”. (К проблеме исторической типологии этнических самоназваний) // Этническая ономастика. М., 1984. С. 728.

8. Баскаков Н.А. Русские фамилии, тюркского происхождения. М., 1979.

9. Лайпанов К.Т., Мизиев И.М. О происхождении тюркских народов. Черкесск, 1993. С. 117.

10. Красницкий А.И. Борцы за Кавказ. // Покоренный Кавказ. Очерки исторического прошлого и современного Кавказа. СПб., 1904. С. 264.

11. Боров А.Х., Дзамихов К.Ф. Северный Кавказ: этапы взаимоотношений // Известия Кабардино-Балкарского научного центра. 1998. № 1. С. 143.

12. Кузеев Р.Г. Демократия. Гражданственность. Этничность. М., 1999. С. 22.

13. Панарин А.С. Россия в Евразии: геополитические вызовы и цивилизационные ответы. // Цивилизация и культура. М., 1995. С. 53.

14. Пахомов Д.А. Кавказские горцы // Покоренный Кавказ. Очерки исторического прошлого и современного Кавказа. СПб., 1904. С. 89.

15. Ерасов Б.С. Этническое – национальное – цивилизационное в пространстве Евразии // Цивилизация и культура. М., 1995. С. 89.

9 июня 2002 г.

О путях формирования толерантного сознания
у населения Чеченской Республики
и возрождения ее полиэтничности

А.А. Манкиев

Воспитание миролюбия, терпимости к “чужим” этносам, верованиям, мнениям, образу жизни – есть задача глобальной актуальности. В 1995 г. ЮНЕСКО принята специальная Декларация принципов толерантности. В соответствии с Декларацией “толерантность определяется как ценность и социальная норма гражданского общества, проявляющаяся в праве всех индивидов этого общества быть различными, обеспечении устойчивой гармонии между различными конфессиями, политическими, этническими и другими социальными группами, уважении к разнообразию различных мировых культур, цивилизаций и народов, готовности к пониманию и сотрудничеству с людьми, различающимися по внешности, языку, убеждениям, обычаям и верованиям” [1].

Постановлением Правительства РФ от 25.08.01 г. утверждена специальная Федеральная целевая программа “Формирование установок толерантного сознания и профилактика экстремизма в российском обществе (2001–2005 годы”. В программе сказано: “Формирование установок толерантного сознания и поведения, веротерпимости и миролюбия, профилактика различных видов экстремизма и противодействие им имеют для многонациональной России особую актуальность, обусловленную сохраняющейся социальной напряженностью в обществе, продолжающимися межэтническими и межконфессиональными конфликтами, ростом сепаратизма и национального экстремизма, являющимися прямой угрозой безопасности страны”. И далее: “Наиболее рельефно все это проявилось на Северном Кавказе в виде вспышек ксенофобии, фашизма, фанатизма и фундаментализма. Эти явления в крайних формах своего проявления находят выражение в терроризме, который в свою очередь, усиливает деструктивные процессы в обществе” [2]. В программе реализован комплексный подход к воспитанию толерантности, предусматривающий осуществление научно обоснованной системы взаимоувязанных целевых мероприятий в сферах государственной политики, системы образования и дошкольного воспитания и, что особенно злободневно и важно, средств массовой информации.

Правительством РФ рекомендовано разработать соответствующие программы в республиках и регионах.

Программа весьма злободневна и ее реализация способствовала бы существенному изменению к лучшему социально-политической обстановки в стране, и в частности, в самой Чечне.

Что особенно актуально в условиях сегодняшней обстановки в Чечне, где формирование установок толерантного сознания и поведения – задача чрезвычайно сложная. Но работать в этом направлении необходимо. Традиционный “лобовой” подход здесь вряд ли окажется достаточно продуктивным. Поэтому нужны поиски и использование других методов, форм и направлений работы. Представляется, что прежде всего можно выделить как приоритетное направление – воспитание населения, особенно молодежи, в духе нохяалла. Понятие “нохяалла” образовано от термина “нохчо” – “чеченец” и буквально означает “быть чеченцем”, “чеченскость”. Это понятие своими корнями уходит в глубь веков. Его содержание формировалось в суровых природно-географических горных условиях, в окружении воинственных, не всегда дружелюбных, кочевых племен и народов. Понятие “нохчалла” выражает “весь спектр моральных, нравственных, этнических норм и законов, составляющих духовный менталитет вайнахов... Это уникальный Кодекс Чечни” [3]. Он включает в себя, в частности, следующие требования:

– безоговорочно соблюдать гостеприимство. В суровых условиях гор путнику, не принятому в дом, грозила реальная опасность стать жертвой усталости, голода, холода, хищного зверя. Поэтому принять, согреть, накормить, дать отдохнуть и предоставить кров гостю стало делом, не только абсолютно необходимым, но и подлинно святым;

– быть предельно вежливым, предупредительным, уступчивым. Дороги и тропинки в горах узкие, часто проходят вдоль обрывов и бездонных пропастей. Не проявив взаимной вежливости и уступчивости, повздорив друг с другом, путники практически неминуемо могли сорваться в пропасть и погибнуть;

– быть всегда готовыми к взаимопомощи и взаимовыручке. В экстремальных условиях, острого земельного голода, прочно запертые в горах, в то время как в низовьях гор и окружающих их долинах и степях постоянную опасность представляли рыскающие там воинственные племена и завоеватели, жить разобщенно, не решая совместно сложнейшие проблемы выживания и существования, было просто невозможно;

– быть безоговорочно верным (хозяином) данному (сказанному) слову, не изменять ему даже под реальной угрозой жизни. В условиях отсутствия государственно-правовых регуляторов общественной жизни, устройства ее по законам военной демократии мужское слово имело особое значение и играло особую роль. Слово мужчины – общепризнанная и самодостаточная гарантия по самым серьезным, ключевым вопросам жизни чеченского общества: отказ от кровной мести, примирение враждующих сторон, решение по земельному спору, отказ от ущербного образа жизни и вредных привычек и т. п. Слово мужчины по своей надежности и признании сравнимо с клятвой на Коране;

– быть мужественным, независимым, свободным. Суровые природно-климатические и социально-политические условия жизни вынуждали воспитывать чеченца с малых лет способным и готовым противостоять любым природным и социальным невзгодам, быть защитником, солдатом независимости и свободы. С глубокой древности и по сегодняшний день главное приветствие чеченцев гласит: “Марша вогIийла” – “приходи свободным”;

– быть абсолютно и безусловно равными друг перед другом независимо от богатства, чина, силы, святости, других различий. Многие исследователи считают, что у чеченцев не было князей и холопов. В чеченском обществе были и те и другие, но они не были чеченцами и поэтому понятие “нохчалла” на них просто не могло распространяться. Оно несовместимо с тем, чтобы перед кем бы то ни было снимать шапку, склонять голову, бить челом, униженно о чем-то просить;

– безусловно уважать другого человека, ни в коем случае не демонстрировать превосходство над ним. Если у человека есть какие-то преимущества, он обязан быть особенно тактичным и внимательным, чтобы не оскорбить другого, не задеть его самолюбие. Так, едущий на лошади должен первым здороваться с пешим. Если же он старше всадника, последний должен спешиться. Особое уважение оказывать родственникам матери и жены. Строго соблюдающие требованиям “нохчалла” всадники спешивались не только при встрече с этими родственниками, но и на улице, где те проживали, и даже при въезде в их село;

– отвергать любое насилие и принуждение, бороться против них всеми возможными способами. История свидетельствует о том, что чеченцы всегда следовали этой установке – как при военных нашествиях иноземцев, так и при попытках насильственно принудить их принять новую религию и ее законы. Силой не смогли заставить чеченцев принять даже ислам. Потерпело неудачу сопровождаемое жестокими наказаниями и казнями стремление имама Чечни и Дагестана Шамиля утвердить среди чеченцев шариат;

– не обижать слабого, беззащитного человека, какой бы национальности и вероисповедания он ни был. Более того, “нохчалла” исходит из того, что, чем дальше человек по родству, вероисповедению, происхождению, (этнической принадлежности), тем больше чеченец обязан быть к нему внимательным и уважительным. Объясняется это тем, что обида, нанесенная мусульманину, может быть когда-нибудь прощена, так как возможна их встреча в Судный День; обида же, нанесенная человеку иной веры, не может быть прощена, ибо такой встречи никогда не будет. Поэтому с таким грехом придется пребывать вечно;

– почитать женщину, как святую, особенно беречь честь одинокой беззащитной женщины;

– делать людям добро искренне, по велению души, без демонстрации и саморекламы;

– уметь дружить, сохранять верность дружбе в любых условиях. Быть вместе с другом и в дни скорби и в дни радости. Дружить не только друг с другом, но и семьями со всеми родственниками с обеих сторон. Дружба для чеченца –понятие подлинно святое, причем безотносительно к этнической принадлежности и вероисповеданию друга [4];

– глубоко и безусловно почитать родителей, братьев и сестер, проявлять о них постоянную заботу, быть внимательным к их нуждам, оказывать им помощь и поддержку;

– уважать и оказывать посильные услуги старшим, независимо от их национальности, вероисповедания, степени родства и знакомства.

Эти неписанные законы нохчалла – Кодекса чести чеченцев –веками служили необходимым и обязательным условием их выживания и существования. Однако со временем, с изменением социально-экономических и политических условий жизни, под воздействием трагических событий, выпавших на долю народа, и ряда других причин сознание, нравственные ценности и социальные установки значительной части народа претерпели существенную деформацию. Особенно пагубным оказалось последнее десятилетие, отмеченное глубоким экономическим и духовным кризисом в России но и широкомасштабная криминализация и коррумпированность, гибельный для народа внутричеченский раскол, две опустошительные военные кампании на ее территории. В эту смертельную круговерть оказалась втянутой значительная часть не успевшей толком социализироваться молодежи, отчужденной от работы и образования. Понятно, что формирование ее социально-психологических и нравственных качеств и ценностных установок происходило отнюдь не на принципах народного Кодекса чести (нохчалла). Творимые ею злодеяния есть прямое и грубое попрание нохчалла. Не случайно поэтому чеченцы старшего поколения с горечью отмечают утрату народом принципов нохчалла. Они, к сожалению, в значительной мере правы и констатируют реальный трагический факт: постулаты Кодекса чести действительно утрачены, хотя и не всем народом, но его значительной частью, прежде всего частью молодежи (точнее, она вообще не осознала, не усвоила и не прочувствовала нохчалла, не впитала в себя эту народную мудрость.

Однако это не означает ни утраты нохчалла как таковой, ни изменения ее сущности, ни уменьшения ее значения в современных условиях. Напротив, представляется, что именно в переживаемый сегодня народом трагический период нохчалла приобретает особое значение. Актуальной и важной является задача ее целесообразного возрождения, активного и масштабного использования ее богатого и гуманного нравственного потенциала, воспитания прежде всего молодежи в духе многовекового народного Кодекса чести. Для этого необходимо в полной мере использовать возможности системы светского и духовного образования, мечетей, всех средств массовой информации республики. Решение этой задачи (непрерывная продуманная работа в этом направлении) станет важным фактором формирования у населения республики установок толерантного сознания и поведения.

Другим важнейшим в условиях Чеченской Республики фактором является всемерное использование толерантного, глубоко гуманного нравственного потенциала ислама. Как известно, после дерзких шокирующих терактов в США (сентябрь 2001 г.) наблюдается мощный антиисламский всплеск, СМИ многих стран стали активно представлять ислам как воинствующее и агрессивное вероучение. Между тем, по мнению известных мусульман России и специалистов-исламоведов, ислам таковым не является, что они не раз подчеркивали в своих проповедях, выступлениях и интервью. Это же отметил и посетивший в марте 2002 г. Россию премьер-министр Малайзии, доктор Махатхир Мухаммад, подчеркнувший, что “умеренная и толерантная модель ислама на самом деле выражает суть исламского вероучения, дух которого отвергает любое насилие, не говоря уже о терроризме” [5]. Однако многие верующие чеченцы не знают этого и считают, что ислам не одобряет толерантного отношения к иноверцам и их религиям. На этом, как известно, активное спекулируют экстремисты и террористы, рекрутируя в свои ряды неопытную и доверчивую молодежь и выдавая себя за защитников ислама и борцов за претворение в жизнь его предписаний. Поэтому трудно переоценить значение осознания чеченским населением республики, особенно молодежью, толерантной сути исламского вероучения для формирования у него установок толерантного сознания и поведения. Отсюда – актуальность и необходимость соответствующей просветительской работы. Она окажется наиболее эффективной, если ее будут вести авторитетные представители религий, целенаправленно используя все возможности общения с населением – мечети, духовные и светские образовательные учреждения, СМИ, коллективное отправление религиозных ритуалов и т. п.

Как было сказано ранее, в России довольно высока межэтническая и межконфессиональная напряженность (“каждый третий житель страны... испытывает, подспудную неприязнь к тем или иным национальностям”) [6], сильны проявления сепаратизма и национального экстремизма, особенно на Северном Кавказе. Но и в этом регионе ЧР выделяется как особый сверхсложный район. Это не только делает задачу формирования толерантного сознания у населения республики особо актульаной, но и во многом усложняет ее решение, а также обусловливает, как отмечалось, специфику работы в данном направлении. Интересы достижения ожидаемых результатов от этой работы требуют, кроме вышеизложенного, внимательного научного, методически и политически взвешенного курса в частности:

1. Население республики не один год пребывает в условиях жестоких военных действий, повальных “зачисток”, террора, масштабного уничтожения и разорения, превративших его в массового беженца и самодепартанта. Отсюда – реальная возможность формирования у него вполне определенных этнических предрассудков и стереотипов и, следовательно, –необходимость работы по их преодолению и профилактике, предполагающей, в частности, разъяснение “кто есть кто” (недальновидный федеральный руководитель, или политик, офицер или солдат-насильник, мародер или вымогатель – это не русский, а преступник...).

2. Историческая память людей (периодически освежаемая “чеченскими кризисами”, “чеченским следом” и т. п.) зачастую склонна к сведению последствий истории русско-чеченских взаимоотношений только к одному негативу, связанному с покорением Чечни, карательными “экспедициями”, поголовной депортацией народа и т. п. Поэтому формирование в них толерантного сознания требует подлинно научного, объективного освещения указанного вопроса, в частности, последовательной реализации методологического принципа всестороннего рассмотрения изучаемого явления или предмета.

3. Известно, что стараниями некоторых ангажированных федеральных и региональных СМИ в массовое сознание россиян (и не только) насильственно внедряется образ чеченца-злодея. Чеченцам приписывается неистребимая генетическая русофобия, способность понимать и уважать только силу и т. п. Поэтому в различных регионах России они нередко подвергаются дискриминации по этническому признаку. Подобные реалии безусловно усложняют работу по формированию (и самоформированию) у людей установок толерантного сознания. Ориентиром и руководством к действию здесь, думаю, могли бы стать:

а) понимание и разъяснение того, что Россия еще находится на стадии становления открытого гражданского общества, и законы в ней попираются не только в этнической сфере и не только в отношении чеченцев;

б) неоднократные заявления В. В. Путина о недопустимости отождествления бандитов и чеченцев;

в) недавние (апрель 2002 г.) заявления Президента России на встрече с представителями чеченских деловых кругов в Кремле и в послании парламенту РФ о беспочвенности активно распространяемого мнения о приемлемости для чеченцев только силовых методов решения вопросов, а также о необходимости сделать так, чтобы чеченец в любом регионе страны чувствовал себя полнокровным гражданином Российской Федерации.

Именно идеи, содержащиеся в этих положениях, как представляется, жизнеспособны и перспективны и поэтому могут служить опорой и ориентиром в очерченной выше действительно непростой ситуации. Их реализация, в интересах не только одних чеченцев, но также послужит смягчению обстановки в России в целом. Бесспорно, в этом прежде всего, заинтересованы чеченцы как малочисленный этнос, к тому же сегодня разбросанный не только по всей России, но и по многим странам, включая и дальнее зарубежье. Для чеченцев спокойное, общенормативное отношение к ним со стороны других этносов (а также других государств), утверждение (воплощение в жизнь) принципов толерантности, имеет жизненно важное значение, является необходимым условием успешного возрождения республики и дальнейшего нормального существования. Вот это и необходимо всемерно разъяснять, в первую очередь, молодежи.

4. Молодежь ЧР формировалась и продолжает формироваться в практически мононациональной среде, поэтому у нее нет стабильных непосредственных контактов со своими сверстниками – представителями других этносов. В результате мнение последних о ней формируются главным образом под влиянием федеральных и региональных средств массовой информации, далеко не всегда благожелательно настроенных, а представление чеченской молодежи о них – под влиянием действий военных в Чечне (тоже далеко не всегда благожелательными). Отсюда – актуальность и важность установления и всемерного расширения непосредственных контактов чеченской молодежи с учащимися и студентами других регионов России и зарубежья, для чего активно использовать все доступные средства и формы. Это позволило бы чеченской молодежи стать эффективным воспитывающим субъектом, играющим важную роль в преодолении ложных представлений о чеченцах, в формировании толерантного отношения к ним у представителей других этносов. В свою очередь такие контакты стали бы важным фактором формирования и закрепления установок толерантного сознания и поведения у самой чеченской молодежи.

5. С 2001 г. в республику начали возвращаться русские и “русскоязычные”. Если верить местному ТВ вернулось около 5 400 чел. Это, конечно, немного: по данным последней переписи населения 1989 г. в Чечено-Ингушетии проживало, кроме чеченцев (более 734 500) и ингушей (около 294 000), около 294 000 русских и около 48 000 “русскоязычных” –представителей 61 национальности, если считать от 20 и более человек. Но процесс возрождения полиэтничности республики начался и будет продолжатся. Возвращающиеся – это, как правило, люди, чьи предки поколениями жили, трудились и похоронены в республике. Это потомки тех, кто внес огромный вклад в становление и развитие всех основных сфер жизнеобеспечения ЧР, и они так же, как и чеченцы, вынужденно покинувшие республику, желают вернуться к своим родным очагам или к тому, что от них осталось. Среди них немало квалифицированных специалистов, необходимых для возрождения и развития республики. Разъяснительная работа в этом направлении актуальна и послужит определенной психологической подготовкой местного населения, особенно молодежи, формированию у него установок толерантного сознания и поведения, что имеет принципиальное значение для профилактики возможных межэтнических коллизий. При этом необходимо иметь в виду также и то, что благодаря русскому населению чеченские дети владели русским языком. Полиэтническая среда благотворно влияла на формирование у чеченцев толерантного сознания, терпимости и приязни к “чужим” обычаям, традициям, верованиям. В свою очередь, представители других этносов, проживавших в республике, лучше узнавали чеченцев и друг друга, что способствовало преодолению этнических и конфессиональных предрассудков и негативных установок в массовом сознании. Несмотря на определенные негативные проявления, сопутствующие порой контактам и общению между представителями различных этносов, как и между людьми вообще, благотворность этих связей, огромная роль полиэтничности как безальтернативной движущей силы развития всех основных жизнеопределяющих сфер Чеченской Республики, убедительно подтверждены практикой.

Для того, чтобы процесс возвращения в республику русских, делающий пока первые шаги, неуклонно набирал силу, приобрел более ощутимый нарастающий характер, требуется его активное стимулирование осуществлением комплекса политических, социально-экономических и других мер.

Приоритет, безусловно, принадлежит нормализации общественно-политической обстановки, надежной защите жизни, прав и свобод человека, неприкосновенности граждан и их имущества, обеспечению надлежащего правопорядка. Понятно, что все это является жизненной необходимостью для всех нынешних и будущих жителей республики, независимо от их этнической принадлежности. Вместе с тем для решения вопроса необходимы специальные меры:

1. Этот вопрос должен быть возведен не просто в ранг официальной государственной политики, но политики, широко демонстрируемой, пропагандируемой, последовательно и активно проводимой. Это необходимо и справедливо хотя бы потому, что речь идет в своем абсолютном большинстве о подлинных коренных жителях ЧР, не одно поколение которых родилось, жило и похоронено здесь. А также потому, что именно русские специалисты, рабочие, деятели науки, образования, культуры, здравоохранения сыграли отмеченную выше неоценимую роль в развитии республики.

2. Государственное, социально-экономическое и духовно-культурное возрождение Чеченской Республики и возрождение ее полиэтничности (прежде всего за счет возвращения русских) должны быть поняты, осмыслены и реализованы как единый, неделимый процесс. Программа возрождения республики должна содержать в себе программу возрождения ее полнопровной полиэтничности, предусматривающую систему мер (и их финансовое обеспечение) по сохранению оставшихся, возрождению выехавших и привлечению в республику ранее не проживавших там русских и других граждан Российской Федерации.

3. Возмещать возвращающимся русским расходы, связанные с переездом в республику, оказывать наиболее нуждающимся необходимую помощь в начальном обустройстве.

4. Организовать специальное расследование преступлений, совершенных в отношении русских и представителей других этносов в период безвременья и гласное (с информацией в федеральных и региональных СМИ) привлечение виновных к предусмотренной законом ответственности).

5. Оперативно и повсеместно возвращать жилье, отнятое преступниками у русских и “русскоязычных” (при не возвращении хозяев, жилье изъять в госжилфонд).

6. Обеспечить сохранность “бесхозных” квартир от незаконной корыстной распродажи и заселения, чтобы выделять жилье возвращающимся и вновь прибывающим в республику русским. Провести специальное расследование по этому вопросу и вернуть подобные квартиры.

7. Проводить в первую очередь ремонт жилья, разрушенного в результате военных действий, принадлежащего русскому населению.

8. Осуществлять первоочередной учет интересов русских при трудоустройстве, распределении гуманитарной помощи, выплате компенсации за утраченное имущество (если она состоится).

9. Выделять русским квоты: а) в средних профессиональных и высших учебных заведениях; б) в руководстве органов управления всех уровней, включая и выборные, ибо реализация прав гражданина не всегда ведет к реализации прав национально-этнических общностей, которые, как показывает практика, при догматическом следовании принципу равенства граждан зачастую остаются без своих представителей в выборных органах власти.

10. Инициировать и поддерживать возрождение национально-культурных объединений. Даже в 1995 г., в условиях еще продолжающихся военных действий, такие объедения имели русские, казаки, кумыки, ногайцы, татары, азербайджанцы, немцы и другие народности. Им оказывали поддержку и помощь, в том числе финансовую, правительство и тогдашнее республиканское министерство по делам национальностей и региональной политике.

11. Создать на переходный период в системе МВД специальную структуру по защите русских.

12. Принять на правительством уровне возможные меры по обеспечению объективного и всестороннего освещения в федеральных и региональных СМИ жизни в возрождающейся Чеченской Республике, проблем и достижений в этом многотрудном деле, показа “чеченского позитива” вообще; активно противодействовать изображению в СМИ всех чеченцев как бандитов, террористов и прирожденных русофобов. Последнее способно серьезно навредить не только чеченцам, но и возрождению полиэтничности Чеченской Республики, особенно переезду туда русских и представителей других этносов, ранее не проживающих там. Было бы целесообразным создание в рамках министерства печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций специальной структуры для работы в этом направлении.

13. Всемерно использовать возможности постоянных представителей республики в регионах РФ для работы по возвращению русских.

14. Активно использовать в этом процессе хозяйственных и других руководителей, которые, как правило, знают место пребывания их бывших работников.

15. Организовать целевые командировки соответствующих работников и специалистов в места компактного проживания беженцев-русских для непосредственных контактов с последними, пропагандистско-разъяснительной и информационной работы, выступлений в СМИ, проведения “круглых столов” и т. п.

16. Организовать и проводить в образовательных учреждениях и через СМИ республики работу по восстановлению (у старшего поколения) и формированию (у молодежи) здоровой исторической памяти, включающей в себя и осознание того, что Чеченская Республика является родиной не только чеченцев, но и многих тысяч русских и “русскоязычных”; представители этих народов, прежде всего русские, сыграли во многом решающую роль в формировании и развитии всех ключевых сфер жизнедеятельности населения Чеченской Республики; без русских (рабочих, специалистов, ученых и др.) возможность действительного возрождения Чеченской Республики, мягко говоря, проблематична. Поэтому было бы неправильно считать возвращение русских и создание им определенных стимулирующих условий каким-то особым подарком для них, напротив, нетрудно видеть, что это, прежде всего, подарок для чеченцев. И не только в силу сказанного, но еще и потому, в частности, что русская среда, и это подтверждено практикой, благотворно влияет на овладение чеченскими детьми русским языком, способствует смягчению (ослаблению) тайповых ориентиров и установок чеченцев, и тем самым служит упрочению единства и сплоченности чеченского этноса. Говорить и писать о подобных вещах, об особой заслуге русских специалистов и рабочих еще не так давно не считалось зазорным, но известными стараниями (союзного, российского и местного масштабов) критиков “старшего брата” и “дружбы народов” оказался “выплеснутым вместе с водой и ребенок”. Эту опасную крайность необходимо постепенно преодолевать, действуя обдуманно и взвешенно, с внимательным учетом сложной обстановки в республике.

Нет сомнения в том, что при грамотной организации дела и соответствующей разъяснительной работе чеченское население отнеслось бы с пониманием к созданию условий наибольшего благоприятствования для оставшихся, возвращающихся и вновь прибывающих в республику русских, ибо это ни в коей мере не означает отведения ему роли пасынка. Речь идет не о решении за его счет и в ущерб ему проблем представителей других этносов, а о повышенном внимании и поддержке их (как в данной ситуации – в большинстве своем наиболее обездоленных и беззащитных) в трудном процессе преодоления трагических последствий общей беды, постигшей все полиэтническое население республики. А это не только в духе традиций и менталитета чеченского народа, но и прямо диктуется ими.

Взаимосвязь и взаимообусловленность возрождения полиэтничности Чеченской Республики и формирование толерантного сознания у ее населения достаточно прозрачны. Второе служит важным стимулятором первого, а оно, в свою очередь, актуализируя необходимость формирования у чеченского населения установок толерантного сознания и поведения, в то же время само является действенным фактором решения этой важной задачи.

Рассматриваемая проблема сложна и многоаспектна, изложенными соображениями, естественно, не исчерпывается и требует дальнейшего осмысления на основе глубокого и всестороннего исследования.

Литература

1. Федеральная целевая программа “Формирование установок толерантного сознания и профилактика экстремизма в российском обществе (2001–2005 гг.)”. М., 2002. С. 7.

2. Там же.

3. Нунуев С.-Х. М. Культура мира и понятие “Нохчалла” в менталитете чеченцев // Материалы о научно-практической конференции “От войн и конфликтов к созиданию и культуре мира”. 6-7 января 2001 г., Гудермес. М., 2001. С. 34.

4. Там же. С. 34–38.

5. Независимая газета. 2002. 27 марта.

6. Труд. 2000. 7 апреля.

7 июля 2002 г.

Февральская революция в России и Чечня
(февраль-сентябрь 1917 г.)

А.И. Хасбулатов

К началу XX в., в результате колониальной политики ведущих мировых держав, закончился “захват незанятых земель” и складывание колониальной системы капитализма. Натиск сильнейших капиталистических государств на слаборазвитые страны Азии, Африки, Латинской Америки достиг наибольшей силы. На повестку дня встал вопрос о переделе колоний и сфер влияния. Возникло соперничество, которое привело к стремлению решить проблемы с помощью силы. Начинается безудержная гонка вооружения, огромные масштабы приняла милитаризация экономики практически во всех ведущих европейских странах.

В этих условиях важнейшее значение приобрело “принудительное” инвестирование экономики через гонку вооружения. Особую роль такая политика выполняла в отношении с сильными феодальными пережитками и невысоким жизненным уровнем населения. Попытка развивать экономику посредством ее милитаризации была характерна для стран “догоняющей модели” в эпоху монополистического капитализма, которым относилась и Россия.

Первая мировая война явилась результатом обострения противоречий между группировками главных империалистических держав за передел уже поделенного мира и сфер влияния. Различные политические партии и классы в России по-разному встретили начало войны. Буржуазия стояла за победоносный исход войны, она наживалась на военных поставках, биржевых сделках, различных аферах. Рабочим, крестьянам, всему трудовому народу приходилось за это платить не только трудом и потом, но и кровью.

Положение рабочего класса и трудового крестьянства Чечни, как и в целом России, за годы войны ухудшилось. В нарастающем темпе активизировалась борьба рабочих Грозного. Были отмечены неоднократные выступления крестьян во многих чеченских селах против реквизиции скота, продовольствия, развивалось и аграрное движение. Горские крестьяне захватывали пахотные, сенокосные, пастбищные частновладельческие, казенные казачьи и общинные земли, казенные и казачьи леса и др. Наростало “брожения” и среди беднейшей части казачества в ряде станиц. В эти годы в Чечне действовали политические силы, стоявшие в оппозиции к самодержавию.

В истории чеченского и ингушского народа, как и других народов Северного Кавказа, период после февральской революции является одним из узловых (судьбоносных) моментов, когда в ожесточенной борьбе разнородных политических сил определялся путь развития многонационального края. В трудах советских историков этот период освещается в основном тенденциозно, что привело во многом к неполному освещению и искажению роли и места “Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана” и ряда других политических организаций в истории горских народов Северного Кавказа, в том числе и чеченского. Картина истории тех лет была сложной и многомерной, но в трудах историков советского времени и носила односторонний и упрощенный характер и, как правило, в большинстве случаев сводилась к противопоставлению “красных” и “белых”, “врагов” и “друзей”.

История революционной мысли и национально-освободительного движения в российских национальных окраинах в советской историографией рассматривалась односторонне [1]. Все положительное приписывалось партии большевиков и “рабочим, пролетарским массам”, во всем негативном (отрицательном) обвиняли-помещиков, буржуев, националистов и других “предателей интересов народа”. Исключение составляет, пожалуй, статья Т.М. Музаева, появившаяся в постсоветское время и посвященная национально-освободительному движению чеченцев и ингушей в послефевральский период [2]. Историкам еще предстоит с привлечением новых документальных материалов восстановить объективную картину революционного и национально-освободительного движения Х1Х и начала ХХ в., особенно в годы первой мировой войны и революций 1917 г. Ждут более глубокого изучения такие вопросы, как: общедемократическая деятельность буржуазных партий; религиозных мусульманских организаций (орденов) во главе с шейхами; демократически настроенной национальной интеллигенции; деятельность чеченского офицерства, и др.

За годы первой мировой войны общественно-политическая ситуация в России заметно обострилась, экономический кризис грозил полностью разрушить хозяйственную систему страны. Царское правительство потеряло всякое доверие практически всех слоев российского общества, положение в стране быстро обострялось и выходило из-под контроля правительства.

Взрывоопасная обстановка складывалась и в национальных окраинах России, в том числе на Северном Кавказе и в Чечне. Военно-карательная система управления колониями не была уже способна сдерживать рост освободительной борьбы, которая в новых условиях вливалась в общую антимонархическую борьбу в стране в целом. Активизация политической жизни в стране вызвала подъем и консолидацию сил под знамена идей национального и этносословного единства в Чечне. Проблемы внутренней жизни в значительной степени усугублялись и тяготами кровопролитной войны. Нехватка продовольствия, дороговизна, бедственное положение городских низов, разорение крестьянства, разложение армии закономерно вели страну к революции.

Одним из важных следствий февральской революции стала активизация общественно-политической жизни в провинциях и резкий подъем на национальных окраинах империи освободительного движения народов.

Февральская революция вызвала подъем общественно-политической жизни и среди горского населения Чечни. На арену политической борьбы выходили новые слои и группы, в политическую деятельность вовлекались широкие массы, постепенно формировалась система демократической власти. Однако активизация общественно-политической жизни вызвала усиление социально-политической напряженности, углубление и обострение противоречий в обществе. При сравнительно невысокой политической сознательности и политической культуры широких масс и неразвитости демократических институтов эти противоречия зачастую выливались в ожесточенные конфликты.

О событиях в Петрограде стало известно в Грозном в первых числах марта, где началось разоружение жандармов и захват полицейских участков. На Новых промыслах группа рабочих приступила к организации революционных дружин. 3 марта остановилась работа почти на всех заводах и промыслах Грозного. Рабочие собирались на митинги, обсуждали политическую ситуацию; вышли из подполья революционных партий. Расположенные в Грозном воинские части стали переходить на сторону рабочих и помогать им разоружать полицейских [3].

В Грозном 4 марта были получены телеграммы: об отречении Николая II от престола; обращение великого князя Михаила Александровича к народу с сообщением о передаче власти Временному правительству; приказ Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича о поддержании дисциплины в войсках. Все три телеграммы расклеили на городских улицах. В тот же день члены Городской управы Грозного, представители интеллигенции и буржуазии учредили Гражданский исполнительный комитет, представляющий в Грозном власть Временного правительства. Первым председателем Гражданского комитета стал адвокат В.И. Гудзенко, которого вскоре сменил лидер грозненских кадетов, управляющий промыслами Челекено-Дагестанского общества И.Н. Стрижов. В состав Гражданского комитета преимущественно вошли представители кадетской партии, связанные интересами крупных нефтяных и промышленных фирм. Кроме них, в Грозном продолжали действовать: Городская дума во главе с Г.А. Ерзинковым и Грозненский военно-промышленный комитет во главе с председателем Совета съезда терских нефтепромышленников А.М. Коншиным.

На следующий день, 5 марта в Грозном начались стихийные митинги, на которых выступали представители всех политических партий, по улицам города проходили митингующие рабочие под красными знаменами. В тот же день состоялся общегородской митинг рабочих на территории завода “Молот”. Участники митинга поддержали идею создания Совета рабочих депутатов и выдвинули несколько десятков человек в его состав. Одновременно на Старых промыслах был избран районный Совет рабочих депутатов, который делегировал 15 человек из 45 в общегородской Совет депутатов. Вечером состоялось первое заседание Грозненского городского Совета рабочих депутатов под председательством большевика Н.А. Анисимова. Через день сюда прибыли представители от гарнизона и создаваемый орган власти стал называться Советом рабочих, солдатских и казачьих депутатов Грозного [4].

В эти дни было опубликовано “Воззвание начальника Терской области к населению” о необходимости не допустить беспорядки в области, о принятии строгих мер для пресечения демонстраций и митингов. Буржуазия и в областном центре – во Владикавказе, как и во всей России, открыто приветствовала образование Временного правительства и считала революцию на этом законченной. Во Владикавказе был образован областной Гражданский исполнительный комитет – новый орган высшей власти в области, состоявший из представителей буржуазии, бывших царских чиновников, офицеров, горских верхов, казачества, а также представителей духовенства.

В соответствии с “Постановлением” Временного правительства от 19 марта, в котором предлагалось уничтожить институт земских начальников и передать их обязанности уездным комиссарам, округа в Терской области возглавили комиссары, одновременно являвшиеся руководителями соответствующих окружных гражданских исполнительных комитетов. В сельских обществах Чечни, как и во всей Терской области, сохранилась прежняя структура института административного управления, хотя в границах территориально-административного деления Грозненского и Веденского округов произошли незначительные изменения. Они никак не повлияли на характер власти, тем более на землепользование в сельских общинах. Каждое сельское общество и казачьи станицы сохранили за собой свои наделы в общинном владении, и в каждом из них остался старый порядок общинно-передельного распределения земли, по-прежнему не обеспечивавший равную степень обеспеченности землей как между сельскими обществами, так и внутри общин между семьями.

Во главе Терского областного Гражданского исполнительного комитета Временного правительства в качестве первого его председателя оказался член правого крыла Государственной думы, монархист М.А. Караулов. Гражданский комитет и свою власть руководителя этого комитета он максимально использовал, чтобы ограничить разрастание революции. По его инициативе Гражданский комитет ввел в области смертную казнь, принял специальное постановление о запрещении митингов и собраний и т. п. Вскоре
М.А. Караулов был смещен, однако в содержании деятельности областного исполкома после этого мало что изменилось.

С первых же дней революции Грозненский Совет действовал в качестве органа революционной власти. 7 марта исполком Совета распорядился арестовать бывшего начальника Грозненского округа полковника И.Д. Джапаридзе, руководителей полиции Грозного Д.Ф. Розалион-Сошальского, Д.И. Кречетова, С.С. Мисербиева и других жандармских офицеров. В тот же день городской голова Владикавказа Г.В. Баев телеграфировал в Петроград на имя председателя Исполнительного комитета Государственной думы, что “начальник области генерал Флейшер и его помощник генерал Степанов по настоятельному требованию населения…были арестованы” [5]. В течение марта Грозненский Совет принял постановления: о 8-часовом рабочем дне, улучшении условий труда, повышении оплаты, участии рабочих в управлении производством и др. [6]. Грозненский Совет контролировал работу: следственных органов, городской тюрьмы, фискальную систему, участвовал в подготовке судебной реформы и т. д.

К концу марта окончательно сложилась структура Грозненского совета, который состоял из 170 представителей-депутатов: 80 – от солдат, 72 – от рабочих, 12 – от служащих и 6 – от офицеров. Из состава Совета был избран Исполнительный комитет в составе 17 человек, который имел Президиум исполкома: председателя, заместителя председателя и секретаря. Первым председателем Грозненского Совета депутатов был избран Н. Анисимов, лидер грозненских социал-демократов (большевиков), секретарем Совета стал меньшевик Д. Бабков. Была создана Грозненская городская милиция, которую возглавил меньшевик М. Петренко, он одновременно стал комиссаром Грозного.

В Грозном возникает двоевластие. Гражданский комитет представлял интересы имущих классов, в первую очередь нефтепромышленников и заводовладельцев. К нему примыкали: Грозненский военно-промышленный комитет, управа городской думы, отделения различных союзов и обществ – Русского технического общества, Юридического общества, Медицинского союза, Всероссийского земского союза, Союза техников и практиков и т. п. Были и другие объединения грозненской буржуазии: фабрикантов, заводчиков и владельцев механических мастерских, Союз домовладельцев и т. п. Основную политическую силу в среде инженеров, предпринимателей и интеллигенции представляла кадетская партийная организация Грозного во главе с
И.Н. Стрижовым.

Интересы трудовых масс города выражали: Грозненский Совет рабочих, солдатских и казачьих депутатов и Советы рабочих депутатов Старых и Новых промыслов. К Советам примыкали: профсоюзные организации, объединенные заводские комиссии, Грозненский гарнизонный комитет, железнодорожные комитеты Грозного и Гудермеса. Политический курс пролетарских организаций определяли большевики, эсеры и меньшевики. В среде рабочих были группы и других политических партий: дашнаков, меньшевиков-плехановцев, украинских социал-федералистов, анархистов и др. На Новых промыслах был организован оргкомитет мусульманской рабочей партии. Однако их влияние было незначительным. Массовая поддержка народа, рабочих города и промыслов сделала Грозненский Совет самым влиятельным органом власти в городе.

Появление в Грозном двух центров политической власти стало наглядным выражением абсолютизации социально-классового разделения городского населения на рабочий класс и буржуазию и нарастания антогонизма между ними. Эта нарастающая в городе тенденция определяла развитие общественных процессов во всей Чечне, в том числе и среди сельского населения, в сторону усиления социально-политического противостояния и его ожесточения. В Чечне, в силу сохранения значительных пережитков прошлых общественно-экономических формаций в социальных, семейно-бытовых отношениях в условиях колониализма, социальное расслоение среди сельского, крестьянского населения не проявлялось так резко, как в среде рабочих города. В чеченских и ингушских сельских обществах на первом этапе революции не осознавался так резко антагонизм между различными слоями населения из-за имущественного неравенства и они не разделялись на открыто враждующие социально-классовые группировки. Однако оживление политической жизни в условиях февральской революции вызвало в горской среде в подъем национально-освободительного движения.

В Чечне старая царская система власти, как и в целом в Терской области, была ликвидирована и заменена сразу после февральской революции, как только до Терека дошли известия о свержении “белого падчаха”. Х.Д. Ошаев в своих воспоминаниях пишет, что в Чечне “первым движением население выгнало приставов, разгромило приставские участки, сняло правительственных старшин” [7]. Развернулось национально-освободительное (вплоть до сепоратного) движение, во главе которого стала национальная интеллигенция. Спектр политических взглядов лидеров национальной интеллигенции в Чечне был довольно широк, поскольку слой интеллигенции был неоднороден по своему социальному составу. В нем можно выделить три основные группы: собственно интеллигенция (адвокаты, журналисты, учителя, врачи, инженеры); предприниматели и чиновники; царское офицерство. Несмотря на разнородный состав, на первых порах чеченская интеллигенция сохраняла единство, в том числе в организации новых структур управления национальными округами.

В феврале–марте произошел стремительный развал царской империи, что побудило к политическому творчеству все народы, классы, слои населения в стране и определяло особенности общественного развития, внося свои коррективы в дальнейший ход исторического процесса.

Первую попытку создания суверенного государственного образования на Северном Кавказе сделали представители горской интеллигенции Терека, когда во Владикавказе 5–6 марта создали “Временный Центральный Комитет объединенных горцев” (ВЦК). Его председателем которого был избран балкарский просветитель и юрист по профессии
Б.А. Шаханов. От Чечни в состав ВЦК вошли: один из влиятельных представитель чеченской политической элиты нефтепромышленник А-М.О. Чермоев (Тапа) и известный адвокат и публицист А.М. Мутушев. ВЦК разослал своих эмиссаров по округам Терской области для организации выборов в национальные Советы (комитеты). По инициативе ВЦК 14 марта в Грозном состоялся 1-й народныяй съезд Чечни, в котором участвовало до 10 тыс. человек. Доклад о деятельности ВЦК и задачах национального движения сделал А.-М.О. Чермоев [8].

На съезде наметились два основных политических течения, которые могли реально претендовать на власть в Чечне. Одну группу составляла демократическая интеллигенция:
А-М.О. Чермоев, А.М. Мутушев, Д.Д .Шерипов, Т.Э. Эльдерханов и др., к ним примкнули известные предприниматели, купцы, часть офицерства. Представители этой группы считали, что в Чечне должна быть создана светская, демократическая система национального самоуправления в структуре горской национально-территориальной автономии. Вторая группа состояла из влиятельных шейхов и мулл, ратовавших за установление в Чечне теократического режима, основанного на шариате. Они считали, что в Чечне, как традиционной мусульманской стране, носителями власти должно быть духовенство. Как пишет Х.Д. Ошаев: “Многое говорили шейхи, много хорошего обещали, но мнения всех сходились на одном – в Чечне нужен шариат”. По его словам, активнейшими проповедниками идеи необходимости шариата были шейх Гайсумов, Арсанов Дени, Митаев Али, Абдул-Вагап-Хаджи Аксайский, которые “со своими партиями мюридов ездили по Чечне и агитировали за себя без конца” [8, c. 17].

На первых порах после февральской революции в национальном движении Чечни ведущую роль играла интеллигенция. Именно его был сформирован на 1-м съезде орган национального самоуправления: Чеченский народный исполнительный комитет Грозненского и Веденского отделов (Чеченский комитет) из 45 человек. Председателем исполкома стал известный адвокат и публицист А.М. Мутушев, его заместителем – предприниматель М.К. Абдулкадыров, комиссаром Грозненского округа – общественно-политический деятель, бывший депутат I и II Государственной думы Т.Э. Эльдарханов: помощниками председателя стали журналист и адвокат Д.Д. Шерипов, юристы И.Д. Арсанукаев и З. Гисаев. Комиссаром Веденского округа стал полковник А.В. Адуев [9]. Это были деятели социал-реформистского направления, объявившие о необходимости создания системы демократической власти и проведения в Чечне политики “социальной справедливости”.

В отличие от Чечни и г. Грозного, в казачьих станицах не было особого подъема общественной жизни и стремлений к радикальной смене местной власти. Казачество расценило февральскую революции как освобождение от царско-чиновничьего централизма и во Владикавказе казачьи верхи приступили к организации казачьего самоуправления. 14–17 марта состоялся 1-й войсковой круг Терского казачьего войска, который избрал руководящие казачьи органы: атамана, Войсковое правление, ревизионную комиссию, утвердил “Положение о хозяйственном управлении”. Войсковым атаманом был избран известный казачий есаул М.А. Караулов, его заместителем есаул Л.Е. Медяник. Активными членами Войскового правления стали руководители “Терского общества любителей казачьей старины” Г.А. Вертепов, В.И. Абрамов, Б.П. Борисов, А.И. Щербаков и др. [11].

С середины марта 1917 г. в казачьих отделах и станицах формировались органы местного самоуправления. 18 марта в станице Грозненской был избран исполнительный комитет Кизлярского отдела во главе с П.Д. Губаревым в составе: инженера П.А. Орлушина, есаула М.А. Поморцева, Д.Г. Халеева и др. Кизлярский исполком создал комиссии, которые выехали в станицы отдела “для смещения старых и избрания новых властей” [11]. Руководители комитета выступали в качестве органа местной власти, решали финансовые проблемы, направляли работу администрации отдела и т. п. В апреле между исполкомом казаков Кизлярского отдела и Чеченским народным исполнительным комитетом было заключено соглашение о борьбе против грабежей.

В мае 1917 г. казачий выборной орган возник и на Сунже. В него вошли депутаты от сунженских казаков и представители “иногороднего” крестьянства Сунженского отдела. Председателем Сунженского казачье-крестьянского комитета стал брат войскового атамана адвокат П.А. Караулов, его заместителем был избран полковник М.М. Рымарь, а секретарем комитета – И.А. Суходолов [12]. В первое время после революции общественно-политическая жизнь в Кизлярском и Сунженском отделах была относительно стабильной. В казачьей среде среднее офицерство сместило старую монархическую верхушку казачьего войска.

В течение марта–апреля 1917 г. национальные комитеты Чечни руководили формированием новой системы управления. Были назначены участковые комиссары, проведены выборы сельских старшин, реорганизованы горские словесные суды и др. К маю в национальных районах Терской области структура власти в основном была создана. В Чечне во главе органов власти стоял Чеченский народный исполком, являющийся органом национального самоуправления и играющий роль представительной власти Временного правительства. Чеченский исполком был высшим органом власти на территории Грозненского и Веденского округов. Исполнительную власть возглавляли комиссары округов и участков, избираемые на общенародных съездах. Сельские старшины, будучи нижним звеном системы национального самоуправления, избирались на сходах жителей села.

Ситуацией, когда старые структуры управления были уничтожены, а новые находились еще в стадии формирования, решили воспользоваться уголовные элементы, и бандитизм в Чечне получает широкое развитие. Для борьбы с преступниками в ряде районов Чечни приступили к созданию национальной милиции. В середине апреля Чеченский народный исполком избрал специальную комиссию в составе полковника М. Курумова, муллы И. Дженгериева и М. Чермоева для организации “усиленной стражи”, которая должна была бороться против разбоев. Им предоставлялось право выявлять и арестовывать главарей разбойничьих шаек. 29 апреля Чеченский комитет постановил “учредить народную милицию для борьбы с преступностью и поддержания порядка в проведении в жизнь Чечни полученных свобод”. Для Грозненского и Веденского отделов предполагалось создать подразделения милиции общей численностью до 500 человек. Специальные отряды по борьбе с грабежами в начале мая уже действовали в ряде районов Чечни. Во главе их стояли влиятельные шейхи или их родственники, а сами они состояли из членов религиозных общин (мюриды). Крупные банды были разгромлены отрядами шейха А. Митаева, купца М. Седиева, старшины сел. Бердыкель М. Цехаева и др. Арестованные доставлялись в Грозненскую городскую тюрьму, а отобранное имущество возвращалось владельцам. К лету 1917 г. были достигнуты значительные успехи в этой борьбе [13].

Временный Центральный Комитет объединенных горцев решил созвать в мае 1917 г. съезд горских народов Северного Кавказа с целью решения вопроса о национально-государственном образовании. К предстоящему съезду с марта месяца были подготовлены ряд важных документов: “Политическая платформа и программа Союза объединенных горцев” (принятая на съезде 7 мая); “Конституция Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана”, проекты земского самоуправления, местного суда, школьного образования и т. д.

Формирование организационно-политических структур управления горцев завершилось на 1-м съезде горцев Северного Кавказа 1–10 мая 1917 г. во Владикавказе.В Чеченскую делегацию съезда входили: А-М.О. Чермоев, А.М. Мутушев, М.К. Абдулкадыров, Т.Э. Эльдарханов, Д.А. Арсанов, С.Г. Гайсумов, С-Х. Яндаров, А.А. Шаптукаев, Хасахан-Хаджи, Э.С. Алиев и др. 5 мая съезд создал “Союз объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана”, в составе народов Дагестана, горцев Терека и Кубани. Был избран Центральный Комитет “Союза горцев” из 45 человек. В состав ЦК от Чечни вошли: А-М.О. Чермоев, М.К. Абдулкадыров и
М. Курумов. Председателем ЦК “Союза был избран чеченец А-М.О. Чермоев, управляющим делами ЦК – ингуш В.-Г. Джабагиев [14]. Несмотря на положительные результаты 1-го съезда горских народов, он не решил главного вопроса для основной массы населения Северного Кавказа – аграрного, оставив его Всероссийскому Учредительному собранию.

26 апреля Чеченский исполком рассмотрел вопрос об эксплуатации недр Чечни и отменил все договора на разведку и добычу нефти в Чечне. При исполкоме был учрежден специальный “комитет арендных приговоров и торгового производства”, реорганизовано управление лесным хозяйством Чечни. Летом 1917 г. в национальных округах Терской области, в том числе и в Чечне, активизируется аграрное движение. Имело место захваты частновладельческих (помещичьих) и казачьих земель. Выступления горских крестьян там, где было традиционно казачье многоземелье, в основном были направлены против казачества. Поэтому аграрное движение приобретало здесь вид межнационального противостояния. На все просьбы о пересмотре земельных отношений национальные комитеты и ЦК “Союза объединенных горцев” отвечали, что “весь земельный фонд, до разрешения этого вопроса Учредительным собранием, должен оставаться неприкосновенным” [15].

Однако безземельные горцы не хотели неопределенно долго ждать. Слабость исполнительной и судебной власти, отсутствие традиций политической культуры, недоверие к обещаниям новых властей решить аграрную проблему “конституционным путем” провоцировали возрождение стихийных крестьянских выступлений. Уже в июне 1917 г. участились случаи угона лошадей и нападений на казаков и колонистов во время полевых работ. В свою очередь казаки Сунженского и Кизлярского отделов стали нападать на чеченцев и ингушей. Осложнились отношения между чеченцами и казаками в станице Кахановской, произошло ингушско-казачье столкновение в станице Слепцовской.

Областные власти Терека не могли предложить способов решения аграрной проблемы. Руководители областного исполкома были озабочены организацией твердой власти и органов правопорядка в национальных районах. 20 июня Терский областной исполком принял решение: до 1 июля провести в Чечне выборы сельских и окружных исполкомов, а также должностных лиц всех уровней на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования [16].

За прошедшие месяцы со времени свержения царизма вера народных масс в новую власть, прежде всего в местную, в которой решающую роль играла национальная интеллигенция, была утрачена. Власть не решала злободневные вопросы, и в первую очередь земельный, который затрагивал интересы большинства населения. На арену политической борьбы вышло мусульманское духовенство, шейхи и муллы, имевшие авторитет и влияние на тысячи своих последователей, отряды вооруженных мюридов. Они претендовали на руководящие позиции в управлении мусульманскими народами.

К лету 1917 г. в Чечне заметно обострилось соперничество между интеллигенцией и духовенством. Состоявшийся 25–26 июня в Грозном съезд представителей духовенства и сельских обществ Чечни на должность комиссара Грозненского округа вместо Т.Э. Эльдарханова избрал шейха Д.А. Арсанова. Съезд постановил упразднить светский горский словесный суд в Грозном и ввести шариатский суд под председательством окружного кадия Б. Тагирова, а также “ввести в действие единый мусульманский кодекс Шариат” [17].

12 июля в селении Новые Алды состоялся грандиозный съезд чеченского народа, где присутствовало около 7 тыс. делегатов, представители ЦК “Союза объединенных горцев”, Грозненского Совета депутатов, Грозненского гарнизонного комитета, казаков Кизлярского отдела, представитель Главнокомандующего Кавказским фронтом подполковник Н.П. Моисеев и др. Председателем съезда был избран А.М. Мутушев. Одним из основных обсуждаемых на съезде был вопрос борьбы с грабежами. Съезд заявил, что “чеченский народ желает мирного сожительства…с русским народом работать для закрепления свободы” и постановил “принять беспощадные меры борьбы с грабежами”. Для этого решили создать милицию из 700 всадников и ассигновать 100 тыс. рублей ежегодно на ее содержание, применять шариат в борьбе с разбоями и т. д. Съезд избрал Совет Чечни из 150 человек, которому поручалось переизбрать исполком, сформировать милицию, разработать план борьбы с грабежами, создать Шариатскую комиссию [18].

В июне–июле в Чечне возникли организации, объединяющие сторонников социального реформизма: Общество распространения просвещения под председательством Т.Э. Эльдарханова и Союз чеченской молодежи “Нийсон накъост” (“Друг справедливости”) во главе с М.Г. Мациевым, А.Д. Шериповым и М. Чуликовым. Лидеры союза “Нийсон накъост” считали важнейшей задачей революции “разрешение аграрного вопроса в интересах трудового земледельца”. Несомненным лидером прогрессивной чеченской интеллигенции в этот период был А.М. Мутушев – председатель чеченского исполкома, глава Грозненского районного исполнительного комитета, который входил в число руководителей социалистического блока в Грозном. В то время А.М. Мутушева активно поддерживали Т.Э. Элдарханов, Д.Д. Шерипов, И.Д. Арсанукаев и др.

Условно можно сказать, что другую часть чеченской интеллигенции возглавлял председатель ЦК “Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана”
А.-М.О. Чермоев. Он выражал интересы деловых кругов, нарождающейся чеченской национальной буржуазии, был активным сторонником образования общегорской национальной федерации на Северном Кавказе, установления твердой власти на Кавказе, заключения союза с казачеством. Его позиции поддерживали заместители председателя Чеченского комитета М.К. Абдулкадыров,
М. Курумов, М.Г. Мациев и ряд других членов исполкома.

В июле 1917 г. национальный комитет Чечни (как и в целом на Северном Кавказе, выполняя решения национальных съездов) приступили к формированию милиции. 14 июля Совет Чечни разработал “Положение” о национальной милиции, которая под непосредственным руководством исполкома должна была взять под охрану все станицы и поселения, страдавшие от грабежей, а также г. Грозный. По просьбе А.М. Мутушева главнокомандующий Юго-Восточным фронтом генерал Л.Г. Корнилов разрешил оставить в Грозном для руководства милицией девять офицеров-чеченцев, находящихся в отпуску. Запись в чеченскую милицию шло успешно, “на многих участках число явившихся, превышает число имеющихся мест” [19].

22 июля Совет Чечни сформировал новый состав народного исполнительного комитета: председателем был избран А.М. Мутушев, его заместителями – Т.Э. Эльдарханов, М.К. Абдулкадыров, И.Д. Арсанукаев и М. Курумов, казначеем И.Д. Арсанукаев, секретарем – Ш. Мамакаев. Для борьбы с преступностью и руководства милицией было организовано “бюро общественной безопасности”. В течение июля отряды милиционеров и участковые комиссары вели активную борьбу с грабежами и разбоями, благодаря чему положение в Чечне стало нормализоваться. 1 августа в Грозном начались заседания шариатского суда, в который направлялись дела по кражам и грабежам. На первом из них члены Грозненского шариатского суда рассмотрели дела восьмерых грабителей, позже перед судом предстали многие разбойники, воры, торговцы спиртом и пр. [20].

К августу 1917 г. общественно-политическая обстановка в Чечне изменилась. Мусульманскому духовенству удалось занять ряд ключевых постов в органах национального самоуправления, были учреждены шариатский суд, шариатская комиссия и др. Но из-за нерешенности социально-экономических вопросов, положение в мусульманских районах Северного Кавказа обострилось. В Дагестане исламские фундаменталисты выступают под лозунгом провозглашения имамата (мусульманского теократического государства) на Северном Кавказе. В этом они видят, залог успеха в борьбе против анархии и распада, в сдерживании большевизма. На пост имама и наследника Шамиля выдвигался дагестанский шейх Н.М. Гоцинский.

Центральный комитет “Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана”, избранный в мае на 1-м съезде горских народов Кавказа, в начале августа разослал “приглашение” на 2-й съезд горских народов с просьбой приехать 10 августа в селение Анди Дагестанской области на “Общегорский съезд представителей всего Северного Кавказа и Дагестана”. Объявлялось, что съезд созывается для “разрешения следующих вопросов”: 1. Духовные дела мусульман. 2. Организация народных сил для спасения революции от анархии и контрреволюции. 3. Борьба с разбоями. 4. Продовольственный вопрос. 5. Организация Советов крестьянских депутатов и земельных комитет. 6. Подготовка населения к выборам в Учредительное собрание. 7. Тесное сближение с грузинским народом и ликвидация недоразумений между горцами и грузинами, живущими по соседству. 8. Другие вопросы момента [8, c. 62–73].

“Съезд горских народов Северного Кавказа и Дагестана” открылся 19 августа в дагестанском селении Анди, недалеко от пограничного между Чечней и Дагестаном высокогорного озера Казеной-Ам (Эйзен-Ам). Однако, как свидетельствуют сохранившиеся материалы, намеченную повестку съезд не выполнил, причиной чему послужило “неприбытие значительного числа делегатов, часть которых застряла в селении. Ведено за отсутствием перевозочных средств”. Известные религиозные авторитеты Дагестана мулла Н. Гоцинский и шейх Узум-Хаджи и их сторонники, главную задачу съезда видели в учреждении Северо-Кавказского имамата и провозглашения Н. Гоцинского имамом. Но значительная часть делегатов и гостей съезда из числа горской интеллигенции была недовольна таким разворотом сценария съезда. Они стояли на позициях установления светской власти в крае, полагая, что провозглашение имамата означало возврат в средневековье. В знак протеста представители прогрессивной интеллигенции стали спешно покидать съезд, тем самым практически сорвав его работу.

Следует отметить, что сопротивление провозглашению на этом собрании Северо-Кавказского имаматства и имамом оказала и часть духовных лиц Чечни и Дагестана. В числе наиболее активных противников имаматства были авторитетные духовные лица из Чечни: шейх С.Г. Гойсумов, шейх Д.А. Арсанов и др. Чеченские религиозные деятели, как и религиозные авторитеты из Дагестана, прибыли на съезд со своими вооруженными сторонниками (отрядами). Как пишет Х.Д. Ошаев, шейх Д.А. Арсанов сыграл рещаюшую роль в этом споре, который едва не закончился вооруженным столкновением указанных группировок. Андийский съезд принял компромиссное решение: Н.М. Гоцинского объявили муфтием (духовным лидером) мусульман Северного Кавказа и последние делегаты на этом разошлись [21].

К осени ситуация в Чечне несколько стабилизировалась, но аграрный вопрос, решение которого все это время откладывалось, объективно привел к новому обострению политической ситуации и к очередному витку межнациональной конфронтации не только в Чечне, но и в целом в Терской области. Сразу после свержения царя в России антагонизм между имущими слоями и рабочими города, безземельными и неимущими слоями деревни привели к возникновению двух центров политической власти, выражавших интересы этих слоев. Уже в конце марта конфликтная ситуация складывается и в Чечне. Городские деловые круги были обеспокоены радикальными действиями Грозненского Совета депутатов, который вмешивался в работу нефтепромышленных фирм и даже посягал на “священное” право частной собственности. Подобное вмешательство рабочих организаций на первых порах зачастую было некомпетентным и наносило значительный ущерб деятельности коммерческих предприятий.

Под председательством И.Н. Стрижова 24 марта состоялось собрание заводовладельцев и управляющих промыслами Грозненского района. На нем было обсуждено положение в Грозненской промышленности и отмечено, что “работа на промыслах и заводах дезорганизуется, возникает и усиливается беспорядок в работе”. По предложению собрания из представителей рабочих и администрации фирм в начале апреля была создана “Согласительная комиссия” [22]. Однако ни эта комиссия, ни созданное еще раньше “Соединенное бюро Гражданского комитета” и “Согласительная комиссия” не смогли сделать что-либо существенного. В Грозном только Советы рабочих располагали массовой поддержкой и имели возможность проводить свои постановления в жизнь. Согласительная комиссия и Соединенное бюро стали лишь средством для официального утверждения фактической власти Грозненского Совета.

К середине апреля положение в Грозном несколько стабилизировалось, хотя выявились противоречия внутри самого Грозненского Совета, между радикальной и умеренной частью депутатского корпуса. Противоречия эти возникли на почве разночтений по вопросам общеполитического характера: отношение к войне, к Временному правительству и т. д. Так, при обсуждении вопроса об “отношении к войне”, в Грозненском Совете большинством прошла резолюция о необходимости “революционной обороны отечества”. Председатель Совета Н.А. Анисимов, стоявший на точке зрения большевиков, которые желали “поражения правительству”, вынужденно подал в отставку. Новым председателем Совета депутатов стал лидер грозненских меньшевиков Е.С. Богданов, заместителями – меньшевик Давидович и эсер Сычев [23].

Грозненский Совет депутатов занимался самым широким кругом вопросов жизни и деятельности города в качестве властного органа. При исполкоме Совета были созданы структуры, имевшие функции исполнительной власти: временное бюро труда; комиссии по проверке поступления налогов, по обследованию нужд и положения рабочих, по медицинской помощи рабочим, по ценам и пр. Были опечатаны винные склады, закрыты публичные дома. Был арестован бывший сотрудник полиции Ф. Толоконников за клеветнические нападки против Совета депутатов и др. В связи с постоянным ростом цен, в первую очередь на продукты питания, Грозненский Совет принял решение о снижении цен и создал постоянную комиссию по борьбе с дороговизной под председательством большевика Погорелова. Комиссия вела переговоры с торговцами о назначении более умеренных цен на товары первой необходимости, после чего эти товары часто просто исчезали с прилавков магазинов. Тогда комиссия производила ревизию складов, цейхгаузов, магазинов, где находили большие партии припрятанных хозяевами товаров: мануфактуру, обувь, кожу, папиросы, табак и др. [24].

В апреле Грозненский Совет начал реформировать городское самоуправление и мировые суды. В Гражданский комитет были включены представители Советов депутатов. Общественно-политические организации направили своих депутатов в Грозненскую городскую думу, среди которых 14 человек были представителями Совета депутатов и гарнизонного комитета, 11 – кадеты и с близких им групп [25]. Однако и после этих преобразований Городская дума и Гражданский комитет оставались преимущественно органами, защищающими интересы имущих классов.

Грозненский Совет депутатов имел влияние и за пределами города, поддерживал связь с рабочими Гудермеса, Кизляра, Серноводска, солдатскими комитетами Ведено и Воздвиженской. Значением и влиянием Грозненского Совета объясняется тот факт, что
1-й съезд представителей Советов рабочих и солдатских депутатов Терской области состоялся 29 апреля 1917 г. в Грозном. Съезд обсудил вопросы: взаимоотношения Советов и Гражданских комитетов, финансирования рабочих организаций, о полномочиях Советов и др., признав Грозный “центральным и основным пунктом, где революционная власть имеет наибольшую силу”. Резолюции съезда по вопросам отношения к Временному правительству, войне, союзным державам в исследованиях характеризуются как меньшевистские [26].

Грозненский Совет, исполняя роль местного органа власти, одновременно возглавлял грозненских рабочих в борьбе за улучшение условий труда, повышение зарплаты и т. п. В апреле при поддержке Совета рабочие фабрики “Плотник” добились согласия предпринимателя М.Я. Кляйзингера передать фабрику им в аренду “по справедливой оценке”. Для руководства фабрикой было сформировано правление из рабочих. В конце апреля Совет рассмотрел жалобу на заводовладельца П.П. Чубоксарова, который решил сократить производство и уволить 8 литейщиков. Совет и Чубоксаров нашли компромиссное решение: сократили рабочий день, а литейщики оставались на работе. Под давлением Совета были предотвращены увольнения рабочих и на других предприятиях, хозяева вынуждены были пойти на уступки [27].

С конца апреля в Грозном начинается всплеск политической активности социалистических и народнических партий, в мае обнаруживаются разногласия между большевиками и меньшевиками. РСДРП в Грозном насчитывал около 2,5 тыс. человек, из которых три четвертых составляли большевики. Однако в представительных организациях города, в исполкоме Грозненского Совета депутатов, в милиции, профсоюзных организациях меньшевики занимали ключевые позиции. Крупной партийной организацией Грозного было отделение Партии социалистов – революционеров (ПСР), имевшая 4,5 тыс. членов. К лету 1917 г. эсеровская организация состояла из двух партийных групп – Старопромысловской районной и Грозненской городской. Представители эсеровской партии возглавляли Грозненский гарнизонный комитет, Грозненский земельный комитет, районный Совет рабочих депутатов Старых промыслов, эсеры входили в исполком Грозненского Совета депутатов и др. [28].

В середине апреля 1917 г. возник блок эсеров и меньшевиков, который в Грозненском Совете рабочих депутатов располагал до 90 % голосов депутатов. 19 мая Грозненский Совет отверг проект большевиков о передаче власти Советам депутатов и выразил поддержку коалиционному Временному правительству. Лидеры умеренных социалистов подчеркивали необходимость консолидации всех слоев общества, так как “без сотрудничества с буржуазией свободу укрепить нельзя”. Городской комитет ПСР организовал в мае митинги рабочих в поддержку буржуазно-социалистической коалиции. Большевистский лозунг “Долой войну!” и выступления большевиков не нашли поддержки.

В конце мая социалисты в Грозном сделали попытку реорганизовать систему городской власти. Были распущены “Соединительное бюро Гражданского комитета” и “Исполком Совета”. Грозненский районный исполнительный комитет, в который вошли 6 представителей Чеченского комитета, по 4 от Гражданского и Казачьего комитетов и 12 от Грозненского Совета депутатов, должен был стать общегородской властью. На первом заседании председателем был избран глава Чеченского народного исполкома А.М. Мутушев, его заместителями – председатель Грозненского Совета депутатов Е.С. Богданов и председатель комитета гарнизона А.В. Марченко [29].

Формирование Грозненского районного исполкома совпало со вспышкой острого социально-политического конфликта в городе, связанного с так называемым “делом Карка”. И.М. Карк, инженер нефтяных промыслов, обвинил Совет депутатов в самоуправстве и незаконном захвате власти. Исполком Совета и бюро гарнизонного комитета постановили арестовать Карка “за провокационную речь”, что было поддержано многими общественными организациями Грозного левого толка. Правые и буржуазные деятели выступили резко против. И.М. Карк дважды арестовывался и водворялся в Грозненскую тюрьму, а потом его освобождали. При вторичном аресте в “дело Карка” оказались вовлечены даже министры Временного правительства и сам премьер князь Г.Е. Львов. 22 июня, по поручению главы правительства России, заместитель министра внутренних дел Урусов отдал приказ “о принятии мер к разрешению дела и освобождению Карка с привлечением виновных к законной ответственности”.

“Дело Карка” продемонстрировало в определенной степени не правовый, охлократический характер власти Грозненского Совета.

Социально-политический конфликт в Грозном продолжал углубляться. 22 июня Грозненский Совет принял резолюцию о борьбе с контрреволюцией. В конце июня из состава Грозненского Совета вышли офицеры и представители ряда организаций, несогласные с политическим курсом социалистов. Известие о попытке большевистского путча 3–4 июля в Петрограде на время ослабило позиции левых в рабочем движении Грозного. Казаки Кизлярского отдела, давно недовольные развитием событий в Грозном, на казачьем кругу в станице Грозненской приняли решение выдворить из станицы большевиков. Казачий круг назначил уполномоченных “для наблюдения за порядком в станице и окрестностях”, постановил выдать жителям станицы оружие, разработал меры борьбы с пьянством. Офицеры расположенных в Грозном казачьих сотен “приняли меры” на случай возможного обострения отношений с “социалистическим руководством” г. Грозного [30].

10 июля на военном митинге в Грозном представитель командующего Кавказским фронтом подполковник Н. Моисеев огласил приказ о немедленном выступлении 21-го полка на фронт, однако солдаты оттягивали выход из города. Когда через два дня в Грозный прибыл состав для вывоза полка из города, солдаты собрались на митинг, а затем бросились избивать офицеров полка. Выступление полка на фронт было сорвано.

Мятеж в Грозном был ликвидирован решительными действиями казаков. Во Владикавказе был сформирован оперативный отряд, в который вошли: осетинский конвойный дивизион, три казачьи запасные сотни с пулеметной командой и артиллерийская батарея с 4 орудиями. Утром 4 августа 21-му полку был предъявлен ультиматум с требованием о разоружении и выдаче зачинщиков. Грозный был объявлен на военном положении, запрещены митинги, введен комендантский час. К полудню полк начал разоружаться, выдал 20 зачинщиков, 11 из которых были арестованы, затем полк был выведен из города.

5 августа начальник грозненского гарнизона генерал Каджар издал приказ о “поддержании дисциплины” среди военнослужащих. Реакция на эти события со стороны лидеров Грозненского совета депутатов была панической. Действия оперативного отряда по разоружению 21-го полка в Грозном, которые получили название “диктатуры Медяника”, не были развиты. Вскоре Грозненский Совет возобновил свою работу. И первым делом направил в адрес ВЦИК Советов и Краевого Совета Кавказской Армии телеграммы с протестом против насилия. 11 августа депутаты собрались для обсуждения положения в Грозном. Докладчик предупреждал о наступлении контрреволюции, подчеркнул, что “в настоящее время приходится считаться с апатией и каким-то непонятным равнодушием в рабочей среде” [31].

События начала августа, обострение конфронтации с лидерами казачества и кадетско-буржуазными кругами способствовали радикализации настроений рабочих масс и полевению депутатского корпуса Грозненского Совета. 30 августа Совет принял резолюцию “против братоубийственной войны”, а в начале сентября депутаты осудили создание коалиционного Временного правительства. Подготовка к выборам в Грозненскую городскую думу шла в обстановке общественно-политической напряженности. В выборах участвовали “списки” от Партии кадетов во главе с И.Н. Стрижовым, Социалистического блока (эсеры, меньшевики и дашнаки) во главе с В.А. Полюховым и В.О. Потаповым, большевиков во главе с Ф.Д. Агаповым, Союза домовладельцев и сельских хозяев во главе с К.Н. Максимовичем [31].

В результате выборов 3 сентября наибольшее число голосов получил список № 3 (социалистические партии), за который проголосовало 8 232 человека (73,6%) и получившие 30 из 41 места в Городской думе. За большевиков – 1 163 человека (10,4 %),
4 места в Думе, за кадетов – 963 голоса
(8,6 %) – 4 места, за Союз домовладельцев и сельских хозяев (СДХС) – 830 голоса (7,4 %) – 3 места. Таким образом, абсолютное большинство поддержали курс социалистических партий умеренного толка, а крайне левые (большевики) и крайне правые (кадеты и СДСХ) получили, соотвественно, 10,4 и 16 % голосов.

На первом заседании нового состава Грозненской городской председателем Думы избрали главу Чеченского народного комитета и Грозненского районного исполкома
А.М. Мутушева, городским головой – меньшевика В.О. Потапова. В состав городской управы вошли 4 эсера и 2 меньшевика [32]. В результате сентябрьских выборов основные органы власти Грозного – Совет рабочих, солдатских и казачьих депутатов; Районный исполком, Городская дума – оказались под контролем лидеров умеренно-социалистических организаций – местных отделений партий эсеров и меньшевиков. Общественно-политическая жизнь Грозного вскоре вновь вступила в полосу обострения социальных и политических противоречий.

Таким образом, к осени 1917 г. Россия вновь вступает в острый социально-экономический, политический и межнациональный кризис. Развал экономики, снижение уровня жизни населения, недовольство войной, обострение аграрного вопроса, неспособность Временного правительства справиться с нарастающими проблемами межнациональных отношений привели к политической нестабильности и резкой поляризации общественно-политических сил: “революционеров” и “контрреволюционеров”, т. е. сторонников и противников радикальных социальных перемен. Немаловажное значение имели и предлагаемые определенными политическими силами способы претворения их в жизнь. Буржуазная, европейская демократия западного образца не укоренялась на российской почве, в том числе и в Чечне, Грозном. Большевистская программа радикального разрешения экономических, социально-политических и национальных проблем казалась более приемлемой.

литература

1. Кашкаев Б.О. От февраля к октябрю. М. 1972; Октябрьская революция и гражданская война в Северной Осетии. Орджоникидзе, блин, 1973; Улигов У.А. Социалистическая революция и гражданская война в Кабарде и Балкарии и создание национальной государственности кабардинского и балкарского народа. Нальчик, 1979; и др.

2. Музаев Т.М. Национально-освободительное движение чеченцев и ингушей в послеферальский период (март–ноябрь 1917 г.) // Ойла (мысль). 1998. № 1. С. 26–44.

3. ЦГА ЧИР, Ф. Р – 96, оп. 1, ед. хр. 19, л. 43.

4. Киреев Е.П. Пролетариат Грозного в борьбе за победу Великой Октябрьской социалистической революции. Грозный, 1955. С. 60.

5. История Северо-Осетинской АССР. Т. 1. Владикавказ, 1989. С. 465.

6. ЦГАОР, ф. 398, оп. 2, ед. хр. 146, л. 90.

7. Ошаев Х.Д. Очерк начала революционного движения в Чечне.Грозный, 1928. С. 11.

8. Союз объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана (1917–1918 гг.); Горская республика (1918–1920 гг.) (Документы и материалы). Махачкала, 1994. С. 45–53.

9. Газ. “Север Кавказа”. Грозный. 1917. № 66.

10. Газ. “Терские ведомости”. Владикавказ. 1917. 19 марта.

11. Газ. “Товарищ”. Грозный. 1917. 20 апреля (2 мая).

12. Газ. “Терский вестник”. Владикавказ. 1917. 4, 6 мая.

13. Газ. “Терский вестник”. 1917. 2, 11, 27 июня.

14. Первый горский съезд / Сост. Б. Далгат. Владикавказ, 1917. С. 109–110.

15. ЦГА СОАССР, ф. р.-9, оп. 1, д. 3, л. 69–72.

16. Газ. “Терский вестник”. 1917. 23 июня.

17. Газ. “Терский край”. Грозный. 1917. 27 июня; 5 июля.

18. ЦГВИА, ф. 1 300, оп. 1, д. 96, л. 42.

19. Газ.“Терский вестник”,1917. 19 июля; ЦГВИА, ф. 1 300, оп. 1, д. 96, л. 113–114.

20. Газ. “Терский край”.1917. 21 июля; “Терская жизнь”.1917. 4 августа, 10 сентября.

21. Ошаев Х.Д. Неопубликованные воспоминания. Рукопись. С. 8.

22. Борьба за Советскую власть в Чечено-Ингушетии (1917–1920 гг.). Сборник документов и материалов. Грозный, 1958. С. 32.

23. “Север Кавказа” 1917. № 79; “Товарищ”. 1917. 18 апреля (1 мая).

24. “Товарищ”. 1917. 29 июня(12 июля); “Терский вестник”.1917. 12, 18, 22 июля.

25. “Товарищ”. 1917. 25 апреля (8 мая).

26. ЦГАОР, ф. 6978, оп. 1, ед. хр. 392, л. 3.

27. Газ. “Терский вестник”. 1917. 5 мая.

28. Газ. “Товарищ”. 1917. 20, 28 апреля (3,11 мая).

29. Газ.“Терский вестник”. 1917. 28 мая; 6 июня,24 июля.

30. ЦГАОР, ф, 406, ол. 2, д. 525, л. 3.

31. Газ. “Терский край” 1917. 13, 27 июня; 11 июля. 5 августа.

32. Газ. “Терский край” 1917. 30 июля; 6, 22 сентября.

25 августа 2002 г.

2003 г.

1

Отечественная историография народно-освободительных движений на Северном Кавказе
в 20–50 годах XIX в.:
наука в контексте политического процесса

В.В. Черноус

Российская историография народно-освободительных движений на Северном Кавказе начала складываться в ходе военных действий, и одновременно в процессе становления российской исторической науки, которая зародилась в XVIII в., но оформилась в трудах
Н.М. Карамзина. Исторические знания являются важнейшим элементом национального самосознания. В XIX в. они лежали в основе государственной идеологии, поэтому историческая наука в Российской империиXIX в. носила официальный характер. Ее целью было подведение исторической базы под политику государства, обоснование национально-государственных интересов.

“Политикой, опрокинутой в прошлое”, является и российская историография событий второй трети XIX в. на Северном Кавказе. Русско-турецкие войны и подготовка к русско-персидской войне в конце XVIII – нач. XIX вв., присоединение Закавказья актуализировали для властей империи необходимость изучения Кавказа. Между 1803–1804 гг. министр иностранных дел А.А. Чарторийский и сенатор Д.П. Трощинский поручили чиновнику Министерства иностранных дел, будущему директору Азиатского департамента С.М. Броневскому исследовать русско-кавказские отношения, их результаты, а также охарактеризовать горские народы. С.М. Броневский получил свободный доступ к дипломатическим и другим документам и материалам, включая секретные. Опираясь на их изучение и собственные данные, собранные в ходе службы при главнокомандующих российскими войсками на Кавказе В.А. Зубове и П.Д. Цицианове, С.М. Броневский к 1810 г. подготовил фундаментальное, но из-за финансовых трудностей и служебных неурядиц так и не законченное сочинение. Оно было разделено на две части. Первая – географо-этнологическая часть была опубликована в 1823 г. [1]* уже после ухода автора из МИД.

С.М. Броневский рассматривает историю и географию Кавказа в широком контексте европейской и ближневосточной истории, выявляя определенные социально-политические параллели в прошлом этих регионов. Книга привлекла внимание современников. По мнению А.А. Бестужева-Марлинского, “она заслуживает внимания европейцев и особенную благодарность русских” [3].

С.М. Броневский обращает внимание на особенности общественного быта и психологии горских народов, которые необходимо учитывать в процессе развития отношений с ними. Обосновывая присоединение Кавказа к России, автор показывает, что его форсирование, ускоренное включение горских народов в состав России чревато непредсказуемыми последствиями. Позднее, уже в ходе обострения русско-кавказских отношений исследователи были вынуждены признать, что “одне только известия Броневского проливают мерцающий свет на состояние этой страны во время подчинения ея Русскому владычеству” [4]. Влияние труда С.М. Броневского не только на последующих историков, но и на А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, неоднократно отмечалось учеными. Вторая часть труда С.М. Броневского, посвященная истории “Кавказского вопроса” в системе международных отношений XVI – начала XIX вв., не издавалась до 1996 г. [5] и была известна лишь узкому кругу лиц. В дальнейшем литература по истории Кавказа и освободительным движениям народов Северного Кавказа в 20–50-е годы XIX в. ежегодно пополнялась новыми изданиями. И вскоре после окончания Кавказской войны академик Н.Ф. Дубровин заметил, что “ни один уголок нашего отечества не имеет столь обширной литературы по всем отраслям знаний, какую имеет Кавказ” [6]. Значительная ее часть была посвящена событиям первой половины XIX в. на Кавказе. В ходе военных действий выходило немало статей в журналах “Русская старина”, “Русский архив”, “Военный сборник” и других, посвященных отдельным проблемам, но обобщающие работы появляются уже после окончания Кавказской войны.

Дореволюционная историография охватывала широкий круг проблем, связанных с народно-освободительной борьбой на Северном Кавказе в XIX в. Внешнеполитические предпосылки событий на Кавказе нашли наиболее полное отражение в трудах Н.Ф. Дубровина, Р.А. Фадеева, А.М. Зайончковского и др. Они рассматривали события на Кавказе как продолжение войн с Персией и Османской империей, как борьбу креста и полумесяца, ислама и христианства и в этом видели историческую миссию России. Первый геополитик России Р.А. Фадеев отмечал: “Для России Кавказский перешеек вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце азиатского материка, и стена, которою заставлена Средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское. Занятие этого края было первою государственной необходимостью… Мы встретили в горах самое неистовое воплощение мусульманского фанатизма. Шестьдесят лет длился штурм этой гигантской крепости: вся энергия старинного мусульманства, давно покинувшая расслабленный азиатский мир, сосредоточилась на его пределе, в Кавказских горах. Борьба была неистовая, пожертвования страшные. Россия не отставала и преодолела, зная, что великим народам, на пути к назначенной им цели, полагаются и препятствия в меру их силы” [7].

Цивилизаторская роль России на Кавказе рассматривалась как общеевропейская миссия, поэтому негативное отношение европейского общественного мнения и прямое противодействие европейских государств российской политике на Кавказе подвергалось в российской исторической литературе резкой критике, обвинениям в лицемерии и желанию самим “поцивилизировать” на Кавказе [8]. Дореволюционная историография посвящена не освободительной борьбе горских народов, а ее подавлению. Соответственно, борьба с освободительным движением народов Северного Кавказа в XIX в. рассматривалась как покорение Кавказа, как кавказская война или кавказские войны. Хронологические рамки событий определялись по-разному – как правило в пределах XVIII–XIX вв., а иногда с XVI в. Дискуссионными не являлись только даты завершения Кавказской войны – 1859 г. на Северо-Восточном и 1864 г. на Северо-Западном Кавказе. Значительное внимание было уделено изучению общественного устройства, хозяйства, обычного права народов Северного Кавказа в первой половине XIX в. В основном это записки путешественников, военных разведчиков или монографические работы, выполняемые по заказу властей. Крупнейшие исследователи обычного права народов Кавказа – М.М. Ковалевский, Ф.И. Леонтович. В. Пфаф и другие – обобщили значительный фактический материал, собранный военными. По их мнению, обычное право народов Северного Кавказа соответствовало патриархально-родовым отношениям. Ориентация исследователей прежде всего на выявление родовых пережитков в обычном праве, или “юридическую археологию”
(Ф.И. Леонтович), объяснялась отчасти профессиональными интересами историков права, отчасти общим идейным направлением российского кавказоведения. Практически все историки, обосновывая насильственные методы “цивилизаторства” на Кавказе, подчеркивали социальную и культурную отсталость горцев как якобы их природную черту: “Кавказские горцы и по своей фанатической религии, и по образу жизни, и по привычкам, по самому свойству обитаемой ими страны – природные хищники, грабители, никогда не оставлявшие и не могущие оставлять своих соседей в покое” [9].

В фундаментальных работах Н.Ф. Дубровина, А.М. Зайончковского, П.И. Ковалевского, П. Романовского, С.С. Эсадзе [10] и др. детальное описание боевых действий, собранный огромный фактический материал сочетались с характеристикой участников освободительного движения как “разбойников”, “хищников”, “злодеев”, как “Диких племен”, противящихся развитию “образования и народного благоустройства” [11]. Кроме того, они охватывали отдельные этапы Кавказской войны или давали ее самый общий абрис.

Основное внимание в исторических работах уделялось военным действиям российских войск. В работах дореволюционных авторов отдавалось должное воинской доблести горцев, но в целом преобладали негативные оценки их действий как разбойников и мятежников на фоне героизма русских офицеров и солдат. В наиболее концентрированном виде это нашло отражение в исторических трудах генерала В.А. Потто, популяризировавшего героику Кавказской войны в духе великодержавных традиций [12]. В очерках по истории полков российской армии содержатся важные сведения об их составе, участии в военных действиях на Кавказе, потерях и др. [13]. Важные, хотя и не полные справочные данные по хронике, наградам и потерям российских войск на Кавказе представлены в трудах А.Л. Гизетти [14]. Участие в военных действиях на Кавказе и колонизация Северного Кавказа южнорусским казачеством (донским, терским, кубанским, астраханским, линейным) рассматривается в работах В.А. Потто, Ф.А. Щербины, И.А. Бирюкова, И.Д. Попко, М.А. Караулова и др. [15].

Неудачные в попытки установления российской администрации на Кавказе в XIX в. требовали осмысления этого опыта, что в наиболее полном объеме было сделано С.С. Эсадзе [16], который развивал идеи о цивилизаторской роли российской государственности на Кавказе.

Из собственно истории освободительной борьбы народов Северного Кавказа дореволюционных авторов, наряду с этнографическими проблемами, привлекала личность Шамиля и его государственно-правовая деятельность*, а также характер “кавказского мюридизма” [18], проповедь которого рассматривалась в качестве одной из основных причин Кавказской войны.

В дореволюционной историографии нашла отражение одна из наиболее трагичных страниц истории горских народов – выселение в Османскую империю после окончания Кавказской войны (в работах П.В. Апрельева, А.П. Берже. И. Дроздова, Р.А. Фадеева, С.С. Эсадзе и др.) [7, 16, 19, 20]. Высказывая сочувствие к жертвам среди горцев в результате выселения, авторы оправдывали политику российской администрации военно-стратегической целесообразностью, снимая с империи ответственность за трагедию и выдвигая в качестве основных причин позицию местных феодалов, опасавшихся после присоединения к России потерять свою власть; невозможность более заниматься разбоем; проповедь мусульманского духовенства; пропаганду эмиссаров Османской империи, Англии, Франции. Так, известный кавказовед А.П. Берже утверждал, что если “мирный переход горцев к гражданственности не совершился, то винить в том, по всей справедливости, следует не нас, а турецкое правительство и европейскую дипломатию. Они веками внушали горцам, что могущественный султан, верховный представитель ислама, никогда не оставит их своею помощью, а европейские державы в своих интересах не могут допустить России владеть Кавказом, что такое убеждение не в силах была поколебать самая очевидность фактов. Горцы видели невозможность противостоять русским, но свято верили в близость внешней помощи” [19, c. 341]. По мнению А.И. Лилова, переселение горцев началось по собственной инициативе и “все невзгоды, сопровождающие их переселение, они навлекли на себя сами” [21]. Все эти факторы действительно имели место, но не они определяли выселение горцев и его трагические последствия. Роль российской администрации в выселении нашла отражение в источниках – документах и воспоминаниях, известных указанным авторам, и их оценочная позиция определяется не научными, а идеологическими подходами. Из россий-ских исследователей лишь народник Я.В. Абрамов придерживался иной точки зрения, считая, в отличие от А.П. Берже, что не набеги горцев вынудили российские власти приступить к их выселению, а, наоборот, методы установления российской власти на Северном Кавказе и осуществление колонизации горских земель имели следствием усиление разбоев [22]. Высказывания представителей оппозиционной общественной мысли – Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова и др. – о Кавказской войне, принципиально отличавшиеся от официальных историков, не имели серьезного влияния на историографию.

Важным достижением дореволюционной историографии было масштабное издание материалов и документов по истории кавказской войны. Хотя их подбор в известной степени носил тенденциозный характер, соответствующий установкам официальной историографии, но они сохраняют свое значение и лежат в основе современных исследований. Среди них особенно выделяются изданные под руководством А.П. Берже “Акты кавказской археографической комиссии” [23], а также сборники документов по истории дипломатических отношений, истории казачества и т.д. Кроме того, активно публиковавшиеся в XIX в. записки, воспоминания участников и очевидцев событий были не только историческими источниками, но и несли на себе печать определенного исторического осмысления событий. Ф. Энгельс отмечал, что труды, выходившие в ходе военных действий в России, отличаются по тону и оценкам от работ тех же авторов, издаваемых за границей: “Военные труды, написанные по-русски, явно уступают работам офицеров русской армии на иностранных языках… Трезвость в освещении фактов тонет в потоках напыщенного бахвальства, события искажаются в угоду крайностям национального тщеславия, победы, одержанные на поле брани, затмеваются еще более великими победами, одержанными на бумаге авторами, и врага, кто бы им ни был, стараются с начала до конца выставить в невыгодном свете” [24]. Впрочем это особенность любой национальной историографии, особенно в периоды острых испытаний.

При всех несомненных достижениях дореволюционная российская историография, определившая в целом проблемное поле исследований, накопившая значительный фактический материал, не дала системного и всестороннего научного осмысления военных действий на Кавказе в XIX в. Она тенденциозно сводила проблему освободительных движений народов Северного Кавказа к борьбе цивилизации с варварством.

Новая парадигма изучения данных событий сложилась в советской историографии. В ее основе лежали идеи К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина о роли классовой борьбы в истории, оценка всех национально-освободительных движений как борьбы угнетенных масс, а поэтому прогрессивных, направленных на реализацию права народов на самоопределение. Российское самодержавие рассматривалось большевиками как “абсолютное зло”, а Российская империя как “тюрьма народов”, в то время как антиколониальные выступления в исламских странах считались союзником пролетариата в мировой социалистической революции. Исходя из этих идеологических позиций, основоположник марксистской отечественной историографии академик М.Н. Покровский в главе “Завоевание Кавказа” в вышедшей в 1924 г. монографии “Дипломатия и войны царской России в XIX столетии” обосновал движение горцев за независимость как справедливую антиколониальную борьбу. В 20–30-е годы ХХ в. происходит становление светской историографии, основанной на теории общественно-экономических формаций. Вслед за М.Н. Покровским большинство советских историков 20–30-х годов оценивали общественные отношения у горских народов как “военную демократию”, из которой вырастал торговый капитализм. Значительное внимание уделялось при этом национально-освободительным движениям народов СССР и крестьянским восстаниям, среди которых немаловажное место заняли народно-освободительные движения народов Северного Кавказа, особенно под руководством Шамиля в Чечне и Дагестане. В эти годы крупнейшие отечественные востоковеды
В.В. Бартольд, И.Ю. Крачковский, Е.В. Церетели, кавказовед А.И. Генко, их ученики и молодые коллеги Р.М. Магомедов, Н.И. Покровский, Б.В. Скитский, А.В. Фадеев и др. проводят работу по выявлению в архивах и в ходе историко-этнографических экспедиций новых источников о борьбе горцев и подготовке их к изданию. Частично итог этой работы подвела в 1936 г. значительная статья Н.И. Покровского, которая до сих пор остается наиболее содержательной по теме [25]. В целом же источниковая база первых исследований советских авторов ограничивалась документами и материалами, введенными в научный оборот дореволюционными историками.

В 30-е годы появляются первые советские работы С.К. Бушуева, Р.М. Магомедова, Н.И. Покровского, Б.В. Скитского и др. как по отдельным аспектам освободительного движения народов Северного Кавказа [26], так и обобщающего характера [27]. Данные работы были подготовлены в русле становления советской историографии. В основном в них разрабатывались проблемы классовой борьбы, колониальной политики царизма, внутреннего устройства и социальных отношений в имамате, идеологии освободительного движения. Переход в политике советского государства к гонениям на религиозные конфессии привел к тому, что исследователи стали разделять прогрессивные народные движения и мюридизм – его религиозную и преимущественно реакционную оболочку, что вполне соответствовало оценкам К. Маркса и Ф. Энгельса роли религии в народных средневековых восстаниях и войнах.

Происходит замена тезиса о Российской империи как “тюрьмы народов”, концепцией присоединения к России как “наименьшему злу”, альтернативой которому было завоевание Кавказа отсталой Османской империей или жестокое колониальное владычество Англии. Поэтому, хотя разделы о борьбе горцев за независимость занимают обязательное место в школьных и вузовских учебниках, Большой Советской энциклопедии (1937), а в 1941 в Махачкале и Грозном выходят первые биографии Шамиля [28], ставившие его в один ряд с вождями крупных крестьянско-казачьих восстаний и народно-освободительных движений России, его излишняя апологетика сдерживалась по идеологическим соображениям*. В 1935 г. Н.И. Покровским была подготовлена к печати фундаментальная, объемом более 50 печатных листов рукопись монографии “Имамат”, по материалам которой в 1939 г. он защищает докторскую диссертацию. По теоретической глубине, насыщенности фактическим материалом, широте и разнообразию источниковой базы, научной объективности и взвешенности оценок, она на многие десятилетия стала наиболее ценным трудом по истории имамата и освободительного движения народов Дагестана и Чечни в первой половине XIX в. Однако частые изменения в идеологических позициях по отношению к политике России на Кавказе и освободительным движениям горцев привели к тому, что несмотря на поддержку академиков И.Ю. Крачковского, Б.Д. Грекова, Н.М. Дружинина и других видных историков издание книги было отложено в 1935, 1937, 1939, 1947 и последующих годах**. Удалось опубликовать лишь отдельные главы и фрагменты [32].

В ходе Великой Отечественной войны имя Шамиля использовалось для мобилизации народов Северного Кавказа на борьбу с агрессией фашистской Германии. На собранные дагестанцами деньги была построена танковая колонна, получившая имя Шамиля. В то же время в конце войны начинает меняться идеологическая парадигма, в которой одним из источников победы стала рассматриваться “дружба народов”, сложившаяся в результате объективно прогрессивного присоединения народов к России. Определенную роль сыграли также репрессии против народов в ходе войны. В связи с этим начинаются попытки переосмыслить оценки некоторых народных движений, включая освободительные движения горских народов Северного Кавказа. В мае 1944 г. на совещании по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) Х.Г. Аджемян, не являясь профессиональным историком, выступил с дискуссионным докладом, в котором в качестве критерия прогрессивности или реакционности народных движений предложил рассматривать их роль в укреплении и развитии многонациональной российской государст-венности, державности. В соответствии с этим он отказывал в прогрессивности крестьянским восстаниям в России и борьбе горцев в первой половине XIX в., причислив их вождей, включая Шамиля, к “химерическим революционерам” [33]. Его фактически поддержал академик Б.Д. Греков, который отнес к реакционным движениям восстания
Е. Пугачева, Шамиля и других, так как они “были по существу своему противоречащими тем прогрессивным стремлениям истории, которые вырастали из недр тогдашней государственности” [34]. Однако большинство выступавших в дискуссии подвергли критике концепцию и аргументацию
Х.Г. Аджемяна.

Новая попытка перейти с классовых позиций на национально-державные в оценке Кавказской войны была предпринята в 1947 г. на расширенном заседании сектора истории народов СССР Института истории АН СССР, где с докладом “Об исторической сущности кавказского мюридизма” вновь выступил Х.Г. Аджемян. Он развил свою идею о политической вредности принятой в советской историографии концепции борьбы горцев как антиколониальной и антифеодальной, обосновал ее реакционный характер [35]. Он отрицал развитие феодальных отношений у народов Чечни и Дагестана, отмечал влияние помощи Турции и Англии на затягивание Кавказской войны. Несмотря на вероятность политической ангажированности доклада Х.Г. Аджемяна, его умозрительную концепцию, как представляется, нельзя сводить исключительно к фальсификации исторических событий [36], более продуктивно рассматривать его взгляды в контексте идеологических дискуссий того времени в различных областях знания. Взгляды Х.Г. Аджемяна были вновь подвергнуты аргументированной и справедливой критике. В заключение академик Н.М. Дружинин отметил, что “остается в силе прежняя точка зрения: движение горцев Северо-Восточного Кавказа под руководством Шамиля являлось освободительным и прогрессивным”, но в то же время он подчеркнул, что, несмотря на колониальную политику царизма, нельзя забывать о прогрессивных последствиях присоединения народов к России, поэтому хотя нельзя считать, как Х.Г. Аджемян, любое национальное движение реакционным, но и нельзя все такие движения считать прогрессивными [35, c. 139–140].

После почти трехлетнего затишья эта концепция, слегка подредактированная, начала насаждаться уже директивно. В 1950 г. в условиях холодной войны первый секретарь ЦК КП Азербайджана М.Д. Багиров выступил со статьей в ведущем идеологическом партийном журнале “Большевик” [37], в которой была предложена новая идеологическая установка – рассматривать освободительную борьбу под руководством Шамиля, его идеологию как реакционную, инспирированную иностранными государствами – Турцией и Англией. В центральной и местной первоначально партийной, а затем научной периодике началось усиленное внедрение новой идеологической парадигмы. Президиум АН СССР принял в сентябре 1950 г. специальное постановление “Об антимарксистской оценке движения мюридизма и Шамиля в трудах научных сотрудников АН СССР”

В духе времени была организована проработка ученых, критически выступивших в дискуссиях 1944, 1947 гг. по докладам Х.Г. Аджемяна – Н.М. Дружинина,
А.М. Панкратовой, М.В. Нечкиной и др. Р.М. Магомедов был освобожден от обязанностей заместителя председателя Дагестан-ского филиала АН СССР за “буржуазно-националистическое, ничего общего с наукой не имеющее толкование движения мюридизма и Шамиля” [38]. Вице-президент АН Азербайджана Г. Гусейнов в результате травли покончил жизнь самоубийством.

Подвергшиеся разносной критике авторы работ о Кавказской войне, редакторы учебников истории СССР вынуждены были выступить с покаянными заявлениями и
статьями. В начале 50-х годов выходит несколько статей московских и грузинских авторов, которые без особого энтузиазма и успеха пытались наполнить концепцию агентурного происхождения Кавказской войны конкретно-историческими материалами [39]. Некоторое историческое значение имел, несмотря на невысокий археографический уровень и тенденциозность подбора источников, сборник документов под редакцией Ш.В. Цагарейшвили [40]. Историческая память о Кавказской войне и Шамиле в национальном самосознании большинства народов Северного Кавказа сыграла огромную роль в том, что историки из национальных республик и областей не проявляли активности в пропаганде багировской концепции, за что подверглись критике со стороны партийных органов.

После смерти И.В. Сталина начинается постепенный отход от багировской концепции, построенной на искусственном преувеличении внешнего фактора в развитии освободительного движения народов Северного Кавказа [41]. На конференции читателей журнала “Вопросы истории” [42] в январе 1956 г. развернулась дискуссия по выступлению учителя А.М. Пикмана, который в несколько упрощенном виде предложил вернуться к оценке Кавказской войны и Российской империи, высказанной в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и великих русских демократов. Она приобрела более оживленный характер после публикации статьи А.М. Пикмана в общенациональном историческом журнале [43]. В ходе дискуссии обсуждались проблемы “прогрессивности” или “реакционности”, как борьбы народов Северного Кавказа в первой половине XIX в., так и колониальной политики и роли России в исторических судьбах народов региона, т.е. фактически вопросы, находившиеся в сфере идеологии, определения методологического и теоретического подходов в рамках марксистского мировоззрения.

Решения ХХ съезда КПСС, направленные на преодоление последствий культа личности И.В. Сталина, открыли новые возможности для научных дискуссий, в том числе, по истории народных движений.

В 1956 г. в Москве и Махачкале состоялись две всесоюзные научные конференции по проблемам движений кавказских горцев в первой половине XIX в. Обе конференции высказались за возвращение к классовому подходу в оценке освободительной борьбы народов Северного Кавказа, необходимость более глубокого изучения уровня социально-экономического развития кавказских горцев, их социальной структуры, идеологии и т.д. В отличие от участников махачкалинской конференции, высказавшихся за полную “реабилитацию” борьбы горцев и Шамиля, московская конференция носила более компромиссный характер. Здесь проявился значительный диапазон во взглядах на сочетание “реакционного” и “прогрессивного”, как в идеологии самой борьбе горцев, так и в колониальной политике царизма и последствиях присоединения народов Кавказа к России [44]. Столь пестрое разнообразие идеологических акцентов, проявившихся на конференциях и в многочисленных публикациях в 1956 – 1957 гг. [45], привело к вмешательству журнала “Коммунист”, который определил границы дискуссии идеологическими аксиомами: присоединение народов к России носит прогрессивный характер, мюридизм как религиозная идеология является реакционным, борьба горцев Северного Кавказа в первой половине XIX в. была неоднородной [46]. После этого дискуссия фактически была свернута.

До середины 60-х годов проблемы народно-освободительной борьбы народов Северного Кавказа занимали важное место в советской историографии. В монографиях и статьях Н.А. Смирнова, А.В. Фадеева, Х.М. Хашаева и других* [47] рассмотрены национальные интересы России на Кавказе и в Восточном вопросе через призму классового подхода, т.е. как развитие вширь феодализма, вступившего в стадию разложения. С классовых позиций анализировались противоречия в российском обществе и на этой основе развивались идеи о различных методах присоединения Кавказа к России, которых придерживался царизм и его идеологи (насильственные) и революционный лагерь (мирные). В отличие от авторов 20-х годов, историки этого периода прослеживали в движении горцев Северного Кавказа две тенденции: сепаратизм феодально-клерикальных кругов и протест крестьян против феодального и колониального гнета. Совпадение интересов социально-разнородных элементов в движении горцев, по их мнению, могло носить временный и неустойчивый характер. Исследователи определенное внимание уделяли провокационному вмешательству в русско-кавказские отношения Англии, Франции и Османской империи, отрицая при этом агентурный характер причин освободительной борьбы горцев. С аналогичных позиций написаны соответствующие разделы в обобщающих трудах по истории автономных республик и областей Северного Кавказа, “Очерках истории СССР” и др. [48].

В 70-х годах, при сохранении данных оценок движений народов Северного Кавказа в первой половине XIX в., сама проблема перестает быть в центре развития отечественной историографии, что определялось идеологическими причинами – утверждением концепции “дружбы народов навеки”. В соответствии с этим разрабатывались связанные, так или иначе, с вопросами русско-кавказских отношений первой половины XIX в. проблемы добровольного характера присоединения народов Северного Кавказа к России, периодизации этого процесса, типологии и уровеня социально-экономического развития народов Северного Кавказа [50], международных, отношений на Кавказе и др. Важным стало утверждение в совет-ской науке представлений о развитии к XIX в. у народов Северного Кавказа феодальных отношений, но на разном уровне. В то же время выходят работы, имеющие прямое отношение к проблеме: брошюра В.Г. Гаджиева и А.М. Пикмана, в которой дан анализ высказываний русских революционных демократов о борьбе горцев и монография А.Д. Яндарова [51], уточнившего представления о суфизме на Северном Кавказе и его роли в идеологии освободительного движения в первой половине XIX в. Серьезным событием стал выход фундаментальной монографии Г.А. Дзидзария [52] по проблемам мухаджирства в Абхазии – очень острым, не укладывающимся в советские идеологические конструкты того времени**. Издание этих работ свидетельствует о несправедливости огульных упреков по отношению к советской историографии в полной ангажированности и разработке исключительно “безопасных” и разрешенных научных тем. Активно велась полемика с зарубежной буржуазной историографией по проблемам Кавказской войны и российской политики на Кавказе, но она носила в основном разоблачительно-идеологический, а не конструктивный характер [53].

В 70-е годы утверждается концепция добровольного присоединения народов Северного Кавказа к России к концу XVIII в. в результате длительного развития и перерастания союзно-вассальных отношений в отношения подданства. Ее основные положения были сформулированы М.М. Блиевым в 1970 г. [54], а к концу 70-х годов она приобрела директивный характер; сам процесс был назван “добровольным вхождением” [55].

Таким образом, освободительное движение народов Северного Кавказа в первой половине XIX в. в рамках данной концепции началось и развивалось уже как внутренняя проблема Российской империи. Это неизбежно ставило задачу пересмотра сложившихся в отечественной историографии подходов к борьбе горских народов. Ввод советских войск в Афганистан, борьба с партизанским движением афганских полевых командиров под исламскими лозунгами стали косвенным фактором, также подталкивающим к переоценке роли национально-освободительных движений в истории России.

В этой теоретической и политико-идеологической ситуации вполне логичным было появление в 1983 г. с санкции ЦК КПСС статьи М.М. Блиева “Кавказская война: социальные истоки, сущность” [56], которая стала неожиданной только в смысле полного ее разрыва с выводами советской историографии об уровне социально-экономиче-ского развития горских народов и антифеодальном, антиколониальном характере их борьбы в первой половине XIX в. Статья в духе марксистского подхода выводит причины движения народов Северного Кавказа из внутренних социальных процессов в горском обществе. В рамках теории общественно-экономических формаций М.М. Блиев реанимирует понимание общественных отношений у горских народов Северо-Западного Кавказа, принятое в дореволюционной и советской историографии 20-х годов как патриархально-родовых, “военной демократии”, переходящей к раннефеодальным отношениям. Характерной чертой “военной демократии” и социально-экономической жизни горцев, по мнению М.М. Блиева, является набеговая система, объектом которой становится Закавказье, горские соседи, а с XVIII в. – российские города и крепости. В результате набеги переросли в войну с Российской империей под лозунгами газавата. Внешнеполитические аспекты данной концепции получили обоснование в монографии Н.С. Киняпиной, М.М. Блиева, В.В. Дегоева [57].

Данная концепция встретила поддержку со стороны В.Б. Виноградова и группы его учеников [58], а позднее и некоторых других авторов [59]. У большинства историков в национальных республиках и областях статья М.М. Блиева вызвала бурю возмущения, как умышленная попытка принизить социально-экономический уровень народов Северного Кавказа в первой половине XIX в., обвинить горцев в разбойничестве, инициировании Кавказской войны, т.е. возродить оценки дореволюционных российских историков или багировскую концепцию. Журнал “История СССР” уклонился от публикации статей с критикой концепции М.М. Блиева. Публикации с резкими высказываниями в адрес М.М. Блиева и его взглядов появились в основном в местной печати, но без развернутой научной аргументации [60].

Тем не менее, во втором томе многотомного издания (подготовка которого началась в 1977 г. [61]) “История народов Северного Кавказа” движение народов этого региона в 20–50-е годы XIX в. было охарактеризовано как антифеодальное и антиколониальное; главы, посвященные ему были написаны с традиционных для совет-ской историографии позиций, хотя и подвергнуты тщательному редактированию [62]. Незавершенное издание (удалось опубликовать только два первых тома) стало событием и венцом в советском кавказоведении, отразив все его достоинства и достижения, противоречия и неизбежную ограниченность в рамках марксистской моноидеологии.

В 1985 г. начинается перестройка, которая привела к либерализации научной жизни. В 1988 г. стала возможной публикация в журнале “История СССР” ранее подготовленной Б.Х. Ортабаевым и Ф.В. Тотоевым статьи, посвященной критике концепции М.М. Блиева. Авторы обоснованно подвергли критике базовые выводы и аргументацию М.М. Блиева как недостаточно убедительные: ревизию сложившихся в советской историографии представлений об уровне социально-экономического развития горских народов, преувеличение значения “набеговой системы”, отрицание антифеодального и антиколониального характера движений горцев. Важным для советской исторической науки был методологический упрек М.М. Блиеву в несоответствии его оценок взглядам К. Маркса, Ф. Энгельса, русских демократов на движения кавказских горцев и возвращение на позиции дореволюционной историографии. По существу, стало очевидно, что речь идет о разных теоретических подходах к освободительным движениям народов Северного Кавказа в первой половине XIX в., различных исследовательских методиках, инструментариях, что затрудняло полемику на научном проблемном поле. Критика позиции М.М. Блиева в многочисленных статьях 80-х годов Р.М. Магомедова, Г.Г. Гамзатова, Х.-М. Ибрагимбейли и других указывала на спорные и уязвимые места его концепции, но была излишне эмоциональной и в значительной степени политико-идеологической [63]. Аналогичный упрек можно высказать и авторам критиковавшейся концепции [64, 65].

Важным этапом в исследовании проблемы стало проведение в Махачкале в июне 1989 г. всесоюзной научной конференции “Народно-освободительное движение горцев Дагестана и Чечни в 20–50-е годы XIX в. Во многих докладах участников конференции была отдана дань критике взглядов М.М. Блиева, но она далеко не ограничивалась этой задачей, как полагают некоторые авторы [65], так как затрагивала широкий круг теоретических и конкретно-исторических аспектов проблемы. Конференция дала толчок активизации изучения народно-освободительных движений народов Северного Кавказа в первой половине XIX в. и наметила широкую программу исследований и публикаций [66]. Более политизированной по своим решениям (хотя многие доклады участников конференции имеют несомненное научны значение) была всесоюзная научно-практическая конференция “Национально-освободительная борьба народов Северного Кавказа и проблемы мухаджирства” в Нальчике. Конференция не ограничилась научными аспектами изучения проблемы, поставив ряд политических вопросов: о признании геноцидом российской политики на Северо-Западном Кавказе, отмены юбилеев российских крепостей, основанных в ходе Кавказской войны, репатриации потомков мухаджиров и т.п. [67].

В начале 90-х годов проходят многочисленные конференции различного уровня во всех республиках и краях Северного Кавказа, посвященные народно-освободительным движениям народов этого региона. Публикуются серьезные научные исследования многих аспектов проблемы. Кавказский вопрос в системе международных отношений первой половины XIX в., влияние внешнеполитического фактора на борьбу горцев были исследованы в монографиях Г.А. Джахиева, В.В. Дегоева, А.Х. Бижева, А.Х. Касумова, Н.А. Сотавова и др. [68].

Появляются крупные обобщающие работы. В монографии А.М. Халилова [69] подводится итог изучения движения горцев в парадигме советской историографии. В ней в наиболее развернутом виде проанализированы взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса на политику Российской империи на Северном Кавказе; важным представляется историко-правовой анализ государственности и правовой системы имамата Шамиля. В 1994 г. выходит фундаментальная монография
М.М. Блиева и В.В. Дегоева, в которой в развернутом виде обосновывается позиция авторов по экономическому и общественному строю горцев, методам политики России на Кавказе и, соответственно, характеризуется военно-административная структура имамата и Черкесии в период Кавказской войны [70]. Монография вызвала неоднозначную оценку, но большинство северокавказских историков вновь отвергли развиваемый М.М. Блиевым подход. Однако фактологическая основа работы, ставшей, независимо от ее оценок, заметным историографическим явлением, не получила системного анализа. Влияние концепции М.М. Блиева на вузовские учебники центральных и некоторых региональных издательств несомненно. В эти же годы появляются одни из первых и сбалансированных по содержанию биографических очерков о Шамиле, которые публикуют В.Г. Гаджиев и Б. Гаджиев [71].

Дискуссия по проблемам Кавказской войны после распада СССР приобретает острый характер, все более политизируется и становится важным фактором роста национального самосознания и этнической мобилизации на Северном Кавказе [72]. В связи с этим журнал “Родина” публикует в 1994 г. специальный выпуск, посвященный Кавказской войне, в котором достаточно толерантно излагаются различные концептуальные подходы: В.Г. Гаджиевым, М.М. Блиевым, А.Р. Джендубаевым и др. [73]. Юбилеи 130-летия окончания Кавказской войны (1994) и 200-летия со дня рождения имама Шамиля (1997) были отмечены рядом научных конференций и многочисленными публикациями источников, переизданием монографий дореволюционных ученых и советских авторов 20 -–30-х годов ХХ в. [30, 74].

В новейших трудах середины второй половины 90-х годов происходит политическая поляризация концептуальных подходов к народно-освободительным движениям. Влияние на этот процесс оказали трагические события в Чечне в 1994–2001 гг. Полемика, часто бескомпромиссная, переходит на страницы центральных и местных средств массовой информации, позиции и риторика которых оказывают влияние на научные издания. Их чертой, с одной стороны становится “кавказофобия”, а с другой – “русофобия”, взаимные обвинения в сепаратизме или в великодержавном шовинизме. В одних публикациях демонизируется политика России на Кавказе, которая сводится, якобы, только к насильственным методам и целенаправленному геноциду при почти мифологической героизации борьбы горцев. В других акцент сделан на подвигах русских войск и казачества в подавлении борьбы горцев, подчеркивается социально-экономическая отсталость и фанатизм последних (индикатором этого стало появление не выдерживающей научной критики дефиниции “русско-кавказская война”). Научный диалог между такими крайними точками зрения, порой носящими оскорбительный для оппонентов характер, практически невозможен, что политизирует сложнейший феномен отечественной истории, но не способствует его научному осмыслению. Тем не менее, за последние годы накоплен значительный новый фактический материал, расширилось проблемное поле исследований. Перевод и издание на русском языке наиболее крупных зарубежных исследований также благоприятно сказывается на развитии отечественной историографии.

На новый уровень вышло изучение идеологии освободительной борьбы народов Кавказа в работах А.Г. Агаева, В.Х. Акаева, Х.Х. Рамазанова и А.Х. Рамазанова, А.С. Яндарова и др. [75]. Опыт государственно-административного строительства на Северном Кавказе в первой половине XIX в. является предметом исследований В.Х. Кажарова, А.Ю. Чирга, А.М. Халилова, А.Х. Рамазанова, М.Б. Магомедова и др. [76]. Значительное внимание уделяется проблемам северокавказского мухаджирства в работах Т.Х. Кумыкова, Х.М. Думанова, С.-Э. Бадаева, М.Г. Аутлева и др. [77]. Сложная проблема – казачество и Кавказская война – исследуется С.А. Козловым, В.Б. Виноградовым, Н.Н. Великой, О.В. Матвеевым, А.В. Захаревичем и другими авторами [78]. С позиций цивилизационного подхода рассмотрели роль адыгского крестьянства в Кавказской войне А.Х. Бижев и М.Ю. Хаширов [79].

Новым для отечественной историографии стало включение в источниковую базу фольклора времен Кавказской войны, а также результатов исследований методами вспомогательных исторических дисциплин: наградных систем, знамен и другой символики первой половины XIX в. [80]. Возросло внимание к видным деятелям, участникам Кавказской войны. Появляются фундаментальные, написанные с разных позиций В.В. Дегоевым и Ш. Казиевым, биографии Шамиля, биографические очерки его сподвижников, а также русских генералов, что положило начало отходу исследователей от излишнего социологизаторства [81]. Событием в развитии историографии проблемы стала хорошо документированная, превосходно исполненая полиграфически, энциклопедия “Шамиль” [82]. Предпринимаются попытки на новом этапе историографии дать обобщающие характеристики Кавказской войны в учебной и популярной литературе [83].

Введение в научный оборот новых источников, многообразие исследовательских подходов к проблеме, и явная “усталость” от политико-идеологических разборок 90-х годов создают предпосылки к возвращению на академический уровень изучения и дискуссий по такому сложному и многогранному явлению как Кавказская война. Своевременным шагом в этом направлении стала международная научная конференция “Кавказская война: спорные вопросы и новые подходы” (1998), проведенная Институтом истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН – инициатором изучения проблемы с конца 80-х гг. ХХ в. На конференции были предложены различные новые парадигмы изучения Кавказской войны (геополитическая, цивилизационная и др.), но пока они не реализованы в отечественной историографии сколько-нибудь полно. Научное познание событий Кавказской войны требует отказа от политической ангажированности, предполагает взвешенный и комплексный подход, без подозрений оппонентов в стремлении к фальсификации истории как предлога для игнорирования “неудобных” фактов и т.п. Пока же дискуссионными остаются практически все основные аспекты проблемы: сама дефиниция; хронология; причины и характер борьбы; социально-политические процессы у народов Северного Кавказа; становление российской администрации и правовой системы в ходе Кавказской войны; мухаджирство и др. Этот круг проблем обозначается во всех историографических очерках по отдельным аспектам истории Кавказской войны при обобщающих обзорах [64, 84]. Трудно не согласиться с В.В. Дегоевым, который отметил: “Новому поколению россий-ских историков предоставлен шанс для творческого восприятия Кавказской войны и качественно иной системы профессионального мышления” [64, c. 61]. Среди первых подобных работ можно назвать фундаментальную монографию молодого исследователя из Пятигорска Ю.Ю. Клычникова [85]. Новейшие исследования позволяют сделать вывод, что такие изменения наметились.

ЛИТЕРАТУРА

1. Броневский С.М. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. М., 1823.

2. Он же. Новейшие географические и историче-ские известия о Кавказе. Извлечение по Центральному и Северо-Западному Кавказу. Нальчик, 1999.

3. Бестужев-Марлинский А.А. Полн. собр. соч.: В 4 т. СПб., 1847. Т. 4. С. 113.

4. Обозрение российских владений за Кавказом: В 4 т. Ч. 1. СПб., 1836. С. 111.

5. Броневский С.М. Исторические выписки о сношениях России с Персиею, Грузиею и вообще с горскими народами, в Кавказе обитающими, со времен Ивана Васильевича и доныне. СПб., 1996.

6. Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе: В 6 т. Т. 1. Кн. 1. СПб., 1871. С. 14.

7. Фадеев Р.А. Шестьдесят лет Кавказской войны. Тифлис, 1860. С. 13, 15.

8. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 38–39.

9. Он же. Указ. соч. СПб., 1895. С. 37 (в переиздании 1991 г. этот фрагмент был опущен).

10. Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе: В 6 т. СПб., 1871–1887; Зайончковский А.М. Восточная война 1853–1856 гг.: В 2 т.; Ковалевский П.И. Народы Кавказа. История завоевания Кавказа: В 2 т. СПб., 1908–1912; 1915; Эсадзе С.С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Тифлис, 1914; Романовский П. Кавказ и Кавказская война. СПб., 1860.

11. Башенев Н. Пятидесятилетие покорения Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Тифлис, 1914. С. 4–5.

12. Потто В. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях: В 5 т. СПб.–Тифлис, 1885–1891. Он же. Утверждение русского владычества на Кавказе: В 3 т. Тифлис, 1901–1904; Кавказская война и ее герои. СПб., 1885.

13. Богуславский Л. История Апшеронского полка: В 2 т. СПб., 1892; Бобровский П.О. Значение Кавказской резервной гренадерской бригады. 1816–1856 гг. СПб., 1895; Он же. История 13-го лейб-гренадерского Эриванского Его величества полка за 250 лет (1642 – 1893): В 5 ч. СПб., 1895–1897; Зиссерман А.Л. История 80-го пехотного Кабардин-ского генерал-фельдмаршала князя Барятинского полка (1726 – 1880): В 3 т. СПб., 1881; Потто В. История 17-го Драгунского Нижегородского ЕИВ полка. Тифлис, 1908; Ракович Д.В. Тенгинский полк на Кавказе. 1819–1846 г. Тифлис, 1900.

14. Гизетти А.Л. Хроника Кавказских войск: В 2 ч. Тифлис, 1896; Он же. Сборник сведений о потерях Кавказских войск во время войн кавказско-горских, персидских, турецких и в Закаспийском крае. 1801–1855. Тифлис, 1901; Он же. Сборник сведений о георгиевских кавалерах и боевых знаках отличий Кавказских войск. Тифлис, 1901.

15. Потто В.А. Два века Терского казачества. В 2 т. Владикавказ, 1912; Бирюков И.А. История Астраханского казачьего войска: В 3 ч. Саратов, 1911; Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. Екатеринодар, 1910; Попко И. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. СПб., 1858; Он же. Терские казаки со стародавних времен. СПб., 1880; Караулов М.А. Терское казачество в прошлом и настоящем. Владикавказ, 1912.

16. Эсадзе С.С. Историческая записка об управлении Кавказом: В 2 т. Тифлис, 1907.

17. Руновский А. Записки о Шамиле. СПб., 1860; Чичагова М.Н. Шамиль на Кавказе и в России. СПб., 1889.

18. Казембек М.А. Муридизм и Шамиль // Русское слово. 1859. Кн. 12; Ханыков Н. О мюридах и мюридизме // Сб. газеты “Кавказ”. 1847. Т. 1.

19. Берже А.П. Выселение горцев с Кавказа // Русская старина. 1882. Т. 33.

20. Дроздов И. Последняя борьба с горцами на Западном Кавказе // Кавказский сборник. 1877. Т. 2; Апрельев П.В. Два года в Абхазии. СПб., 1868.

21. Лилов А.И. Последние годы борьбы русских с горцами на западном Кавказе // Кавказ. 1867.
9 мар.

22. Абрамов Я. Кавказские горцы. Краснодар, 1927. С. 11–13.

23. Акты Кавказской археографической комиссии: В 12 т. Тифлис, 1866–1905. (Кавказской войне посвящены тома 6–12).

24. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., Т. 44. С. 192–193.

25. Покровский Н.И. Обзор источников по истории имамата // Проблемы источниковедения. М.–Л., 1936. С. 187–234.

26. Бушуев С.К. Государственная система имамата Шамиля // Историк-марксист. 1937. Кн. 5–6; Покровский Н. Мюридизм у власти (“Теократическая держава” Шамиля) // Историк-марксист. 1934.
№ 2; Скитский Б.В. Классовый характер мюридизма в пору имамата Шамиля. Владикавказ, 1930.

27. Бушуев С.К. Борьба горцев за независимость под руководством Шамиля. М., 1939; Магомедов Р.М. Борьба горцев за независимость под руководством Шамиля. Махачкала, 1939.

28. Магомедов Р. Юность Шамиля. Махачкала, 1941; Он же. Имам Шамиль. Махачкала, 1941; Кровяков Н. Шамиль. Очерк из истории борьбы народов Кавказа за независимость. Грозный, 1941.

29. Дегоев В.В. Кавказская война ХIХ в. и идеалогические конъюктуры советского и постсоветского времени // Россия. XXI. 1997. № 9–10. С. 111.

30. См.: Магомедов Р.М. Народно-освободительная борьба горцев под руководством Шамиля в совет-ской историографии // Народно-освободительное движение горцев Дагестана и Чечни в 20–50-х годах XIX в. Махачкала, 1994. С. 8.

31. Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля. М., 2000.

32. Он же. Мюридизм // Ученые записки исторического факультета РГПИ. 1941. Т. 1.

33. Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 г. // Вопросы истории. 1996. № 2. С. 64.

34. Там же. 1996. № 9. С. 56.

35. Дискуссия о движении Шамиля // Вопросы истории. 1947. № 1. С. 134–135.

36. См. напр.: Гашимов Р.Р. Первые попытки фальсификации борьбы горцев Северо-Восточного Кавказа 20–50-х гг. XIX в. в советской историографии // Кавказ в геополитике великих держав. Махачкала, 2001.

37. Багиров М.Д. К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля // Большевик. 1950. № 13.

38. Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1950. Вып. 3. С. 246.

39. Адамов Е. Кутаков Л. Из истории происков иностранной агентуры во время кавказских войн // Вопросы истории. 1950. № 11; Фадеев А.В. Мюридизм как орудие агрессивной политики Турции и Англии на Северо-Западном Кавказе в XIX столетии // Вопросы истории. 1951. № 9; Бурчуладзе Е.Е. Крушение англо-турецких захватнических планов в Грузии в 1855–1856 годах // Вопросы истории. 1952. № 4; Бестужев И.В. Оборона Закавказья в Крым-ской войне 1853–1856 годов // Вопросы истории. 1954. № 12; Бушуев С.К. Из истории внешнеполитических отношений в период присоединения Кавказа к России (20–70-е годы XIX в.). М., 1955.

40. Шамиль – ставленник султанской Турции и английских колонизаторов: Сб. документальных мат-лов. Тбилиси, 1953.

41. Фадеев А.В. О внутренней социальной базе мюридистского движения на Кавказе в XIX в. // Вопросы истории. 1955. № 6.

42. Вопросы истории. 1956. № 2. С. 200.

43. Пикман А.М. О борьбе кавказских горцев с цар-скими колонизаторами // Вопросы истории 1956. № 3.

44. Движение кавказских горцев под руководством Шамиля: Док-ды и решения научной сессии Дагестанского филиала АН СССР 4–7 окт. 1956 г. Махачкала, 1956; Обсуждение вопроса о характере движения горских народов Северного Кавказа в 20–50-е годы XIX в. // Вопросы истории. 1956. № 2; О движении горцев под руководством Шамиля: Мат-лы сессии Дагестанского филиала АН СССР 4–7 окт. 1956 г. Махачкала, 1957.

45. Гаджиев В.Г. Движение кавказских горцев под руководством Шамиля в исторической литературе. Махачкала, 1956; Даниялов Г.-А.Д. О движении горцев под руководством Шамиля // Вопросы истории. 1956. № 7; Покровский М.В. О характере движения горцев Западного Кавказа в 40–60-х годах XIX в. // Вопросы истории. 1957. № 2; Рамазанов Х.Х. Колониальная политика царизма в Дагестане в первой половине XIX в. Махачкала, 1956; Фадеев А.В. Антиколониальное движение народов Северного Кавказа в 20–60-е годы XIX в. // Преподавание истории в школе. 1957. № 6.

46. Строго соблюдать ленинский принцип партийности в исторической литературе // Коммунист. 1957. № 4. С. 25–26.

47. Смирнов Н.А. Политика России на Кавказе в ХVI – XIX вв. М., 1958; Он же. Мюридизм на Кавказе. М., 1963; Фадеев А.В. Россия и восточный кризис 20-х годов XIX в. М., 1958; Он же. Россия и Кавказ в первой трети XIX в. М., 1960; Хашаев Х.-М. Общественный строй Дагестана в XIX в. М., 1961; Покровский М.В. Социальная борьба внутри адыгейских племен в конце XVIII – первой половине XIX в. и ее отражение в общем ходе Кавказской войны. М., 1956; Ибрагимбейли Х.-М. Кавказ в Крымской войне 1853–1856 гг. и международные отношения. М., 1971.

48. Очерки истории Адыгеи: В 2 т. Т. 1. Майкоп, 1957; Очерки истории Дагестана: В 2 т. Т. 1. Махачкала, 1957; Очерки истории Чечено-Ингушской АССР: В 2 т. Т. 1. Грозный, 1967; История Кабардино-Балкарской АССР: В 2 т. Т. 1. М., 1967.

50. См. различные взгляды по этому вопросу: Развитие феодальных отношений у народов Северного Кавказа: Мат-лы научной конференции 1980. Махачкала, 1988.

51. Гаджиев В.Г., Пикман А.М. Великие русские революционные демократы о борьбе горцев Дагестана и Чечни. Махачкала, 1972.; Яндаров А.Д. Суфизм и идеология национально-освободительного движения: из истории развития общественных идей в Чечено-Ингушетии в 20–70-е годы XIX в. Алма-Ата, 1975.

52. Дзидзария Г.А. Махаджирство и проблемы истории Абхазии в XIX в. Сухуми, 1975.

53. Даниялов А.Д. О движении горцев Дагестана и Чечни под руководством Шамиля // Вопросы истории. 1966. № 10; Магомедов М.А. Несостоятельная попытка очернить советскую историографию // История СССР. 1973. № 1; Абдуллаев М.А. Северный Кавказ в объективе антикоммунизма. Махачкала, 1975; Дегоев В.В. Буржуазная историография о британской политике на Кавказе во второй трети XIX в. // Вопросы истории. 1979. № 2; Ибрагимбейли Х.-М. Россия и Северный Кавказ в XVI – первой половине XIX в. в освещении современной буржуазной историографии // История СССР. 1982. № 2.

54. Блиев М.М. К вопросу о присоединении народов Северного Кавказа к России // Вопросы истории. 1970. № 7.

55. См.: Вехи единства: Сб. статей, посвященных 200-летию добровольного вхождения Чечено-Ингушетии в состав России). Грозный, 1982; Великий Октябрь и передовая Россия в исторических судьбах народов Северного Кавказа (XVI – 70-е годы ХХ в.). Грозный, 1982.

56. Блиев М.М. Кавказская война: социальные истоки, сущность // История СССР. 1983. № 2.

57. Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России: вторая пол. XVIII – 80-е годы XIX в. М., 1984.

58. Виноградов В.Б., Умаров С.Ц. Вместе – к великой цели. О пропаганде некоторых вопросов истории Чечено-Ингушетии в связи с последствиями добровольного вхождения в состав России. Грозный, 1983.

59. Авраменко А.М., Матвеев О.В., Матющенко П.П., Ратушняк В.Н. История России и Кавказа в новейших исторических публикациях // Вопросы отечест-венной истории: Сб. науч. тр. Краснодар, 1995.

60. Абдуллаев М.А. Отражение антифеодальной борьбы крестьянских масс Дагестана в общественно-политической мысли (XV – XIX в.) // Классовая борьба в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1984; Гамзатов Г.Г., Халилов А.М. Развитие национального и интернационального сознания советских народов в период развития социализма // Научный коммунизм. 1984. № 2; Гамзатов Г.Г. Преодоление. Становление. Обновление. Махачкала, 1986. С. 37–38.

61. Лубский А.В. Совещание главного редакционного совета и редколлегий “Истории народов Северного Кавказа с древнейших времен до наших дней” // Изв. СКНЦ ВШ. Обществ. науки. 1977. № 1.
С. 99–100.

62. История народов Северного Кавказа. Кон. XVIII – 1917 г. / Отв. редактор А.Л. Нарочницкий. М., 1988. (авторы соответствующих глав: Гаджиев В.Г. – рук., Даниялов Г.Д., Касумов А.Х., Кумыков Т.Х.).

63. Халилов А. Шамиль в истории и памяти народа // Советский Дагестан. 1988. № 5; Гамзатов Г.Г. Перестройка и национальное сознание: аспекты гуманитарный и исторический // Советский Дагестан. 1988. № 6; Магомедов Р.М. Движение горцев под руководством Шамиля в советской историографии // Известия СКНЦ ВШ. Обществ. Науки. 1989.
№ 3; Национальный вопрос и межнациональные отношения в СССР: история и современность // Вопросы истории. 1989. № 5; Ибрагимбейли Х.-М. Народно-освободительная борьба горцев Северного Кавказа против царизма и местных феодалов // Вопросы истории. 1990. № 6.

64. См.: Блиев М.М. К проблеме общественного строя горских (“вольных”) обществ Северо-Восточного и Северо-Западного Кавказа XVIII – первой половине XIX в. // История СССР. 1989. № 4.
С. 151–168.

65. Дегоев В.В. Кавказская война XIX в. и идеологические конъюнктуры советского и постсоветского времени // Россия. XXI. 1997. № 11–12. С. 48–49.

66. Народно-освободительное движение горцев Дагестана и Чечни в 20–50-х годах XIX в. Махачкала, 1994. С. 316–324.

67. Национально-освободительная борьба народов Северного Кавказа и проблемы мухаджирства: Мат-лы всесоюзной научно-практической конференции 24–26 окт. 1990. Нальчик, 1994.

68. Джахиев Г.А. Дагестан в международных отношениях на Кавказе (1813–1829). Махачкала, 1991; Дегоев В.В. Кавказский вопрос в международных отношениях 30–60-х годов XIX в. Владикавказ, 1992; Бижев А.Х. Адыги Северо-Западного Кавказа и кризис Восточного вопроса в конце 20-х – начале 30-х годов XIX в. Майкоп, 1994; Касумов А.Х. Северо-Западный Кавказ в русско-турецких войнах и международные отношения XIX в. Ростов н/Д, 1989; Сотавов Н.А. Северный Кавказ в русско-иранских и русско-турецких отношениях в XVIII в. М., 1991.

69. Халилов А.М. Национально-освободительное движение горцев Северного Кавказа под предводительством Шамиля. Махачкала, 1991.

70. Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказская война. М., 1994 (переиздана в 2001).

71. Гаджиев В.Г. Шамиль (Историко-политический портрет) // Российский ежегодник. 1989. Вып. 1; Гаджиев Б. Шамиль. От Гимр до Медины. Махачкала, 1992.

72. Ханаху Р.А., Цветков О.М. Исторический феномен в современном преломлении (К 130-летию окончания Кавказской войны) // Социологические исследования. 1995. № 11.

73. Родина. 1994. № 3–4.

74. Секретная миссия в Черкесию русского разведчика барона Ф.Ф. Торнау. Нальчик, 1999; Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Нальчик, 1995; Павленко П.А. Шамиль. Махачкала, 1990; Магомедов Р.М. Борьба горцев за независимость под руководством Шамиля. Махачкала, 1991; Кровяков Н. Шамиль. М., 1989; Щербина Ф.А. История кубанского казачьего войска: В 2 т. Краснодар, 1992.

75. Агаев А.Г. Магомед Ярагский. Махачкала, 1996; Рамазанов Х.Х., Рамазанов А.Х. Мухамед Ярагский – идейный вождь освободительной борьбы народов Кавказа. Махачкала, 1999; Акаев В.Х. Шейх Кунта-Хаджи. Грозный, 1994.

76. Кажаров В.Х. Адыгская хаса. Нальчик, 1992; Рамазанов А.Х. Реформаторская деятельность великого имама Шамиля. Махачкала, 1996; Магомедов М.Б. Историко-правовые аспекты Кавказской войны 20–50-х годов XIX в. М., 2000; Малахова Г.Н. Становление российской администрации на Северном Кавказе в конце XVIII – I половине XIX в. М.–Пятигорск, 1999.

77. Кумыков Т.Х. Выселение адыгов в Турцию – последствие Кавказской войны. Нальчик, 1994; Россия и Черкесия (вторая половина XVIII–XIX в.). Майкоп, 1995; Касумов А.Х., Касумов Х.А. Геноцид адыгов. Нальчик, 1992; Бадаев С.-Э.С. Вайнахская диаспора в Турции, Иордании и Сирии: история и современность: Автореф. дис. ...канд. ист. наук. Махачкала, 1998; Проблемы Кавказской войны и выселение черкесов в пределы Османской империи. Нальчик, 2001.

78. Козлов С.А. Кавказ в судьбах казачества. СПб., 1996; Великая Н.Н. Казаки восточного Предкав-
казья в XVIII–XIX вв. Ростов н/Д, 2001; Из истории и культуры линейного казачества Северного Кавказа: Мат-лы межд. конф. Армавир, 2000.

79. Бижев А.Х., Хаширов М.Ю. Адыгское кресть-янство в годы Кавказской войны. Нальчик, 2000.

80. Сказания народов Дагестана о Кавказской войне / Сост. М.Р. Халидова. Махачкала, 1997; Доного Х.-М. Знамена Кавказской войны. Махачкала, 1997.

81. Дегоев В.В. Имам Шамиль: пророк, властитель, воин. М., 2001; Казиев Ш. Шамиль. М., 2001; Мухамед-Амин и народно-освободительное движение народов Северо-Западного Кавказа в 40–60-е гг. XIX в. Махачкала, 1998; Хаджи-Мурат. М., 1999; Ключников Ю.Ю. Деятельность А.П. Ермолова на Северном Кавказе (1816–1827). Ессентуки, 1999; Виноградов В.Б. Храбрый и умный генерал (очерк к 185-летию со дня рождения Н.П. Слепцова) // Вопросы северокавказской истории. Армавир, 2000; Даниялова Г.-А.Д. Имам Шамиль. Махачкала, 1996; Гасанов М.Р. Табасаран в период борьбы горцев в 20–50-х гг. XIX в. против царизма. Махачкала, 1997.

82. Шамиль: Иллюстрированная энциклопедия / Отв. ред. Ш.М. Казиев. М., 1997.

83. Гордин Я. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX в. СПб, 2000; Патракова В.Ф. Кавказская война // История Дона и Северного Кавказа. Ростов н/Д, 2001; спец. выпуск “Россия на Кавказе” журнала “Родина”. 2000. № 1; Сборник Русского исторического общества. Т. 2 (150). М., 2000. Россия и Северный Кавказ / Под ред. О.М. Ранова. М., 2000; Аутлев М.Г. Адыги и русские: дорогами второго тысячелетия. Краснодар, 2000.

84. Гаджиев В.Г. Движение кавказских горцев под руководством Шамиля в исторической литературе. Махачкала, 1956; Магомедов Р.М. Народно-освободительная борьба горцев под руководством Шамиля в советской историографии // Народно-освободительное движение горцев Дагестана и Чечни в 20–50-х годах XIX в. Махачкала, 1994; Пронштейн А.П., Патракова В.Ф. Советская историческая наука и вопросы изучения кавказского мухаджирст-ва XIX в. // Национально-освободительная борьба народов Северного Кавказа и проблемы мухаджирства. Нальчик, 1994; Дегоев В.В. Проблемы Кавказской войны XIX века: историографические итоги // Сборник Русского исторического общества.
Т. 2 (150) М., 2000; Гаджиев В.Г. Переменные и спорные вопросы истории “Кавказской войны”
// Кавказская война: спорные вопросы и новые подходы. Махачкала, 1998; Умаханов Некоторые вопросы освещения борьбы горцев под руководством Шамиля: подходы и итоги изучения, перспективы
// Там же; Патракова В.Ф., Черноус В.В. Историография Кавказской войны: в поиске новой парадигмы // Наука о Кавказе. Мат-лы I съезда ученых-кавказоведов. Ростов н/Д, 2000.

85. Клычников Ю.Ю. Российская политика на Северном Кавказе (1827–1840). Пятигорск, 2002.

13 ноября 2002 г.

Место ислама в современной этнополитической ситуации в Чеченской Республике

С.Е. Бережной

Роль ислама в развитиии кризисной ситуации в Чеченской Республике неоднократно становилась объектом внимания ученых, благодатной почвой для журналистов, стимулом для принятия решений политиками. Место и роль ислама в Чечне, в том числе и его радикальных проявлений, не раз подвергались исследованию со стороны ученых-специалистов [1] . Чеченская Республика традиционно является регионом, где наибольшим влиянием пользуются суфийские ордена накшбандийя и кадирийя. В новейшей истории Чечни, особенно с начала 90-х годов, в республике стало устойчиво прослеживаться усиление влияния ислама. С кризисом коммунистической идеологии руководством Чечено-Ингушетии был взят курс на постепенную реабилитацию религии. За этим последовало возвращение верующим культовых зданий и постройка новых мечетей, отказ от атеистических штампов в пользу декларации роли ислама в жизни чеченского народа [2] . Вышли из подполья и активизировали свою деятельность суфийские ордена, их лидеры завоевали значительную популярность в массах. В этот период ислам виделся важнейшим составным компонентом процесса реабилитации чеченского народа.

После прихода к власти сепаратистов во главе с Д. Дудаевым ислам стал активно использоваться как идеологическое оружие в противостоянии с федеральным центром (противопоставление мусульман-чеченцев неверным-русским) и теми силами в самой Чечне, которые были настроены на диалог с федеральной властью. В условиях господства суфизма в чеченском исламе Д. Дудаев сделал ставку на последователей кадирийского тариката, представители которого были оттеснены от власти в республике в советское время. Адепты тариката накшбандийя в основном оказались в стане оппозиции дудаевскому режиму. Противоречия внутри исламской общины Чечни способствовали осложнению кризиса, придав ему религиозный оттенок.

Начало боевых действий в 1994 г. привело к радикализации чеченского общества. В условиях вооруженного конфликта многие политические силы апеллировали к исламу, зачастую с экстремистских позиций. Кроме традиционного суфизма, в первую военную кампанию 1994–1996 гг. в Чечне появилось значительное количество приверженцев “возрожденческого” движения в исламе, призывавших к буквальному претворению в жизнь положений Корана и отвергавшими в связи с этим традиционные особенности чеченского ислама, в том числе и суфизм. Появление в Чечне так называемого “ваххабитского” движения отмечено еще в начале 90-х годов [3] . Это было связано с общей демократизацией общества, контактами с зарубежными исламскими центрами, проникновением в чеченское общество новых идеологических конструкций, выработанных в мусульманском мире. Суннитский фундаментализм, или салафизм, получил развитие на основе критики местного суфизма, с присущей ему опорой на традиционное тейповое деление общества, патриархальную непререкаемость мнения религиозного авторитета, зачастую низкий уровень богословского образования и как следствие – неспособность традиционного духовенства дать адекватные ответы на многие проблемы современной жизни. До начала боевых действий количество салафитов в республике было крайне незначительным, широкого отклика в массах их проповедь не находила [4]. Ситуация резко изменилась в ходе вооруженного конфликта, когда в республику прибыло значительное количество наемников, а зарубежные исламистские организации наладили поставки в Чечню оружия и денежных средств для продолжения боевых действий. Вся эта деятельность проводилась под видом “джихада” и совпала с общей радикализацией чеченского общества. Пик популярности “ваххабитов” пришелся на момент окончания боевых действий в 1996г., когда они фактически уже представляли собой самодостаточную политическую силу. Однако так называемое “ваххабитское” движение в Чечне имело крайне мало общего с движением реформирования ислама, оно представляло часть международной террористической сети, где ислам был лишь идеологической оболочкой. Будущее самой Чечни по этой схеме приносилось в жертву распространению “джихада” на соседние территории.

Степень влияния “ваххабитов” в Чечне наглядно иллюстрирует появление в
1999 г. Указа Президента Ичкерии А. Масхадова о введении полного шариатского правления в Чечне, когда властями был взят курс на построение “исламского государства”. Но и это не способствовало усилению режима Масхадова, а еще больше дезорганизовало управление республикой. Неподконтрольность вооруженных формирований квазиваххабитов “органам государственной власти” Ичкерии в конечном счете обернулась агрессией, направленной против Дагестана. Однако режим Масхадова имел достаточно сил и средств, в том числе поступающих через “ваххабитские” структуры, чтобы оставаться у власти. Оппозиция уступала по организованности и оснащенности. В этих условиях российские власти, задолго до трагических событий 11 сентября 2001 г. в США, приняли решение о начале проведения контртеррористической операции на территории Чеченской Республики, правящий режим которой создавал угрозу безопасности для России и всего кавказского региона.

К началу контртеррористической операции осенью 1999 г. Чеченская Республика Ичкерия демонстрировала крайнюю степень политической дезорганизации. “Государственные” органы Ичкерии, возглавляемые президентом Масхадовым, фактически существовали параллельно с системой “ваххабитских” джамаатов, которые также имели собственную структуру управления и контролировали многие сферы жизни республики. При этом они опирались на всестороннюю помощь со стороны зарубежных исламистских организаций, что придавало их структурам известную прочность и даже поддержку властей, так как некоторая часть этой помощи оседала в карманах представителей официальной ичкерийской власти. “Ваххабиты”, в свою очередь, не были заинтересованы в укреплении органов власти Чечни, которые время от времени проявляли стремление взять под контроль ваххабитские структуры. В давлении на власть они широко использовали “исламистскую” риторику, маскируя под претворением в жизнь норм “истинного ислама” стремление не допустить усиления “слишком светского” режима Масхадова.

Следует отметить, что в республике всегда было довольно сильным движение, выступавшее против деятельности “ваххабитов”. Оппозиция была достаточно влиятельной, хотя и разнородной по составу. Еще до начала контртеррористической операции муфтий Чечни А. Кадыров неоднократно отмечал деструктивный характер “ваххабитской” идеологии, указывая на пагубные последствия ее влияния для Чечни [1] . Поэтому после силового отстранения сепаратистов от власти и утверждения Президентом России В.В. Путиным А. Кадырова в качестве Главы Администрации Чеченской Республики новое руководство заняло принципиально жесткую позицию по борьбе с “ваххабизмом”. Летом 2001 г. Ахмад Кадыров издал распоряжение, которым на территории Чечни запрещалась деятельность религиозных организаций и групп, исповедующих “ваххабизм”. Ваххабитские мечети, равно как и все неформальные домашние детские религиозные, Чечне должны были быть закрыты [5] . Несмотря на то, что данное распоряжение вызвало неоднозначную реакцию у мусульманской общественности*, следует отметить, что запрет в целом оправдал себя в силу тех неординарных условий, в которых развивался ислам в республике. Немалую роль здесь сыграл общий подъем религиозных чувств чеченцев за период нестабильности в республике и та роль ислама и его институтов, которые сложились за время существования Ичкерии. В условиях упадка государственности, дискредитации или прекращения деятельности многих общественных институтов, именно мечеть и ее служители стали одним из важнейших каналов влияния на общественное сознание и настроение.

“Контрваххабитская” пропаганда заняла значительное место в политике новой власти, причем акцент ставился на неисламский характер “ваххабитского” движения. После крупного теракта в Грозном осенью 2000 г. имам грозненской мечети Билал-Хаджи, выступая с проповедью перед еще не пришедшими в себя после теракта прихожанами, заявил “те кто совершили это убийство невинных людей не имеют права называть себя мусульманами…” [6]. После теракта в Каспийске 9 мая 2002 г., муфтий Чечни Ахмад Хаджи Шамаев назвал исполнителей этого преступления “врагами Аллаха и всех мусульман” [7]. 11 июня 2002 г. Духовное управление мусульман и Совет старейшин Чечни обнародовали в республиканских СМИ обращение к чеченскому народу, в котором призвали способствовать установлению мира в Чечне и противодействовать “ваххабизму”. В обращении отмечалось, что “...Кража имущества, похищение людей, грабежи и разбои, рабство и человеконенавистничество внедрялись в умы нашей молодежи как атрибуты Ислама. Все это привнесено в нашу республику извне Басаевым, Хаттабом и их приспешниками и ничего общего с религией Ислама не имеет”... Масхадов называет всех чеченцев, работающих в разных отраслях народно-хозяйственной сферы Чеченской Республики, предателями, сексотами, шпионами, а алимов, уважаемых старейшин, духовных лидеров – неверными. У каждого верующего чеченца должен возникнуть вопрос: кто дал право Масхадову или Басаеву судить, кто мусульманин, а кто нет?” [8]. Администрация Чечни делается ставка на объединение усилий чеченского духовенства в целях борьбы с “религиозным экстремизмом”. Так, часть чеченского духовенства объединилась в так называемый “Совет потомков Пророка Мухаммада, устазов и шейхов Чеченской Республики” и выступает за урегулирование ситуации в Чеченской Республике [9]. Также многие мусульманские деятели в разных районах республики известны как последовательные противники “ваххабизма”, и вообще всякого экстремизма. За это они часто подвергаются преследованиям со стороны боевиков, даже становятся жертвами терактов и убийств. По словам муфтия Чечни Шамаева, только за последние два года в Чечне от рук экстремистов погибли17 имамов [10].

В настоящее время руководство Чеченской Республики стремится выстроить прочную вертикаль управления исламскими организациями с опорой на традиционный суфизм. На 10 февраля 2002 г. в республике зарегистрировано 22 религиозные организации, создана система руководства ими. При правительстве Чеченской Республики действует отдел по делам религий, возглавляемый В.Ш. Шердиевым. Руководящим органом всех исламских религиозных организаций в республике является Идарат – Духовное управление мусульман Чеченской Республики, который координирует деятельность мусульманских общин. Все имамы мечетей и учебные программы религиозных мусульманских учебных заведений должны утверждаться муфтием Чеченской Республики. В ведении Духовного управления находятся вопросы, связанные с организацией и проведением паломничества мусульман в Саудовскую Аравию. Органы государственной власти и местного самоуправления активно сотрудничают с религиозными организациями по вопросам налаживания в республике мирной жизни, что выражается в проведении совместных мероприятий по нравственному воспитанию, противодействию распространению и употреблению наркотиков, в призывах к законопослушанию через проповеди в мечетях после пятничных молитв. В республике действуют 352 мечети, большинство из которых не прошло регистрацию из-за отсутствия средств*, работает восемь профессиональных религиозных учебных заведения – медресе и одно высшее религиозное учебное заведение (исламский институт в с. Курчалой), которые готовят служителей ислама, преподавателей арабского языка и переводчиков**.

Проведенное в 2001–2002 гг. администрацией анкетирование местных органов власти о религиозной обстановке в республике показало, что в большинстве районов официально действующее духовенство находится в тесном контакте с местными властями, представителями правоохранительных органов и силовых структур. В большинстве районов раз в неделю (по пятницам) имамы мечетей выступают перед населением с проповедью, посвященной объяснению основ ислама, обличению “ваххабизма”, о вреде наркомании, употребления спиртных напитков и других недопустимых в исламе вещей. В этих встречах нередко принимают участие главы местных администраций, представители противоохранительных органов и военных комендатур, которые могут ответить на интересующие население вопросы. В тех районах, где есть телевидение, представители духовенства используют для проповедей эфир. Имамы мечетей принимают участие в заседаниях администраций, где мнение духовенства, как правило, принимается во внимание. Местные власти оказывают мечетям помощь деньгами или стройматериалами (многие культовые постройки пострадали в ходе боевых действий), но, как отмечает большинство респондентов, помощи явно недостаточно. На общем фоне особенно выделяется поддержка исламских институтов властями Надтеречного района. Здесь по распоряжению главы администрации района каждому имаму отведена земля в размере 5 га. Работы на ней выполняются госхозами, а урожай передается имаму. Кроме того, из казны госхозов оплачивается учеба детей в филиале исламского института в ст. Знаменской, также оказывается единовременная помощь мечетям в случае проведения ими религиозных мероприятий*. В целом в политике властей Чеченской Республики упор делается на поддержку традиционного ислама через соответствующие структуры, которые опираются на помощь со стороны администрации всех уровней.

Подобная схема взаимодействия исламских структур и администрации действует в соседних, схожих по общей религиозной ситуации, республиках – Дагестане и Ингушетии.

В настоящее время в Чеченской Республике функционируют многочисленные мусульманские общины, действует инфраструктура по обслуживанию культа, работают религиозные образовательные учреждения. Проведенное правительством Чечни анкетирование районных администраций на предмет религиозной обстановки на местах позволяет обрисовать общую картину положения мусульманских общин в республике**.

На территории г. Грозного, в Старопромысловском районе действует девять мечетей, при которых служат девять имамов. В начале 2002 г. был создан совет имамов района, он и работает в контакте с советом старейшин. В Ленинском районе – три мечети, они сильно пострадали в ходе боевых действий, тем не менее, здесь есть четыре имама и муфтий района. В Октябрьском районе города из семи мечетей не разрушена только одна, поэтому верующие собираются в подходящих местах (хозяйственных постройках, зданиях образовательных учреждений и т. д.). В Заводском районе из шести мечетей разрушено четыре, в уцелевших служат пять имамов.

В северных районах республики мусульманские общины представлены следующим образом. В Надтеречном районе действует четырнадцать мечетей, при которых имеется двенадцать имамов. В станице Знаменской есть филиал Исламского института им. Аль-Насуха-Хаджи. В Шелковском районе функционирует тринадцать мечетей, работают девятнадцать имамов. В Наурском – имеется в наличии четырнадцать мечетей. Местные власти рисуют такую религиозную картину района: из 55 тысяч жителей района 90 % мусульмане-чеченцы, последователи вирда Кунта-Хаджи (зикристы), представляющие двенадцать крупных тейпов. Старейшины, выбранные от них, проводят воспитательную работу и следят за нравственностью. При мечети ст. Наурской действуют курсы изучения Корана.

В Гудермесском районе из восемнадцати мечетей разрушено пять, есть имам района. Всего в населенных пунктах района служат двадцать три имама. Действует филиал Курчалойского исламского института. По оценкам властей, местные жители проявляют большой интерес к религиозному образованию, они уже обращались в админи-страцию с просьбой открыть при центральной мечети Гудермеса курсы по изучению Корана. При этом в районе нет недостатка в людях, которые могут преподавать основы ислама.

В Шалинском районе имелась пятьдесят одна мечеть, из них во время боевых действий было разрушено восемь. В районе действует шесть медресе, в которых обучаются 600 учеников и работает 20 преподавателей. В Курчалойском районе действует официально зарегистрированное высшее религиозное учебное заведение – Исламский институт им. Аль-Насуха-Хаджи. В Урус-Мартановском районе, по сведениям администрации, мечети есть в каждом населенном пункте, работают муфтий района и тринадцать имамов. В Ачхой-Мартановском районе республики служат двенадцать имамов.

Религиозную картину отдельно взятого района Чечни хорошо иллюстрирует ситуация в Ножай-Юртовском районе. По приведенным местной администрацией данным, здесь насчитывается сорок семь мечетей, из них тридцать четыре полностью или частично разрушены. Большинство мечетей построены относительно недавно, из общего числа культовых зданий около 50% (23) построены в 90-е годы. По подсчетам местной администрации, суммарное число прихожан мечетей на пятничной молитве составляет около 6 тыс. человек. При мечетях района действуют 47 имамов. Из них 33 – это люди старше 50 лет. Всего семеро из них имеют высшее образование (двое высшее духовное), остальные – либо среднее, либо начальное.

Таким образом, исламский фактор остается важным элементом общей ситуации в Чеченской Республике: мечеть является каналом связи общественности и властных структур, исламские институты – один из немногих стабильно действующих социальных механизмов в Чечне. В настоящее время официальный ислам в Чечне испытывает комплекс проблем связанный с нестабильностью общей ситуации, кадровым вопросом, материальными трудностями, становлением религиозного образования. Во многом сегодняшние трудности обусловлены деформированным развитием ислама в советский период, и как следствие – в конце 80 – начале 90 годов – всплеск интереса к исламу, политизация как традиционных мюридских структур, так и появление обновленческих движений. В настоящее время потенциал исламского фактора в Чечне гораздо выше, чем в соседних регионах, поэтому политика в отношении мусульманских общин должна занимать одно из ведущих мест в процессе урегулирования ситуации в республике. Предстоит выработать механизмы взаимодействия властных структур республики с представителями различных течений ислама.

Бандформирования, продолжающие действовать на территории Чечни, также активно используют исламский фактор. Здесь акцент делается на идеологию “исламизма”, как единственного пути развития чеченского государства. В ходе военной фазы контр-террористической операции на территории Чеченской Республики, “ваххабиты” утратили свое влияние на органы власти, но в условиях подполья, в районах контролируемых официальными властями, они представляют главную силу, противостоящую федеральным силам и местным властям. Сепаратистское движение в целом приняло более “исламский” характер: территория республики разделена между отрядами (“джамаатами”), возглавляемыми полевыми командирами-“амирами”, которые получают необходимую финансовую помощь от лидеров “ваххабитского” движения. В начале контртеррористической операции сохранялась видимость некоторого паритета “государственных” структур Ичкерии и отрядов “ваххабитских” джамаатов. Например, в сепаратистской печати можно было прочитать сообщения такого характера: “Главнокомандующий А. Масхадов отметил в приказе, что в соответствии с решением Государственного Комитета Обороны Чеченской Республики Ичкерия командующие фронтами, секторами, отдельными группами и эмиры групп джамаатов пришли к согласию…” [11].  Позже, в сведениях из лагеря сепаратистов доминируют преимущественно ваххабитские лозунги и призывы. В республике действует так называемая “Шура” (Совет) полевых командиров-“ваххабитов”, которая осуществляет верховное, иногда формальное, руководство джамаатами и занимается распределением средств среди них на продолжение войны. Поступающая из-за рубежа помощь является значительным стимулом для дальнейшей деятельности “ваххабит-ских” отрядов. Из-за нее, как и из-за мест районных или “местечковых амиров”, непосредственно участвующих в получении и “освоении” помощи, в среде боевиков нередко этой самой происходят столкновения.

Многие жители республики в силу различных причин продолжают поддерживать “ваххабитов”. Их эмиссары ведут пропагандистскую работу среди молодежи, отдавая предпочтение выходцам из малообеспеченных семей. “Ваххабитами” нелегально выпускается и распространяется ряд газет, брошюр и других печатных изданий, оказывается помощь продуктами и деньгами семьям, из которых мужчины ушли в банды. Имеет место формирование так называемых “учебных групп” для изучения Корана и арабского языка, где во время занятий талибы проходят соответствующую идеологическую обработку, после чего их переправляют в лагеря боевиков в горы. Наконец, значительную роль играют традиционные отношения внутри чеченского общества: взаимопомощь родственников, обычаи кровной мести, стремление поддерживать членов своего тейпа, несмотря даже на их противозаконную деятельность, и т. д. В некоторых районах республики есть устойчивые квазиваххабитские общины-джамааты, члены которых посещают собственные подпольные мечети: они не склонны к почитанию суфийских традиций и поддерживают устойчивые контакты с членами бандформирований. В подобных местах происходят собрания представителей ваххабитских общин, на которых нередко присутствуют и полевые командиры.

В отрядах боевиков, противостоящих федеральным силам в Чечне, все большую роль играют иностранные наемники. По оценке чеченских правоохранительных органов, “... на территории Чечни в окружении двух наиболее одиозных главарей бандформирований Басаева и Хаттаба действовало порядка 250–300 иностранных наемников” [12]. Это вызвано тем, что полевым командирам становится все сложнее вербовать добровольцев для восполнения своих рядов. Качественное изменение в составе бандгрупп влечет за собой изменение как программных установок, так и тактических приемов экстремистов [13]. В конце апреля 2002 г., после появления информации о ликвидации Хаттаба, ФСБ РФ распространила данные о ведущей роли представителей зарубежных террористических организаций в руководящем составе сепаратистов в Чечне: “Хаттаб входил в состав так называемой “шуры” – совета полевых командиров, где из 11 полевых командиров был лишь один чеченец – Шамиль Басаев, а остальные были арабы, которых он (Хаттаб – С.Б.) фактически возглавлял” [14]. Усиление влияния сил, формируемых и поддерживаемых зарубежными исламистскими организациями, отодвигает на задний план провозглашаемую чеченскими сепаратистами цель войны – независимость Чечни. Главарям “исламистского интернационала” в принципе все равно, где наносить удары, важно не дать затухнуть огню “джихада”. При этом для лидеров сепаратистов, особенно из наемников, становятся несущественными последствия терактов для населения самой Чечни. Наряду с борьбой против федеральных сил, ваххабиты осуществляют террор против представителей органов власти, интеллигенции, духовенства. По некоторым подсчетам, было истреблено более 40 авторитетных в Чечне людей [9]. С одной стороны, это ставит целью запугать народ, а с другой стороны, подобная политика рассчитана на истребление наиболее просвещенной части чеченского населения, склонной к поиску компромисса с федеральной властью. Эта часть населения способна отвергнуть политику конфронтации с Россией и составить альтернативу вооруженному сепаратизму и попыткам насадить в Чечне исламизм.

Однако главарями бандформирований продолжает осуществляться деятельность по привлечению на свою сторону населения республики и духовенства. Отмечены попытки психологической обработки жителей и, особенно, духовенства во многих селениях, преимущественно горных районов Чечни. Здесь неоднократно распространялись обращения так называемого “Высшего военного совета”, подписанные Ш. Басаевым и Хаттабом. И содержащие обвинения и угрозы в адрес представителей местных администраций и религиозных деятелей по поводу их сотрудничества с федеральными силами. Священнослужителям предлагалось искупить свою вину перед чеченским народом, только оказывая содействие моджахедам в борьбе против оккупационного режима. Логическим завершением переориентации всего сепаратистского движения Чечни на исключительно исламистские позиции служат поправки к так называемой “конституции ЧРИ”, опубликованные на удуговском сайте “Кавказ-центр”. В преамбуле сообщается, что “источником всех принимаемых решений являются Коран и Сунна”. Высшим органом власти ЧРИ провозглашается Маджлисуль Шура во главе с руководителем государства по принципу – “амир для шуры”. Кадровую политику осуществляют члены Маджлисуль Шуры после выяснения соответствия назначаемого нормам шариата и его компетенции. Принцип формирования Маджлисуль Шуры предполагает, что она “образуется из амиров и алимов, принимающих активное участие в джихаде”.

Несколько положений конституции отражают основные тенденции в сепаратистском лагере: авторитаризм и одновременно зависимость от зарубежных экстремистских организаций. “Конституция” провозглашает “... повиновение амирам в одобряемом, соблюдение низама, оберегание доверенного, дисциплинированность в государственных делах обязательно для всех” и “... все мусульмане-ансариты, принимающие участие в джихаде по защите свободы и независимости ЧРИ, являются ее полноправными гражданами”. Целью правительства провозглашается “ призыв к исламу [15].

По мнению исследователей, тактика “ваххабитов” ведет к афганизации Чечни. За последние 8 лет в республике выросло целое поколение (по некоторым данным, 150–200 тыс.), которое не получило образование и не умеет ничего делать, кроме как воевать или грабить. Не имея возможности заняться полезным трудом, оно может стать социальной базой сторонников войны и насилия не только в Чеченской Республике, но и за ее пределами. Нерешенность культурологических проблем сделала Чечню идеальным местом для обкатки технологии управляемых конфликтов [16]. Ставку на построение такого общества, где исламский фундаментализм в его крайних проявлениях может стать нормой жизни, делают ваххабиты в Чечне. Действия федеральных сил привели к свертыванию деятельности исламистов. В попадающей в СМИ информации нередко можно встретить сообщения о гибели отдельных амиров и разгроме ваххабитских групп. Подборка данных российских информационных агентств только за 2002 г. свидетельствует о значительных потерях в ваххабитском движении.

Но было бы неверным говорить о том, что влияние исламистов идет на убыль. В условиях нестабильности ситуации в республике структуры экстремистов ушли в подполье, по-прежнему их ряды пополняют новобранцы, прежде всего молодежь. Главным стимулом остается получение материальной помощи, за счет средств активно поступающих к ваххабитам из-за рубежа, а также благодаря криминальной деятельности. Причем криминал зачастую “освящен исламом”. Небезынтересно отметить, что еще до начала контртеррористической операции в Чечне в Урус-Мартановском районе – центре идеологической и военной подготовки “ваххабитов” – идейным руководителем которых был некий эмир Абдурахман, выдававший своим подчиненным санкции (фетвы) на похищение людей [17].  В том же районе активно действовали и другие “ваххабиты” – братья Ахмадовы, бандформирования которых специализировались на взятии заложников (по некоторым данным, на этой операции они заработали не менее 10 млн. долл.

Наиболее значимыми статьями доходов лидеров ваххабитских джамаатов остаются торговля наркотиками и незаконная добыча, переработка и торговля нефтепродуктами. Ваххабиты активно стремятся внедрять в новые административные органы своих людей, которые снабжают их информацией о действиях федеральных сил. Так, организатором крупного террористического акта в Шали в сентябре 2002 г. был заместитель военного коменданта Шалинского района Хаважи Асхабов. По информации от представителей федеральных сил, он «...поддерживал контакты с ваххабитским крылом так называемого “шалинского фронта”, которым руководит через своих посредников так называемый президент Ичкерии Масхадов» [18].

Характеристика квазиваххабитского движения в Чечне демонстрирует его экстремистский и террористический характер. Ислам используется как идеологическая оболочка для продолжения террористических актов, диверсий и других преступлений. Движение за “очищение ислама” попало в Чечне в тяжелое положение, став, с одной стороны, идеологией экстремистов, а с другой – оно испытывает на себе репрессивную политику новой власти. Так, указ А. Кадырова, главы администрации Чечни, о запрещении ваххабизма в Чеченской Республике, фактически приравнял к экстремизму несуфийские движения в исламе. После теракта 9 мая 2002 г. в дагестанском городе Каспийске муфтий Чеченской Республики Ахмад Хаджи Шамаев заявил, что “экстремистские течения ислама, навязанные чеченскому народу, должны быть объявлены вне закона” [21]. А. Кадыров в свою очередь предложил принять на федеральном уровне закон о привлечении к ответственности приверженцев ваххабизма. По словам Кадырова, ваххабизм – это не религиозное течение, а терроризм и экстремизм. С его последователями нельзя вести никакого диалога, они не воспринимают то, что им говорят [19].

Таким образом, в настоящее время ислам является одним из важнейших факторов в развитии Чечни. В республике без сомнения доминирует традиционный ислам в форме северокавказского суфизма (мюридизм). В Чечне он представлен двумя тарикатами – накшбандийя и кадирийя, их многочисленными вирдовыми братствами. Отношения между их последователями зачастую были сложными, но в последнее время противоречия отошли на задний план перед угрозой со стороны “ваххабизма”. Движение за реформирование ислама под флагом очищения от “недозволенных новшеств” имеет в Чечне, как и на всем Северном Кавказе, долгосрочную перспективу. Но в современный период оно подавлено экстремистским “ваххабизмом” и его дальнейшее развитие возможно после искоренения терроризма и прекращения деятельности бандгрупп.

Представители традиционного ислама контролируют Духовное управление мусульман Чеченской Республики и большинство официальных духовных постов. Под эгидой традиционного духовенства находятся и религиозные образовательные учреждения. В целом доминирующая позиция традиционалистов (прежде всего адептов кадирийя, к которым принадлежит глава администрации ЧР А. Кадыров) определяется также и репрессивной политикой по отношению к исламистским группам, со стороны которых администрация республики видит проявления религиозного экстремизма. Возможно, что в будущем эта позиция подвергнется критике как авторитарная. Ситуация может получить положительный стимул к развитию только тогда, когда в республике будут созданы условия для проведения съезда представителей мусульманских общин и организаций, который сможет конструктивно решить основные проблемы, стоящие перед мусульманской уммой Чечни.

ЛИТЕРАТУРА

1. Акаев В.Х. Религиозно-политический конфликт в Чеченской Республике Ичкерия // Центральная Азия и Кавказ. 1999. № 5; Акаев В.Х., Магомадов С.С. Суфийские братства в Чечне, их взаимоотношения и участие в современной общественно-политической жизни // Научная мысль Кавказа. 1996. № 3; Добаев И.П. Исламский радикализм в контексте военно-политической безопасности на Северном Кавказе // Научная мысль Кавказа. 1999. № 1; Бережной С.Е., Добаев И.П., Крайнюченко П.В. Ислам в современных республиках Северного Кавказа. Ростов н/Д, 2002.

2. Савельев А. “Параллельный ислам” – идеология бандитизма. По материалам .

3. Акаев В.Х. Чечня. Суфийские братства и ваххабиты // Азия и Африка сегодня. 1998. № 6.
С. 50–51.

4. Юсуфов М. Ислам в социально-политической жизни Чечни // Центральная Азия и Кавказ. 2000. № 2 (8).

5. По материалам интернет-сайта “Фонд мечеть”,

6. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”.Грозный. 13 октября 2000 г.

7. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”. Корреспондент Саид Исаев. Грозный.
15 мая 2002 г.

8. По материалам интернет-сайта “Ислам Ру” //

9. Акаев В.Х. Проблемы исламского ревивализма накануне и после распада СССР // Информационный сервер правительства Чеченской Республики. 2001. .

10. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”. Корреспондент Саид Исаев. Грозный.
15 мая 2002.

11. Ичкерия. 14 декабря. 2001 г. № 40.

12. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”. Корреспондент Сергей Боданов. М., 26 марта 2002 г.

13. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”. 13 октября 2000 г.

14. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”. 26 апреля 2002 г.

15. По материалам интернет-сайта “Kavkaz Center”, http: // www. .

16. Независимая газета. 8 июля 1998 г.

17. Акаев В.Х. Ислам и политика (на материалах современной Чечни) // Ислам и политика на Северном Кавказе. Ростов н/Д, 2001. С. 64

18. По данным информационного агентства “ИТАР-ТАСС”. Корреспондент Валерий Ведерников. Грозный, 12 сентября 2002 г.

19. По материалам интернет-сайта “Страна.Ru”. 27 августа 2002 г.

17 ноября 2002 г.

2

Постижение Кавказа: новые ракурсы

Х.Г. Тхагапсоев

Методологическое отставание кавказоведения, а точнее – абсолютное доминирование в нем классической парадигмы гуманитарной науки, уже не раз становилось предметом обеспокоенных размышлений известных исследователей [1, 2]. Эта ситуация в последнее десятилетие значительно усугубилась в силу ряда причин. Если до 90-х годов методологическая “недостаточность” проявлялась, прежде всего, в вынужденной (по известным причинам) замкнутости кавказоведения и ориентации на формационную концепцию истории, а значит – на надындивидуальные формы общественного бытия (на “этапные” исторические процессы, конфликтные формы отношений, “крупные”, т.е. формационные, структуры и т. д.), то открывшаяся, казалось бы, свобода научного творчества и научной позиции привнесла, увы, новые формы и истоки методологического отставания.

Основная причина такого положения – этноцентризм, который стал основной методологической и проблемно-тематической доминантой кавказоведения на протяжении последних 10–15 лет, фрагментируя единый культурно-исторический процесс региона, запирая региональные исторические феномены и общественное бытие в узкие рамки этничности. В данной ситуации остаются почти незамеченными мотивы и аргументы цивилизационного подхода к кавказоведческой проблематике, которые появились и стали разрабатываться в эти же годы [2–5]. Более того, в этноцентрической позиции цивилизационный подход также трансформируется в разновидность локализма, конституируя моноэтничные цивилизации – адыгскую, аланскую [6].

В общем же этноцентризм характерен тем, что не придерживается системных методологических рамок, традиций и принципов, за исключением того, что частное всегда превалирует над общим. В его рамках странным образом уживаются реликты формационной методологии и посылы социальной синергетики, тяга к надындивидуальному в социальном бытии и сугубо авторская (индивидуальная) трактовка общих процессов, которые уже давно верифицированы.

Обрисованная методологическая ситуация в значительной мере определяет нынешнее состояние кавказоведения, в том числе то, как представлены в нем современные реальности региона, жизненный мир и повседневность людей, как интерпретируются сущность, культурно-исторические предпосылки и политико-экономические причины того, что происходит сегодня. К этому следует добавить, что сложные и противоречивые процессы, переживаемые российским обществом в последние десятилетия, пока осмысливаются и интерпретируются главным образом ситуативно, в категориях политических или экономических. При этом, как правило, речь идет о проблемах и процессах перехода к рыночной экономике, освоения демократической практики социального регулирования, интеграции в мировое сообщество стран и т. д.

Важность данных аспектов российской социокультурной трансформации очевидна. Однако подобный проблемно-тематический крен – явное преобладание политологического и политэкономического в современном кавказоведении – отодвигает на второй план главную кавказоведческую проблему – проблему культурно-исторических предпосылок, т. е. “кавказской специфичности” происходящего. Более того, в явном увлечении “тематикой текущего момента”, в кавказоведении незамеченным пока остается то обстоятельство, что политические и исторические события последних лет создали принципиально новую культурно-политическую ситуацию, породив заодно и предпосылки, позволяющие увидеть (“диагностировать”) реальное состояние социального и культурного бытия в регионе.

О чем идет речь? Во-первых, выясняется, что кавказоведение в целом отстает в осмыслении российской социокультурной трансформации и ее последствий. Во-вторых, обнаруживается несостоятельность многих ныне расхожих интерпретаций и оценок той этнополитической и культурно-цивилизационной ситуации, которая сложилась в кавказском регионе после противоречивых этнополитических процессов начала 90-х годов. Иначе говоря, выявляется множество мифов, которые за минувшее десятилетие сформировали некую кавказоведческую виртуалистику и поныне ее питают. Причем виртуалистика подобного рода не ограничивается этноисторическими мифами, которые возводят генетическое родство кавказских этносов к шумерам, египтянам, ариям, китайцам и даже англичанам [7, 8], но создает и мифы о современных реалиях, вводя порой в заблуждение даже искушенных исследователей, чьи позиции трудно заподозрить в какой-либо предвзятости и могут быть акцентированы лишь обеспокоенностью за судьбы российских этносов и российского культурного мира.

Так, известный кавказовед В.В. Черноус, оценивая последствия исторических перипетий последних десятилетий для Юга России и Северного Кавказа, видит их, в том числе, в утрате культурной целостности, ее замещении мозаичным набором (сегментарной конструкцией) таких культурных систем, как кавказские этнические, т. е. традиционные культуры и “близкая к ним по ценностной системе исламская”, русская национальная культура (включая казачью – традиционную культуру), советская и современная массовая культуры, “находящиеся в состоянии открытой и латентной конфликтности”, что, по мнению цитируемого автора, является “культурным подтекстом межэтнической напряженности и ксенофобии”. При этом тенденции развития культурно-цивилизационной ситуации оцениваются им так: “Северный Кавказ постепенно приобретает в цивилизационно-культурном отношении все более сущностные восточные черты, восстанавливает восточную, исламизированную ментальность, дрейфует в сторону исламской цивилизации” [7].

Такие оценки, на мой взгляд, не адекватны реальностям (если не брать в расчет ту специфическую ситуацию, которая сложилась и все еще сохраняется в Чечне). Но парадоксальность ситуации в том и заключается, что подобные оценочные позиции коренятся в той весьма специфической волне этнологических установок и мифов, которые с начала 90-х годов чрезвычайно активно культивировались приверженцами политики и идеологии этноэтатизма. Именно они создавали виртуальную ситуацию конфликта культур и “активного присутствия” данного конфликта в этническом сознании, поскольку это служило оправданием политического курса на суверенизацию республик, что, к сожалению, не учитывается в реальной практике современного кавказоведения.

А между тем за последнее десятилетие сознание российских этносов столкнулось с невероятным ускорением хода истории и культурных процессов; к тому же оно претерпело трансформации такого масштаба и значимости, на которые в иные периоды истории, вероятно, потребовались бы многие десятилетия, а то и века. В конце 80-х и начале 90-х годов происходит всплеск активности этнического самосознания, подстегиваемого ощущением вдруг “открывшейся свободы”, что, естественно, подвигало этносы к осмыслению собственной культурной будущности в самых широких контекстах, к культурному “самоопределению” и “самоисканию” в этой новой ситуации. Спонтанно, стихийно строились довольно размытые проекты этнокультурной и этносоциальной будущности, общий смысл которых сводился к тому, чтобы каким-то образом соединить свою, этническую, культуру с высокими и успешными западными технологиями (что называется, “вмонтировать западные технологии в сохранную ткань этнической культуры”).

Но, подчеркнем еще раз, этот всплеск этносознания в национальных республиках, в общем, протекал стихийно и не содержал четких программ политического строительства. Что касается идей суверенизации республик, то они, как известно, задавались сверху – сначала М. Горбачевым, а затем Б. Ельциным – и были активно подхвачены теми, кто стоял у власти в национальных республиках, поскольку это открывало им перспективу остаться у власти и распорядиться собственностью.

Правда, на этой же волне активности этнического самосознания в регионе появились и маргинальные идеи “кавказской конфедерации”, “исламского Кавказа”, возникшие, как теперь известно, не без усилий третьих стран. Именно агрессивность позиции немногочисленных приверженцев “кавказских конфедератов” и “исламистов” стала, с одной стороны, тем благоприятным фоном, на котором правящим кланам удалось без труда и на очень выгодных для себя условиях осуществить суверенизацию национальных республик (без референдумов и прочих демократических процедур), с другой – источником серьезных заблуждений тех кавказоведов, которые, живя и работая в крупных городах России, пытаются реальности национальных республик анализировать на основе информации, продуцируемой в основном этноэтатическими режимами власти, действующими в этих республиках.

Однако в условиях авторитарного, этнокланового режима власти, который практически повсеместно стал неизбежным следствием суверенизации республик, вскоре наступило отрезвление этносознания. Пришло четкое понимание того обстоятельства, что в условиях современного мира самозамыкание в рамки “своей суверенности” для этнического социума чревато не только недемократическими формами власти, но и де-градацией самой культуры, утратой собственной культурной и религиозной идентичности, в то время как интегрированность в российское культурное и политическое пространство избавляет от таких роковых опасностей (рисков). В этом отношении “моментом верификации” сегодняшних культурно-цивилизационных ориентаций кавказских этносов, а точнее – их бесспорной ориентированности на общность с Россией и российской цивилизацией, вероятно, явилась реакция дагестанских этносов на “освободительный поход” чеченских сепаратистов и его исход. В данном случае с предельной ясностью проявилось и то обстоятельство, что идеология этноэтатизма так и не нашла сколько-нибудь существенной поддержки среди населения национальных республик.

Такую идеологию, как уже подчеркивалось, активно пропагандировали и пропагандируют властные круги (группировки, кланы), которые заинтересованы в суверенности своих республик. Эти же круги формируют и поддерживают информационную ситуацию, в том числе и мифы о потенциальной нестабильности межнациональных отношений, о том, что мир и согласие в регионах только и держится благодаря “высокому уровню” суверенности республик и “авторитету их руководителей”.

С учетос указанных обстоятельств становится очевидным, что кавказоведение настоятельно нуждается в преодолении далеко не лучшего наследия этноэтатизма, бытовавшего в последнее десятилетие и поныне бытующего на политической и информационной аренах национальных республик, окрашивая атмосферу социального и культурного бытия в краски и тональности, выгодные для него (этноэтатизма), необходимые для его политического прикрытия и обеспечения долголетия порожденной им конструкции власти.

Кстати сказать, становление “виртуальных феноменов” существенным фактором политики вовсе не является уделом и монополией лишь этнополитической сферы. Российская политология (М.В. Ильин) утверждает о существовании и даже действенности фактора “как бы” в политическом бытие страны: бывшие секретари обкомов и деятели партхозактивов стали “как бы” демократами, олигархи – “как бы” являются топ-менеджерами и талантливыми финансистами, залоговые аукционы “как бы” укрепляют экономику и бюджет страны и т. д.
В этом ключе этноэтатизм, настаивающий на выстраивании всего политического пространства от этничности (со всеми вытекающими оттуда последствиями) “как бы выражает” состояние массового этносознания, “как бы” материализует в созданных им режимах власти культурно-цивилизационные чаяния и исторические устремления этносов, а главное (и о чем особенно активно заявляется) – “как бы” является гарантией “межнационального согласия, мира и спокойствия” в регионе и стране.

Подобный виртуальный фактор и стал своеобразным инфрмационным (“белым”) шумом, который в той или иной мере влияет на позицию и оценки большинства публикаций кавказоведов. Очевидно, что данную ситуацию надо преодолевать. И делать это, вероятно, следует на основе таких подходов и в рамках той проблематики, которые имеют для кавказоведения базовый характер, что, на наш взгляд, по-новому актуализирует проблему кавказской цивилизации. Исторический опыт последних десятилетий как нельзя лучше проявил реальное состояние культурно-цивилизационных отношений на Юге России и Северном Кавказе, отсутствие в них существенной конфликтности. Даже в период полной парализации власти в России в начале 90-х годов этнический сепаратизм не получил широкой опоры среди населения – он оставался главным образом политическим ресурсом (фактором давления на центр) тех клановых группировок, которые стояли у власти еще с советской поры и были заинтересованы в суверенизации “своих” республик в целях сохранения власти. Характерно, что процессы “легитимации” суверенитета республик нигде не опирались на референдумы – акторы суверенизации предпочли ограничиться собственными, “внутренними” решениями.

Не проявилось в эти годы и признаков межэтнических конфликтов и вражды, имеющих глубокие корни и массовый характер. Что касается осетино-ингушских событий, то теперь мало кто сомневается в том, что они были спровоцированы известным легковесным решением тогдашнего Верховного Совета страны “о территориальной реабилитации” репрессированных народов, который, по существу, подталкивал политические процессы к территориальной и этнической суверенизации.

И наконец, если учитывать масштабы распространения оружия на Кавказе в по-следнее десятилетие и степень криминализации региона (что происходит на общем фоне низкого уровня жизни населения и явного недовольства его подавляющей части ходом реформ и социально-экономической политикой авторитарно-клановых режимов власти на местах), то едва ли можно всерьез принимать тщательно создаваемые и поддерживаемые властями на местах мифы о том, что мир и согласие на Юге России якобы обеспечивается благодаря “высокой самостоятельности” национальных республик и “взвешенной политике” их руководителей. Ведь итогом так ценимой и отстаиваемой властями высокой самостоятельности республик (и их “мудрой политики”) в экономике стал тот факт, что бюджеты чуть ли не всех республик Южного региона дотируются из центра до 70 % и более.

Если учитывать все эти обстоятельства, то, по-видимому, главный исторический итог последних десятилетий (фиксируемый, что называется, эмпирически) выразился в том, что как доминанты самосознания кавказских этносов заявили о себе приверженность к надэтничной общности и интегрированности в российское культурно-политическое пространство. Причем указанные факторы заявили о себе в ситуации, которая делала возможными иной выбор, иное предпочтение, иные позиции, что, как уже подчеркивалось, вновь ставит на повест-ку дня вопрос о кавказской цивилизации.

Вопрос этот уже неоднократно рассматривался в кавказоведении [1–5]. Однако в данном случае речь идет о новых ракурсах, которые привносятся в эту проблему в силу многих причин. Во-первых, до сих пор проблема кавказской цивилизации ставилась и рассматривалась главным образом в онтологическом аспекте: существует ли подобная цивилизация? А если существует, то каковы ее типологические характеристики и сущностно-специфические особенности? Хотя на эти вопросы в кавказоведении давались и даются самые различные ответы, а часть кавказоведов просто отрицает саму возможность существования кавказской локальной цивилизации, сегодня данная проблема предстает в ином аспекте и иных ракурсах.

Дело в том, что современный синтез макроисторических парадигм и новые подходы к онтологизации исторического пространства на основе параметрических изменений состояния социума в корне меняют прежние представления о локальной цивилизации [9, 10]. Но главное заключается в том, что мир локальных цивилизаций в свете этих новых взглядов обретает принципиально множественный характер, т. е. их круг (перечень) вовсе не ограничивается тем “списком”, который зафиксирован в классических анналах – работах Н. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби. А значит, и конституирующие основания локальных цивилизаций не сводятся к комбинациям ограниченного круга факторов – религия, технология, форма организации власти, как это полагалось в рамках классических трактовок.

Так, А.В. Лубский предлагает критериальный подход к идентификации и интерпретации локальных цивилизаций на основе трех укрупненных параметров: спатиального (структуры нормативно-ценностного, символического пространства цивилизации), темпорального (динамики и алгоритма развития, социотипа развития в рамках данной локальной цивилизации – эволюционный, инновационный, мобилизационный) и конативного (системы архетипов культуры, мира коллективного бессознательного субъектов локальной цивилизации) [10]. А в работе Н.С. Розова [9] показано, что вариантов набора критериев выделения (идентификации) локальных цивилизаций может быть много. Однако главное заключается в том, что в рамках этих новых подходов локальная цивилизация не только предстает как типичное и массовое явление социальной эволюции, но и обретает статус “основной единицы истории”, главного субъекта культурно-исторических процессов.

В такой ситуации в проблематике кавказской цивилизации актуальность онтологического аспекта (существует ли она?), на наш взгляд, теряет былую остроту, выдвигая на первый план проблематику “операционально-инстументального”. Речь идет о базисных для кавказской цивилизации ментальных структурах, поведенческих схемах, социокодах, а главное – об их роли (потенциальной и реальной) в современных культурно-цивилизационных, политических и экономических процессах. Ведь стало хрестоматийным (если не сказать общим местом) представление о том, что все особенности современной западной цивилизации так или иначе порождены социотипом, ментальностью, ценностно-поведенческими установками добропорядочного протестанта (в ходу и другие формулы – “протестантская этика”, “аскеза труда” и т. п.). Но пока, увы, не стало не только хрестоматийным, но и широко осознаваемым (в нашей политической практике прежде всего) то обстоятельство, что западная цивилизация и ее структуры едва ли воспроизводимы в российских условиях, хотя наши современные реформы, в ее ультралиберальном варианте, являются попыткой такого рода.

К этому следует добавить, что в подобной “непереносимости” западных структур и норм на нашу культурную почву многие отечественные политики усматривают некую ущербность нашего социума, российской культуры и цивилизации. Более того, не склонных разделять такие оценки зачисляют в разряд “почвенников”, евро-азийцев и даже ретроградов. Между тем очевидно, что проблема “адаптации” реформ к российским культурам пока так и остается нерешенной [11], а в национальных республиках ее решение подменено насаждением этноэтатизма в ущерб как целям реформ, так и демократическим процессам в стране.

Подобная ситуация, как нам представляется, не может быть изменена радикально без соответствующих усилий науки, без должного влияния ее на политическую практику. В отношении кавказоведения это означает поиск путей, механизмов и способов эффективной адаптации современных российских реформ к этническим культурам региона, т. е. поиск ответа на вопрос: “Есть ли замена протестантской этике в недрах российских, в том числе кавказских, культур?”. “Неучастие” науки в реформенных процессах отчасти сложилось потому, что стратеги реформ до недавнего времени держали науку, “подальше от своих дел”. Однако в последнее время ситуация меняется и настала пора задаться вопросом: “В чем же заключается та главная особенность этнических культур Кавказа, Юга России, которая может стать опорой и базой креативного соединения культуры с процессами модернизации на основе рыночной экономики и демократических принципов социальной регуляции? И существует ли таковое?”.

Суждений относительно специфических (уникальных) особенностей кавказских этнических культур, как уже отмечалось, много [2–5, 12]. Но дело в том, что в обширных анналах кавказоведения, где, казалось бы, нет недостатка в исследованиях, задающихся этими вопросами, ответы в абсолютном большинстве случаев подчинены устоявшемуся в нашей этнологии (этнографии) взгляду, согласно которому специфичность кавказских культур якобы заключается в устойчивости и действенности традиций и особой (детерминирующей) роли этики и этикета в системе традиций [3, 12, 13]. И даже в публикациях последнего времени авторы не идут далее подобных взглядов и трактовок или предлагают трактовки, с которыми трудно согласиться [14, 15].

Так, в работе А.Ю. Шадже [14] проводится мысль о том, что специфичность кавказских культур заключается в типе (типологии) самоидентификации их субъектов, а О.Н. Дамениа [15] полагает, что эти культуры тем и специфичны, что их носители (субъекты) “довольны собой”. Однако идентичность, как известно, не является свойством, а только выражает связи-отношения, процесс соотнесения (самосоотнесения) субъектов и объектов отношений. Это значит, что культурная идентичность есть не что иное, как открытый процесс, содержанием которого предстает осознание и манифестация индивидом своей сопричастности (общности) к тому или иному культурно-смысловому миру. Соответственно, она отражает лишь позицию индивида по поводу своей “общности” или “различия” в отношении какой-либо культуры, но объективной мерой данной культуры и ее специфики не является и не может являться. Очевидно, что сущность культуры не может сводиться и к ее субъективной самооценке (к оценке ее субъектов) по поводу “завершенности”, как полагает О.Н. Дамениа [15]. Тем более, что “завершенность” выступает как один из принципов любой локальной культуры и каждая из них, по сути, предстает как некая завершенная, целостная система смыслов и значений, как бы утверждая завершенность бытия человека именно в рамках данной культуры [16].

Таким образом, интерпретации авторов [14, 15] не меняют cложившейся ситуации, вынуждая вернуться к устоявшимся представлениям об особенностях кавказских этнических культур. Эти особенности на феноменологическом уровне (на уровне “внешнего”) в общем верно схвачены и выражены в предметной логике и категориях этнографии давно: кавказские этнические культуры, бесспорно, специфичны обширностью и устойчивостью традиций (которые остаются действенными и сегодня) и яркой ритуализованностью способов их бытия, что обычно трактуется как этикет. Но в рамках этнографического подхода без ответа остается вопрос о природе и причинах устойчивости и действенности этих традиций, а значит, и их сущности.

И здесь мы вновь сталкиваемся с проблемами общего методологического отставания кавказоведения. Дело в том, что в кавказоведении все еще довлеет понимание сути традиции в дискурсе тейлоровского эволюционизма и формационной концепции историко-культурного процесса – традиция как “предание” и как “элементы социального и культурного наследия”: обычаи, обряды, ритуалы, передающиеся от поколения к поколению и сохраняющиеся в течение длительного времени. Главное заключается в том, что в этом дискурсе традиция понимается “атомарно”, как набор обычаев, традиций, ритуалов и прочих элементов социального бытия и соотносится она в основном с прошлым, архаическим, как минимум – с консервативным. Соответственно, и сами культуры в рамках этого дискурса подразделяются на “традиционные” (к коим относят этнические) и “современные”.

Понятно, что подобный дискурс в кавказоведении не может далее превалировать, когда цивилизационная и мироцелостные концепции, концепция макроисторических парадигм давно потеснили формационные подходы на арене гуманитарной науки. Да и гуманитарная наука ныне охотно признает за традицией (сутью и объемом его смыслового содержания) философский статус, аргументируя это тем, что она включает в себя весь комплекс обладающих какой-либо ценностью норм поведения, форм сознания и институтов человеческого общения, характеризуя связь настоящего с прошлым, точнее, степень зависимости современного поколения от прошлого [17].

Если стать на такую позицию (а она зафиксирована и в новом энциклопедическом философском словаре), традиция это не только и не столько обычаи, обряды, ритуалы и прочие элементы социального бытия, сколько те глубинные представления, принципы и идеи, которые стоят за ними как некое интенциональное ядро и система ноэм, как некая экзистенциальная структура культуры и универсальный коммуникативный механизм социума и, наконец, универсальный процесс хранения и передачи информации. Впрочем, такое философское, метафизическое понимание традиции требует и адекватных способов ее интерпретации – философских, социологических, политологических, культурологических, а не только этнографических. Ведь даже “атомарные элементы традиций” – обряды, обычаи и ритуалы – имеют конкретные социальные функции: интегративные, адаптивные, нормативно-регулятивные, коммуникативные и т. д. В целом же традиция – это всеохватная система социальной (социокультурной) коммуникации, которая сопровождает (разумеется, перестраиваясь в каких-то аспектах) все этапы развития социального бытия, во многом определяя их особенности, хотя в классической методологии чуть ли не все объяснительные принципы социальной эволюции замкнуты на материальное производство.

В любом обществе люди объединены прежде всего в экзистенциальном бытии, в совместности и интеракциях, которые не ограничиваются и не могут ограничиваться лишь материальным производством (а тем более – сводиться к нему), но включают также и весь спектр форм духовной активности. При этом и сама совместность не сводится к совокупности институциональных структур (как семья, род, племя, этнос), не исчерпывается ими и включает весь арсенал коммуникативной культуры, опирается на нее.

Именно в общении, процессах коммуникации создается (формируется) реальная совместность людей, обеспечивающая не только самосохранение и самовоспроизводство социума, но и все прочие предпосылки разрешения жизненных проблем, с которыми сталкивается человек. А главное, именно в процессах и актах социальной коммуникации складываются те механизмы поддержания общности, те специфические черты совместности и стереотипы (алгоритмы) взаимодействия людей, которые обеспечивают интеграцию индивидов и социальных структур в единство (тотальность), т. е. дают основание к идентификации данного социального сообщества, его типажа, его культурной специфичности.

К этому следует добавить, что культура в ее предельно широком понимании может рассматриваться как экзистенциальное бытие и функциональная система, как некая система структур и смысловое пространство, которые сливаются воедино именно в процессах коммуникации и прочих актах социального действия. Более того, поскольку коммуникация сама является наиболее универсальной формой социального действия, она включает в себя (объединяет в себе) все структурные элементы взаимодействия и принципы их соорганизации, характерные (специфичные) для данного социума, по сути, выступая как одна из его важнейших системообразующих характеристик.

В этом отношении кавказское сообщество этносов (кавказская локальная цивилизация) отличается именно специфичностью коммуникативной культуры [18]. Это выражается, прежде всего, в том, что существующая с XIX в. единая коммуникативная культура у народов Северного Кавказа и Закавказья выступает в роли системообразующего фактора кавказской цивилизации [19]. Это проявляется в таких достаточно широко известных особенностях, как зрелищный, ритуализированный, церемониально-этикетный характер социальной коммуникации, нормативная детализация всех ее аспектов и преобладание в ее актах мобилизационной направленности на “демонстрацию своей культуры”. Социальная коммуникация в рамках культур кавказских этносов строится таким образом, что ее акты являют собой онтологию культурных смыслов (что, впрочем, порождает известное резонерство, которое часто проявляется в актах кавказской социокультурной коммуникации). Подобный тип социальной коммуникации, по существу, выступает как форма витальности социума и постоянно действующий фактор его общности, т. е. социальной интеграции.

Итак, коммуникация в рамках кавказских культур строится ритуализованно, как манифестация и интерпретация ценностных смыслов культуры, как демонстративное соотнесение некоего общего смысла культуры (скажем, гостеприимства) и конкретных социальных действий по его раскрытию, которые носят тотально-актуализирующий характер в отношении культурных смыслов и ценностей, тотально мобилизующий характер – в отношении субъектов культуры. Но главное в данном случае заключается в том, что подобная ритуализация коммуникативной практики создает особое социальное пространство (пространство горизонтальных субъект-субъектных отношений), единство и целостность которого на протяжении длительного времени поддерживалось и поддерживается с помощью целой системы специфических социальных механизмов надэтнического и межэтнического характера (как аталычество, куначество, побратимство, традиции дарения и т. д.).

Анализ показывает, что именно с этим общим пространством коммуникативной культуры, в котором создаются, конструируются, выстраиваются нормы, формы и сценарии общения, программы поведенческих диспозиций взаимопризнания и взаимодействия, ассоциирует и идентифицирует себя кавказец (независимо от этнической принадлежности). Следовательно, коммуникативная культура в данном случае выступает и как способ постоянного воспроизводства некоей идентичности надэтничноно порядка. При этом оператором культурных различений и культурной самоидентификации в данном случае, подчеркнем еще раз, выступает самосоотнесение кавказца с пространством единой коммуникативной культуры. Таким образом, рассматриваемая коммуникативная культура (ее особенности) в данном случае выступает не только как специфическая характеристика локальной цивилизации, но и как ее формообразующий (системообразующий) фактор.

Впрочем, принципиально важно заметить, что нет каких-либо оснований полагать, что этот тип коммуникации, которая строится как соотнесение вызовов социального бытия (прецедента) с конвенционально заданными нормами интерсубъективности, является лишь достоянием кавказских этнических культур (уникально-кавказским феноменом) и не встречается больше нигде. Подобный тип коммуникации (как системообразующий и интегрирующий фактор), в принципе, возможен в любой локальной цивилизации, которая базируется на обществах небольшого масштаба – типа ном, полис, чифдом, а также на потестарных механизмах власти и управления, которые стали (или являются) рамочными условиями существования социума в силу природно-экологических, ландшафтно-географических условий его обитания.

В данном конкретном случае, в кавказских условиях, бесспорно, сработали особенности ландшафта и экосферы гор (высокая пересеченность местности, ограниченность демографической емкости горных ущелий и горных равнин и т. п.), надолго предопределив полисно-чифдомно-номную структуру кавказских этносов и доминирование потестарных механизмов власти и управления в их социальном бытии [20]. Понятно, что экосферные условия оказывали “специфицирующее” влияние не только на коммуникативную культуру кавказского этносоциума, но и на другие аспекты его бытия – хозяйственную культуру, социальную структуру, уклад быта и др.

Но дело в том, что в рамках все еще доминирующей “классической” методологии социальных наук вещественно-энергетиче-ский обмен социума со средой обитания,
т. е. хозяйственно-экономическая культура, анализируется на основе предельно укрупненных форм. Иначе говоря – на основе типов хозяйственной культуры и экономики (присваивающий и производящий типы хозяйственной культуры, кочевое хозяйство, аграрный или индустриальный типы экономики и т. п.). В то же время информационный обмен, информационное бытие социума (социоприродной системы) в рамках этой методологии описывается и анализируется в разнородных и разноуровневых формах, в числе которых язык, ритуалы, обычаи, фольклор, институциональные структуры коммуникативных отношений, невербальные формы коммуникации, письменность и т. д., что не позволяет выявить роль коммуникативного фактора в особенностях эволюции данного социума. Но ситуация радикально меняется, если информационный обмен в социуме (информационное бытие) соотносить не с указанными выше “атомарными” элементами (язык, ритуалы и т. д.), а с максимально укрупненными формами и потоками информации, с типом (типажом) социальной коммуникации – тогда и проявляется решающая роль типа коммуникации в обеспечении не только референции, но и консолидации и интеграции социума, т. е. в решающих процессах социальной эволюции.

Детали этого аспекта социального бытия, вероятно, требуют более обстоятельного рассмотрения, что едва ли осуществимо в ограниченных рамках данной статьи, главная цель которой – привлечь внимание к тем особенностям кавказских этнических культур, которые способны стать основой, базисным ресурсом современных демократических процессов. Таковым, несомненно, является, как уже неоднократно подчеркивалось, тот своеобразный тип социальной (социокультурной) коммуникации, который сложился в кавказских этнических культурах и поныне сохраняет высокую действенность. Каковы основания к подобному заключению, да и существуют ли они?

Ответ будет отрицательным, если оставаться в рамках прежних представлений о традиции и “традиционных культурах”, поскольку им изначально отказывается в креативности и рациональности, т. е. в социальной перспективности. Но в современной парадигме гуманитарных наук радикальные изменения претерпели и сами представления о рациональности – ныне она понимается не только как “тождество разума и действительности” и способность разума “овладеть миром”, условиями жизни человека, но и как некая инструментальная, организующая форма его (человека) бытия.

В этом смысле в научный обиход вошло представление о социальной рациональности в модусах Э. Дюркгейма (разделение труда, профессиональная специализация) и М. Вебера (восхождение от ценностной рациональности к целевой). Однако Ю. Хабермас настаивает на ином понимании социальной рациональности в общем контексте современности, а именно, на переносе ее смыслового ядра от целерационального действия к коммуникативному, поскольку, по его мнению, только рациональная социальная коммуникация задает и поддерживает пространство как общности свободы в демократическом обществе, обеспечивая агрегацию и консолидацию людей на принципах равного участия в процессах формирования политической воли социума [20].

Итак, в свете концепций Хабермаса коммуникативный разум и коммуникативное действие мыслятся не иначе как универсально присущие социуму, как базис взаимопонимания и интеракции его членов, а значит, и фактор интегрированности социума на демократических принципах. А это, на наш взгляд, дает основание полагать, что активность и универсальность коммуникативного действия, имманентно присущие кавказским этническим культурам (кавказской цивилизации), и являют собой культурный (культурно-цивилизационный) ресурс демократического строительства и развития гражданского общества. Однако подобное понимание роли коммуникативного действия в процессах этнической модернизации пока не стало позицией, нормой не только в социальной, политической практике, но и в методологии кавказоведения.

В такой ситуации неудивительно, что этноцентризм, обретя легитимность под лозунгами возрождения традиционной культуры [7] и утвердившись в этноэтатических режимах, превратил в довлеющий (если не абсолютный) центр власти именно институт президента (главы) национальной республики (“недосягаемый уровень власти”), сведя практически к нулю роль и значимость выборов и местного самоуправления, заблокировав тем самым присущую этническим культурам активность коммуникативных действий (а точнее – политической субъектности) на основном, микро-мезомасштабном уровне социальной организации (села, поселка, района и т. д.), т. е. заблокировав традиционный для этнических культур канал воздействия на власть и оппонирования власти.

Для значительной части кавказоведов не является (и не было) секретом, что человек (гражданин) в условиях той этноэтатической конструкции власти, которая установилась в национальных республиках, по существу, утрачивает политическую субъект-ность и возможность “волеполагать” и что круг реальных субъектов политики суживается до границ клановых кругов [22]. Однако этноэтатизм пока сохраняет свои позиции, внешне всячески демонстрируя лояльность центру, а по сути – манипулируя им. При этом любую открытость коммуникативных действий и политических позиций, которая проявляется на местах (в республиках), этноэтатический режим воспринимает агрессивно, выдавая подобные позиции за покушение “на мир и стабильность в регионе”. Так проявляется своеобразная закономерность: основное свойство этноэтатизма – его направленность на подмену интересов населения и демократического развития интересами клановых группировок (которые хотят лишь одного – бессменно оставаться у власти) с неизбежностью влечет его направленность против коммуникативной активности этнической культуры, а точнее, необходимость подавлять креативные качества той самой этнической культуры, возрождением и развитием которой этот режим якобы занимается.

Как известно, российские реформы изначально были направлены на “скорейшее формирование класса богатых”, что привело к олигархизму. В этнических регионах этот курс доведен до абсурда – до слияния власти и бизнеса в руках небольшого круга лиц при массовом экономическом и политическом отчуждении, породившем острую социальную напряженность. В таких условиях трудно рассчитывать на стабилизацию обстановки. Проблематичным остается и решение главной геополитической проблемы Юга России – интеграции этносов и культур региона в российское культурно-цивилизационное пространство [23].

В новой, “постельцинской” ситуации, которая создалась в последние годы, решение проблем регионов (и обстановка в регионах) так или иначе увязывается с позицией и деятельностью федеральных округов. Может ли федеральный округ сыграть решающую роль в преодолении этноэтатизма, его негативного политического, культурного, идеологического и кадрового наследия? Безусловно, может, если федеральный округ будет сознавать себя не только как некий контрольный и координирующий орган, но как форма, способ и механизм приближения власти Президента России к жизненному миру в регионах, а главное – выдвигать на первый план углубление демократических процессов, в том числе с опорой на научное кавказоведение, свободное от влияния этноцентризма, и во взаимодействии со всеми культурами и структурами регионального социума. Это требует и от кавказоведения активнее сосредоточить усилия на современной проблематике региона.

Литература

1. Волков Ю. Г. Актуальные проблемы кавказоведения // Научная мысль Кавказа. 2000. № 2. С. 19–22.

2. Аникеев А.А. Концепция северокавказской цивилизации как современная парадигма кавказоведения // Там же. С. 25–28.

3. Абдулатипов Р.Г. Кавказская цивилизация: самобытность и целостность // Научная мысль Кавказа. 1995. № 1. С. 3–13.

4. Давидович В.Е. Существует ли кавказская цивилизация? // Научная мысль Кавказа. 2000. № 2.
С. 28–30.

5. Тхагапсоев Х.Г. Кавказский этнокультурный мир как тип локальной цивилизации // Региональные культуры средневековья на территории России. СПб., 2001. С. 164–185.

6. Бакиев А.Ш. Адыгская цивилизация: периодизация истории // Вестник Кабардино-Балкарского государственного университета. Нальчик, 1996. Вып. 2; 1997. Вып. 3.

7. Черноус В.В. Россия и народы Северного Кавказа: проблемы культурно-цивилизационного диалога // Научная мысль Кавказа. 1999. № 3. С. 154–167.

8. Кузнецов В.А. Межнациональное согласие и современная история Северного Кавказа // Тарих. Махачкала. 1997. № 4.

9. Розов Н.С. Структура социальной онтологии: по пути к синтезу макроисторических парадигм // Вопросы философии. 1999. № 2. С. 3–23.

10. Лубский А.В. Идея цивилизации // Рационализм и культура на пороге третьего тысячелетия. Сб. трудов Третьего российского философского конгресса. Т. 2. Ростов н/Д, 2002. С. 177–178.

11. Федотова В.Г. Когда нет протестантской этики // Вопросы философии. 2001. № 10. С. 27–44.

12. Ханаху Р.А. Традиционная культура Северного Кавказа: вызовы времени. Майкоп, 1997.

13. Бгажноков Б.Х. Адыгский этикет. Нальчик, 1976; Адыгская этика. Нальчик, 1999.

14. Шадже А.Ю. Феномен кавказской идентичности // Научная мысль Кавказа. 2002. № 1. С. 36–45.

15. Дамениа О.Н. Кавказская культурная общность: миф или реальность? // Там же. С. 45–56.

16. Миронов В.В. О философии, философском факультете и философах (интервью) // Вопросы философии. 2002. № 5. С. 89–111.

17. Быстров В.Ю. Человек в мире традиций. Великий Новгород, 2001.

18. Тхагапсоев Х.Г. Коммуникативные особенности бесписьменных культур // Научная мысль Кавказа. 2000. № 2. С. 48–57.

19. См. об этом подробно: Тхагапсоев Х.Г. Лектонический тип коммуникаций и проблема цивилизационной индентификации Кавказа // Научная мысль Кавказа. 2001. № 4. С. 50–58.

20. Гутнов Ф.Х. Эволюция потестарных традиций осетин // Вестник института цивилизации. Владикавказ, 2001. С. 7–41.

21. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб., 2000.

22. Хоперская Л.Л. Этнический фактор становления федерализма на Северном Кавказе // Известия вузов. Северокавказский регион. Общественные науки. 1998. С. 14–20.

23. Черноус В.В. Поликультурность Северного Кавказа: философия сотрудничества // Рационализм и культура на пороге третьего тысячелетия. Сб. трудов Третьего российского философского конгресса. Т. 2. Ростов-н/Д, 2002. С. 294–295.

12 февраля 2003 г.

Природа этнорелигиозных конфликтных процессов
на Ближнем Востоке

В.Н. Панин

Геополитическая расстановка сил на Ближнем Востоке показывает, что в регионе, где имеется немало сложных проблем, до сегодняшнего дня не создана система обеспечения безопасности расположенных здесь государств. Более того, в регионе присутствует значительный конфликтный потенциал, что с полным основанием дает право утверждать, что Ближний Восток является одним из основных, если не главным конфликтным регионом в мире.

Конфликтогенность региона многогранна. Геополитически на Ближнем Востоке, на наш взгляд, присутствует четыре основные компоненты конфликтности: демографическая, включая миграционные потоки; этнорелигиозная; территориальная и экономическая.

По оценкам специалистов в области демографии, население Ближнего Востока увеличится с 274 млн человек в 1995 г. до 500 млн в 2025 году. В Ираке, Иордании, Кувейте, Омане, Сирии, Йемене, а также в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан к 2025 г. население увеличится более чем в 2 раза [1]. Учитывая слаборазвитость региона, а также неспособность многих государств справиться с социальными проблемами, вызванными таким значительным ростом населения, подобные демографические изменения в существенной мере будут увеличивать конфликтный потенциал региона.

Немаловажную роль в этом отношении играет и возрастной состав населения, поскольку общеизвестно, что именно молодые люди являются основной социальной средой, из которой рекрутируется подавляющее число участников массовых беспорядков, вооруженных столкновений, террористических организаций и т. д. Эти люди не имеют четких социальных ориентиров, процент безработных среди них наиболее высокий, как и уровень притязаний. Так, если в индустриально развитых странах молодые люди в возрасте до 15 лет составляют около 20 % от общего числа населения, то в странах Ближнего Востока этот показатель в два раза выше – в Ираке, Иордании, Сирии, Саудовской Аравии в 1995 г. он составлял 45 %, а в Йемене и на палестинских территориях Израиля молодые люди составляют половину населения [2]. При достижении ими детородного возраста темпы прироста населения возрастут еще в большей степени. Если учесть, что молодежь является важным фактором политической нестабильности, то перспективы в этом отношении на Ближнем Востоке не выглядят радужными.

Другим существенным элементом конфликтогенности является уровень обеспеченности молодых людей и возможности их доступа к социальным благам. Если в индустриально развитых государствах соотношение работающих и молодых людей в возрасте до 15 лет составляет 1:1, то на Ближнем Востоке один работающий должен содержать трех молодых людей. Подобная картина также не вызывает оптимизма.

В настоящее время все страны Ближнего Востока с точки зрения демографиче-ского роста могут быть разделены на две категории. К первой могут быть отнесены такие страны, как Египет, Иран, страны Магриба, где в ближайшие два-три десятилетия ожидается снижение рождаемости, а следовательно, и темпов роста населения. К другой категории относятся Ирак, Иордания, Кувейт, Оман, Сирия, палестинские территории и Йемен, где темпы роста населения будут продолжать оставаться очень высокими. Особняком в этом отношении стоит Израиль, которому удалось избежать проблем неконтролируемого роста еврейского населения, однако, учитывая ситуацию на палестинских территориях, представляется маловероятным, что в обозримом будущем израильское руководство пойдет на создание единого арабо-еврейского государства, где через 20–25 лет подавляющей частью населения будут арабы.

В тесной связи с ростом населения находятся процессы миграции и их влияние на социально-политическую стабильность. Так, богатые нефтедобывающие страны Персидского залива в значительной степени зависят от рабочей силы – выходцев из азиат-ских стран. Ситуация вокруг палестинских беженцев является одним из камней преткновения на арабо-израильских переговорах. Палестинцы создают немало проблем и для правительств Ливана и Иордании. Иными словами, перемещение масс населения в поисках работы и лучших условий жизни может являться сильнейшим детонатором конфликта. В Египте, Алжире, на Западном берегу реки Иордан, в секторе Газа и Ливане деклассированные слои, безработная молодежь превратились в главную ударную силу мусульманского экстремизма, использующего в целях дестабилизации тактику террора.

Высокий процент иностранной рабочей силы создает предпосылки как для внутренних конфликтов (получение гражданства или подданства, отношение с местным населением, вывоз капитала из страны и т. д.), так и для межгосударственных конфликтов между странами – экспортерами и импортерами рабочей силы.

Демографические факторы (рост и этнический состав населения, уровень образования и другие в значительной степени влияют и на определение военной доктрины того или иного государства, призванной максимально отвечать интересам его безопа-сности. К примеру, страны с небольшим количеством населения, потенциально могущего служить в армии, не в состоянии выдерживать длительные вооруженные конфликты, сопряженные со значительными человеческими потерями. Поэтому их военные доктрины ориентированы на краткосрочные военные акции с применением высокотехнологического оружия, ограничивающего прямое боестолкновение живой силы. С другой стороны, страны со значительным людскими ресурсами, такие, как Иран или Ирак, могут выдерживать длительные военные столкновения, для них потери в живой силе не являются ограничителем срока военных действий. Так, трудно представить арабо-израильскую войну, которая длилась бы 8 лет, как это произошло между Ираком и Ираном.

Из этого следует, что определенные демографические процессы могут представлять значительную угрозу безопасности и стабильности той или иной страны. Они составляют существенную часть конфликтного потенциала как для внутренних, так и для межгосударственных конфликтов и являются одним из основных императивов выработки внешней и внутренней политики.

Другим компонентом конфликтности на Ближнем Востоке выступает этнорелигиозный фактор. Как известно, Ближний Восток является колыбелью трех религий: иудаизма, христианства и мусульманства. Нераз в истории между представителями данных конфессий возникали кровавые столкновения, которые являлись результатом перераспределения стратегического баланса сил в регионе.

В настоящее время доминирующим этносом на Ближнем Востоке являются арабы, а конфессией – мусульманство. Исходя из концепции С. Хантингтона, Ближний Восток находится в эпицентре “столкновения цивилизаций”, что в значительной степени повышает его конфликтный потенциал. Причем во всех конфликтах, протекающих на Ближнем Востоке, этнорелигиозный фактор будет дополняться политическим, экономическим и прочими.

Любая типологическая классификация схематична и условна – она не может учитывать всего многообразия конфликтных компонентов и множества переходных ступеней. Главное внимание в данной статье мы обратили на две крупные категории конфликтов: межгосударственные, в которые вовлечены вооруженные силы двух и более государств, признанных международным сообществом, и внутренние, основным содержанием которых является противоборство правительства с вооруженной и организованной оппозицией, ставящей своей целью свержение существующего режима и захват власти.

Большое влияние на конфликты, вне зависимости от их типа, оказывают социально-экономические факторы. Источник конфликтной ситуации часто может быть заложен в экономическом неравенстве отдельных этносов, конфессий и кланов либо в существовании на практике “права большинства”, дающего преимущество господствующему этносу. К этому же ряду относятся и противоречия, порожденные несправедливым – истинным или мнимым – распределением финансовых потоков, отношением властей к экономическим, социальным и иным проблемам тех или иных территорий, этнических или конфессиональных общностей. Конфликт может быть спровоцирован и неудачной экономической политикой, что в целом свойственно многим государствам Ближнего Востока. Результатом подобной политики становятся массовая безработица, маргинализация и люмпенизация значительной части трудоспособного населения, особенно молодежи, а это создает реальную основу для социальной нестабильности.

Ближний Восток отличается наличием большого разнообразия социально- политических структур. Поэтому для выявления степени участия национально-конфессиональных факторов в политическом процессе и формировании конфликтного потенциала важное значение имеет определение характера того или иного режима.

В демократическом обществе этнос занимает определенное место в иерархии политических сил и в зависимости от степени участия в политическом процессе и своей внутренней консолидации проявляется как таковой в тех ситуациях, когда решаются вопросы, затрагивающие интересы всей этнической общности.

В условиях авторитарного режима этнический фактор не играет внешне заметной роли в политике, по крайней мере до тех пор, пока нарастание недовольства не приводит к вспышкам сепаратизма, острым этническим конфликтам. Подтверждением этому является развитие ситуации в Йемене до 90-х годов, движение по созданию Курдистана.

Групповые интересы этноса или национальные интересы, если речь идет о сложившихся нациях, охватывают все сферы жизни общества: политику, культуру, экономику, право. Ввиду такого комплексного характера интересов этнонациональные движения отличаются широким социальным спектром участников, включающим все основные социальные группы и слои общества. В этом ведущую роль обычно играют те группы, чьи интересы наиболее тесно переплетены с интересами всей этнической общности, связаны с ее культурой, территорией, использованием ресурсов.

Отмежевываются от этнонациональных движений в большинстве случаев те слои общества, чей высокий социальный статус неразрывно связан с их участием в надэтнических социально-политических институтах или с интересами доминирующего этноса. Чем больше удельный вес таких слоев и групп, тем меньше вероятность возникновения массового этнонационального движения и конституирования этноса как политиче-ской силы. Данное положение подтверждается участием черкесской этнической группы в политической жизни Сирии либо армянской этнической группы в Ливане. Поэтому в обществах, достигших относительно невысокой степени консолидации, формируются обычно этнонациональные движения, отличающиеся более широким социальным составом, преследующие общие этнонациональные цели. Это и “движение северойеменских националистов” в Северном Йемене в 60-е годы. XX столетия, и современные палестинские националистические организации.

В условиях авторитарных режимов, а также в переходные периоды этнонациональные движения возникают в большинстве случаев как радикальные, нередко сепаратист-ские. В рамках авторитарной политической системы практически исключена возможность удовлетворения интересов и требований этноса.

В демократических обществах преобладают умеренные или либеральные движения, ставящие своей целью решение назревших проблем в рамках существующей си-стемы, готовые принять компромиссные решения. Историческим опытом не раз доказано, что реальная демократия в условиях слаборазвитости не в состоянии раскрыть созидательные потенции общества. Поэтому начальным фазам деколонизации и прогресса соответствует отнюдь не полная, а ограниченная, “управляемая” демократия, что присуще и Сирии, и Египту, и ряду других стран.

Это связано с тем, что на протяжении столетий страны Ближнего Востока в значительной степени испытывали на себе влияние метрополий: Великобритании, Франции, Турции в политической, культурной, духовной, экономической и других областях. Во второй половине XX в. ряд государств данного региона подверглись воздействию социалистической системы, что привело в конченом итоге к созданию тоталитарных режимов (Южный Йемен, Ливия и Ирак).

В настоящее время монархические режимы Ближнего Востока вынуждены трансформировать свои политические системы в ответ на влияние стран демократической ориентации. Это выразилось в создании парламента в Иордании, в предоставлении больших политических свобод в Кувейте и Омане. Политика изоляционизма, десятилетиями проводимая на Ближнем Востоке, в современных условиях изживает себя. Вхождение в мировое политическое, экономическое, информационное пространство способствует формированию новых политических сил: банкиров, предпринимателей, представителей сервисной сферы, военных, которые стремятся к участию во власти, изменению своего места в системе властных отношений.

В комбинированном, гетерогенном обществе в качестве политических сил могут функционировать разнообразные слои и группы, этносы и их сегменты (локальные, конфессиональные, кастовые и пр.). Одним из отличительных признаков политической ситуации на Ближнем Востоке является то, что этносы здесь играют более заметную роль, чем иные, в том числе социально-классовые образования.

События последнего времени, характеризующиеся резкой вспышкой национализма во всем мире, связанные прежде всего с изменением мирового баланса сил, придали остроту проблеме национализма.

Выступая за поддержку интеграции арабов в суверенное государственное образование, многие арабские идеологи рассматривают такую интеграцию как переходный этап к исламизированному уже на современный манер обществу. Они пытаются доказать, что арабское единство – это часть концепции мусульманской общины. В объединении арабов, в возрождении их былой славы и величия они усматривают путь к восстановлению единой мусульманской общности: “Мы выступаем за лигу мусульманских народов, основанную на политическом, экономическом, культурном и военном сотрудничестве, – писал один из мусульманских идеологов Иззат Дарваза. – Мы считаем, что арабы должны стремиться к этой цели, которая никак не противоречит современной идее арабизма” [3].

В арабском национализме присутствуют два основных течения: светский и исламский. Для националистов национальные идеи всегда превалируют над исламскими, в то время как в концепциях мусульман-ских идеологов приоритет отдается ислам-ским ценностям. В это же время упор на исламские ценности варьируется в зависимости от конкретного региона исламского мира, что служит основой для идеологических внутриконфессиональных конфликтов. В частности, уже продолжительное время между суннитской Саудовской Аравией и шиитским Ираном идет непримиримая война за лидерство в исламском мире.

Арабский национализм является объективной реальностью, существующей во взаимодействии с исламом. Общая формула арабского национализма как светского, так и исламизированного толка сочетает идею арабского единства как стержня и высшей цели национализма, понятие об арабском языке как инструменте арабского единства и арабской культуры с ориентацией на ислам в качестве важного элемента социально-культурной основы панарабизма или даже самой арабской цивилизации.

В пользу мусульманского единства высказываются многие. По существу нет ни одного мусульманского идеолога, который не касался бы этой проблемы, не исключая и скептиков. Однако реалии мусульманского мира не дают оснований для оптимизма. Важнейшая причина этого – недостаточная активность политических лидеров, разнобой в действиях мусульманских организаций. “Каждый тянет свое, никто никого не слышит” [4].

Специфика геополитического положения, национальных программ, амбиций лидеров и соперничества между ними, политические, экономические противоречия, территориальные споры и т. д. существенно влияют на состояние конфликтности региона.

За последние 50 лет в общественно-политической мысли в мусульманских странах, по нашему мнению, сложились шесть основных направлений:

мусульманский радикализм, стремящийся к утверждению в мире исключительно традиционных мусульманских ценностей, используя все средства, в том числе силового характера, включая терроризм как основной метод борьбы;

мусульманский максимализм, ориентированный на утверждение во всем мире, в рамках общины или отдельных мусульманских государств;

мусульманский национализм, для которого характерно примирение мусульманского богословия с национализмом на основе признания первым приоритета государственного интереса и совмещения шариата со светским законодательством, наряду со стремлением к упрочению позиций ислама;

светский национализм, который воспринимает ислам только как один из факторов формирования социального пространства или орудия манипулирования массового сознания;

национализм исламской ориентации, отражающий ислам в качестве этнической и культурной основы национального государства;

политический ислам, который является не просто конфессией, а концепцией политического, идеологического и экономического устройства общества. Опыт показал, что речь идет прежде всего об адаптации ислама к политическим интересам различных социальных слоев, о его использовании в политической борьбе.

Новая волна исламизации ближневосточного общества имеет ряд глубинных причин. В политической области это: неразвитость и отсутствие государственных механизмов, регулирующих социальные и политические конфликты, неспособность ближневосточных режимов урегулировать арабо-израильский конфликт и связанные с этим безысходность и растерянность; в социальной области – распад традиционного общества, рост маргинальных слоев, неграмотность, неспособность регулировать рост населения; в экономической области – относительное ухудшение материального положения народа, быстрый численный рост неимущих слоев, углубление дифференциации между богатыми и бедными.

Определенным импульсом усиления исламского фактора явилось и утверждение исламского режима в Иране, хотя влияние “иранского фактора” на страны Ближнего Востока оказалось значительно более скромным, чем это можно было ожидать. Это объясняется прежде всего неспособностью руководства Ирана указать историческую перспективу противопоставлением шиизма суннизму, арабского национализма иранскому. Охлаждение арабов к исламской революции связано также с последствиями непопулярной, изнурительной и кровопролитной ирано-иракской войны, которая стала фактором дальнейшей поляризации сил в ближневосточном регионе, поскольку ряд арабских стран в этой войне поддержали Иран (Иордания, Ливия).

Значительный конфликтный потенциал несет в себе курдская проблема. Курды, проживающие в Турции, Иране, Ираке и Сирии и выступающие за создание единого Курдистана, в значительной степени являются фактором, ухудшающим отношения между этими четырьмя странами, а также между странами региона и мировым сообществом, в основной своей массе поддерживающим курдское национально-освободительное движение. Это вынуждает данные страны определенным образом блокировать вопрос о создании единого Курдистана, поскольку его создание за счет территории любой из этих стран неизбежно рождает проблему территориальной целостности во всех остальных случаях. Это в свою очередь дает основание говорить о Курдистане как о “втором Израиле” Ближнего Востока.

В Ираке, Саудовской Аравии, Ливане и Бахрейне остро стоит проблема шиитского населения. В Ираке шииты составляют от 10 до 11 млн человек, являясь большинством. Политическая элита страны, представленная суннитами, проводит против них политику насилия, жестоко подавляя всякие выступления. Эта ситуация объясняет во многом то, что многие арабские страны не заинтересованы в расколе Ирака: в этом случае все северное побережье Персидского залива становится подконтрольным Ирану и существенно усиливает его геополитиче-ские позиции в регионе. Данный фактор окажет, несомненно, влияние на развитие ситуации на Ближнем Востоке после свержения режима С. Хусейна в результате военной акции американо-британской коалиции.

В Саудовской Аравии шииты, составляющие 6 % населения, в основном проживают в Восточной провинции, на побережье Персидского залива. Здесь также проводится политика дискриминации политических и религиозных прав, что, вне всякого сомнения, создает серьезные основы для разжигания конфликтов.

В Бахрейне шииты составляют большинство населения. Поддерживаемые Ираном, они выступают за либерализацию режима суннитского меньшинства, что может повлечь за собой вообще смену политического режима.

В Ливане шииты являются самой многочисленной религиозной группой (около
1 млн человек). Из них в основном черпают свои ряды такие террористические организации, как “Хезболах”, поддерживаемая и финансируемая Ираном в проведения военных акций против Израиля, и многие другие. Деятельность подобных групп ухудшает сирийско-иранские отношения и негативным образом влияет на весь ход арабо-израильского мирного процесса.

В целом использование шиитских групп в арабских странах в качестве “пятой колонны” является важным инструментом реализации Ираном своих стратегических планов более активного участия в ближневосточной политике и доминирования в регионе Персидского залива, а следовательно, в мировой нефтяной игре. Именно это объясняет тот факт, что США, равно как и Россия, должны уделять в своей ближневосточной политике иранскому направлению пристальное внимание, поскольку именно Иран, а не Израиль может выступить основным фактором дестабилизации ситуации на всем Ближнем Востоке. Исламский иранский режим является также основным символом для множества радикальных исламистских группировок типа “Исламского Джихада”, которые начинают играть все большую роль в политической жизни ряда ближневосточных государств.

Наиболее опасная ситуация в этом отношении сложилась в Алжире, где в результате террора и гражданской войны, развязанной исламистами, погибло за последние 10 лет около 50 тыс. человек. С подобной проблемой в последние годы столкнулось и египетское правительство, в свое время недооценившее опасность воинствующих клерикалов, которые пользуются все большей популярностью, особенно среди молодежи и маргинальных слоев населения. Если исламисты придут к власти в Египте, региональный баланс сил будет кардинальным образом изменен, и это неизбежно приведет к войне на Ближнем Востоке и подорвет всю геополитическую расстановку сил.

Другим источником конфликтности является территория, остающаяся в течение длительного времени предметом острых противоречий между странами региона. Генезис арабо-израильского конфликта, доминирующего в ближневосточном геополитическом процессе на протяжении последних 40 лет, в основном связан с территориальными проблемами. Пока не будут урегулированы территориальные споры Израиля со своим ближайшими соседями: палестинцами, Сирией и Ливаном, арабо-израильский мир будет оставаться иллюзорной мечтой. В этой связи следует отметить, что улучшение отношений и заключение мира между Израилем и Египтом и Иорданией стало возможным только после определенного урегулирования территориальных претензий.

Помимо арабо-израильского конфликта территориальные проблемы являются существенным источником конфликтов и в других регионах Ближнего Востока. Так, в регионе Персидского залива контроль над районом Шат-Аль-Араб является предметом длительного исторического противоборства между арабами и Ираном. В последние десятилетия он является местом расположения иракских и иранских нефтяных терминалов и послужил одной из причин ирано-иракской войны. В 1990 г. к военной оккупации Ираком Кувейта привела борьба за контроль над островами Бабьян и Варбах, а также над нефтяными полями Румалья.

Серьезные территориальные споры существуют у Ирана с ОАЭ вокруг островов Большой и Малый Томб, а также Абу Муса; у Саудовской Аравии с Кувейтом по поводу островов Карух и Ум-аль-Марадим; у Бахрейна с Катаром вокруг острова Хавар.

У многих стран региона существуют и пограничные претензии к своим соседям: в частности, у Катара, Йемена и ОАЭ к Саудовской Аравии и пр. Основа для них была сформирована в период колониального правления европейских государств, не разрешена она и по сей день и не раз служила причиной вооруженных столкновений.

Это дает основание полагать, что ныне существующие множественные территориальные претензии, не раз в прошлом приводившие к вооруженным столкновениям, еще длительное время будут составлять значительную часть конфликтного потенциала Ближнего Востока и в совокупности с другими факторами будут существенным образом влиять на геополитическую динамику региона.

Учитывая географическую конфигурацию Ближнего Востока, следует отметить, что одним из значимых источников конфликтов, происходящих в регионе, является контроль и распределение пресной воды. Уже сегодня подавляющее большинство стран этого региона сталкивается с ее острой нехваткой. Быстрый рост населения, развитие экономической инфраструктуры государств в значительной степени увеличивают стратегическую значимость контроля за водными ресурсами. Это в свою очередь становится важным фактором формирования внешней политики государств региона. Так, например, проблемы распределения воды играют значимую роль во взаимоотношениях Египта, Ирака, Сирии с соседними странами, контролирующими верхние течения Нила, Тигра и Евфрата.

В зависимости от объемов потребления пресной воды страны региона делятся на богатые водой, расположенные в верховьях рек, и страны с острой нехваткой пресной воды, расположенные в низовьях. Так, Турция, контролирующая верховья Тигра и Евфрата, может регулировать через систему дамб и водохранилищ объем воды, поступающей в Сирию и Ирак, что в значительной степени определяет уровень взаимоотношений между странами. Одним из камней преткновения при разрешении арабо-израильского конфликта является проблема распределения пресной воды между Израилем, Сирией, Иорданией и палестинскими территориями. Острое соперничество за контроль над водными ресурсами в истории региона не раз приводило к вооруженным конфликтам. Не менее актуальна эта проблема и сегодня.

Степень обеспеченности пресной водой напрямую зависит и от уровня модернизации той или иной страны, поскольку альтернативным источником ее получения является опреснение морской воды. Это становится возможным только при создании разветвленной системы опреснительных станций. С одной стороны, это позволяет удовлетворить потребности населения, промышленности и сельского хозяйства, но с другой – становится ключевым узлом всей инфрастуктуры государства, выход ее из строя парализует всю жизнь страны. Так, во время ирано-иракской войны разрушению в первую очередь подверглись именно опреснительные сооружения. При выводе войск из Кувейта Ирак разрушил всю систему опреснительных станций.

Таким образом, станции опреснения морской воды могут являться одними из главных притягательных целей для различного рода террористических организаций. Доступ и контроль за распределением пресной воды в целом даже в отдаленной перспективе будет оставаться важным компонентом конфликтного потенциала Ближнего Востока.

Немаловажную роль в сохранении региональной напряженности играет перенасыщеность региона оружием. Ближний Восток – один из самых емких рынков вооружений в мире. Здесь постоянно наращивается торговля оружием и военными технологиями.

В конкурентной борьбе на региональном рынке вооружений участвуют Велико-британия, Франция, Германия, Россия и Италия при лидирующей роли США (объем торговли оружием – около 10 млрд долл. в год). В последнее время сюда все более активно внедряются Китай и Северная Корея. При этом широко используются в основном бартерные сделки, льготные кредиты, демпинговые операции, демонстративное применение новейшего оружия и военной техники в горячих точках, на совместных со странами региона маневрах, учениях, а также международные выставки вооружений.

К середине 90-х годов по сравнению с серединой 70-х годов число танков здесь возросло более чем в три раза (около 25 тыс. единиц), боевых самолетов – в два раза (свыше 3 600), боевых кораблей – почти в два раза (около 400), оперативно-тактических ракет – в 8 раз (свыше 150 единиц). В 2000 г. по сравнению с 1985 г. суммарные затраты стран Ближнего Востока на закупку вооружений увеличились с 8,2 млрд долл. до 25 млрд [5].

Рынки вооружений и военных технологий в каждой стране имеют свои особенно-сти и специфику. Наиболее активно развиваются рынки военной продукции в странах с низким уровнем самообеспеченности оружием и военными технологиями, не располагающих собственной военно-промышленной базой. К ним относится подавляющее большинство стран региона (Саудовская Аравия, Кувейт, ОАЭ, Оман, Катар, Иордания, Йемен). Основные препоны для формирования национального военно-промышленного производства в этих странах – крайне слабая промышленная база, низкий уровень развития науки и образования. В связи с этим иностранные военные закупки для данных государств являются единственным источником обеспечения потребностей национальных вооруженных сил.

Относительно слабее привязаны к импорту оружия Иран, Ирак (до 1990 г.), вследствие чего их рынки вооружений ограничены в основном авиаракетной, военно-морской техникой и современной военной технологией.

Особо следует отметить рынки вооружений Израиля и в определенной степени Турции, которые прежде всего тяготеют к современной военной технологии. Это отчасти объясняет активизацию военного сотрудничества между данным странами. Турция в настоящее время является самым крупным импортером израильского вооружения, ради этого она даже пошла на ухудшение своих отношений с арабским миром, в первую очередь с Египтом и Сирией.

В арабских странах с большой настороженностью наблюдают за развитием турецко-израильского военного сближения, которое сирийский министр иностранных дел назвал “Сатанинским альянсом”*. В июне 1997 г. Лига арабских государств (ЛАГ) даже приняла специальную резолюцию по разрыву данного военного союза.

В целом беспрецедентное накопление вооружений в регионе свидетельствует о том, что Ближний Восток все больше превращается в пороховую бочку, могущую взорваться от малейшей искры, а лидеры всех стран региона основную ставку в разрешении конфликтных ситуаций продолжают делать на силовой фактор. Подобное состояние вещей ни в коей мере не способствует снижению конфликтного потенциала, скопившегося на Ближнем Востоке.

Обобщая анализ конфликтности региона, необходимо отметить, что возможность его снижения даже в отдаленной перспективе не вызывает оптимизма. Более того, в последнее время на Ближнем Востоке появились конфликты так называемого “нового поколения”. Регион все в большей степени становится ареной конфронтации между экс-тремистскими элементами, с одной стороны, и силами, стремящимися к мирному пере-устройству, – с другой. Это является серьезной угрозой для внутриполитической стабильности многих ближневосточных государств и социально-политической стабильности не только на Ближнем Востоке, но и в пограничных регионах. В первую очередь это касается Балкан, Кавказа, Центральной Азии и Среднего Востока.

В последнее время появляются отдельные анклавы и даже целые государства, считающие частью своей политики террористические методы ведения борьбы. Речь здесь прежде всего идет о Косово, Чечне (периода правления Дудаева-Масхадова) и талибском Афганистане. Спираль терроризма раскручивается и потому, что определенные страны в целях реализации своих геостратегических интересов занимают откровенно попустительскую позицию (страны НАТО в балканском кризисе, Азербайджан, Турция и Грузия – в чеченском). Другие государства скрыто и явно поддерживают те или иные террористические группировки: Афганистан, Саудовская Аравия, Иран, Ливия и т.д.

Подобное развитие событий ведет к интернациоанализации данного рода конфликтов и вынуждает государства к выработке и проведению определенной координации политики по борьбе с этим феноменом начала XXI века. В значительной степени росту терроризма способствуют и процессы глобализации, все более увеличивающие разрыв в уровнях и темпах модернизации между богатыми и бедными странами, приводящие к росту маргинальных и люмпенизированных слоев населения, которые являются основной питательной средой для различного рода террористических организаций. Все это указывает на то, что к названным основам конфликтности Ближнего Востока в последние годы добавляется еще одна – терроризм радикального исламизированного толка, который несет в себе значительный разрушительный потенциал.

Литература

1. Population Reference Bureau. World Population Data Sheet. Wash., D.C., 1995. P. 73

2. Omran A.R., Rondi F. The Middle East Population Puzzle // Population Bulletin. 1998. V.48, № 1. P. 34.

3. The Muslim World. Hartford. 1962. Oct. P. 281.

4. См. Аль-Марджа. Тунис, 4 апреля 1985. С. 17 (на араб. яз.)

5. World Military. Expenditures and Arms Transfers. Wash., 2001. P. 86.

16 ноября 2002 г.

Практика переселения горских и кочевых народов
в российской политике на Северном Кавказе
в 30-х годах XIX века

Ю.Ю. Клычников

В 30-х годах XIX в. осуществлялась активная казачья и крестьянская колонизация Северного Кавказа, имевшая как стихийные формы, так и организуемая и поощряемая властями.

При освоении новых территорий кавказская администрация особое внимание уделяла налаживанию добрососедских отношений с местным горским населением, о чем говорят многочисленные документальные свидетельства [1]. Но дальнейшая казачья колонизация и нехватка земли приводили к определенному росту напряженности между русскими и горцами. В частности, для размещения станиц Пришибской, Александровской и Урухской в 1838 г. было отмежевано 13 790 дес. земли узденей Анзоровых. Правительство пыталось компенсировать потерю выплатой денег, но это не всегда приводило к удовлетворению бывших владельцев [2]. Не прекращались споры из-за земли между казаками и караногайцами, лишившившимися зимних пастбищ в пойме Терека [3].

Однако факты свидетельствуют, что администрация шла на удовлетворение земельных нужд горцев, порой тесня для этого казачье население. В 1838 г. получили возможность пользоваться землями вблизи кордонной линии адыги, проживавшие на левобережье Кубани [4]. 24 мая 1839 г. командующий гребенским казачьим полком граф Стенбок рапортовал генерал-майору Халанскому, что гребенские казаки были лишены своих земель на правобережье Терека в пользу чеченцев. Они обратились к Паскевичу с просьбой вернуть им их территории. На это главнокомандующий заявил, “…что хотя земли правого берега суть собственность казаков, но отнять их теперь у чеченцев нельзя, дабы не вселять в них пренебрежения к законам собственности” и на этом основании отказал гребенцам [5]. В 30-е годы чеченское население на плоскости увеличилось почти на четверть за счет выходцев с гор [6].

Переселившиеся горцы имели существенные экономические льготы по сравнению с казаками. Такая практика “обуславливалась потребностями обеспечения спокойствия в регионе” [7], ради которого власти шли на экономическое притеснение казачества.

При наделении землями горской верхушки российская администрация исходила из ее лояльности и, если видела отсутствие таковой, отклоняла просьбы об отводе участка [8].

Кавказская администрация старалась осуществлять контроль за переселением горского населения, не допуская в этом вопросе самовольства. Например, в 1831 и 1834 гг. выпускаются предписания, обязывающие кабардинцев не покидать места своего постоянного проживания [2, с. 24]. Подобные меры приводили к тому, что население начинало заниматься преимущественно земледелием, становившимся ведущей отраслью хозяйства.

В рассматриваемый период продолжался процесс переселения осетин и ингушей с гор на плоскость. Но если раньше в основе этого процесса лежал принцип добровольности, то теперь зачастую практиковались насильственные методы. Так, во время экспедиции генерала Абхазова на равнины заставили перебраться жителей аулов Генал, Барзикау, Дзауджикау, Калмыкау, Валагкау, Обин, Верхний и Нижний Сулы, Лац, Хидикус, Ламардон, Верхний Чми и др. При этом сами аулы подвергались разрушению. Так, 13 декабря 1830 г., когда разорению подверглось селение Кобан). Кобанцы, забрав вещи, покинули свои дома, после чего каменные постройки были взорваны, а деревянные сожжены. Сами жители вышли на равнину и были поселены в Ардонском хуторе [9]. Что касается селения Верхнее Чми, то, как писал военному министру И.Ф. Паскевич, “сие селение … могло бы быть хорошим извещательным пунктом, если бы жители оного были расположены к правительству. Но они скрывали обыкновенно хищников, извещали их об оплошности проходящих команд и сами же нередко участвовали в нападениях, что вынудило генерал-майора кн. Абхазова сжечь деревню. Жителям позволено взять все их пожитки, они сведены на равнину и будут поселены по распоряжению моему близ кр. Владикавказа на речке Камбилеевке” [10].

В 30-х годы горцев старались разместить на южном скате Кабардинской возвышенности, так как именно здесь пролегали основные пути “хищнических” партий. Ситуация на новых землях долго оставалась тревожной. Так, прапорщик Берд Кусов, переселившийся вместе с родственниками осенью 1835 г. в урочище Заманкул на южной стороне Кабардино-Сунженского хребта, не раз подвергался нападениям и грабежу. Это вынуждало Кусовых постоянно держать пикеты и дозоры для защиты своих домов. Но выгоды, которые давало проживание на плоскости, были столь велики, что подобные трудности не пугали осетин, и уже на следующий год к ним перебрались семьи из других горных аулов [11].

Во время посещения Николаем I Кавказа путь императора пролегал через Минаретское укрепление в Татартупском ущелье. Узнав, что здесь очень часто случаются нападения на проезжавших, царь одобрил предложение местных властей основать в Татартупе поселение. Согласно разработанному плану, решили выкупить эту землю у ее владельца, кабардинского князя Тасултанова и разместить здесь поселение из 60 дворов. Несмотря на опасность со стороны “набежчиков”, уже в 1838 г. в урочище Эльхот на правом берегу Терека обосновалось 88 дворов переселенцев. Общее количество земли для эльхотовцев в 1839 г. было определено в 8 634 десятин. И, наконец, в 1839 г. из Даргавского и Кобанского ущелий на правобережную часть Владикавказ-ской равнины в урочище Гумов переселился поручик Бапын Алдатов с 20 семействами [11, с. 103–105].

Подобные меры имели важное положительное значение для горцев. Они стимулировали их экономическое, политическое, социальное и культурное развитие. Как считал Н.Ф. Яковлев, именно переселение ингушей на равнины сделало возможным их объединение в один народ [12].

Запертые в горных теснинах осетины стояли на грани физического исчезновения [11, с. 3]; совсем другую картину мы наблюдаем после их переселения на равнины. “В 1833 году осетин уже насчитывалось 35 000 человек, в 1860 – 66 000, в 1880 – 111 000 и в 1900 году – 160 000 человек, то есть за 70-80 лет численность осетин возросла более чем в 8 раз” [11, с. 4].

Аналогичным образом администрация стремилась осуществлять контроль за переселением племен Северо-Западного Кавказа. В 1832 г. около 12 тыс. ногайцев по указу царской администрации были поселены на левой стороне Кубани, начиная от станицы Баталпашинской и до устья Лабы [13]. В 1834 г. бесленеевцы, до того жившие по левобережью Малой и Большой Лабы, были поселены на правобережье Большой Лабы и притоках реки Уруп – Большом и Малом Тегенях [13, с. 42]. В 1835 г. генерал Засс переместил темиргоевцев и махошевцев в низовье реки Белой [13, с. 37–38]. 21 апреля (3 мая) 1839 г. по его инициативе черкесо-гаи (горские армяне) были переселены к крепости Прочный Окоп, где под защитой русского оружия основали собственный аул “Ермэлхьабль” – будущий Армавир [14]. В новое селение стекались армяне-темиргоевцы, махошевцы, егерукаевцы, беслеевцы, шапсуги, бжедуги. Это был ненасильственный процесс, поскольку они сами стремились расположиться на контролируемой российской властью территории с целью сохранения христианской религии, национальной идентичности и исходя из собственной экономической выгоды [15]. Подталкивало их к этому распространение среди адыгов ислама и вследствие этого ухудшение отношений с ними [16]. И до этого события черкесо-гаи проживали в самых различных местах России. Возле станицы Пашковской в 30-е годы XIX в. находился их небольшой поселок. В 1830 г. рядом со станицей Казанской располагалось поселение черкесо-гаев, к которым в 1835 г. присоединились армяне из аула хатукаевского князя Петисова. У устья Лабы в 1836 г. поселились гяурхабльцы во главе с князем Джембулатом Болотоковым. В 1838 г. они перешли в урочище Домбай-тук рядом со станицей Темижбекской, где к ним присоединились егурукаевские армяне. Их и переселил генерал Засс в новый аул [17]. Помимо армян среди первопоселенцев были и “горские греки”, также искавшие приют и убежище [18]. Рядом с армянским аулом разместился адыгейский аул Щхащефищь (Вольный) [19]. Но даже на равнине переселенцы не чувствовали себя в полной безопасности от набегов, а потому Ермэлхьабль имел незамысловатые фортификационные сооружения [20].

Такого рода укрепления были возведены и вокруг черкесских аулов, в неменьшей степени страдавших от “набежчиков” [21]. Как верно заметил В.Б. Виноградов, эта защита была предназначена “…не против опасностей с российской стороны, а от невзгод и тревог местных междоусобиц и взаимных набегов” [22].

На контролируемую российской администрацией территорию стремились переселиться со своими подвластными те владельцы, чья пророссийская ориентация стала причиной преследования со стороны других горских племен. В 1829 г. бжедугский князь Алхас Аджи Гирай просил разрешения разместить 2 тыс. семейств на р. Лабе и вверх по реке Кубани, так как, по его словам, “…все абадзехи и шапсуги, на меня негодуя за верность царю, стеснили меня” [цит. по 13, с. 18]. В 1833 г. на Каракубанском острове нашли убежище несколько семей из шапсугской фамилии Абат [13, с. 19]. Они вынуждены были бежать от преследования соплеменников, так как один из них, Бесльней Абат, был проводником у русского разведчика поручика Новицкого, и об этом стало известно среди шапсугов [23]. В 1836 г. в Черноморию из Закубанья переселился жанеевский владелец Шеретлук Бачкан, который привел с собой 60 дворов. Их также разместили на Каракубанском острове [13, с. 18]. Весной того же года на Малый Зеленчук со своим аулом переселился кабардинский князь Исмаил Касаев. Впрочем, этот процесс объясняется не только русско-горским противостоянием. Значительную роль играло то, что часть старой социальной верхушки вынуждена была бежать, спасаясь от притеснений со стороны “демократических” обществ; в то же время зависимые сословия, наоборот, стремились разместиться на землях, контролируемых этими племенами [25]. Так, “…в 1830 г. источники сообщают, что от притеснений шапсугов и абадзехов по разным владениям Черкесии ушло 40 дворов хамышеевских дворян, а 1 200 дворов простых людей ушло к тем же шапсугам и абадзехам, уплатив им дань” [13, с. 31–32].

Одновременно на российскую сторону переходили горцы, искавшие свободы от власти своих владельцев, занимавших враждебную по отношению к русским позицию [26].

Чтобы удержать переселенцев на контролируемой российскими властями территории, предпринимались шаги по ограничению их контактов с “немирными” соплеменниками. В частности, жителям Гривенского аула и селения Ады в Черномории запрещалось выдавать дочерей замуж в Закубанье [27]. Горцев старались отселить подальше от их беспокойных земляков, небезосновательно опасаясь их участия в набегах [28].

Впрочем, такие запретительные меры касались и русского населения [29]. Известно немало примеров побегов солдат и казаков к горцам в силу самых разных обстоятельств, и решить эту проблему властям так и не удалось [30].

Порой практиковалось перемещение беспокойных кавказских горцев и кочевников в глубь российской территории. Причины этого были различны. Так, весной 1832 г., когда “аула мурзы Аджигирея Аметова ногаец Тавлы без позволения отлучился в Темиргоевское владение с намерением вовсе остаться там на жительство в непокорном ауле Султана Казгирея и тайно увезти туда же свое семейство”, по указанию Г.В. Розена Тавлы решили “переселить со всем его семейством и имуществом в Саратовскую губернию”.

Нередко причиной ссылки являлось участие в воровстве. Как писал начальник 22-й пехотной дивизии генерал-майор Фролов в рапорте к командующему на Кавказской линии и Черномории генерал-лейтенанту Вельяминову, ссылаясь на рапорт главного пристава закубанских народов поручика Венеровского, в сентябре 1832 г. “украдено хищниками из станицы Николаевской девять быков. Воровство сие, как узнано чрез лазутчиков, учинено бежавшим в прошлом 1831 го-ду из аула поселенного ниже той станицы, принадлежащего Султану Салим-Гирею Безрекову, ногайцем. Дабы дознать, не участвовали ли в сем воровстве и некоторые жители означенного аула, поручик Венеровский отправился в аул Айдемира Капчакова, который объявил, что у бежавшего ногайца есть в ауле отец, мать, жена и брат Берзек Котоков, и что он на сего последнего имеет подозрение о пристанодержательстве брата и участвованием с ним в воровстве, и о сих его поступках доходили уже до Капчакова слухи. Поручик Венеровский, удостоверяясь на донесении Капчакова, послал за ногайцем Берзеком Котоковым, который, не явясь к нему, бежал в лес, но дабы он не мог вовсе уйти в горы, г. Венеровский приступил к заарестованию семейства. Жители же аула, сожалея к семейству, отыскав поименованного ногайца и доставили” [31]. В итоге Берзека Котокова отправили в Саратовскую губернию на поселение.

Другой причиной переселения могли стать долги и уклонение от налогов, о чем свидетельствует дело жителей Акташ-Ауховского аула Ашибая и Джантувар Хубаровых. Их решено было присоединить к партии, конвоируемой в Саратовскую губернию.

Туда же на следующий год были отправлены “…несколько кумыкских жителей за намерение бежать к непокорным нам чеченцам и другие поступки, вредные для общественного спокойствия”. По мнению барона Розена, это был необходимый шаг, так как оставить “преступников вовсе без наказания было бы показать с нашей стороны слабость и дать повод к продолжению между покорными нам беспорядков и своевольств”. Он ходатайствовал у императора и впредь осуществлять такие меры, но, чтобы избежать возможных злоупотреблений, предлагал каждый такой шаг согласовывать на уровне командующего Кавказским корпусом. Николай I одобрил его замысел и 12 мая 1833 г. издал соответствующее распоряжение [31].

Подводя итог, следует признать, что проводимая в рассматриваемый период переселенческая политика была направлена прежде всего на усиление кордонной линии, а также улучшение экономического благосостояния Северного Кавказа.

Не прекращался начатый А.П. Ермоловым процесс переселения осетин и ингушей на равнины, что не только соответствовало чаяниям этих народов, но и обеспечивало безопасность Военно-Грузинской дороги. Под защиту русского оружия шли горские армяне, которые таким образом сохраняли свою этническую идентичность и христианскую веру. Спасались от преследований на российской территории те горцы, которые в силу разных причин не могли оставаться среди соплеменников.

Но не для всех этот процесс носил добровольный характер. В ряде случаев имел место насильственный способ переселения горцев туда, где российским властям было легче их контролировать. Это делалось главным образом для того, чтобы пресечь набеги, мешавшие нормальному налаживанию жизни на Северном Кавказе.

Литература

1. Берозов Б.П. Из истории русского (казачьего) поселения в Осетии // Роль России в истории Осетии. Орджоникидзе, 1989. С. 198.

2. Боцвадзе Т.Д. Социально-экономические отношения в Кабарде в первой половине XIX века. Тбилиси, 1965. С. 41.

3. Великая Н.Н. К истории взаимоотношений народов Восточного Предкавказья в XVIII – XIX вв. Армавир, 2001. С. 82.

4. Джимов Б.М. Социально-экономическое и политическое положение адыгов в XIX в. Майкоп, 1986. С. 14.

5. Исторические сведения о гребенском казачьем полку // Сборник Общества любителей казачьей старины. 1912. № 4. С. 48.

6. Гриценко Н.П. Социально-экономическое развитие Притеречных районов в XVIII – первой половине XIX вв. Грозный, 1961. С. 24.

7. Керашев А.Т. Беглые адыги в России в XVIII – начале 60-х годов XIX в. // Культура и быт адыгов (этнографические исследования). Вып. VIII. Майкоп, 1991. С. 245.

8. ЦГА КБР. Ф. 1, оп. 1, д. 49, л. 23.

9. Блиев М.М. Русско-осетинские отношения (40-е годы. XVIII – 30-е годы XIX вв.) Орджоникидзе, 1970. С. 372–373.

10. РГВИА. Ф. 846, оп. 16, д. 6238, л. 18.

11. Берозов Б.П. Переселение осетин с гор на плоскость (XVIII-XX вв.). Орджоникидзе, 1980.
С. 100–101.

12. Яковлев Н.Ф. Ингуши. М.–Л., 1925. С. 100–101.

13. Волкова Н.Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII – начале ХХ в. М., 1974. С. 92.

14. Генерал Засс (воспоминания) // Иллюстрированная газета. 1873. № 5. С. 122.

15. Виноградов В.Б., Ктиторов С.Н. Новое прочтение некоторых страниц истории Армавира и его ближайших окрестностей. Армавир, 1992. С. 7.

16. Ктиторов С.Н. История Армавира в контексте социально-экономического и культурного развития Степного Предкавказья в XIX – нач. ХХ в.: Автореф. дисс. ...канд. ист. наук. Краснодар, 2000. С. 13.

17. Симонян М.С. Переход черкесо-гаев во владения Российской империи // Археология, этнография и краеведение Кубани. Армавир – Краснодар, 2001. С. 37–38.

18. Полынькова Н.А. Греки в окрестностях Прочного Окопа // Прочноокопский историко-культурный многоугольник. Армавир, 1994. С. 21.

19. Виноградов В.Б. Из истории Старой Станицы – Прочноокопской. Краеведческие очерки. Армавир, 1994. С. 7.

20. Щербина Ф.А. История Армавира и черкесо-гаев. Екатеринодар, 1916. С. 62.

21. Захаров В.А. Загадка последней дуэли. М., 2000. С. 282.

22. Виноградов В.Б. Черты кубанской истории в “Гуаше” и “Элегии” – литературных произведениях середины XIX века. Армавир, 2001. С. 10.

23. Сакович П.М. Георгий Васильевич Новицкий. 1800 – 1877. Биографический очерк // Русская старина. СПб., 1878, июнь. С. 299.

24. Народы Карачаево-Черкесии: история и культура. Черкесск, 1998. С. 448.

25. Русские авторы XIX века о народах Центрального и Северо-Западного Кавказа: В 2 т. Т. II. Нальчик, 2001. С. 222.

26. ЦГА КБР. Ф. 40, оп. 1, д. 48, л. 133.

27. ГАКК. Ф. 249, оп. 1, д. 1325, л. 2-4.

28. РГВИА. Ф. 13454, оп. 2, д. 35, л. 3; ГАКК. Ф. 249, оп. 1, д. 1060, л. 1–2.

29. Ламонов А.Д. Исторический очерк о заселении станицы Кавказской, Кубанского казачьего войска и жизни ее с 1794 по 1914 год // Кубанский сборник на 1914 год. Екатеринодар, 1914. Т. XIX. С. 471.

30. Дзидзария Г.А. Декабристы в Абхазии. Сухуми, 1970. С. 17.

31. ГАСК. Ф. 79, оп. 1, д. 1269, л. 1–62 об.; АКАК. Тифлис, 1881. Т. VIII. С. 628–629.

13 сентября 2002 г.

Круглый стол “Мир культуры адыгов”
(Ростов-на-Дону, 10 апреля, 2003 г.)

Событием научной и культурной жизни Юга России стал выход в свет фундаментальной книги “Мир культуры адыгов” (проблемы эволюции и целостности). Составитель и научный редактор Р.А. Ханаху. Майкоп, 2002. 516 с. В редакции журнала “Научная мысль Кавказа” был проведен круглый стол “Мир культуры адыгов”, в работе которого приняли участие авторы книги, ведущие ученые нашего региона и Москвы.

Материалы круглого стола предлагаются вниманию читателей.

Хунагов Р.Д., ректор Адыгейского государственного университета (АГУ)

Само название – “Мир культуры адыгов” – говорит о том, что читатель получил замечательную возможность прикоснуться к различным слоям традиционной адыгской культуры и ощутить ее многогранность во всей полноте. Представленные статьи – это итог многолетней исследовательской работы ученых не только Адыгеи, но и других республик Северного Кавказа.

Хотелось бы отметить своевременность и, как следствие, востребованность данного коллективного труда. Уверен, это связано с тем, что авторы большинства статей, благодаря применению нетрадционнных методологий исследования, делают успешные попытки выйти за пределы этнокультуры и вписать этнокультурные феномены в более широкий контекст культуры мировой.

Знакомясь с содержанием книги, мы получаем целостное представление об адыгской культуре, видим ее в исторической взаимосвязи с другими этническими культурами; вместе с авторами пытаемся пережить все этапы духовной эволюции адыгов; почувствовать многие проблемы современной этнической истории.

Я думаю, что издание коллективной монографии “Мир культуры адыгов” – это значительное событие для научной общественности не только в масштабах республики, но в масштабах России в целом. Отмечая весомый вклад профессора Р.А. Ханаху, хочется поздравить и коллектив авторов, и всех нас с выходом прекрасной монографии и пригласить всех присутствующих к обмену мнениями, к дискуссии.

Жданов Ю.А., почетный член Адыгской (Черкесской) Международной Академии наук, Заслуженный деятель науки Республики Адыгея, член-корр. РАН, главный редактор журнала “Научная мысль Кавказа”

Лауреат Нобелевской премии, деятельный гуманист минувшего века Альберт Швейцер начинал книгу “Культура и этика” настораживающей фразой: “Мы живем в условиях, характеризующихся упадком культуры”. Этот упадок проявляет себя в том, что ныне нет на планете таких носителей прометеева факела культуры, какими были Анри Барбюс, Альберт Эйнштейн, Ромен Роллан, Бернард Шоу, Лион Фейхтвангер, Максим Горький и Михаил Шолохов.

Констатируя этот печальный факт, один из непременных членов упомянутой когорты Тур Хейердал незадолго до своей кончины в беседе со мной сокрушался: “В мире не осталось тех, кто думает об общих проблемах”.

В фундаментальном сборнике “Мир культуры адыгов” известный исследователь Б.Х. Бгажноков касается этой темы в статье “Философия морали Жабаги Казаноко”. Он прямо ссылается на слова А. Швейцера: “Если та или иная эпоха не выдвигает мыслей, способных заставить ее повернуться к проблемам этики, то в итоге снижается нравственность данной эпохи, а заодно и ее способность решать возникающие проблемы” (с. 254).

Обсуждаемый сборник, на первый взгляд, касается локальной проблемы – культуры адыгов; но по своему содержанию он поднимается до общечеловеческие широты. Три вектора характеризуют внутреннюю структуру сборника: географический, временнóй и цивилизационный.

Культура адыгов рассматривается авторами в органическом переплетении культур нардов Кавказа, Передней Азии, мира Средиземноморья, Евразийского континента.

Временнáя составляющая охватывает седую древность майкопской культуры,
нартские предания, бурное средневековье и жгучую проблематику современности.

Цивилизационный подход призван обос-новать парадигму “адыгской цивилизации” во взаимодействии с культурой соседних народов: от хеттов и эллинов до Пушкина.

Глубокое впечатление оставляет теоретический и методологический уровень представленных работ. Их отличает высокая научная культура, широта охвата проблем. Это особенно привлекает в серии статей Р.А. Ханаху – составителя и научного редактора сборника.

Автор не оставляет без внимания “пусть и спорный”, по его словам, тезис Гегеля о своеобразии духовного принципа кавказской расы. Обращение к идеям Гегеля о становлении народного сознания вполне обоснованы; может быть, следовало бы вспомнить наблюдение философа о ситуации, когда на Ближнем Востоке “преобладающее значение получили горные народы и их принципы” (Гегель. Философия истории. Соч. Т. 8. М.-Л., 1935. С. 165).

Именно горные народы создали высокий образ Прометея (Амирани, Насренэлагэ, Абраскил). От них – “чистота света” в учении Заратустры.

Основная проблематика сборника сосредоточена вокруг проблем культуры и этики, но она охватывает и мифологию, и гносеологию, и отношения человека к природе, т. е. экологическую проблематику. В последнем случае представлялось бы целесообразным больше внимания уделять знаменитым черкесским садам, как одному из источников мировой агрокультуры (недаром Майкоп – город яблок, а Курджиж – грушевая река).

Авторы сборника создали широкое полотно нравственных, этических начал адыгейского народа. Девиз адыгов “Да пожертвую собой ради тебя” звучит как беспощадный приговор ультрасовременному телевизионному воплю: “Бери от жизни все”.

Несомненно, необходимо дальнейшее углубленное исследование поставленной проблемы “базовой личности”. Она перекликается с гегелевской логической концепцией основания. Не только обществу, но и индивиду должно быть присуще внутреннее основание; в противном случае он будет метаться стихийно и бессмысленно в волнах житейского моря (“как цветочек в проруби”).

Космос адыгов охватывает все стихии бытия. Не только прометеевский огонь, но и целебные источники напитка Нартов, мегалитические образы земной тверди в форме дольменов (надо бы проложить хорошую дорогу к “Поляне дольменов”)

Сборник прекрасно раскрывает этнический мир народа в его мифологических и художественных образах, многие из которых шагнули в общечеловеческое сознание.

Вникая в тексты замечательного сборника, вспоминаешь чудесную мысль великого Энгельса: “Речь идет… о саморазвитии нации. Только мы относимся серьезно и искренне к этому” (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 41. С. 126). Т