Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Доклад'
В первом разделе рассмотрен представленные теоретико-методологиче­ские разработки по вопросам закупочной деятельности в мире. Кроме того, раз­дел сод...полностью>>
'Документ'
Для достижения поставленных целей обучения и воспитания огромное значение имеет кабинет истории. Круг вопросов, затрагиваемых в ходе изучения истории...полностью>>
'Закон'
1. БАЙМАШЕВ ДМИТРИЙ ЗАКАРЬЕВИЧ, дата рождения – 18 июля 1964 года, место рождения – г. Иркутск, адрес места жительства – Иркутская область, г. Иркутс...полностью>>
'Реферат'
В ст. 20 Конституції України передбачено, що державними символами України є Державний Прапор України, Державний Герб України і Державний Гімн України...полностью>>

Джон Мейнард Кейнс изменили наш мир, и рассказ

Главная > Рассказ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

ROBERT L.HEILBRONER

The Worldly

Philosophers

THE LIVES,

TIMES, AND IDEAS

OF THE GREAT

ECONOMIC

THINKERS

РОБЕРТ Л.ХАИЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ВЕЛИКИЕ

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ

МЫСЛИТЕЛИ:

ИХ ЖИЗНЬ, ЭПОХА И ИДЕИ

Перевод с английского Ильи Файбисовича

Астрель, Corpus

2011

The Worldly Philosophers

Автор: Роберт Л. Хайлбронер

Переводчик Илья Файбисович

Издательство: Астрель, Corpus

ISBN 978-5-271-36951-3; 2011 г.

Страниц 432 стр.

Формат 60x90/16 (145х217 мм)

Тираж 3000 экз.

Переплет Твердый переплет

Когда несколько лет назад скончался Роберт Хайлбронер, некрологи сообщали о смерти известного американского экономиста и социо­лога. Но миллионы благодарных читателей по всему миру знали его прежде всего как автора «Философов от мира сего» — удивительно­го повествования о судьбах и идеях титанов экономической мысли. Удивительного еще и потому, что общий тираж книги Хайлбронера составил несколько миллионов экземпляров, наглядно опровергнув миф о том, что экономика является мрачной и неинтересной наукой. На страницах «Философов» великие теории соседствуют с описа­нием причудливых выходок их авторов; казавшиеся персонажами исторических трудов фигуры обретают свои неповторимые очерта­ния. Вечно рассеянный Адам Смит и ворчливый Карл Маркс, блиста­тельные Давид Рикардо и Джон Мейнард Кейнс изменили наш мир, и рассказ о них вряд ли оставит равнодушными как студентов, так и тех, кто всю жизнь хотел узнать об экономике побольше, но боялся заглянуть в толстенные, напичканные формулами тома.

Моим учителям

Оглавление

Предисловие к седьмому изданию…………………………... 9

Введение 13

Глава 1. Экономическая революция…………………………... 19

Глава 2. Чудесный мир Адама Смита……………………………. 51

Глава 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса

и Давида Рикардо 93

Глава 4. Мечты утопических социалистов 132

Глава 5. Неумолимая система Карла Маркса 171

Глава 6. Викторианский мир и экономическое подполье 214

Глава 7. Дикарское общество Торстеина Веблена 269

Глава 8. Ересь Джона Мейнарда Кейнса 316

Глава 9. Противоречия Йозефа Шумпетера 370

Глава 10. Конец философии от мира сего? 400

Рекомендации по дальнейшему чтению 414

Указатель имен и произведений 424

Предисловие к седьмому изданию

Перед вами седьмое издание книги, впервые вы­шедшей в свет в 1953 году. Получается, что сегод­ня «Философы от мира сего» гораздо старше, чем был я сам во время работы над текстом. Учитывая совершенно удивительную живучесть этой аван­тюры, предпринятой еще в годы моего студенчества, я позволю себе кратко изложить историю появления книги на свет, после чего перейду к важным изменениям, сделанным специально для этого новейшего и, надо думать, последнего переиздания.

В начале 1950-х годов я учился в аспирантуре и зарабатывал на жизнь публикациями в различных изданиях, причем при не­обходимости или удобном случае отходил от экономической тематики. Прочитав один из моих текстов, Джозеф Варне, тогда бывший старшим редактором в издательстве «Simon & Schuster», пригласил меня перекусить, а заодно и обсудить возможные темы для книги. Ни одно из моих предложений не было выдающимся. Когда принесли салат, я понял: первый обед с издателем не при­несет мне контракта на публикацию книги. Но Варнса было не так-то просто сбить с толку. В ответ на его вопрос о занятиях в Новой школе социальных исследований я начал взахлеб описы­вать работу замечательного семинара под руководством непод­ражаемого Адольфа Лоу, о котором читатель узнает в дальней­шем подробнее. Так я нашел свой предмет — это стало ясно нам

9

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

обоим раньше, чем официанты успели принести десерт. Сразу по окончании следующего занятия я поспешил поведать профессо­ру Лоу о своем решении: я собирался написать историю развития экономической мысли.

Лоу — типичный представитель породы настоящих не­мецких ученых — пришел в ужас. «Вы этого сделать не сможе­те! » — объявил он таким тоном, что сомнений в его правоте не оставалось. Но я-то был абсолютно убежден, что на самом деле очень даже смогу — как я уже писал в другом месте, это чувство было удивительным порождением той смеси самоуверенности и самообмана, что является отличительным признаком аспи­рантов. Находя время между написанием текстов для разных журналов и учебой, я произвел на свет первые три главы и не без опаски показал их профессору Лоу. Надо отдать должное этому великому человеку (он оставался моим самым благоже­лательным критиком вплоть до самого конца — а умер он в 102 года) — завершив чтение, он сказал: «Вы должны это сделать!» Чем я — с его помощью — и занялся.

Когда книга была уже готова, возникла необходимость как-то ее назвать. Я прекрасно понимал, что слово «экономика» на обложке сразу отпугнет потенциальных покупателей, и отча­янно перебирал альтернативные варианты. Пока я мучился со1 мнениями, состоялся второй судьбоносный обед, на этот раз с Фредериком Льюисом Алленом. Аллен был главным редактором журнала «Харперз», с которым я регулярно сотрудничал, и его необыкновенную доброту по отношению ко мне вкупе с жела­нием помочь я никогда не забуду. Я мимоходом упомянул о своих трудностях и добавил, что думаю, не назвать ли книгу «Философы денег», хотя и чувствую, что «деньги» — не совсем то, что надо. «Ты хотел сказать, «Философы от мира сего», — поправил меня Аллен. «За обед плачу я», — был мой ответ.

Издатели были довольны куда меньше моего и уже по­сле того, как книга, к их вящему изумлению, начала хоро­шо расходиться, предложили переименовать ее в «Великих экономистов». К счастью, название осталось прежним. Ве­роятно, ими двигали сомнения в способности покупателей переварить слова «от мира сего» (действительно, в тысячах сту­денческих работ это выражение было так или иначе искажено).

10

Предисловие

А может быть, они предвидели трудности вроде той, о которой я узнал лишь много лет спустя. Зашедший в книжную лавку своего колледжа студент желал найти одну книгу. Имя автора вылетело из головы молодого человека, но, если память ему не изменяет, она называлась «Лобстеры от моря сего».

Прошли годы, и тираж «Философов от мира сего» превы­сил самые смелые ожидания. Утверждается, что книга заставила тысячи ни о чем не подозревавших жертв выбрать для изучения курс экономики. Я не готов взять на себя ответственность за все причиненные им страдания, но был чрезвычайно рад слышать от многих экономистов, что именно моя книга впервые возбудила в них интерес к предмету их нынешнего увлечения.

Новое издание отличается от всех предыдущих по двум параметрам. Во-первых, как и раньше, свежий взгляд на соб­ственный текст позволил мне отловить ошибки, неизбежно возникающие на стадии рукописи или ставшие очевидными в результате недавних исследований в данной области. Я так­же воспользовался шансом изменить расстановку акцентов с тем, чтобы отразить развитие моих взглядов на те или иные во­просы. Сами по себе эти изменения довольно несущественны и, скорее всего, будут замечены лишь специалистами. Их значение не настолько велико, чтобы потребовать нового издания.

А вот другое изменение очень и очень важно. В течение долгого времени я размышлял над тем, не вредит ли моей книге отсутствие сквозной темы, нельзя ли связать отдельные главы более убедительным образом, опираясь не только на хроноло­гическую последовательность появления замечательных людей и их интересных идей. Наконец, несколько лет назад я утвер­дился во мнении, что таким связующим звеном должна стать смена концепций, или «видений», лежавших в основе анализа великими умами прошлого функционирования нашего обще­ства. В середине XX века похожая идея занимала воображение Йозефа Шумпетера, одного из самых изобретательных фило­софов от мира сего. До недавних пор я даже не задумывался о подобном подходе к предмету. Возможно, тот факт, что сам Шумпетер по той или иной причине не использовал свою на­ходку при исследовании истории экономической мысли, мо­жет служить оправданием и мне.

11

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Я не буду пускаться в обсуждение нового взгляда на эво­люцию философии от мира сего непосредственно в предисло­вии — точно так же автор детективов не объявляет имя убийцы на первых страницах книги. По ходу нашего рассказа речь не один раз будет заходить о роли мировоззрения отдельных людей, но только добравшись до последней главы, мы сможем как следует обсудить актуальность такого подхода для нашего времени.

В связи с чем я хотел бы сделать последнее замечание. Уже заглянувший в оглавление читатель мог с недоумением обнару­жить, что завершающая глава называется так: «Конец филосо­фии от мира сего?». Вопросительный знак указывает на то, что речь не идет о мрачном прогнозе, но также и гарантирует, что изменений в характере предмета нашего изучения не избежать. О возможных вариантах подобных изменений мы поговорим в заключительной части книги, о чем я здесь упоминаю вовсе не для того, чтобы разжечь интерес читателя. Дело в том, что лишь в конце пути, иными словами, сегодня, эти изменения оказывают существенное влияния на предмет и значение экономической мысли как таковой.

Но не будем забегать вперед. Позвольте мне напоследок поблагодарить моих читателей, в особенности студентов и пре­подавателей, которые изучали книгу настолько вдумчиво, что прислали множество писем с дополнениями и исправлениями, а также с выражением поддержки или несогласия. И то и другое для меня одинаково ценно. Я надеюсь, что «Философы от мира сего» продолжат служить билетом в захватывающий мир эконо­мики для тех, кто впоследствии станет издавать книги или ловить лобстеров, а также для отдельных храбрецов, которые отважатся вступить в ряды экономистов.

Роберт Л. Хайлбронер Нью-Йорк у штат Нью-Йорк Июль 1998 г.

Введение

Эта книга посвящена горстке людей, слава которых странного рода. С точки зрения школьных учеб­ников истории, они были никем: не командовали армиями, не посылали людей на смерть, не пра­вили империями и редко участвовали в принятии решений, влиявших на ход истории. Часть из них достигла определенной известности, но никто не стал национальным героем; некоторые подвергались открытым нападкам, но ни один не считался врагом государства. И все же то, чем они занимались, зачастую оказывалось важнее для истории, чем деяния гревшихся в лучах славы государственных деятелей, потрясало мир сильнее, чем переходы огромных армий через границы, приносило больше благ и несчастий, чем королев­ские указы и законы.

Дело в том, что владеющий умами людей обладает вла­стью большей, чем ее способен дать меч или скипетр: именно поэтому наши герои определяли очертания мира и управля­ли им. Мало кто из них пошевелил ради этого хоть пальцем; в основном они были учеными и работали тихо и неприметно, вряд ли интересуясь мнением окружающих о себе. Из-за них погибали целые империи и уничтожались континенты; они то

13

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

обрушивали, то собственными силами поддерживали полити­ческие режимы; по их велению класс восставал против класса, народ — против народа; и все происходило не вследствие ко­варности их планов, но из-за потрясающей силы их идей.

Кем были эти люди? Мы называем их Великими Эконо­мистами. Но, как это ни странно, о них самих мы знаем очень мало. Казалось бы, в мире, постоянно сотрясаемом экономи­ческими неурядицами, то с волнением, то с интересом обсуж­дающем экономические вопросы, великие экономисты долж­ны быть известны не менее, чем, скажем, великие философы или государственные деятели. На самом деле они кажутся всего лишь тенями из прошлого, а так волновавшие их темы, некогда вызывавшие бурное обсуждение, сегодня удостаива­ются лишь сдержанного благоговения. Говорят, что экономи­ка, вне всяких сомнений, наука важная, но сложная и не слиш­ком увлекательная, так что пусть лучше ею занимаются те, кто чувствует себя как дома в малодоступных сферах мысли.

Подобное мнение ужасно далеко от истины. Человек, думающий, будто изучение экономики — удел профессоров, забывает, что именно она посылала людей на баррикады. Тот, кто заглянул в учебник и решил, что экономика скучна, напо­минает человека, прочитавшего введение в логистику и за­ключившего, что война — унылый предмет для изучения.

Нет, экономисты вели исследование, увлекательнее — и опаснее — которого мир вряд ли видел. Идеи, с которыми они имели дело, в отличие от идей великих философов, играли заметную роль в нашей повседневной жизни; казавшиеся им нужными эксперименты, не могли быть проведены в тиши ла­боратории. Теории великих экономистов потрясали мир — а их ошибки оказывались для него гибельными.

Идеи экономистов и политических мыслителей - и когда они правы, и когда ошибаются — имеют гораздо большее значение, чем принято думать, - писал лорд Кейнс, сам великий экономист. - В действительности

14

Введение

только они и правят миром. Люди практики, кото -рыв считают себя совершенно не подверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются ра­бами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, из -влекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается по сравнению с посте­пенным усилением влияния идей1.

Что и говорить, не все экономисты были титанами мыс­ли. Тысячи оставили после себя тексты, зачастую бывшие па­мятниками скуке; многие исследовали мало значимые мелочи с рвением средневековых ученых. И если сегодня экономи­ке недостает блеска, если экономисты уже не ощущают себя участниками увлекательного приключения, то винить можно лишь их самих. По-настоящему выдающиеся экономисты не были учеными педантами. Предметом своего изучения они считали целый мир и пытались уловить самые разные его настроения, рисуя его злым, отчаянным, надеющимся. Пре­вращение их еретических мнений в образец здравого смысла вкупе с их же обличением «здравого смысла» как набора пред­рассудков были важнейшими элементами при строительстве интеллектуального здания современной жизни.

Более необычную группу, участники которой меньше походили бы на тех, кому суждено изменить мир, трудно себе представить.

1 John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest,

and Money (New York: Harcourt, Brace & World, 1964), p. 383. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, - прим. авто -ра.) (Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: КейнсДжон Мейнард. Общая теория занятости, процента и денег. М.,2007.)

15

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Среди них были философ и сумасшедший, священно­служитель и брокер, революционер и аристократ, эстет, скеп­тик и бродяга. Они принадлежали к разным народам, зани­мали разные общественные положения, обладали непохожи­ми характерами. Некоторые из них были интереснейшими людьми, другие — занудами; одни обладали редким обаянием, а кого-то с трудом можно было выносить. По меньшей мере трое сколотили себе состояние, но еще больше было таких, кто так и не смог овладеть элементарной экономикой соб­ственных расходов. Двое были знаменитыми предпринимате­лями, один не сумел подняться выше коммивояжера, а другой позволил своему богатству утечь сквозь пальцы.

Взгляды этих людей на окружающий мир различались чуть ли не сильнее, чем общественное положение — более пеструю группу мыслителей надо еще поискать. Один слыл убежденным защитником прав женщин; другой утверждал, что женщины очевидно неполноценны в сравнении с мужчи­нами. Один считал, что «джентльмены» были всего лишь вар­варами, надевшими маски, в то время как другой полагал, что любой, не являющийся джентльменом, — дикарь. Тот, кто был очень богат, настаивал на уничтожении богатых как класса; другой — довольно бедный — осуждал благотворительность. Некоторые из них говорили, что наш мир, несмотря на все его недостатки, — лучший из всех возможных; другие посвятили свою жизнь доказательству обратного.

Все они писали книги, но библиотека из них получилась бы весьма необычная. Один или двое написали бестселлеры, которыми зачитывались даже в отдаленных уголках Азии, а кое - кому приходилось платить, чтобы их малопонятные рабо -ты, обращенные к строго ограниченной аудитории, были опу­бликованы. Несколько человек писали так, что сердца милли­онов по всему миру бились быстрее, проза других — не менее значимых для хода истории — лишь затуманивала мозги.

Итак, объединяли их не личные свойства, не схожие ка­рьеры, не предубеждения и даже не идеи. Общим знаменате-

16

Введение

лем было кое-что другое — любопытство. Всех их заворажи­вал окружающий мир, его сложность и мнимая беспорядоч­ность, жестокость, которая в этом мире очень часто скрывает­ся под маской лицемерия, и успех, не менее часто остающий­ся незамеченным. Каждый был глубоко увлечен поведением человека, сначала создававшего материальное богатство, а потом готового за частичку его вцепиться в глотку соседу.

Таким образом, их можно назвать философами от мира сего, ведь каждый стремился построить философскую систему, объясняющую наиболее приземленное из человеческих жела­ний — погоню за богатством. Наверное, это не самый элегант­ный род философии, но уж точно гораздо более интригующий и важный, чем все остальные. Кому придет в голову пытаться обнаружить Порядок и План в бедняцком быте или в поведе­нии спекулянта, затаившего дыхание в предчувствии краха, или искать Последовательные Законы и Принципы в марши­рующей по улице толпе и в улыбке, которой зеленщик одаряет своих покупателей? Но все же великие философы искренне верили, что эти на первый взгляд не имеющие ничего общего лоскутки можно сшить в целое одеяло, что на достаточном рас­стоянии своевольное бурление мира похоже на последователь­ное продвижение вперед, а суматоха и суета — на гармонию.

Да уж, кажется, что речь идет о слепой вере — и только! И, несмотря на это, их взгляды оказались во многом оправда­ны историей. Стоило экономистам раскрыть перед современ­никами свои модели, как бедняк и спекулянт, зеленщик и тол­па перестали быть бессвязно играющими актерами, случайно вытолкнутыми на сцену вместе; каждый исполнял роль, более или менее положительную, но абсолютно необходимую для развития спектакля, охватывающего все человечество. То, что раньше выглядело всего лишь будничным или хаотичным миром, на поверку оказалось упорядоченным обществом с вполне осмысленной историей.

Поиск именно такого порядка и такой осмысленности лежит в сердце экономической науки. Отсюда и главная тема

17

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

моей книги. Мы не станем читать цикл лекций о принципах науки, а отправимся в путешествие по влиявшим на нашу историю идеям. На пути нам встретятся не только педаго­ги, но и многочисленные бедняки, спекулянты, ликующие и разоренные, разноликие толпы, и даже — хотя бы мельком — те самые зеленщики. Мы вернемся назад, чтобы обнаружить корни нашего общества в беспорядочном сплетении обще­ственных структур, в котором великие экономисты пытались обнаружить закономерность и гармонию. Одновременно мы познакомимся и с самими великими экономистами; дело не только в том, что зачастую мы будем иметь дело с яркими фигурами, — просто на очень многих идеях хорошо заметен глубокий отпечаток личности их авторов.

Было бы весьма удобно начать с первого из великих — Адама Смита. Но Адам Смит жил во времена американской революции, и нам придется поломать голову над озадачиваю­щим фактом: история человечества писалась на протяжении шести тысячелетий, но нет ни одного философа от мира сего, который творил бы в то время. Действительно странно: чело­вечество начало сталкиваться с экономическими проблемами задолго до эпохи фараонов, и на сцену успело выйти бесчислен­ное количество философов, множество ученых, политических мыслителей, историков и художников, тысячи государственных деятелей. Почему же мы не знаем ни одного экономиста?

Нам понадобится целая глава, чтобы ответить на этот во­прос. Пока мы не исследуем природу мира, существовавшего раньше и гораздо дольше нашего, — мира, в котором само на­личие экономистов было бы не только необязательно, но и не­возможно, — мы не сможем подготовить почву для появления великих экономистов. Главным образом, мы будем говорить о людях, живших в течение последних трех столетий. Прежде чем начать разговор, необходимо понять мир, который пред­шествовал их приходу, и увидеть, как, несмотря на все потря­сения и взрывы, свойственные крупным революциям, старый мир дал рождение новой эпохе — эпохе экономистов.

1. Экономическая революция

Стоило человеку слезть с дерева, как перед ним — не индивидом, а членом социальной группы — встала проблема выживания. С одной стороны, человечество существует и по сей день, а значит, он достиг успеха при решении этой проблемы. С другой — постоянное присутствие нищеты и страданий даже в самых богатых странах заставляет предположить, что найденное решение было неполным.

Но вряд ли человека стоит судить слишком строго за то, что он не смог построить рай на земле. Выжать из этой плане­ты средства к существованию не так-то просто. Надо обладать богатым воображением, чтобы представить, сколько усилий пришлось потратить, прежде чем человек впервые приручил животное, обнаружил, что семена можно сажать, и начал до­бывать руду. Возможно, мы выжили лишь по одной причине: мы очень хорошо приспособлены к сотрудничеству внутри социальной группы.

Именно потому, что мы зависим от своих собратьев, во­прос выживания всегда стоял особенно остро. Человек — не муравей, при рождении получающий удобный набор инстин­ктов для поведения в обществе. Напротив, наша эгоцентрич-

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ная натура дает знать о себе уже с первого дня жизни. И если физически он относительно слаб и ищет взаимодействия с другими, то внутренний импульс постоянно толкает человека к нарушению партнерских отношений.

В примитивных сообществах исход борьбы между свое­корыстием и взаимодействием определяется средой; если все сообщество окажется на пороге голодной смерти — как это произошло с эскимосами, — элементарная потребность в са­мосохранении заставит каждого выполнять ежедневные зада­ния, кооперируясь с окружающими. Как утверждают антро­пологи, в менее жестких условиях мужчины и женщины вы­полняют будничные дела в соответствии с общепризнанными нормами родства и взаимности: в своей прекрасной книге об африканских бушменах Элизабет Маршалл Томас1 описыва­ет, как антилопа распределяется между родственниками, за­тем между родственниками родственников, и так далее, пока «каждый получит не больше, чем все остальные». В обществах развитых не хватает именно этого осязаемого влияния среды, или сети общественных обязательств. Когда мужчины и жен­щины прекращают совместно выполнять задания, от которых непосредственно зависит их выживание, когда добрые две трети населения живут, не прикасаясь к земле, не представ­ляя себе работы на шахте и вообще ручного труда, и ни разу в жизни не входили на территорию фабрики, когда значение родственных уз падает чуть не до нуля, — выживание челове­чества кажется невероятным подвигом всего общества.

До такой степени невероятным, что существование это­го общества каждый день висит на волоске. Сегодня мы на­ходимся в зависимости от бесчисленного множества опас­ностей: наши фермеры могут посеять недостаточно, чтобы собрать необходимый урожай; если машинистам вдруг взбре­дет в голову стать бухгалтерами, а бухгалтеры решат управлять

1 Elizabeth Marshall Thomas, The Harmless People (New York:

Vintage, 1958), p. 50.

20

ГЛАВА 1. Экономическая революция

поездами, если слишком немногие решат стать шахтерами, металлургами или кандидатами на соискание степени док­тора технических наук — короче говоря, если обществу не удастся выполнить любое из тысяч взаимосвязанных зада­ний, жизнь очень скоро скатится в неконтролируемый хаос. Угроза распада висит над нашим обществом каждый день — и виной тому не губительные силы природы, а людская непред­сказуемость.

За многие столетия своей истории человечество откры­ло лишь три способа защиты от этой напасти.

Сохранность общества можно обеспечить, связав его существование с набором традиций, когда каждое следующее поколение решает разнообразные бытовые проблемы также, как это делали их отцы, — так формируется преемственность. По словам Адама Смита, в Древнем Египте «религиозные нормы обязывали каждого мужчину заниматься тем же де­лом, что и его отец, и отступление от этого порядка считалось чудовищным кощунством»1. Схожим образом, до недавних пор в Индии некоторые профессии закреплялись за людьми из определенных каст; на самом деле в большинстве стран со слабо развитой промышленностью социальные обязанности человека известны уже при его рождении.

Есть и иной способ решения проблемы. Чтобы гаран­тировать выполнение всех необходимых заданий, общество может прибегнуть к кнуту авторитарного правления. Знаме­нитые египетские пирамиды были построены не потому, что некий предприимчивый подрядчик решил возвести их, а со­ветские пятилетки не являлись результатом богатых традиций взаимопомощи или преследования каждым индивидом своих целей. И Советская Россия, и Древний Египет — это команд-

1 Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth

of Nations (New York: Modern Library, 1937), p. 62. ('Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: СмитАдам. Исследо­вание о природе и причинах богатства народов. М., 2007.)

21

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ные общества; если оставить в стороне политический аспект, их экономическое выживание обеспечивалось указами, спу­скавшимися сверху, и жестокими наказаниями за их неиспол­нение.

В течение многих столетий человек решал проблему вы­живания одним из двух приведенных выше способов. И пока все проблемы решались по традиции или в соответствии с приказами сверху, не могло быть и речи об отдельной области знаний, именуемой «экономикой». Существовавшие обще­ства были ошеломляюще разнообразны с экономической точки зрения. Одни возвышали королей, а другие — комис­саров; в одних деньгами служила вяленая треска, а в других — валуны, которые нельзя было сдвинуть с места; где-то про­дукты распределялись элементарными коммунистическими методами, а где-то — посредством сложнейших ритуалов, но поскольку все общества функционировали по традиции или по приказам, ни одно не нуждалось в экономистах для объяс­нения своей сущности. Им были нужны теологи, политиче­ские мыслители, государственные деятели, философы, исто­рики — но, как ни странно, не экономисты.

Экономистам пришлось ждать до тех пор, пока не был изобретен третий способ борьбы за выживание. Пока не воз­никла потрясающая воображение система, при которой об­щество гарантирует непрерывность своего существования, позволяя каждому индивиду делать то, что ему кажется вер­ным, — при условии, что он или она руководствуется главным и общим для всех правилом. Эта система получила название «рыночной», а правило было предательски простым: каждый должен поступать так, чтобы максимально увеличить свое бо­гатство. Именно манящая выгода, а не бремя традиции или кнут властителя заставляют большинство людей заниматься тем или иным делом при рыночной системе. Хотя каждый из них был абсолютно свободен в выборе пути, взаимодействие отдельных людей привело к выполнению обязательных для общества заданий.

22

ГЛАВА 1. Экономическая революция

Это парадоксальное, тонкое и трудное решение про­блемы выживания предопределило появление экономистов. Когда жизнь идет не по традиции и не по команде, совершен­но неочевидно, что общество, каждый член которого стре­мится лишь к собственной выгоде, будет успешным и вообще выживет. Стоило традициям и приказам утратить силу, как исчезла и гарантия, что общество решит все свои проблемы и выполнит все задания, от наиболее грязных до самых непыль­ных. Общество может избавиться от гнета тирана, но кто те­перь будет указывать, как ему жить?

Эту роль взяли на себя экономисты. Их задача была тем труднее, что они не могли приступить к ее решению до тех пор, пока сама рыночная система не завоевала достаточного доверия к себе. Еще несколько сотен лет назад идея рынка за­частую всгречаласьс сомнением, густо замешенном на непри­язни. На протяжении многих веков мир привычно катился по колее традиции и плана; принесение стабильности в жертву неоднозначным и непроверенным рыночным механизмам требовало по меньшей мере революции.

С точки зрения оформления нашего общества в его со­временном виде, этой революции не было равных по значи­мости — она имела куда более серьезные последствия, чем французская, американская и даже русская революции. Что­бы по достоинству оценить ее масштабы и то влияние, что она оказала на общество, нам необходимо погрузиться в древний и уже полузабытый мир, из которого в итоге появился мир сегодняшний. Только тогда мы поймем, почему экономистам пришлось ждать так долго.

Первая остановка: Франция, 1305 год1. В разгаре ярмарка. Прибывшие еще утром в сопрово­ждении вооруженной охраны купцы разбили пестрые шатры

1 См.: Henri Pirenne, Economic and Social History of Medieval Europe

(New York: Harcourt, Brace:n.d)p. 102-103,145.

23

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

и ведут между собой бойкую торговлю, не забывая и о мест­ных жителях. Чего тут только не купишь: шелк и тафту, спе­ции и духи, кожу и меха... Часть товаров прибыла из Леванта, часть — из Скандинавии, а иные купцы проехали всего не­сколько сотен миль. Помимо простого люда, по шатрам про­гуливаются землевладельцы с женами, отчаянно пытающие­ся расцветить свою унылую жизнь. Вместе с причудливыми аравийскими товарами они жадно впитывают новые слова из далеких восточных земель: диван, сироп, тариф, артишок, шпинат.

Внутри самих шатров нас ожидает странное зрелище. Журналы торговли лежат на столах в раскрытом виде и часто представляют собой не более чем собрание записей о сделках; так, один из купцов отметил следующее: «Человек из Витсун-тайда остался должен десять гульденов. Его имени не помню»!. Подсчеты производятся по большей части в римских цифрах, так что ошибки нередки; тайны деления в столбик открыты да­леко не всем, да и функции нуля еще толком не изучены. И хо­тя выставленные товары пленяют взор, а посетители явно воз­буждены, сама ярмарка остается крошечной. Общего количе­ства товаров, ежегодно попадающих во Францию через пере­вал Сен-Готар2 (первый в истории подвесной мост), не хватит, чтобы наполнить современный товарный поезд; объем пере­возимого великим венецианским торговым флотом груза не­достаточен, чтобы заполнить сегодняшний грузовой корабль.

Наша следующая остановка: Германия, 1550-е годы.

Бородатый, облаченный в меха купец Андреас Рифф возвращается к себе домой в Баден; в письме к жене он сооб­щает, что успел побывать на тридцати рынках, и ему здорово досаждает стершееся седло. Еще больше ему мешают пошли­ны — бич того времени: на пути купца останавливают почти

  1. Mariam Beard, A History of the Business Man (New York: Macmillan, 1938), p. 83.

  2. См.: Pirenne, op. cit., p. 35, n. 1.

24

ГЛАВА 1. Экономическая революция

каждые десять миль и требуют уплатить пошлину; между Ба­зелем и Кельном это происходит тридцать один раз.

Мало того — каждая община, которую он посещает, об­ладает своими деньгами, правилами и регуляциями, своими законами и порядками. Только в окрестностях Базеля насчи­тывается 112 различных мер длины, 92 меры площади, 65 мер сыпучих тел, 163 меры емкости для злаков и 123 — для жидких веществ, 63 — для напитков и более 80 мер веса.

Наша экскурсия продолжается. Дело происходит в Бо­стоне, на дворе 1639 год1.

Мы становимся свидетелями судебного процесса. Не­кто Роберт Кейн, «давний проповедник Евангелия, человек высокого происхождения, обеспеченный и бездетный, по велению совести приехавший благовествовать о Христе», обвиняется в ужасном преступлении: он получил более ше­сти пенсов прибыли с одного шиллинга — возмутительное вознаграждение! Суд решает, должно ли отлучить грешни­ка от церкви, но ввиду его безупречного прошлого в итоге смягчается и отпускает его со штрафом в двести фунтов. Не­счастный господин Кейн столь потрясен, что публично, «со слезами признает свою порочность и алчность». Разумеется, главный священник Бостона не мог упустить столь удачную возможность с пользой употребить этот пример сбившегося с пути грешника и в воскресной проповеди, ссылаясь на жад­ность Кейна, обрушивается на негодные принципы торговли. Среди них и такие:

/. Человек может продавать по произвольно высокой цене и покупать так дешево, как только сумеет. 2. Если человек теряет в море, или по любой иной при­чине, часть своего товара, то он может поднять цену оставшейся части.

1 См.: John Winthrop, Winthrop's Journal (New York: Charles

Scribner's Sons, 1908), vol. 1, p. 315-317.

25

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

3. Человек может продавать по той же цене, что ку­пил, даже если он заплатил очень много...

Все это порочно, от начала до конца порочно, надры­вается священник; искать выгоды ради выгоды — значит ока­заться во власти страшного греха: алчности.

Итак, мы возвращаемся в Англию и Францию.

В Англии составлен устав крупной торговой организа­ции, Компании путешествующих купцов; среди прочего он указывает на нормы поведения: запрещены ругань, перепалки между членами Компании, игра в карты, содержание охотни­чьих собак. Никто не должен нести по улице неприглядные узлы. Деловое предприятие получается странноватое, боль­ше похожее на братство со своим особым уставом.

Текстильное производство Франции в последнее время проявляло куда больше самостоятельности, чем ему положе­но, и в 1666 году было обнародовано распоряжение Кольбе­ра1, призванное положить конец этой опасной и разруши­тельной тенденции. Отныне ткани, производимые в Дижоне и Селанжи, должны состоять из 1408 нитей, включая кайму, — не больше, но и не меньше. В Осере, Авалоне и двух других городах-производителях число нитей должно равняться 1376; ткачи Шатильона должны иметь в виду число 1216. Любая ткань, не соответствующая стандартам, будет пригвождена к позорному столбу. Случись такое трижды, к позорному стол­бу отправится торговец.

Эти пестрые фрагменты давно ушедших эпох кое-что объединяет. Во-первых, идея пристойности (не говоря уже о

1 Жан Батист Кольбер (1619-1683) — генеральный контролер

(министр) финансов Франции с 1665 г. Экономическая политика Кольбера (так называемый кольбертизм) — одна из разновидно­стей меркантилизма. Кольбер добивался роста государственного дохода главным образом созданием крупных мануфактур, уве­личением вывоза и сокращением ввоза промышленных изделий. (Прим. перев.)

26

ГЛАВА 1. Экономическая революция

необходимости) системы, основанной наличной выгоде, еще не укоренилась в умах людей. Во-вторых, отдельный, само­стоятельный экономический мир еще не вырвался из соци­ального контекста своего времени. Мир практических сделок до сих пор неразрывно связан с миром нашей политической, общественной и религиозной жизни. Лишь после того, как они окончательно разъединятся, жизнь человека станет пред­ставлять собой более-менее привычную для нас картину. Это разъединение не досталось нам даром — за него велась очень долгая и изнурительная борьба.

Кому-то наверняка покажется странным тот факт, что концепция выгоды сравнительно нова; с детства мы привыкли к тому, что каждому человеку свойственно стремление к бо­гатству, дай ему волю — и он будет вести себя не хуже любого уважающего себя бизнесмена. Мотив получения прибыли, говорят нам, стар, как само человечество.

Это не так. В той форме, в которой он известен нам, мотив получения прибыли появился не раньше, чем «совре­менный человек». Даже сегодня идея извлечения выгоды ис­ключительно ради выгоды чужда большой доле населения земного шара, не в последнюю очередь потому, что на про­тяжении многих и многих веков этой идеи просто-напросто не существовало. Сэр Уильям Петти1 — потрясающий персо­наж из XVII века, в течение своей жизни успевший побывать юнгой, сокольником, врачом, профессором музыки, а также основать школу Политической арифметики, — утверждал, что при высоких зарплатах «рабочую силу трудно найти, столь безнравственны те, кто работает лишь затем, чтобы есть или, скорее, пить». Сэр Уильям не просто выражал буржуазные предрассудки своего времени. Он обращал наше внимание на свойство, до сих пор присущее обществам со слабо развитой

1 См.: The Economic Writings ofSir William Petty, C.H. Hull.ed. (New

York: Augustus Kelley, 1963), p. 274.

27

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

промышленностью: неквалифицированные рабочие, не при­выкшие к наемному труду, в заводской обстановке чувствуют себя неуютно и не воспринимают постоянно возрастающее качество жизни как нечто само собой разумеющееся. Если зарплата внезапно поднимется, то они не станут работать усерднее, а предпочтут больше отдыхать. Идея, согласно ко­торой каждый работник не только может, но и должен посто­янно стремиться улучшить свое материальное благополучие, была по большей части незнакома многочисленным пред­ставителям нижних и средних слоев египетского, греческого, римского и средневекового обществ и начала проникать в со­знание отдельных людей лишь в эпоху Ренессанса и Рефор­мации. Почти во всех восточных культурах она отсутствует как таковая. Неотъемлемой характеристикой нашего обще­ства эта идея стала настолько же недавно, как, скажем, книго­печатание.

Концепция выгоды не только не столь распространена, как нам кажется, — с момента получения одобрения ее обще­ством, да и то неполного, прошло совсем немного времени. В Средние века церковь учила, что христианин не должен заниматься торговлей; в основе подобного учения лежало убеждение, что торговцы, подобно дрожжам, создают неже­лательное брожение в головах. Во времена Шекспира главной задачей обычных людей, а на самом деле и всех, за исключе­нием знати, было не улучшение своего положения, но под­держание его на определенном уровне. Даже для первых аме­риканских колонистов сама идея о том, что преследование собственной выгоды можно считать заслуживающей право на существование или даже мало-мальски полезной целью в жизни, казалась измышлением дьявола.

Разумеется, богатство существовало всегда, да и алч­ность сопровождает человечество еще с библейских времен. Но исключительно важно различать зависть, вызываемую бо­гатством сильных мира сего, и стремление к улучшению свое­го достатка, когда оно пронизывает все общество снизу до-

28

ГЛАВА 1. Экономическая революция

верху. Путешествующие торговцы появились никак не позже финикийских мореплавателей; их следы протянулись по всей истории: от римских спекулянтов, через предприимчивых венецианцев и купцов Ганзы, к великим первооткрывателям из Испании и Португалии, для которых поиск пути в Индию означал и движение к личному обогащению. Но приключе­ния немногих — это совсем не то, что преобразование всего общества, охваченного духом предпринимательства.

В качестве иллюстрации рассмотрим поразительное се­мейство Фуггеров1, знаменитых немецких банкиров XVI ве­ка. На пике своего могущества Фуггеры обладали золотыми и серебряными рудниками, торговыми концессиями и даже правом чеканить собственные деньги; состояния королей и императоров, чьи расходы на войны (и самих себя) Фуггеры финансировали, могли показаться им смешными. Но когда стоявший во главе дома Антон Фуггер умер, его старший племянник Ганс Якоб отказался взять управление семейным делом на себя на том основании, что на финансовые дела и личные заботы времени у него не хватит; Георг — брат Ганса Якоба — сказал, что предпочитает жить мирно; третий пле­мянник, Кристофер, проявил не больше интереса, чем его братья. По-видимому, все потенциальные наследники фи­нансовой империи решили, что игра не стоит свеч.

Если не считать королей (тех из них, кто был платеже­способен) и горстки семей наподобие Фуггеров, первые ка­питалисты, как правило, были не опорой общества, а отверг­нутыми им изгоями. Время от времени попадались предпри­имчивые люди, вроде святого Годрика2 из Финчейла, кото­рый сначала промышлял поиском ценностей в обломках по­терпевших крушение судов, заработал таким образом доста-

  1. См.: Lewis Mumford, The Condition of Man (New York: Harcourt, Brace & World, 1944), p. 168.

  2. См.: Henri Pirenne, Medieval Cities (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1925), p. 120-121.

29

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

точно, чтобы стать купцом, и, сколотив приличное состоя­ние, завершил свой жизненный путь праведным отшельни­ком. Подобные персонажи были редки. До тех пор пока пре­обладала идея о земной жизни лишь как мучительной прелю­дии к жизни вечной, предпринимательский дух не только не поощрялся, но и не находил достаточной поддержки. Короли нуждались в деньгах и поэтому ввязывались в войны; дворя­не стремились обладать землей, а поскольку ни один уважаю­щий себя дворянин не продал бы земли предков по собствен­ному желанию, заземлю опять-таки сражались. Но подавляю­щее большинство людей — сервы, деревенские ремесленни­ки и даже цеховые мастера — просто желали прожить свою жизнь так, как жили их отцы и как, в свою очередь, будут жить их дети.

Отсутствие мотива получения выгоды как основного двигателя повседневной деятельности (а в реальности и без­оговорочное осуждение этого мотива церковью) составляло важное отличие странного мира позднего Средневековья от того начавшего зарождаться за пару веков до Адама Смита мира, который вполне привычен для современного челове­ка. Но даже это отличие не было самым важным. Тогдашние обитатели Земли не понимали, что значит «зарабатывать на жизнь». Экономическая жизнь и жизнь общественная были неразделимы. Работа еще не стала средством для достижения цели — богатства и тех благ, которые оно позволяет приоб­рести. Она была целью в себе — разумеется, включающей деньги и товары; люди трудились лишь постольку, поскольку так делали их деды, и считали свой образ жизни естественным. Иными словами, время для открытия такой потрясающей со­циальной конструкции, как «рынок», еще не наступило.

Рынки являются неотъемлемой частью истории челове­чества. Таблицы из Тель-эль-Амарны рассказывают об ожив­ленной торговле между фараонами и левантийскими царями, происходившей за четырнадцать веков до нашей эры: золо-

30

ГЛАВА 1. Экономическая революция

то и военные колесницы обменивались на рабов и скакунов. Хотя сама идея обмена стара как мир, мы, памятуя об истории концепции выгоды, не должны предполагать, будто все оби­татели земного шара обладают предприимчивостью совре­менного американского школьника. Согласно некоторым источникам, вам не стоит интересоваться у представителей новозеландских маори количеством еды, которое необходи­мо, чтобы выменять крючок для ловли бонито, — подобный обмен никогда не производится, а вопрос считается непри­личным. Напротив, в определенных африканских племенах вопрос о цене женщины, выраженной в волах, является аб­солютно приемлемым — хотя сами мы смотрим на подобную сделку не лучше, чем маори на обмен еды на крючки (впрочем, наличие приданого в некоторых культурах заметно сокраща­ет разрыв между нами и этими африканцами).

Но рынки, будь то обмены между примитивными племе­нами или потрясающие воображение средневековые ярмар­ки, это вовсе не то же, что рыночная система. Ведь рыночная система не только и не столько способ обмена одних товаров на другие; что гораздо более важно, она является механиз­мом, который обеспечивает выживание целого общества.

Как мы увидели, устройство рыночного механизма было неведомо обитателям средневекового мира. Упоми­нание концепции выгоды звучало едва ли не богохульством. Более отвлеченное замечание, что общее стремление к вы­годе может способствовать сплочению общества, назвали бы безумным.

Подобная слепота была не беспочвенна. В Средние ве­ка, эпоху Ренессанса, Реформации, да и вообще вплоть до XVI или XVII века люди не могли вообразить рыночную систему в действии по той простой причине, что еще не существовали Земля, Труд и Капитал — главные факторы производства, используемые рыночной экономикой. Без сомнения, земля, труд и капитал — почва, люди и средства

31

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

производства — являются неотъемлемыми атрибутами лю­бого общества. Но сама идея абстрактной «земли» или аб­страктного «труда» начала занимать умы не раньше, чем абстрактная энергия или материя. Земля, труд и капитал как безличные «агенты» в производственном процессе — кон­цепции не менее современные, чем интегральное исчисле­ние. И появились они лишь немногим раньше.

Возьмем землю. Еще в XIV или даже XV веке не суще­ствовало понятия земли в качестве подлежащей свободной купле-продаже собственности, приносящей доход в виде ренты. Конечно, земель в виде поместий и имений было сколько угодно, но участки не подлежали купле или продаже даже в том случае, если возникали самые выгодные расклады. Земли составляли ядро общественной жизни, служили свиде­тельством высокого статуса и авторитетности их владельцев, а также фундаментом для военной, юридической и админи­стративной организации общества. Хотя при определен­ных — и очень жестких — условиях земля могла быть продана, в общем и целом она не была товаром на продажу. Средне­вековому дворянину возможность продажи своих земель ви­делась не менее абсурдной, чем губернатору Коннектикута — мысль о продаже пары округов губернатору Род-Айленда.

Недостаточно продаваемым был и труд. Когда сегодня мы говорим о рынке труда, то подразумеваем огромное коли­чество индивидов, предлагающих свои услуги тому, кто запла­тит больше остальных. В докапиталистическом мире подоб­ного рынка просто-напросто не существовало. Конечно, и тогда была масса выполнявших определенную работу сервов и ремесленников, но большая часть этих трудовых ресурсов не являлась предметом купли или продажи. Жизнь крестьян была неразрывно связана с поместьем их хозяина; они пекли хлеб в хозяйской печи и мололи муку на его мельнице, возде­лывали его угодья и служили ему на войне, но редко когда воз­награждались за свои услуги — то были их обязанности как сервов, а не свободно продаваемый «труд». В городе подма-

32

ГЛАВА 1. Экономическая революция

стерье поступал в обучение к мастеру, и практически всё: про­должительность обучения, число подмастерьев, количество рабочих часов и уровень платы, а также непосредственные ме­тоды работы — определялось цехом. Слуга и хозяин почти не торговались, за исключением тех редких случаев, когда усло­вия ухудшались настолько, что провоцировали волнения. Все это походило на рынок труда ничуть не больше, чем картина, наблюдаемая при приеме медсестер на работу в больнице. С капиталом почти та же история. Безусловно, капитал как бо­гатство отдельных лиц существовал и до прихода капитализма. Свободные средства имелись — не было достаточно сильно­го стимула использовать их по-новому и гораздо агрессив­нее. Риск и нововведения были не в почете, девиз звучал так: «Безопасность прежде всего». Способ производства, требо­вавший значительных трудозатрат и времени, предпочитался более быстрому и эффективному. Реклама была запрещена, и сама мысль о том, что один цеховой мастер может произ­водить конкретный продукт качественнее, чем его коллеги, считалась предательской. Стоило массовому производству текстиля в Англии XVI века поднять свою уродливую голову, как цеха направили королю протест. В результате «чудная ма­стерская», якобы состоявшая из двух сотен ткацких станков и имевшая своих мясников с пекарями, обслуживавших основ­ную рабочую силу, была объявлена Его Величеством вне зако­на: подобная эффективность и концентрация капитала могли создать опасный прецедент.

Тот факт, что средневековый мир не породил рыночную систему, легко объясним: населявшие его люди не могли даже представить себе абстрактных элементов производственно­го процесса. В отсутствие земли, труда и капитала Средние века были вынуждены обходиться и без рынка; без рынка же (оставим в стороне живописные ярмарки и базары) развитие общества определялось волей местных царьков и традиция­ми. Производство чахло или росло в зависимости от приказов землевладельцев. Если таких приказов не было, жизнь шла в

33

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

соответствии с обычаем. Живи Адам Смит в XIV веке, он вряд ли почувствовал бы необходимость создания теории полити­ческой экономии. В том, что держало средневековое обще­ство на плаву, нет никакой загадки; внешний вид и устройство этого механизма не были тайной за семью печатями. Этика и политика? Безусловно. Очень многие аспекты отношений мелких землевладельцев и крупных, а также последних и ко­ролей могли быть изучены и объяснены. Точно также налицо был конфликт между учением церкви и мятежными устрем­лениями торгового сословия. Но к чему здесь экономика? Ни к чему. Кого могли заботить абстрактные законы спроса и предложения, издержки или ценность, если абсолютно все правила функционирования мира содержались в законах о земле, принятых финансовых правилах и церковных установ­лениях вместе с общепринятыми обычаями того времени? Адам Смит мог стать великим моралистом позднего Средне­вековья, но ни в коем случае не великим экономистом — ему было бы просто нечего делать.

Экономистам было бы нечем заняться в течение еще нескольких столетий — до тех пор, пока огромный самодо­статочный и самовоспроизводящийся мир не изверг из себя суетливый, неугомонный и открытый для всех мир XVIII ве­ка. Возможно, «изверг» — слишком сильное слово, потому как трансформация заняла несколько сотен лет, а не произо­шла в результате одного яростного толчка. Но это изменение, как бы долго оно ни протекало, не было мирной эволюцией. Бившееся в агонии общество сотрясала революция.

Одна только коммерциализация земли, в результате ко­торой основой претензии на участки стало не место в соци­альной иерархии, а готовность заплатить, не могла не подо­рвать крепко укоренившийся феодальный образ жизни. Вне зависимости от того, насколько жестоко они эксплуатирова­лись своими хозяевами, превращение де-факто несвободных подмастерьев и сервов в «рабочих» означало создание класса запуганных и растерянных людей — пролетариев. Чтобы це-

34

ГЛАВА 1. Экономическая революция

ховые мастера стали капиталистами, нужно было преподать законы джунглей вчерашним хлебопашцам.

Ни один из описанных процессов нельзя было назвать мирным. Никто не хотел подобной коммерциализации жиз­ни. Чтобы получить хотя бы примерное представление о силе сопротивления этим переменам, мы совершим заключитель­ное путешествие — на сей раз во времена экономической ре­волюции.

Мы снова во Франции, на дворе 1666 год1.

Капиталисты ломают голову над тем, как противостоять важнейшему последствию все расширяющего свое влияние рыночного механизма — непрерывному изменению.

В какой-то момент возник вопрос, позволительно ли ма­стеру ткацкого цеха вносить усовершенствования в процесс производства. Вердикт был следующим: «Если ткач желает из­готовить материю по своему методу, он не может немедленно начать производство, но обязан получить разрешение на ис­пользование необходимого ему количества нитей определен­ной длины от городских судей, которые огласят свое решение лишь после того, как выскажутся четыре старейших купца и четыре старейших ткача из его цеха». Можно только догады­ваться, сколько мастеров решались предложить свои улучше­ния.

Вскоре после того, как «ткацкий вопрос» был решен, возмущение вспыхнуло в рядах производителей пуговиц; их ярость вызвал тот факт, что портные начали делать пуговицы из ткани — неслыханная наглость! Новшество, способное нанести урон давно существующей отрасли, вызвало правед­ный гнев властей, и изготовители тряпочных пуговиц были оштрафованы. Но для пуговичной гильдии этого было мало. Они потребовали права на обыск домов и гардеробов, а так-

См.: Eli Hecksher, Mercantilism (London: George Allen & Unwin, 1935), vol. I, p. 171.

35

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

же штрафов и даже арестов тех, кто будет уличен в ношении предосудительных изделий.

Боязнь всего новаторского и необычного охватила не только кучку насмерть перепуганных купцов. Капитал единым фронтом встал на борьбу с переменами, а на войне все средства хороши. Несколькими годами раньше в Англии изобретателю революционного вышивального станка было не только отка­зано в патенте — Тайный совет настоял на уничтожении зло­вредной машины. Во Франции поступающий из-за границы набивной ситец угрожает благосостоянию швейной промыш­ленности. Меры по отражению атаки приняты — гибнут около 16 тысяч человек! Только в Балансе по обвинению в торговле запрещенным ситцем семьдесят семь человек приговорены к повешению, пятьдесят восемь — к колесованию, а шестьсот тридцать один отправлен на каторжные работы, и лишь един­ственный счастливчик был отпущен на свободу.

Но капитал — вовсе не единственный производствен­ный ресурс, отчаянно пытавшийся воспротивиться перехо­ду жизни на рыночные рельсы. Ситуация с трудом еще более удручающа.

Давайте вернемся в Англию1.

К концу подходит XVI век — эпоха постоянного расши­рения английского могущества. Королева Елизавета отправ­ляется в триумфальное путешествие по собственным владе­ниям — но ее ждет горькое разочарование. Она восклицает: « Повсюду нищие!» Наблюдение весьма странное, ведь еще за сотню лет до того английская сельская местность в основном населялась возделывавшими свои земли крестьянами — со­ставлявшими гордость всего королевства йоменами, которые принадлежали к крупнейшей в мире группе свободных, неза­висимых и процветающих граждан. Теперь же — «Повсюду нищие!». Что произошло?

1 См.: Paul Mantoux, The Industrial Revolution in the XVIII Century

(New York: Harcourt, Brace, 1927), p. 196.

36

ГЛАВА 1. Экономическая революция

За это время возникла и приобрела заметную силу тен­денция к отчуждению собственности одного человека в пользу другого, иными словами — экспроприации. Шерсть стала товаром, приносящим хорошие деньги, а для ее про­изводства необходимы пастбища. Для расширения пастбищ проводилось огораживание общинной земли. Внезапно члены общины лишаются доступа к раскинувшимся пестрой мозаикой крошечным частным владениям (между которыми нет заборов, а границы определяются то деревцем, то валу­ном) и общим землям, где каждый мог пасти своих овец и до­бывать торф, — отныне все принадлежит владельцу поместья. На смену коллективному владению землей приходит частная собственность. Вот что записал некий Джон Хейлс в 1549 го­ду: ...где раньше жили сорок человек, теперь все принадле­жит одному лорду и пастуху его... И главный источник непри­ятностей — это овцы, из-за них весь люд прогнали с пастбищ, на коих раньше кормились разные животные, а теперь все овцы, одни овцы»1.

Масштабы и влияние огораживания на нашу историю трудно переоценить. Бунты против него начали вспыхивать еще в середине XVI века; одно такое восстание унесло около трех с половиной тысяч жизней. В середине XVIII века этот процесс еще продолжался, а завершился он лишь столетие спустя. В 1820 году, почти через пятьдесят лет после амери­канской революции, герцогиня Сазерлендская отобрала у 15 тысяч человек в общей сложности около 794 тысяч акров земли, завезла туда около 131 тысячи овец, а в качестве ком­пенсаций сдала каждой из выселенных семей около двух акров самой никчемной земли.

Было бы неправильно обращать внимание лишь на по­вальный захват земли крупными помещиками. Истинной тра­гедией является то, что произошло с крестьянами. Лишен­ные права использовать некогда общую землю, они больше

1 Mantoux, op cit., p. 159.

37

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

не могли зарабатывать на прокорм семьи «фермерством». Стать фабричными рабочими им было не суждено — ведь тог­да еще не было никаких фабрик. В результате эти люди сфор­мировали самый несчастный и угнетенный из всех классов — аграрный пролетариат, а в тех местностях, где рабочих мест в сельском хозяйстве недоставало, они просто-напросто ста­новились бродягами и попрошайками, в отдельных случаях — ворами. Пришедший в ужас от повсеместного распростране­ния нищеты английский парламент предпринимал попытки локализовать проблему: скудные пособия приковывали бед­ноту к конкретным приходам, а в отношении бродяг предпи­сывалось применять телесные наказания и клеймения. Некий священник, современник Адама Смита, называл приходские дома, где содержались бедняки «Домами ужаса»1. К сожале­нию, те самые меры, с помощью которых страна старалась защититься от засилья нищеты, — прикрепление людей к их приходам, — автоматически отрезали дорогу к единственно­му возможному решению. И дело вовсе не в том, что англий­ский правящий класс состоял сплошь из бессердечных извер­гов. Просто составлявшие его люди не могли примириться с концепцией мобильной и текучей рабочей силы, которая, в соответствии с элементарными законами рынка, будет искать работу везде, где только сможет. Каждый этап коммерциали­зации труда, как и в случае с капиталом, наталкивался на непо­нимание, страх и открытое сопротивление.

В результате рыночная система, опиравшаяся на три ба­зовых элемента — землю, труд и капитал, — родилась в муках. Начавшись еще в XIII веке, они полностью прекратились лишь шесть столетий спустя. Во всей истории человечества не было менее понятой, менее принятой современниками и хуже спланированной революции. Но в любом случае движе­ние к рынку уже нельзя было остановить. Сколь незаметно, столь и безжалостно сметались покрытые пылью веков обы-

1 Ibid, р. 278.

38

ГЛАВА 1. Экономическая революция

чаи и традиции. Шумные протесты гильдии пуговичников оказались тщетны — изготовители тряпочных пуговиц побе­дили. Тайный совет запретил новые ткацкие станки, но уже семь десятилетий спустя ему пришлось ограничить их экс­порт — настолько удачным оказалось изобретение. Сколько бы людей ни было колесовано — объем торговли ситцем лишь многократно возрастал. Вопреки отчаянным протестам ста­рой элиты, родовые поместья дали путевку в жизнь фактору производства под названием «земля». Встреченный криками возмущения со стороны как работодателей, так и цеховых ма­стеров, экономический «труд» решил проблему безработных подмастерьев и лишенных своей земли крестьян.

Великая колесница нашего общества, прежде беззабот­но катившаяся по колее традиции и стабильности, вдруг ока­залась оснащенной двигателем внутреннего сгорания. Сдел­ки, сделки, сделки и выгода, выгода, выгода — именно таким оказалось новое и поразительно эффективное топливо.

Какие же силы были настолько действенными, что смог­ли смести старый, привычный мир и способствовали возник­новению на его месте другого, куда менее желанного мира?

У перемен не было одной, объясняющей все причины. Новый уклад жизни зарождался внутри старого, словно ба­бочка внутри куколки, и стоило ему обрести достаточную волю к жизни, как сковывавшая его структура разлетелась на куски. Экономическая революция произошла не из-за вели­ких событий или блистательных авантюр, ее спровоцировали не отдельные законы или отдельные, пусть даже очень влия­тельные, личности. Процесс перемен был совершенно спон­танным и многосторонним одновременно.

Во-первых, в Европе начали возникать национальные политические единицы. В результате крестьянских войн и королевских завоеваний построенное на изолированном су­ществовании раннефеодальное общество уступило свое ме­сто централизованным монархиям. Монархии пробудили

39

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

национальные чувства, все более явно выражавшиеся; это, в свою очередь, означало появление пользующихся благо­склонностью короля отраслей, например производства го­беленов во Франции, и создание флотов и армий, которые не могли существовать без отдельных отраслей промыш­ленности. Бесконечные правила и регуляции, отравлявшие жизнь Андреаса Риффа и других путешествующих купцов XVI столетия, были заменены государственными законами, общими системами мер и более или менее стандартизиро­ванными валютами.

Важной политической причиной революции в Европе стало поощрение властями заморских путешествий и откры­тий. Еще в XIII веке братья Поло отправлялись в свое дерзкое путешествие в земли великого Хана как обычные купцы — без высокого покровительства; в XVI веке пытавшийся достичь той же цели Колумб уже пользовался поддержкой королевы Изабеллы. Движение от частного к государственному мо­реплаванию развивалось одновременно и в тесной связи с переходом от индивидуального существования к националь­ному. В свою очередь великие английские, испанские и пор­тугальские мореплаватели-капиталисты привезли на родину не только несметные богатства — отныне стала осознаваться важность богатства как такового. «Золото — удивительная вещь! Кто обладает им, — писал Христофор Колумб, — тот господин всего всего, чего он захочет. Золото может даже душам открыть дорогу в рай»1. Так думали многие совре­менники великого первооткрывателя, и это чувство заметно ускорило появление почитавшего выгоду и риск общества, главным двигателем которого была погоня за деньгами. Ми­моходом стоит отметить, что сокровища Востока и впрямь поражали воображение. Денег, полученных королевой Ели­заветой в обмен на финансирование путешествия сэра Фрэн -сиса Дрейка на «Золотой лани», хватило на то, чтобы полно-

  1. Письмо с Ямайки, 1503 г. (Прим. перев.)

40

ГЛАВА 1. Экономическая революция

стью заплатить зарубежный долг Англии и заткнуть все дыры в бюджете. Остаток был инвестирован за рубеж; если бы с тех пор на елизаветинские вложения начислялся сложный про­цент, то сегодня в сумме они превосходили бы зарубежные активы Великобритании по состоянию на 1930 год!

Второй крупной причиной изменений было постепен­ное уменьшение роли религии под влиянием скептицизма, пытливости и гуманизма, характерных для Итальянского Ренессанса. Мир Сегодня отодвинулмирЗавтраназадний план, и как только земная жизнь стала более важной, повысилась и значимость материальных стандартов и простых радостей. Церковь стала более терпимой — за этим стояло зарождение протестантизма, провозглашавшего принципиально новое отношение к труду и богатству. Римско-католическая церковь всегда относилась к купцам с подозрением и не стеснялась называть ростовщичество грехом. Но как только этот самый купец начал занимать все более и более высокое положение в обществе, стоило ему перестать быть ненужным придатком старого мира и превратиться в неотъемлемую часть мира ново­го — стало ясно, что пришло время для переоценки его назна­чения. Именно отцы протестантизма прокладывали путь для объединения духовной и светской жизни в гармоничное це­лое. В их проповедях нет места восхвалению жизни, проведен­ной в нищете и духовном созерцании как противоположности земной жизни; они учили, что использование данного Богом таланта к ведению бизнеса — благое дело. Предприимчивость перешла в разряд общепризнанных добродетелей — и вовсе не из-за выгод, которые она приносит отдельному человеку, но из-за преумножения Божьего величия. Отсюда оставался один шаг до уравнения богатства с духовным совершенством и про­возглашения богачей едва ли не святыми.

В фольклоре XII века встречается рассказ о ростовщи­ке, собиравшемся венчаться; когда он входил в церковь, его раздавила упавшая статуя. Как выяснилось, статуя была изо­бражением другого ростовщика — и Бог не одобряет подоб-

41

РОБЕРТ Л. ХЛЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ной деятельности. Мы помним, что даже в середине XVI века несчастный Роберт Кейн вызвал гнев пуританскх церковных властей именно из-за рода своих занятий. Рыночной системе было трудно дышать в атмосфере тотальной неприязни. Как следствие, необходимым условием развития рынка было по­степенное признание духовными лидерами его безвредно­сти, а потом и пользы для общества.

Еще одна причина заключалась в росте уровня жизни, в конечном итоге приведшем к возможности рыночной си­стемы. Мы привыкли думать о Средних веках как о времени, связанном с застоем и отсутствием прогресса. И все же за пятьсот лет феодальный строй произвел на свет тысячу го­родов (само по себе потрясающее достижение), соединил их какими-никакими дорогами и поддерживал их население с помощью привозимого из деревень продовольствия. Все это породило привычку к деньгам, рынкам и основанному на купле-продаже образу жизни. В процессе этих изменений власть естественным образом перераспределялась, переходя от не понимавшей денег высокомерной аристократии к пре­красно разбиравшимся в денежных вопросах купцам.

Неверно думать, что прогресс заключался лишь в посте­пенном возрастании важности денег. Также был крайне важен прогресс технологический, причем вполне определенного рода. Коммерческая революция не могла состояться в отсут­ствие сколько-нибудь разумного бухгалтерского учета: хотя венецианские купцы XII века уже использовали вполне хи­троумные вычислительные приборы, большинство средневе­ковых торговцев в своем невежестве мало чем отличались от школяров. Прошло некоторое время, прежде чем необходи­мость учета стала повсеместной; двойная запись стала обще­принятой практикой лишь в XVII веке. Ну а до тех пор, пока не появился надежный метод учета финансовых потоков, пред­принимательство в крупных масштабах было невозможно.

И все же самое важное изменение с точки зрения по -следующей истории - это рост людского любопытства

42

ГЛАВА 1. Экономическая революция

и, в результате, научного знания, И хотя во времена Адама Смита мир стал свидетелем фейерверка научных открытий, Промышленная Революция была бы невозможна без множе­ства не столь заметных продвижений в уровне нашего знания. Еще в докапиталистическую эпоху на свет появились печат­ный станок, бумажная фабрика, ветряная мельница, механи­ческие часы, картография и огромное количество других изо­бретений. Заняла достойное место в умах людей и сама идея изобретения — впервые за всю историю экспериментирова­ние и инновации встречали дружелюбный прием.

Действуй они отдельно друг от друга, ни одному из этих изменений самому по себе не удалось бы поставить общество с ног на голову. Иные из них могли с одинаковой вероятно­стью быть как причинами, так и следствиями обуревавших его потрясений. История избегает рывков, и процесс великого сдвига растянулся на долгое время. Рыночный способ органи­зации процветал бок о бок с традиционными практиками, и остатки этого старого образа жизни не исчезли и после закре­пления рынка в качестве основы экономической организации нашего общества. Так, гильдии и феодальные привилегии не были отменены во Франции вплоть до 1790 года, а английский Статут ремесленников, регулировавший деятельность цехов, просуществовал до 1813-го.

Но уже к 1700 году — за двадцать три года до рождения Адама Смита — тот мир, что осуждал Роберта Кейна, запре­щал купцам носить неприглядные узлы, заботился о «спра­ведливости» цен и боролся за преемственность в профессиях отца и сына, находился в глубоком упадке. Теперь общество отдало себя во власть принципиального нового набора «са­моочевидных» максим. Среди них были и такие:

«Каждый человек от природы алчен и жаждет прибыли».

«Никакой закон не может запрещать выгоду».

«Выгода находится в Центре Коммерческого Круга»1.

1 Hecksher, op. cit., p. 301.

43

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

В обиход вошла концепция «человека экономическо­го» — безвольного существа, беспрекословно подчинявше­гося скрытой в его мозгу вычислительной машине. Очень скоро учебники наполнились рассказами о попавшем на нео­битаемый остров Робинзоне Крузо, расчетливости которого могли бы позавидовать иные бухгалтеры.

Новый, деловой европейский мир оказался охвачен­ным лихорадкой обогащения и спекуляции. Шотландский авантюрист Джон Ло1 пустился в очередное безумное при­ключение, основав в 1718 году во Франции Миссисипскую компанию: он продавал акции предприятия, собиравшегося разрабатывать золотые рудники в Америке. На улицах муж­чины и женщины сражались за право получить долю в компа­нии, совершались убийства, состояния сколачивались за ночь. Кто-то из гостиничной прислуги заработал тридцать милли­онов ливров. В тот момент, когда компания была готова обан­кротиться с ужасными последствиями для инвесторов, власти решили отдалить катастрофу, причем довольно интересным способом. Они наняли тысячу бродяг, вооружили их кирками и лопатами и заставили промаршировать по улицам Парижа, изображая отправляющихся в Эльдорадо старателей. Разуме­ется, в конце концов компания разорилась. Но насколько по­разительны произошедшие изменения! Как велико отличие алчущей быстрого обогащения толпы на рю де Кенкампуа от робких капиталистов столетней давности; желание публики получить побольше денег должно быть крайне острым, чтобы она попалась на такую примитивную удочку!

Сомнений не оставалось — после долгих мучений ры­ночная система наконец явилась-таки на свет. Отныне ре­шение проблемы выживания заключалось не в следовании традициям или приказам, но в свободной деятельности ищу­щих выгоды людей, связанных исключительно рыночными отношениями. Новая система получила название «капи-

1 См.: Beard, op. cit., p. 416-419.

44

ГЛАВА 1. Экономическая революция

тализма» — трудно поверить, но это слово не было широко распространено до конца XIX века! А лежавшая в основе си­стемы идея выгоды так твердо укоренилась в сознании людей, что уже скоро многие будут утверждать, что это вечная и вез­десущая часть нашей природы.

Идея нуждалась в собственной философии.

Человек, часто говорят нам, отличается от всех других живых существ своей сознательностью. По-видимому, следу­ет понимать, что нам недостаточно создать общество и жить в нем; человек обязательно старается убедить себя, что обитает в лучшем из всех возможных обществ, а сложившиеся внутри него правила хотя бы частично отражают правила, установ­ленные Провидением. Как следствие, каждая эпоха рождает своих философов, апологетов, критиков и реформаторов.

Вопросы, озадачивавшие первых социальных филосо­фов, относились скорее к политической, чем к экономиче­ской стороне нашей жизни. Все то время, пока миром пра­вили традиция и тирания, проблемы бедности и богатства вряд ли волновали умы мудрецов; в порядке исключения по этому поводу можно было лишь вздохнуть или в очередной раз возмутиться внутренней бессмысленностью человека. Раз большинство людей, подобно трутням в пчелиной семье, рождалось, чтобы провести жизнь в бедности, никто и не ин­тересовался тем, как они существуют, причуды королев были гораздо более увлекательным предметом для изучения.

«Уже непосредственно с момента самого рождения не­которые существа различаются в том отношении, что одни из них как бы предназначены к подчинению, другие к властвова­нию», — сказал Аристотель1, и в основе его замечания лежит не презрение, а безразличие, с которым ранние философы смотрели на будничную жизнь. Существование огромного

1 Аристотель. Политика. Цит. по: Антология мировой филосо-

фии. М., 1969.ТА. (Прим. перев.)

45

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

рабочего класса воспринималось как должное, деньги же и рынки были не только слишком грязными, но и слишком пле­бейскими темами, чтобы претендовать на внимание джентль­мена и ученого. Права королей, как дарованные свыше, так и иные, а также важнейшая проблема власти преходящей в про­тивовес власти духовной — вот что занимало тогдашние умы, но никак не притязания нахальных купцов. Хотя богатство отдельных людей играло свою роль в жизни нашего мира, по­требность в философии богатства появилась лишь после того, как борьба за него стала повсеместной и просто-напросто не­обходимой для существования общества.

Игнорировать тот факт, что рынок поощряет довольно неприятную борьбу, можно было лишь до поры до времени; в какой-то момент он вызвал праведное возмущение окружаю­щих. Когда борьба наконец доползла до святая святых фило­софии, разумнее всего было попытаться воспользоваться на­копленным опытом и проследить некую объединявшую все происходившее логику. Именно эту задачу решали филосо­фы, в течение двух веков до Адама Смита предлагавшие свои теории повседневной жизни.

Стараясь открыть двигавшие миром силы, они рисовали его портреты, и из них вышла бы престранная галерея!

Вначале наиглавнейшей целью и средством в борьбе за существование объявили накопление золота. Христофор Ко­лумб, Кортес и Фрэнсис Дрейк были не просто путешествен­никами на службе у государства — они находились в авангарде экономического прогресса. Меркантилистам — группе авто­ров, писавших о торговле, — казалось очевидным, что есте­ственная цель всех экономических устремлений — могущество страны, а главный ингредиент национального могущества — как раз таки золото. Центральное место в их философии, разумеется, отводилось великим армадам и рискованным пред­приятиям, сокровищам королей и скупости народа, а превыше всего почиталось убеждение в том, что преуспевшая в поисках сокровищ страна обречена на процветание.

46

ГЛАВА 1. Экономическая революция

Можно ли обнаружить объединяющую эти идеи кон­цепцию? Здесь мы впервые сталкиваемся с упомянутым в кон­це предисловия взглядом, в соответствии с которым «картины мира» предшествуют реальному ходу событий и предопреде­ляют его. Одну из таких картин можно увидеть на фронтиспи -се опубликованного в 1651 году «Левиафана» — оказавшего заметное влияние на последующее развитие мысли трактата английского философа и политического мыслителя Томаса Гоббса. На гравюре изображена огромная фигура, возвы­шающаяся над безмятежной сельской местностью и словно охраняющая ее. Очевидно, перед нами монарх: в одной руке у него меч, в другой — скипетр. Если приглядеться вниматель­нее, оказывается, что его кольчуга сшита из человеческих го­лов.

Стоит заметить, что картина охватывает политическую сторону нашей жизни, а вовсе не экономическую. Главная мысль «Левиафана» — и самого Гоббса — такова: всемогущее государство необходимо, чтобы уберечь людей от «одино­кого, бедного, мерзкого, жестокого и короткого существо­вания»1. Хотя коммерческая деятельность имела довольно большое значение, она могла как поддерживать государство, так и расшатывать его устои. Следовательно, несмотря на их искреннюю заинтересованность в накоплении золотых слит­ков, все монархии опасались, как бы торговые суда не отвез­ли заветный металл в другие страны, где он будет потрачен на шелка и прочую роскошь в ущерб государственной казне.

И все-таки даже такое мировоззрение служит основой для попыток проведения того, что мы бы назвали экономиче­ским анализом. Еще до появления «Левиафана» защитники интересов делового мира публиковали множество очерков, стараясь доказать, что ходившие по Темзе корабли были вы­годны для суверена и при этом не представляли для него ника­кой опасности. Да, часть вывозимого ими золота вполне могла

1 Thomas Hobbes, Leviathan (Oxford University Press, 1967), p. 41,97.

47

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

быть израсходована на заграничные продукты, но они везли и британские товары, за которые выручали еще больше золота. Как писал на страницах своего очерка «Богатство Англии во внешней торговле» директор Ост-Индской компании Томас Мен, «обыкновенным способом» увеличения богатства и на­полнения казны страны была торговля, «причем мы должны неукоснительно следить за соблюдением одного правила: каждый год необходимо продавать чужестранцам больше, чем мы потребляем»1.

К XVIII веку эта сосредоточенность на золоте стала вы­глядеть откровенно наивной. Возникающие одна за другой школы мысли основным источником жизнеспособности страны называли торговую деятельность. А значит, их вни­мание уже не привлекал вопрос об извлечении наибольшей выгоды из рынка золота. Теперь они размышляли над тем, как поспособствовать формирующемуся классу торговцев в до­стижении их целей, ведь только это в конечном счете и при­водило к росту богатства всего народа.

Новая философия принесла и новую проблему: бедняки должны были по-прежнему жить в нищете. Почти все сходи­лись во мнении, что стоит нищим перестать быть таковыми, как они вполне могут отказаться выполнять свои рабочие обязанности без существенного повышения в вознаграж­дении за труд. «Для счастья общества... необходимо, чтобы большая его часть пребывала в невежестве и нищете», — пи­сал Бернард Мандевиль2, самый чудной и вместе с тем самый проницательный комментатор общественной жизни на­чала XVIII века. Разумеется, глядя на дешевизну труда в ан­глийском сельском хозяйстве и промышленности, авторы-меркантилисты одобрительно кивали головой.

  1. См.: R. Heilbroner, Teachings on the Worldly Philosophy. W.W. Nor­ton, N.Y., p. 24-28.

  2. Bernard Mandeville, The Fable of the Bees (Oxford: Clarendon Press, 1966), p. 287,288.

48

ГЛАВА 1. Экономическая революция

Конечно, золото и торговля, а также связанные с ними идеи повелевали течением нашей внешне хаотичной жиз­ни не в одиночку. Бесчисленные памфлетисты, священни­ки, критиканы и фанатики силились предоставить доводы в поддержку такого общественного устройства или же в его безоговорочное осуждение, причем каждый — свои. К их вя­щему сожалению, мало кто в этом преуспел. Один утверждал, что страна, безусловно, не может покупать больше, чем она продает, другой же с не меньшей уверенностью настаивал на том, что народ лишь выигрывает, если потребляет больше, чем предоставляет взамен. Часть авторов считала, что именно торговля порождает богатство, и превозносила достоинства купца; многие были убеждены, что торговля — лишь парази­тический нарост на здоровом теле фермера. Кто-то утверж­дал, что бедные являются таковыми по воле Божьей, но даже если это и не так, то их бедность в любом случае составляет основу для процветания всего народа. Им возражали: нище­та — болезнь общества и она никоим образом не может спо­собствовать богатству.

Все эти взгляды противоречили друг другу и составляли весьма запутанную картину, но одно было очевидно: человек нуждался в упорядоченном истолковании мира, в котором он обитал. Жестокий и пугающий, экономический мир на глазах обретал все большее значение. Неудивительно, что сам Сэ-мюэл Джонсон замечал: «Ничто так не заслуживает внима­ния философов, как вопросы торговли». Наконец все было готово для выхода на сцену экономистов.

Среди какофонии различных мнений можно было различить голос поистине необыкновенного масштаба. В 1776 году Адам Смит опубликовал свое «Исследование о природе и причинах богатства народов», таким образом до­ведя счет произошедших в том году революционных собы­тий до двух. На одной стороне океана родилась политиче­ская демократия, другая же стала свидетельницей появления

49

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

на свет экономики. Но если Европа не спешила следовать примеру Америки, то уже очень скоро после написания первого портрета современного общества весь западный мир без изъятий стал миром Адама Смита. Многие поколе­ния смотрели на окружающую действительность через очки, изготовленные по выписанному им рецепту. Сам Смит не считал себя революционером — он всего лишь изложил то, что представлялось ему очевидным, разумным и даже уме­ренным. Так или иначе, именно ему было суждено подарить населению Земли образ, в котором оно так нуждалось. Про­читав «Богатство народов», люди начали смотреть вокруг другими глазами. Теперь они видели, как выполняемые ими задания встраиваются в общую картину и как все общество семимильными шагами приближается к отдаленной, но со­вершенно осязаемой цели. Одним словом, на свет появилось новое мировосприятие.

2. Чудесный мир Адама Смита

О каком мировосприятии идет речь? Как можно догадаться, оно опиралось не на Государство, а на Систему, если точнее — Систему совершен­ной свободы. Но было бы неразумно погру­жаться в тонкости этой удивительной интел­лектуальной конструкции прежде, чем мы познакомимся с ее странным, а лучше сказать потрясающим, автором.

Путешественник, ступивший на английскую землю в 1760-х годах, по всей вероятности, очень скоро узнал бы о некоем Адаме Смите1 из университета Глазго. Доктор Смит слыл если не знаменитостью, то уж точно довольно извест­ным человеком. Его имя было знакомо Вольтеру, он близко дружил с Юмом, а желающие послушать его запутанные, но увлекательные лекции находились даже в России. Док­тор Смит прославился как ученый, но не меньший интерес у окружающих вызывала его личность. Рассказы о его рас-

См.: John Rae, Life of Adam Smith (1895) (New York: Augustus Kelley, 1965); Dugald Stewart, Biographical Memoir of Adam Smith (1793) (New York: Augustus Kelley, 1966); William Scott, Adam Smith as Student and Professor (Glasgow; Jackson, Son & Co., 1937).

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

сеянности передавались из уст в уста. Так, однажды он, за­хваченный дискуссией с другом, упал в дубильную яму, а в другой раз перемешал в кружке хлеб с маслом, после чего объявил, что худшего чая он отродясь не пробовал. Но даже многочисленные причуды не могли затмить его интеллекту­альной мощи. Адам Смит был одним из выдающихся фило­софов своего времени.

В Глазго он читал курс лекций по нравственной фило­софии, включавшей в себя несравнимо больше, чем в наши дни. Она покрывала натуральную теологию, этику, юриспру­денцию и политическую экономию. Таким образом, в поле ее зрения попадало все, от тончайших позывов человека к по­рядку и гармонии до его куда менее упорядоченных и гармо­ничных попыток заработать на кусок хлеба.

Человек с давних пор пытался упорядочить в рамках на­туральной теологии поиск системы в кажущемся беспорядке космоса, и рассказ доктора Смита о естественных законах, повелевающих с виду хаотичной Вселенной, наверняка на­шел бы отклик в сердце нашего путешественника. Но стоило Смиту переключить свое внимание на другую область и по­пытаться увидеть грандиозный замысел в неразберихе по­вседневной жизни — и слушатели вполне могли заподозрить доброго доктора в попытке неумеренно расширить пределы применения философии.

И действительно, если общественная жизнь Англии конца XVIII века и наводила на какие-либо мысли, то уж точ­но не о разумном устройстве или нравственной цели. Празд­ные классы соревновались в утонченности своего образа жизни, остальное же общество было поглощено абсолютно неприглядной борьбой за выживание. За стенами лондон­ских гостиных и шикарных загородных особняков царили жестокость, дикость и деградация, замешенные на наиболее безумных и шокирующих традициях древних времен. Обще­ственный организм, в идеале напоминающий тщательно спроектированную машину, где каждый винтик выполняет

52

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

свою работу, на деле походил на странные паровые агрегаты Джеймса Уатта, главными чертами которых были неопрят­ность, шумность, неэффективность и опасность. Как же мог доктор Смит усматривать во всем этом порядок, смысл и цель?

Предположим на мгновение, что наш путешественник отправился с визитом на оловянные рудники в Корнуолл1. Там он увидит спускающихся в темные дыры шахт горняков; достигнув дна, они извлекают из-за пояса свечу и ложатся вздремнуть до тех пор, пока она не прогорит. Два или три часа работы — и очередной перерыв, за который они как раз успе­вают выкурить трубку. Труду уделялось времени не больше, чем безделью. Но если бы наш герой переместился на север и отважился погрузиться в шахты Дарема или Нортумберлен­да, его взору предстала бы совсем иная картина. Там голые по пояс женщины работали бок о бок с мужчинами, иногда они были измождены настолько, что напоминали скорее тени, нежели человеческие существа. В ходу были дикие и жесто­кие обычаи. Внезапно возникавшие сексуальные потребно­сти удовлетворялись в заброшенной шахте неподалеку. Не видевшие света на протяжении зимних месяцев дети от семи до десяти лет работали наравне со всеми и терпели всяческие унижения — шахтеры платили им жалкие гроши за то, чтобы те передвигали полные угля вагонетки. Беременные женщи­ны волокли ящики с углем, словно лошади, и нередко рожали прямо в темноте пещеры.

Такая насыщенная, подчиненная традициям и полная страдания жизнь протекала и за пределами шахт. И на поверх­ности земли даже самый наблюдательный путешественник вряд ли заметил бы признаки порядка, гармонии или хотя бы намек на замысел. Во многих областях страны толпы сельско­хозяйственных работников слонялись в поисках хоть какого-

1 См.: Elie Halevy, England in 1815 (New York: Peter Smith, 1949),

p. 259-265.

53

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

нибудь заработка. В период сбораурожая из валлийских высо­когорий спускались группы «древних бриттов», как они себя сами называли; .иногда на всю честную компанию приходи­лась одна неоседланная и необузданная лошадь, но чаще всего не было и этого. Зачастую лишь один представитель группы говорил по-английски — он мог служить посредником между толпой и господами фермерами, которым пришельцы жела­ли помочь в сборе урожая на их землях. Неудивительно, что оплата труда была смехотворной, иногда не выше шести пен­сов в день.

Наконец, если бы нашего незадачливого странника за­несло в город, где процветали мануфактуры, он увидел бы дру­гие, не менее странные вещи. Опять-таки неподготовленному зрителю они едва ли напоминали о порядке. Путешествен­ник, скорее всего, восхитился бы выстроенной в 1742 году фабрикой братьев Ломб. Длина огромного по тем временам шестиэтажного здания была равна 500 футам, а находившиеся внутри машины, если верить Даниелю Дефо, состояли из «26 586 колесиков, совершавших 97 746 движений, и производили 73 726 ярдов шелковой нити за каждый оборот водяного коле­са, то есть за двадцать секунд»1. Не менее впечатляли и дети, проводившие у машин по двенадцать и четырнадцать часов за смену. Они варили себе еду на грязных паровых котлах и по­очередно спали в бараках. Говорили, что постель там никогда не успевала остыть.

Странный, суматошный, жестокий — таким предста­вал этот мир в восемнадцатом столетии, таким кажется он и сегодня. Тем более поразительно, что он встраивался в воз­веденную доктором Смитом систему нравственной фило­софии и что ученый уверял, будто видит в окружающей дей­ствительности очертания великих, полных смысла законов, сплетающихся в единое и возвышающееся над всем осталь­ным целое.

1 CM.:Mantoux, op.cit., p. 199, п. 1.

54

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

Что за человек был этот утонченный философ?

Однажды, показывая свою любимую библиотеку другу, Смит так охарактеризовал себя: «Я щеголь лишь в том, что касается моих книг»1. Назвать его красавцем было трудно. На медальонном профиле отчетливо видна тянущаяся к ор­линому носу пухлая губа и спрятанные под тяжелыми веками крупные, выпученные глаза. Всю жизнь Смит страдал нерв­ным заболеванием: голова у него часто тряслась, а говорил он причудливо и с запинками.

Помимо всего прочего, какмыуже говорили, он былзна-менит своей рассеянностью. В 1780-х годах, уже перешагнув полувековой рубеж, самый неординарный житель Эдинбурга регулярно устраивал представления на потеху остальным го­рожанам. Надев пальто светлого цвета, бриджи, белые шел­ковые чулки, ботинки на пряжках и широкополую шляпу из бобра, Смит брал в руки трость и отправлялся в путешествие по городским мостовым, устремив взор вдаль и шевеля губа­ми в беззвучной беседе с самим собой. Сделав пару шагов, он останавливался, словно желая сменить направление или вовсе развернуться. Один друг сравнивал его походку с «движения­ми червя».

За примерами его рассеянности далеко ходить не надо. Как-то раз он вышел в сад в халате и, крепко о чем-то заду­мавшись, прошагал пятнадцать миль, прежде чем опомнил­ся. Когда Смит вместе с другом, человеком довольно извест­ным, прогуливался по Эдинбургу, караульный отсалютовал им пикой. Подобные почести отдавались философу много раз, но тут он впал в оцепенение. Сделав ответный жест с помощью своей трости, на глазах у изумленного спутника он принялся повторять за часовым тростью все движения его пики. При этом Смит шагал и шагал и очнулся, лишь ког­да оказался на вершине длинной лестницы с тростью наиз-

James Вопаг, Library of Adam Smith (London: Macmillan, 1894), p.viii-ix.

55

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

готовку. Не подозревая о странности своего поведения, он опустил трость и продолжил беседу с места, на котором был прерван.

Этот чудной профессор родился в городе Керколди в шотландском графстве Файф. Там проживали полторы ты­сячи человек, и на момент рождения великого экономиста кое-кто еще использовал гвозди в качестве денег. В возрасте четырех лет с ним произошел крайне любопытный случай. Маленького Адама выкрали проходившие через город цыга­не. Благодаря усилиям дяди (отец Смита умер до рождения сына) на их след скоро напали, и началась погоня. Убегая, цы­гане бросили ребенка у дороги. Один из ранних биографов экономиста резюмировал: «Я боюсь, что из него вышел бы прескверный цыган».

Несмотря на рано проявившуюся привычку впадать в забытье, Смит уже начиная с юного возраста показывал себя очень способным учеником. Он был словно рожден для ака­демической жизнии уже в семнадцать лет получил стипендию и верхом налошади отправился в Оксфорд, где провел следую­щие шесть лет. В то время тамошний университет разительно отличался от известной сегодня на весь мир цитадели знаний. Большинство профессоров не пытались создавать даже иллю­зию преподавания. Зарубежный гость, присутствовавший на публичных дебатах в 1788 году, не смог скрыть своего изумле­ния, став свидетелем того, как все четыре участника провели отведенное им время молча, погруженные в модные романы. Поскольку хорошие учителя были редчайшим исключением из общего правила, Смита никто не готовил и не обучал, и он формировал список чтения по своему усмотрению. В резуль­тате его чуть не отчислили из университета: в комнате Смита нашли экземпляр «Трактата о человеческой природе» Дэви­да Юма, считавшегося совершенно неподобающим чтением даже для будущего философа.

В 1751 году в неполные двадцать восемь лет Смит занял кафедру логики в университете Глазго, которую очень скоро

56

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

сменил на кафедру моральной философии. В отличие от Ок­сфорда, Глазго находился в центре шотландского Просвеще­ния, как впоследствии назовут эту эпоху, и мог похвастаться целым скоплением талантов. Тем не менее концепция универ­ситета все еще сильно отличалась от современной. Чопорные профессора не могли свыкнуться с присущими Смиту легко­мыслием и энтузиазмом. В чем его только не обвиняли: Смит регулярно посмеивался во время церковной службы (несо­мненно, глубоко о чем-то задумавшись), был близким другом этого несносного Юма, не проводил воскресные занятия о христианстве, заваливал академический совет петициями об отмене молитвы в начале каждого урока, и даже от его молитв откровенно попахивало определенной «естественной ре­лигией». Возможно, все эти сведения лучше воспринимать в историческом контексте: учитель Смита Фрэнсис Хатчесон поразил Глазго тем, что отказался читать свои лекции на ла­тыни!

Судя по тому, что уже в 1758 году Смит занял пост дека­на, его расхождения с коллегами не заходили слишком дале­ко. Двух мнений быть не может: в Глазго он вел счастливую жизнь. Хотя рассеянность — плохая помощница в картах, по вечерам он играл в вист, а также посещал сборища таких же ученых мужей — в общем, жил спокойно. Студенты обожали его, а лекции Смита были настолько хороши, что их посещал сам Босуэлл. Что же до необычной походки и манеры речи, то очень скоро они стали предметом подражания. В витри­нах отдельных книжных лавок даже появились его небольшие скульптурные изображения.

Не стоит считать, что он обрел славу лишь благодаря странностям характера. Написанная им в 1759 году книга имела мгновенный успех. «Теория нравственных чувств» немедленно поместила Смита в авангард английской фило­софии. По своей сути «Теория...» являлась исследованием оснований для нравственного одобрения и осуждения. Поче­му обычно делающий все в своих интересах человек выносит

57

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

нравственные суждения, никоим образом не напоминающие о присущем ему своекорыстии? Смит предположил, что от­вет заключается в нашей способности ставить себя на место третьей стороны, своего рода незаинтересованного наблю­дателя, и таким образом приобретать непредвзятое, не моти­вированное соображениями выгоды мнение о сути дела.

Книга вкупе с поднятыми в ней проблемами вызвала гро­мадный интерес у читателей. «Проблема Адама Смита» стала излюбленной темой для обсуждения у немецких интеллек­туалов. Для нас же гораздо интереснее тот факт, что трактат пришелся по душе крайне интересному человеку по имени Чарльз Тауншенд.

Тауншенд — один из тех замечательных персонажей, которыми изобиловал XVIII век. Остроумный, всесторон­не образованный человек, он, по словам Хораса Уолпола, «был наделен всеми возможными талантами и, несомнен­но, стал бы величайшим представителем своей эпохи, если бы в нем нашлась хоть капля искренности, сдержанности и благоразумия»1. Тауншенд был склонен к мгновенным пере­менам; поговаривали, что как-то разу него разболелся бок, но

0 каком из двух шла речь он сообщить отказался. Тауншенд и
правда не дружил со здравым смыслом: занимая пост мини­
стра финансов, он сделал многое для приближения револю­
ции в Америке, сначала лишив колонистов права избирать
собственных судей, а затем обложив американский чай суро­
выми пошлинами.

Оставим в стороне его политическую близорукость. Та­уншенд живо интересовался философией и политикой и в этом качестве был преданным почитателем Адама Смита. Что гораздо важнее, он имел возможность сделать профессору крайне соблазнительное предложение. В 1754 году Тауншенд с огромной выгодой для себя сочетался браком с блистательной графиней Далкитской, вдовой герцога Бэкклюсского, и вскоре

1 Percy Fitzgerald, Charles Townshend: Wit and Statesman (London:
R. Bentley, 1866), p. 359-360.

58

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

столкнулся с необходимостью наймаучителя для своего пасын­ка. В те времена венцом образования отпрысков благородных семей было путешествие по европейским странам, призван­ное придать молодому человеку блеск, который вызывал такое одобрение лорда Честерфилда. Тауншенд рассудил, что доктор Адам Смит станет идеальным спутником для юного герцога, — и предложил ему пятьсот фунтов в год плюс расходы, а также пожизненный пансион в полтысячи фунтов в год. От этого было трудно отказаться. И в лучшие времена доход Смита со­ставлял не больше ста семидесяти фунтов — тогда профессо­ра получали деньги непосредственно от студентов. Приятная подробность: зная, что ему придется прервать чтение лекций, Смит хотел было вернуть слушателям деньги, но те отказались, мотивируя свое решение тем, что они и так получили сполна.

Наставник и его светлость отбыли во Францию в 1764 го­ду. Полтора года они провели в Тулузе; сочетание на редкость унылой компании и собственного отвратительного француз­ского заставляли Смита скучать по своей жизни в Глазго. По­сле этого они отправились на юг страны (где Смит встретил обожаемого им Вольтера, а также отбивал атаки одной люб­веобильной маркизы), оттуда в Женеву и наконец оказались в Париже. Словно пытаясь сбросить навеянную провинцией скуку, Смит приступил к работе над трактатом по политиче­ской экономии — предмету его лекции в Глазго, регулярных обсуждений в Обществе избранных в Эдинбурге и увле­кательных дискуссий с милым его сердцу Дэвидом Юмом. В результате эти наброски станут «Богатством народов», но до завершения книги пройдет целых двенадцать лет.

В Париже было гораздо интереснее. Французский Сми­та до сих пор оставлял желать лучшего, но теперь профессор, по крайней мере, был в состоянии вести продолжительные беседы с наиболее выдающимся экономическим мыслителем Франции. Франсуа Кенэ был придворным врачом Людови­ка XV и личным врачом мадам Помпадур. Кенэ и его едино­мышленников называли физиократами, а сам он нарисовал

59

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

известную схему функционирования экономики — «эконо­мическую таблицу». В «таблице» был заметен почерк врача. Вопреки расхожему мнению о том, что богатство осязаемо, поскольку составляется из золота и серебра, Кенэ настаи­вал: богатство создавалось в процессе производства и текло по экономике, словно приводящая общественный организм в движение кровь, текущая от одной руки к другой1. На со­временников «таблица» произвела сильное впечатление: так, Мирабо Старший описывал ее как изобретение одного ранга с письмом и деньгами2. К сожалению для физиократов, они утверждали, будто богатство создается исключительно сельскохозяйственным работником, трудящимся вместе с Природой, в то время как занятые в промышленном произ­водстве люди лишь «стерильно» преобразуют плоды его уси­лий. Следовательно, система Кенэ обладала лишь ограничен­ной практической полезностью. Да, она ставила во главу угла принцип laissez-faire3 и одним этим радикально отличалась от всех остальных теорий. Но, описывая промышленное про­изводство как совершающее лишь стерильные манипуляции, она упускала из виду тот факт, что труд производил богатство везде, а не только на земле.

В этом заключалось одно из великих открытий Смита: ис­точником «ценности» была не земля, а труд. Возможно, сыграл свою роль тот факт, что главным занятием в стране, где прошло детство Смита, была торговля, а не сельское хозяйство. Так или иначе, он не принимал сельских корней физиократического культа (последователи Кенэ вроде Мирабо на лесть не скупи­лись). Французский лекарь вызывал искреннее восхищение

  1. Ronald Meek, The Economics of Physiocracy (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1963), p. 375, n. 2.

  2. См.: Adam Smith, The Wealth of Nations (New York: Modern Libra­ry, 1937), p. 643.

  3. Букв.: позволить делать (фр.) — экономическая доктрина, соглас­но которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным. (Прим. перев.)

60

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

Смита, и если бы не преждевременная кончина Кенэ, «Богат­ство народов» было бы посвящено именно ему, но физиокра­тические идеи претили выросшему в Шотландии ученому.

В 1766 году поездка неожиданно завершилась. Присо­единившийся к ним незадолго до того младший брат герцога подхватил лихорадку и, несмотря на самоотверженную за­боту Смита, подключившего к делу Кенэ, умер в горячке. Его светлость вернулся в свое поместье в Далкит, а Смит, заехав по дороге в Лондон, прибыл в Керколди. Невзирая на моль­бы Юма, он провел там большую часть ближайших десяти лет, пока великое произведение обретало конкретные очер­тания. В основном он диктовал, опершись на камин, нерв­но водя головой по стене, в результате чего на ней оставался темный след от помады. Иногда он навещал в Далките быв­шего воспитанника или отправлялся в Лондон обсудить свои идеи с образованными людьми. Одним из них был доктор Сэмюэл Джонсон — Смит принадлежал к избранному кру­гу его друзей. Впрочем, как можно судить по записям сэра Вальтера Скотта, обстоятельства встречи экономиста с по­чтенным лексикографом едва ли можно назвать благоприят­ными. Впервые увидев Смита, Джонсон обрушился на одно из сделанных тем утверждений. Смит доказал правоту своей точки зрения. Всех интересовал вопрос: «Что сказал Джон­сон?» «Что ж, — отвечал возмущенный Смит, — он сказал мне: «Вы лжете». — «Ну, и что же вы ответили?» — «Я ска­зал ему: «А вы с.н сын!» В таких терминах, заключает Скотт, прошла первая встреча двух великих моралистов, и таков был поистине классический обмен мнениями между двумя вели­кими философами.

Смит также познакомился с обаятельным и умным аме­риканцем, неким Бенджамином Франклином. Тот не только сообщил ему множество фактической информации об аме­риканских колониях, но и внушил чувство глубокого ува­жения к той роли, что им рано или поздно суждено сыграть. Влияние Франклина отчетливо просматривается в строках

61

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Смита о колониях как стране, «чьи размеры и величие, по всей видимости, сделают ее одной из самых выдающихся в истории человечества».

Наконец в 1776 году «Богатство народов» было опу­бликовано. Два года спустя Смит был назначен комиссаром эдинбургской таможни — эта не требовавшая особых усилий должность приносила шестьсот фунтов годового дохода. Смит продолжал вести мирный, тихий образ жизни в обществе сво­ей матери, дожившей до девяноста лет. Безмятежный и доволь­ный всем, он, скорее всего, оставался рассеянным до самого конца.

А что же его книга?

Ее называли «исповедью не просто замечательного ума, но и целой эпохи». Впрочем, книгу нельзя назвать «ори­гинальной» в строгом смысле этого слова. Очень многие до него приближались к смитовскому пониманию мира — Локк и Стюарт, Мандевиль и Петти, Кантильон и Тюрго, не говоря уже о Кенэ и Юме. Смит не стеснялся заимствовать у каждого из них, и в трактате названы поименно более сотни авторов. Но если другие лишь разок закидывали удочку, Смит расстав­лял свои сети очень широко; если другие разъясняли отдель­ные пункты — Смит освещал лучом своего интеллекта весь пейзаж. Может, «Богатство народов» и не абсолютно ориги­нальный труд, но, безусловно, шедевр.

Прежде всего — перед нами удивительная панорама общественной жизни. Книга открывается знаменитым пас­сажем о разделении труда на булавочной фабрике, и автор умудряется коснуться таких разных тем, как «недавние бес­порядки в американских колониях» (по-видимому, Смит счи­тал, что к моменту выхода книги Война за независимость уже закончится), праздность студенческой жизни в Оксфорде и статистика улова сельди с 1771 года.

62

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адана Смита

Один взгляд на подготовленный Кеннаном для более позднего издания предметный указатель дает представление о начитанности Смита и многосторонности его интересов. Вот двенадцать пунктов под буквой «А»:

Аббасиды, процветание Сарацинского государства в их правление

Авраам, взвешивающий шекели Абиссиния, соляные деньги

Актеры, получающие плату за презрение, сопрово­ждающее их профессию

Африка, где могущественный король куда беднее евро -пейского крестьянина

Пивные, их количество, не являющееся истинной при­чиной пьянства

Послы, первостепенная причина их назначения Америка (далее перечень упоминаний на целую стра­ницу)

Ученичество, объяснение причин этой рабской зави­симости

Арабы, их манера ведения войны

Армия, не способная уберечь монарха от настроенно­го против него духовенства

Набранный мелким шрифтом указатель занимает шестьдесят три страницы и охватывает все: «Богатство, глав­ное удовлетворение приносит при выставлении напоказ»; «Бедность, иногда толкающая народы на путь бесчеловечных обычаев»; «Желудок, чья потребность в еде ограничивается его размерами»; «Мясник, занимающийся жестоким и низ­ким делом». По прочтении девяти сотен страницу нас перед глазами возникает живая картина Англии 1770-х годов: под­мастерья и ремесленники, недавно возникшие капиталисты и землевладельцы, священники и короли, мастерские, кре­стьянские хозяйства и внешняя торговля.

63

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Перед нами не самое легкое чтение. В книге заметна вдумчивость энциклопедического ума, но напрочь отсутству­ет точность, какую проявил бы человек, склонный к порядку. В те времена авторы не удосуживались снабжать свои мнения разнообразными «если», «и» и «но», а интеллектуал масшта­ба Смита вполне мог полностью овладеть всеми доступными человечеству знаниями. Как следствие, «Богатство народов» ни от чего не уклоняется, ничего не сбрасывает со счетов, ни­чего не боится. Несносная книга! Не раз и не два Смит тер­пеливо, на протяжении полусотни страниц, приближается к умозаключению, но оказывается не способным изложить его в одной несложной фразе. Аргументы настолько изобилуют деталями и наблюдениями, что читатель вынужден постоянно отбрасывать мишуру в поисках не дающей мысли распасть­ся стальной конструкции. Переходя к серебру, Смит тратит семьдесят пять страниц на «очерк» о нем, а говоря о религии, посвящает целую главу отступлению на тему социологии морали. И все же, несмотря на свою пестроту, книга на ред­кость проницательна, полна остроумных наблюдений и лов­ко ввернутых фраз, вдыхающих жизнь в этот великий трактат. Именно Смит окрестил англичан «нацией лавочников», и он же заметил, что «ученый по своему уму и способностям и наполовину не отличается так от уличного носильщика, как дворовая собака от гончей»1.0 разорявшей восточные земли Ост-Индской компании он писал: «Что это вообще за стран­ное правительство, если каждый член его администрации стремится поскорее уехать из страны... если каждому члену администрации на другой же день после того, как он уехал и увез с собою свое состояние, совершенно безразлично, что вся страна будет уничтожена землетрясением»2.

«Богатство народов» ни в коем случае нельзя считать учебником. Адам Смит обращался не к своим студентам, а к

  1. Smith, Wealth,?. 16.

  2. Ibid., p. 605.

64

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

своей эпохе; он излагает доктрину, которая должна помо­гать при управлении империей, а не пишет наполненный абстракциями трактат для распространения среди ученых. Драконы, с которыми он сражался (вроде меркантилист­ской философии, испустившей дух после двухсотой стра­ницы борьбы с ней), пусть и не находились в расцвете сил, были не только живы, но и вовсю изрыгали пламя на его со­временников.

Наконец, эта книга по-настоящему революционна. Ко­нечно, сам Смит вряд ли одобрил бы переворот, призванный свергнуть правящие классы и поместить на трон обыкновен­ных бедняков. И тем не менее в его труде содержалось мно­жество радикальных мыслей. Считается, что Смит был апо­логетом напористой буржуазии; это не так. Как мы увидим, он восхищается деятельностью ее представителей, но подо­зрительно относится к их побуждениям и, кроме того, ни на минуту не забывает о нуждах огромных масс трудящихся. Во­обще, он не считал своей целью защиту интересов конкрет­ного класса. Его заботило создание богатства всего народа. А согласно Адаму Смиту, богатство состоит из благ, потребля­емых всеми членами общества, пусть, разумеется, и в разных объемах. Система совершенной свободы предполагает суще­ствование как богатства, так и нищеты.

В общем, перед нами очень демократичный, а следова­тельно, радикальный взгляд на богатство. В нем нет места рас­суждениям о золоте, сокровищах и королевской казне; ушли в прошлое упоминания об исключительных правах купцов, зажиточных крестьян и гильдий ремесленников. Отныне мы находимся в современном мире, где результатом и целью эко­номической жизни являются потребляемые всеми потоки то­варов и услуг.

Что можно сказать о его видении мира? Как станет ясно впоследствии, взгляды Смита описать сложнее, чем принцип суверенной власти Гоббса. Сформулируем это так: естествен-

3 - 7392 Хайлбронер

65

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ным следствием его воззрении стал проект совершенно но­вого способа организации общества — проект под названием Политическая Экономия, или, в переводе на язык сегодняш­ний, экономика.

В центре замысла находится решение двух волнующих Смита проблем. Во-первых, он очень заинтересован в от­крытии механизма, благодаря которому общество является единым целым. Как удается организму, чьи отдельные части заняты удовлетворением своих эгоистических требований, не разрываться на куски под действием центробежной силы? Каким образом частные интересы отдельных людей приходят в соответствие с нуждами всей группы? Как в отсутствие дик­тата плановика и влияния многовековых традиций общество умудряется гарантировать выполнение хотя бы жизненно важных для него заданий?

Эти вопросы подводят Смита к формулированию зако­нов рынка. Целью его поиска оказалась, как он сам ее называл, «невидимая рука» — именно благодаря ей, «преследуя свои собственные интересы, он [каждый человек] часто более дей­ствительным образом служит интересам общества»1.

Законы рынка — лишь одно из направлений анализа Смита. Его занимает и другой вопрос: куда движется наше общество, каково его назначение? Законы рынка подобны законам, объясняющим вертикальное положение волчка, нам же интересно, будет ли он двигаться по столу в результате вра­щения вокруг собственной оси.

Для Смита, равно как и для более поздних великих эконо­мистов, общество не было застывшим достижением челове­ческой культуры, воспроизводящим себя в неизменной фор­ме от одного поколения к другому. Напротив, общество — живой организм со своей собственной биографией. И если рассматривать « Богатство народов» в целом, становится ясно: это великий исторический трактат, объясняющий, каким об-

  1. Smith, Wealth, p. 423,594-595.

66

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

разом возникла «система совершенной свободы» (иногда «система естественной свободы») — так Смит называл про­мышленный капитализм — и как она работает.

Мы сможем обратиться к этой более обширной и увлека­тельной проблеме не раньше, чем разберемся со Смитовыми законами рынка. Дело в том, что последние являются неотъ­емлемой частью общего свода законов, заставляющих обще­ство процветать или приходить в упадок. Механизм, приводя­щий действия нерадивых людей в соответствие с интересами других, повлияет и на более крупный механизм, благодаря ко­торому с течением времени меняется само общество.

Следовательно, мы начинаем с обзора рыночного меха­низма. Он вряд ли поразит наше воображение или заставит сердца биться чаще. Но, несмотря на всю свою сухость, он на­столько логичен, что достоин нашего уважения. Законы рынка важны не только для понимания мира Адама Смита — они ле­жат в основе совсем другого мира Карла Маркса, да и того мира, где живем мы с вами. И поскольку все мы волей или неволей на­ходимся в их власти, следует очень внимательно изучить их.

Законы рынка Адама Смита по сути своей крайне про­сты. Они заключаются в том, что в определенных обществен­ных структурах определенный тип поведения приведет к аб­солютно конкретным и предсказуемым результатам. Точнее говоря, они демонстрируют нам, как среди группы заинтере­сованных в своей личной выгоде индивидов возникает конку­ренция и, далее, как эта конкуренция приводит к производ­ству необходимых обществу товаров в нужных ему количе­ствах и по доступным для него ценам. Давайте посмотрим, ка­ким образом это происходит.

Дело в том, во-первых, что эгоизм становится движущей силой, заставляющей каждого человека заниматься обще­ственно востребованным делом. Так писал об этом сам Смит: « Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к

67

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

их эгоизму и никогда не говорим им о наших нуждах, а лишь об их выгодах»1.

Но эгоизм составляет лишь часть общей картины. Он приводит людей в движение. Что-то еще должно предотвра­щать захват общества в заложники кучкой жаждущих наживы людей — а именно к этому приведет ничем не сдерживаемая погоня за прибылью. Таким регулирующим фактором должна стать конкуренция — соперничество своекорыстных участ­ников рынка. Каждый из тех, кто желает улучшить свое поло­жение, не заботясь о последствиях для всех остальных, очень быстро столкнется с толпой таких же, как он сам. А значит, любой из этих людей обрадуется шансу поставить жадность соседа на службу своим интересам. Охваченный эгоизмом человек очень скоро обнаружит, что конкуренты не упустят шанса сбросить его с насиженного места. Если он будет брать слишком много за свои товары или откажется платить сво­им работникам столько же, сколько его соперники, то очень быстро останется без покупателей в одном случае и без слу­жащих — в другом. Как о том говорится и в «Теории нрав­ственных чувств», взаимодействие увлеченных только собой людей приводит к удивительному результату: гармонии во всем обществе.

Для примера возьмем проблему высоких цен. Предполо­жим, существует сто производителей перчаток. Забота о соб­ственном благополучии приведет к тому, что каждый будет желать поднять цену выше собственных производственных затрат и таким образом получить дополнительный доход. Но никто не сможет этого сделать. Стоит одному человеку под­нять цены, как другие моментально выдавят его с рынка, ведь их товар окажется дешевле. Чрезмерно высокие цены устано­вятся лишь в том случае, если все производители договорятся выступать единым фронтом. И даже в этом случае их сговор может быть разрушен — например, Предприимчивым произ-

1 Smith, Wealth, р. 14.

68

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

водителем туфель: если тот решит перенести свой капитал в перчаточную промышленность, то с легкостью захватит ры­нок, назначив лишь немногим более низкую цену.

Законы рынка не просто поддерживают цены на про­дукты на конкурентном уровне. Они также гарантируют, что производители прислушаются к требованиям общества от­носительно количества нужных ему товаров. Предположим опять-таки, что потребители хотели бы видеть больше пер­чаток и меньше туфель, чем производится в данный момент. Естественно, люди будут едва ли не драться за перчатки, в то время как дела производителей туфель будут идти так себе. Следовательно, цены на перчатки будут тяготеть к повыше­нию, так как имеющееся их количество не в состоянии удов­летворить весь спрос, а цена на туфли опустится, иначе по­купатели и дальше будут обходить обувные лавки стороной. С ростом цен увеличатся и прибыли производителей перча­ток; падение цен в обувном секторе промышленности повле­чет за собой сокращение прибылей. Как и обычно, эгоизм расставит все по своим местам. Снижающие выпуск обувные фабрики будут избавляться от рабочих, которые тут же перей -дут в процветающее перчаточное дело. Результат вполне оче­виден: производство перчаток вырастет, а туфель — упадет.

Но именно этого и желало общество. Стоит производ­ству перчаток подтянуться к повышенному спросу — и цены на них упадут до прежнего уровня. Понижение объемов про­изводства обуви, в свою очередь, приведет к исчезновению излишка и возвращению цен к изначальным показателям. Рыночный механизм позволил обществу изменить распреде­ление своих производственных сил в соответствии с новыми желаниями. Для этого не понадобилось указа государя или выпуска обновленного плана производства на следующий год. Оказалось достаточно противостояния между здоровым эгоизмом и конкуренцией. Позвольте мне указать на еще одну, последнюю, заслугу рынка. Ведь он не только опреде­ляет цены и количество товаров в соответствии с решения-

69

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ми верховного судьи — спроса, но и регулирует доходы тех, кто объединяет свои усилия для производства этих товаров. Если вознаграждение в одной отрасли необычно высоко, поток предпринимателей из других сфер деятельности при­ведет к появлению конкуренции, а значит, снижению или исчезновению дополнительных прибылей. Если один род занятий будет обеспечивать самую выгодную оплату труда, поток людей хлынет в эту область и не иссякнет до тех пор, пока вознаграждение в ней не сравняется с таковым за труды, требующие похожего опыта и навыков. И наоборот, слишком низкие прибыли и заработки приведут к исходу труда и капи­тала, в процессе которого предложение приспособится к су­ществующему спросу.

Казалось бы, перед нами набор азбучных истин. На са­мом же деле вклад Адама Смита, разглядевшего двигатель в эгоизме и сдерживающую силу в конкуренции, трудно перео­ценить. Во-первых, с их помощью он объяснил, почему цены не колеблются случайным образом, а соответствуют издерж­кам производства продукции. Во-вторых, он показал, как общество побуждает производителей товаров снабжать его всем необходимым. Наконец, он отыскал причину равенства доходов на всех уровнях великой производственной машины общества. Одним словом, в рыночном механизме он обнару­жил саморегулирующуюся систему, отвечающую за органи­зованное удовлетворение потребностей общества.

Обратите внимание на слово «саморегулирующаяся». Прелесть рынка еще и в том, что он стоит на страже соб­ственного благополучия. Если выпуск, цены или любая фор­ма вознаграждения отклонятся от предписанных обществом значений, в действие вступят силы, призванные вернуть их на изначальный уровень. Выходит удивительный парадокс: рынок, это воплощение экономической свободы личности, строже кого бы то ни было следит за выполнением необхо­димых заданий. Можно оспаривать постановление комитета по планированию или заручиться благословением священ-

70

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

ника — безличные силы рынка глухи к нашим протестам и уговорам. Таким образом, экономическая свобода — гораз­до более иллюзорная концепция, чем кажется на первый взгляд. Каждый может заниматься на рынке тем, чем считает нужным. Но если личная свобода приводит к нежелательным с точки зрения рынка решениям, результатом будет полное разорение.

Действительно ли мир устроен таким образом? Во вре­мена Адама Смита ответ на этот вопрос был утвердительным, пусть и с небольшими оговорками. Даже тогда существовали факторы, ограничивавшие деятельность рыночного меха­низма. Промышленники собирались в группы и устанавлива­ли неестественно высокие цены, а ремесленные ассоциации всячески противостояли попыткам конкуренции снизить вознаграждение за труд. Были и более тревожные знаки. Фа­брика братьев Ломб была не просто чудом инженерного ис­кусства, поражавшим посетителей: она ознаменовала пере­ход промышленности на принципиально иные масштабы, а также возникновение нанимателей, занявших чрезвычайно влиятельное положение на рынке. Только слепой мог посчи­тать работавших на хлопкопрядильных фабриках детей и ра­ботодателей, которые давали первым постель и пропитание, а в обмен эксплуатировали их, равноправными участниками рынка. Несмотря на очевидные отличия от образца, Англия XVIII века была очень хорошим, пусть и не идеальным, при­ближением к модели, созревшей в голове Адама Смита. Пред­приниматели и правда конкурировали между собой, средняя фабрика была небольшой, цены на самом деле росли и падали в ответ на колебания спроса, и в свою очередь приводили к из­менениям в производстве и структуре найма. Иногда мир Ада­ма Смита называли миром атомистической конкуренции, где ни один участник производственного механизма, со стороны труда или капитала, не был достаточно могущественным, что­бы противостоять давлению конкуренции или вмешиваться в ее работу. В этом мире каждый был вынужден суетиться в

71

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

философы от мира сего

целях удовлетворения своих эгоистических потребностей, и никто не мог запретить другому делать то же самое.

Ну а что же сегодня? Функционирует ли до сих пор кон­курентный рыночный механизм?

Простого ответа на этот вопрос не существует. За про­шедшее с XVIII века время заметно изменилась сама природа рынка. Мы уже не живем в мире атомистической конкурен­ции, где никто не может себе позволить плыть против течения. Для рыночного механизма в его нынешнем виде характерен огромный размер отдельных игроков: вне всякого сомнения, поведение гигантских корпораций и сильных профсоюзов заметно отличается от повадок частных собственников и от­дельных рабочих. Именно размер позволяет им выдерживать давление конкуренции, не обращать внимания на ценовые сигналы и рассуждать о своих целях в терминах долгосрочно­го периода, а не ежедневных забот о купле и продаже.

Спорить бессмысленно — эти факторы заметно осла­били способность рынка управлять процессом. Но каким бы ни было современное нам экономическое общество, великие силы эгоизма и конкуренции, пусть даже ослабленные и огра­ниченные в своем влиянии, до сих пор предъявляют требова­ния к поведению участников рынка — и те не имеют права их игнорировать. Да, мы давно не живем в мире Адама Смита. Но если как следует разобраться в функционировании нашего мира, законы рынка очень скоро дадут о себе знать.

Законы рынка лишь определяют поведение, благода­ря которому общество предстает перед нами цельным орга­низмом. Что-то должно двигать его вперед. Через девяносто лет после выхода «Богатства народов» Карл Маркс откроет «законы движения» капитализма: медленно, с видимой не­охотой, но безо всякой надежды на спасение, система при­ближается к гибели. Но свои законы движения можно было отыскать уже на страницах «Богатства народов». Мир Адама Смита также двигался постепенно, но вопреки марксистским

72

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

пророчествам делал это по собственному желанию, посколь­ку его целью — как мы увидим впоследствии, целью едва ли достижимой — была Валгалла.

Большинству наблюдателей той эпохи и в голову не мог­ли прийти мысли о Валгалле как месте нашего назначения. Во время своего путешествия по Корнуоллу в 1792 году сэр Джон Бинг под впечатлением от увиденного из окна писал: «Что ж, в глаза мне бросается огромный неуклюжий завод... Навер­ное, сэр Ричард Аркрайт1 обогатил свою семью и свою страну, но как путешественник я проклинаю его проекты, которые, заполонив все долины и пастбища, нарушили спокойствие природы и уничтожили ее саму». «Ох, какой же дырой стал Манчестер!» — только и смог воскликнуть сэр Джон по при­бытии в город2.

По правде сказать, чуть не вся Англия была одной боль­шой дырой. Как оказалось, три суматошных столетия, по итогам которых земля, труд и капитал оформились в качестве основных факторов производства, лишь подготавливали по­чву для куда более сильных потрясений. Потому как стоило освободить эти факторы — и их немедленно стали совмещать новым, особенно уродливым способом: Англию начали за­полнять фабрики. Фабрики принесли с собой новые про­блемы. За двадцать лет до вояжа сэра Джона Ричард Аркрайт, успев сколотить небольшой капитал на торговле женскими волосами для париков, изобрел (или украл) прядильную ма­шину. Уже когда машина была готова, он обнаружил, что за нее некого поставить. У местных рабочих не хватало «необходи­мого проворства», чтобы управляться с процессом; работа по

Ричард Аркрайт (1732-1792) — английский предпринима­
тель в области текстильной промышленности; построил первые в
Англии прядильные фабрики с водяными двигателями; ввел в пря­
дильное производство ряд усовершенствований, направленных
на механизацию процесса. (Прим. перев.) См. о нем: Mantoux, op.
cit., p. 238.
2 Beard, op. cit., p. 493.

73

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

найму все еще презиралась, и были случаи, когда капиталист едва успевал достроить фабрику, как ее уже сжигали дотла, повинуясь слепой ненависти. Аркрайт был вынужден при­бегнуть к услугам детей, «ведь их маленькие пальчики такие подвижные». Более того, не привыкшие к независимой жиз­ни фермера или ремесленника, они с большей готовностью адаптировались к распорядку фабричной жизни. Аркрайту приписывали человеколюбие: неужели занятость детей не поможет облегчить страдания «бездоходных бедняков»?

Да, если что и занимало умы публики, не считая смешан­ного с ужасом восхищения фабрикой, то именно повсемест­ное присутствие нищих. В 1720 году их численность в Англии составляла полтора миллиона человек, факт тем более потря­сающий, что население страны в то время едва ли достигало 13 миллионов. В воздухе витали разнообразные проекты спа­сения, большинство из которых были рождены отчаянием. Все сходились в том, что винить надо неизлечимую леность бедняков, и испытывали ужас от того, насколько нижние слои подражали высшим. Шутка ли — рабочие даже пили чай! На­род предпочитал пшеничный хлеб привычному ломтю хлеба ржаного или ячменного! К чему все это приведет, спрашивали себя мыслители тех лет, если несчастья бедняков («каковые было бы разумно уменьшить, но искоренить их может лишь безумец», как заметил в 1723 году несносный Мандевиль1) просто-напросто необходимы для благополучия всего обще­ства? Какая участь ждет общество с исчезновением прежде совершенно неотъемлемых градаций?

Может быть, общее отношение его современников к огромной и страшной проблеме «нижних слоев» действи­тельно лучше всего описывалось словом «ужас», но филосо­фия Адама Смита была принципиально иной.« Ни одно обще­ство, без сомнения, не может процветать и быть счастливым,

1 Bernard Mandeville, The Fable of the Bees (Oxford: Clarendon Press,

1929),vol.I,p.l94.

74

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

если значительнейшая часть его членов бедна и несчастна», — писал он1. У него хватало безрассудства не только на то, чтобы сделать такое поистине радикальное заявление; после этого Смит перешел к доказательству постоянного улучшения ка­чества жизни общества. Пусть и не по собственной воле, оно постоянно двигалось к заветной цели. Общество стремилось туда не потому, что кто-то так решил, парламент принял соот­ветствующий закон или англичане одержали победу в сраже­нии. От поверхностного взгляда на вещи укрывалась таящая­ся в глубине динамика, служившая мощнейшим мотором для общественного механизма.

Адам Смит наблюдал окружавшую его действительность, и ему в глаза бросился один замечательный факт. Речь идет об удивительном росте производительности вследствие деталь­ного разделения труда. В самом начале «Богатства народов» Смит пускается в знаменитый рассказ о булавочной фабрике:

Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания го­ловки; изготовление самой головки требует двух или трех самостоятельных операций; насадка ее состав­ляет особую операцию, полировка булавки - другую; самостоятельной операцией является даже заверты -вание готовых булавок в пакетики... Мне пришлось видеть одну небольшую мануфактуру такого рода, где было занято только десять рабочих и где, следо­вательно, некоторые из них выполняли по две и по три различных операции. Хотя они были очень бедны и потому недостаточно снабжены необходимыми приспособлениями, они могли, работая с напряже­нием, выработать все вместе двенадцать с лишним фунтов булавок в день. А так как в фунте считается

1 Smith, Wealth, p. 79.

75

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

несколько больше 4 тыс. булавок средних размеров, то эти десять человек вырабатывали свыше 48 тыс. бу­лавок в день. Но если бы все они работали в одиночку и независимо друг от друга... то, несомненно, ни один из них не смог бы сделать двадцати, а может быть, даже и одной булавки в день1.

Вряд ли стоит говорить о том, насколько усложнились производственные технологии по сравнению с XVIII веком. Несмотря на все оговорки, Смит был настолько впечатлен фабрикой с десятком рабочих, что решил посвятить ей почти страницу своего главного труда; интересно, каковы были бы его впечатления от завода с десятью тысячами работников? Что самое интересное, главное преимущество разделения труда вовсе не в сложности, напротив, оно облегчает боль­шинство операций. Привлекательность разделения труда напрямую связана с его способностью создавать, по словам Смита, «благосостояние во всех слоях общества». Общее благосостояние тех времен кажется нам существованием на грани голодной смерти. Но если рассматривать проблему в исторической перспективе, если сравнивать долю рабочего в Англии XVIII века с судьбой его предшественника, жившего за столетие или два до него, становится ясно: каким бы убо­гим ни было его существование, оно символизировало собой несомненный прорыв. Рассуждения Смита на эту тему стоят того, чтобы привести их полностью:

Присмотритесь к домашней обстановке большин­ства простых ремесленников или поденщиков в цивилизованной и богатеющей стране, и вы увиди­те, что невозможно даже перечислить количество людей, труд которых, хотя бы в малом размере, был затрачен на доставление всего необходимого им.

1 Smith, Wealth, рAS.

76

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

Шерстяная куртка, например, которую носит по­денный рабочий, как бы груба и проста она ни была, представляет собою продукт соединенного труда большого количества рабочих. Пастух, сортиров­щик, чесальщик шерсти, красильщик, прядильщик, ткач, ворсировщик, аппретурщик и многие другие — все должны соединить свои различные специально­сти, чтобы выработать даже такую грубую вещь. А сколько, кроме того, купцов и грузчиков должно было быть занято... Сколько нужно было торговых сделок и водных перевозок, сколько, в частности, нужно было судостроителей, матросов, выделыва-телей парусов, канатов... Если мы таким же образом рассмотрим все различные предметы обстановки и одежды упомянутого простого ремесленника или поденщика - грубую холщовую рубаху, которую он носит на теле, обувь на его ногах, постель, на кото­рой он спит... утварь его кухни, все предметы на его столе — ножи и вилки, глиняные и оловянные блюда, на которых он ест и режет свою пищу; если поду­маем о всех рабочих руках, занятых изготовлением для него хлеба и пива, оконных стекол, пропускаю­щих к нему солнечный свет и тепло и защищающих от ветра и дождя, если подумаем о всех знаниях и ремеслах, необходимых для изготовления этого пре­красного и благодетельного предмета... если мы рас­смотрим все это, говорю я, и подумаем, какой раз -нообразный труд затрачен на все это, мы поймем, что без содействия и сотрудничества многих тысяч людей самый бедный обитатель цивилизованной страны не мог бы вести тот образ жизни, который он обычно ведет теперь и который мы неправильно считаем весьма простым и обыкновенным. Конеч­но, в сравнении с чрезвычайной роскошью богача его обстановка должна казаться крайне простой

77

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

и обыкновенной, и тем не менее может оказаться, что обстановка европейского государя не всегда на­столько превосходит обстановку трудолюбивого и бережливого крестьянина, насколько обстановка по­следнего превосходит обстановку многих африкан­ских царьков, абсолютных владык жизни и свободы десятков тысяч нагих дикарей1.

Что же позволяет обществу, словно по волшебству, при­умножать богатства? Отчасти сам рыночный механизм, ведь он помогает человеку реализовать свой творческий потенци­ал, призывает и даже заставляет того изобретать, прибегать к новшествам, развиваться, рисковать. Но существуют и более глубокие причины и побуждения. Смит различал два укоре­ненных в нашем существовании закона, двигавших рыночную систему вверх по спирали возрастающей производительно­сти.

Первый из них — Закон накопления2.

Не будем забывать, что во времена Адама Смита про­мышленный капиталист частенько зарабатывал на своих вло­жениях целое состояние. В детстве Ричард Аркрайт был уче­ником парикмахера; он умер в 1792 году, оставив после себя имущества на 500 тысяч фунтов. В первый раз переступая порог старой гвоздильни в Ротерхэме, Сэмюэл Уокер3 вряд ли подозревал, что на этом месте он оставит сталелитейный цех стоимостью в 200 тысяч фунтов. Джозайя Веджвуд4, но­сившийся по своей гончарной фабрике и кричавший «Джо-зу Веджвуду такого не надо!» всякий раз, как заметит плохую работу, оставил 240 тысяч фунтов и много собственности в

  1. Smith,Ufea/*/i,p.ll-12.

  2. См.: Adolph Lowe, The Classical Theory of Economic Growth // Social Research, Summer 1954, p. 132-141.

  3. См.: Mantoux, op. cit., p. 311.

  4. Джозайя Веджвуд (1730-1795) — английский художник-керамист и предприниматель. (Прим. перев.)

78

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адана Смита

форме земельных участков. Уже на ранних стадиях промыш­ленной революции возможностей заработать было хоть от­бавляй — чтобы оседлать денежную волну, надо было быть лишь достаточно быстрым, достаточно хитрым и достаточно трудолюбивым.

Целью большинства новоявленных капиталистов — в первую очередь, в последнюю очередь и всегда — было на-копление сбережений. В начале XIX века в Манчестере со­бирались средства на открытие воскресных школ — всего около 2500 фунтов. Самые крупные работодатели города — владельцы хлопкопрядильных фабрик — в общей сложности пожертвовали на это благородное дело 90 фунтов. Благотво­рительность благотворительностью, но юная промышленная аристократия находила своим средствам лучшее примене­ние — она их сберегала, и Адам Смит полностью одобрял ре­шение богачей. Горе тому, кто не участвует в накоплении. Ну а что же до того, кто растрачивает свой капитал, то, «подобно человеку, обращающему доходы какого-либо благотвори­тельного учреждения на суетные цели, он оплачивает празд­ность из того фонда, который его бережливые предки как бы завещали на содержание трудолюбия»1.

У Адама Смита была весомая причина одобрять на­копления. Будучи философом, он испытывал подобающее философу презрение к тщеславию новоявленных богачей. В накоплении же ему виделась выгода для всего общества. Ведь стоило вложить накопленный капитал в оборудова­ние — и оно гарантировало то чудесное разделение труда, что умножает производительные возможности человека. По сути, накопление — еще один обоюдоострый меч из арсена­ла Смита: жадность отдельных людей, словно по волшебству, лишь позволяет увеличить благосостояние всех вокруг. Смит не озадачивается проблемой, которая застанет врасплох эко­номистов XX века, а именно: удастся ли частным накоплениям

1 Smith, Wealth, p. 322.

79

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

помочь росту производства и занятости? Он убежден, что мир способен к постоянному улучшению, а размеры рынка огра­ничены лишь с точки зрения географии. Девиз Смита прост: копите — и мир скажет вам спасибо. В то время энергия была словно разлита в воздухе, и всех, кто мог заниматься накопле­нием, второй раз просить было не нужно.

К сожалению, есть небольшая проблема: накопление рано или поздно приведет к невозможности дальнейшего накопле­ния. Ведь оно приводило к появлению все нового оборудова­ния, а оборудование, в свою очередь, предопределяло повыше­ние спроса науслуги работников. Рано или поздно это повлечет за собой рост заработков, а значит, и истощение прибылей — источника накопления. Как преодолеть это препятствие?

На помощь приходит второй великий закон системы — Закон народонаселения.

Адам Смит считал, что работники, как и любой другой продукт, могут быть дополнительно произведены в ответ на рост спроса на них. При высоких заработках их количество будет возрастать, при снижении вознаграждения — умень­шаться. Смит высказывался на эту тему довольно прямо: ...спрос на людей, как и спрос на всякий иной товар, необхо­димо регулирует производство людей...»1

Эта концепция вовсе не так наивна, как кажется на пер­вый взгляд. В те дни детская смертность в низших слоях на­селения была ужасно высокой. По свидетельству Смита, «в Горной Шотландии нередко встречаются матери, родившие двадцать детей и сохранившие в живых только двоих»2. Во многих областях Англии половина детей умирала, не достиг­нув четырех лет, и почти на всем острове большинство умира-

  1. Smith, Wealth, p. 80.

  2. Ibid., p. 79.

80

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

ло, не разменяв второй десяток. Скверное питание, ужасные бытовые условия, болезни — все это вызывало огромные по­тери среди бедняков. Поэтому даже если влияние повышен­ной платы за труд на показатели рождаемости было незначи­тельным, оно вполне могло заметно увеличить количество детей, доживающих до пригодного к работе возраста.

А значит, стоит накоплению поднять заработки рабочих, как последние заметно увеличат свою численность. В дей­ствие вновь вступает рыночный механизм. Как высокие цены на перчатки влекут за собой расширение их производства, а растущее количество перчаток давит на их цену в сторону по­нижения, так и рост заработков увеличит количество работ­ников — но лишь затем, чтобы подобное увеличение сбило цену, иными словами, заработную плату. Таким образом, на­селение, как и перчатки, самостоятельно решает создаваемые им проблемы.

Следовательно, опасности для продолжения накопле­ния нет. Да, оно вызывает увеличение оплаты труда, угро­жающее сделать дальнейшее накопление неприбыльным, но поощряемый таким образом рост населения полностью сгладит негативный эффект. Накопление ставит себя на край пропасти — и чудесным образом выбирается из этого непро­стого положения. Возросшая оплата труда ставит на пути на­копления преграду, которую сама же и обходит, позволяя на­селению увеличиваться. Есть что-то завораживающее в этом воспроизводящем себя цикле ухудшения и исцеления, по­буждения и следующего за ним действия, когда та самая при­чина, что ведет общество к верной гибели, подспудно делает все для его спасения.

Смиту видится великая, бесконечная цепь, ведущая об­щество к счастью. Оно начинает свой путь наверх с такой уве­ренностью и невозмутимостью, словно опирается на систему взаимосвязанных математических теорем. Где бы мы ни на­чали, рыночный механизм, определив специфику ситуации, уравнивает вознаграждение труда и капитала во всех возмож-

81

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ных областях их применения, убеждается, что желанные то­вары производятся в нужном количестве, и, наконец, внима­тельно следит за тем, чтобы конкуренция опускала цены до уровня, едва покрывающего затраты на производство. Более того, общество постоянно находится в движении. Все начи­нается с накопления богатства, позволяющего расширить производство и углубить разделение труда. Пока все только к лучшему. Но, пытаясь привлечь работников на новые фабри­ки, капиталисты вынуждены поднимать оплату труда — и это тоже следствие накопления. Доходы работников начинают ползти вверх, и дальнейшее накопление уже не выглядит столь привлекательным. Складывается ощущение, что система вот-вот остановится в своем развитии. Но не тут-то было: работ­ники тратят дополнительные средства на то, чтобы снизить смертность среди собственных детей. Следовательно, пред­ложение рабочей силы увеличивается. А с ростом населения конкуренция между работниками опять окажет влияние на уровень оплаты труда, на этот раз — негативное. Накопле­ние возобновится, положив начало очередной спирали вос­хождения нашего общества.

Уточним: Смит описывает вовсе не цикл деловой ак­тивности. В его модели рост опирается на фундаментальные факторы и долгосрочен по своей природе. Каждая фаза пре­допределена предыдущей — достаточно лишь не вмешиваться в работу рыночного механизма. Огромная машина, соверша­ющая возвратно-поступательные движения, включает в себя все общество; за пределами причинно-следственной связи оказываются лишь повелевающие производителями вкусы народа и физические ресурсы общества.

Обратите внимание, что речь вовсе не идет об улучше­нии без конца и края. Вне всякого сомнения, нас ждет про­должительный период того, что мы называем экономическим ростом — сам Смит этот термин не употреблял, — но и у него есть свои пределы. Рабочий люд узнает об их существовании не в ту же секунду. Да, рано или поздно рост населения вернет

82

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

оплату труда на уровень, едва гарантирующий спасение от го­лодной смерти, но, по мнению Смита, положение рабочего класса улучшится на довольно долгое время.

Конечно, прежде всего Смит был реалистом. В очень долгом периоде, в будущем, в которое мы вряд ли способны заглянуть, растущее население приведет к падению оплаты труда до ее «естественного» уровня. Когда это произойдет? Очевидно, в тот момент, когда в обществе переведутся неза-действованные ресурсы, а разделение труда достигнет выс­шей точки. Одним словом, рост прекратится, когда экономи­ка максимально раздвинет свои границы, а затем полностью использует возникшее экономическое «место».

Почему эти пределы не могут расширяться и дальше? Смит очень четко осознавал, что разделение труда представ­ляет собой не непрерывный процесс, а разовое улучшение. Как было недавно отмечено, он считал, что лежащие в осно­ве разделения труда организационные и технологические преимущества не дают старт самовоспроизводящемуся про­цессу изменения, а лишь придают обществу единовременное ускорение — после чего исчезают. Поэтому в определенный момент рост экономики остановится; один раз Смит обмол­вился, что максимальная продолжительность улучшений со­ставляет двести лет. После этого работник вернется к своему «естественно» низкому доходу, капиталист — к скромным прибылям (других застывший рынок дать не может), и лишь землевладелец может остаться в плюсе, ведь производство еды теперь должно покрывать более многочисленное, пусть и не растущее, население. Мировидение Смита исполнено мужественного оптимизма, но его предсказания — довольно сдержанные, ограниченные, трезвые, а в долгосрочном пе­риоде еще и отрезвляющие.

Нечего удивляться, что успех не пришел к книге мгно­венно. Отрывки из нее прозвучали в стенах парламента лишь через восемь лет благодаря Чарльзу Джеймсу Фоксу — само-

83

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

му могущественному члену палаты общин (впоследствии Фокс признался, что книгу он так и не прочел). Но истинное признание пришло к Смиту уже после смерти, в 1800 году. К тому времени «Богатство народов» выдержало девять из­даний в Англии и вовсю читалось в Европе и Америке. У него появились сторонники, причем самые неожиданные. Это были приобретавшие влияние в обществе капиталисты — те, кого Смит распекал за «низменную жадность» и о ком гово­рил, что они «не являются и не должны являться владыками человечества». Но все это было забыто, ведь главная мысль исследования очевидна: оставьте рынок в покое.

Смит имел в виду одно, его адепты же посмертно при­писали ему совсем иное. Мы уже упоминали, что Смит не счи­тал нужным защищать интересы конкретного класса. Вся его философия экономики произрастает из безусловной веры в способность рынка подталкивать систему в наиболее благо­приятном для нее направлении. Если его оставить в покое, то рынок, этот замечательный социальный механизм, поставит себе на службу эволюционные законы и доведет общество до обещанной цели. Смит не был настроен ни против труда, ни против капитала; если он и был предвзят, то лишь в отноше­нии потребителя. «Потребление является единственной це­лью всякого производства»1, — писал он и подвергал суровой критике системы, в которых интересы производителя стави­лись выше потребительских.

Новые промышленники использовали похвалы Смита в адрес свободного, ничем не стесненного рынка в качестве теоретического аргумента при первых же попытках прави­тельства разобраться с постыдным положением вещей. Дело в том, что из теории Смита с необходимостью вытекает спра­ведливость доктрины laissez-faire — режима абсолютной сво­боды рынка. Великий экономист был уверен, что чем меньше государство вмешивается в экономическую жизнь, тем лучше,

1 Smith, Wea/f/г, р. 625.

84

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

потому как по природе своей оно расточительно, безответ­ственно и непроизводительно. И все же Адам Смит не возра­жал против действий государства, направленных на повыше­ние всеобщего благосостояния, — а именно в этом и пытались всех убедить его адепты уже после смерти учителя. Так, он предостерегает от отупляющего воздействия массового про­изводства: «Ноумственные способности и развитие большой части людей необходимо складываются в соответствии с их обычными занятиями. Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций... обыкновенно становится таким тупым и невежественным, каким только мо­жет стать человеческое существо», — а затем предсказывает затухание достоинств рабочего класса, «если только прави­тельство не прилагает усилий для предотвращения этого»1.

Более того, он не только не противостоит деятельно­сти государства как таковой, но и указывает на три задания, которые оно должно выполнять в обществе совершенной свободы. Во-первых, что неудивительно, ему следует защи­щать общество от «насилий и вторжения» других обществ. Во-вторых, оно должно обеспечить «хорошее отправление правосудия» для всех граждан. Наконец, третья обязанность государства — это обязанность «создавать и содержать опре­деленные общественные сооружения и учреждения, созда­ние и содержание которых не может быть в интересах отдель­ных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них не сможет никогда оплатить издержки отдельному лицу или не­большой группе, хотя и сможет часто с излишком оплатить их большому обществу».

Говоря современным языком, Смит намеренно подчер­кивает полезность общественных инвестиций в те проекты, что не могут быть выполнены частным сектором, — в качестве двух примеров он приводит дороги и образование. Вряд ли стоит говорить, что со времен Смита эта идея набирала по-

1 Ibid, р. 734-735.

85

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

пулярность — достаточно лишь вспомнить о защите от навод­нений, возмещении ущерба окружающей среде и фундамен­тальных научных исследованиях, — но сама идея, как и многое другое, является лишь неявным компонентом общего миро-видения Смита.

Что ему действительно не нравится, так это когда го­сударство мешает нормальной работе рыночного механизма. Его не устраивают импортные пошлины и поощрение экс­порта, укрывающие промышленность от конкуренции зако­ны и непродуктивные расходы государства. Все это препят­ствует эффективной работе рыночного механизма. Смит был избавлен от обсуждения вопроса, который спустя несколько поколений стал одним из самых болезненных для экономи­стов: выигрывает или проигрывает этот механизм от государ­ственных попыток улучшить социальное обеспечение? Если не считать пособий самым бедным гражданам, во времена Смита ни о каком социальном обеспечении и речи не шло. Го­сударство беззастенчиво блюло интересы правящих классов, и вопрос был лишь в том, кто — промышленники или земле­владельцы — должен находиться в более привилегированном положении. Ни один вменяемый человек всерьез не задумы­вался о том, стоит ли рабочему классу участвовать в определе­нии экономической повестки дня.

Главный злодей в системе Адама Смита не государство как таковое, но монополия в любых ее проявлениях. Он не питает никаких иллюзий: «Представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончил­ся заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен»1. И беда даже не в том, что подобные встре­чи предосудительны по природе своей — в конце концов, они только порождение человеческого эгоизма; к сожалению, они затрудняют нормальное функционирование рынка. Ко-

1 Ibid., р. 128.

86

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

нечно, Смит был прав. Если рынок на самом деле способен производить наибольшее количество продуктов по самым низким ценам, то любая помеха его деятельности неизбежно приведет к снижению всеобщего благополучия. Если — как это было в те времена — ни один шляпных дел мастер во всей Англии не может прибегать к услугам более чем двух подма­стерьев, а ножовщики в Шеффилде вынуждены довольство­ваться одним, рынок вряд ли в состоянии продемонстриро­вать все, на что он способен. Если — а Смит был свидетелем подобного положения вещей — у нищих нет ни единого шан­са покинуть свой приход и найти работу там, где она есть, ры­нок не в состоянии привлечь трудовые ресурсы туда, где они необходимы. Если, как во времена Смита, гигантских разме­ров компании обладают монополией на внешнюю торговлю, общество не может извлечь всю выгоду из дешевизны зару­бежных продуктов.

А значит, говорит Смит, эти препятствия должны исчез­нуть. Рынок должен быть свободен в выборе естественного уровня цен, оплаты труда, прибылей и объема выпуска; все, что мешает его работе, осязаемо сокращает настоящее богатство народа. Но поскольку совершенно любое вмешательство го­сударства, включая законы о минимальной чистоте на фабри­ках и запрещение приковывать детей к станкам, могло быть истолковано как помеха деятельности рынка, цитаты из «Бо­гатства народов» широко использовались в борьбе с первыми попытками принятия хоть сколько-нибудь человечного зако­нодательства. Несправедливость судьбы: человек, предупре­ждавший о том, что класс алчных промышленников XVIII ве­ка «обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его», помимо своей воли стал их святым покровителем. Даже сегодня невнимательное отно­шение к его философии приводит к тому, что Смита считают консервативным экономистом, хотя по сравнению с любым современным либеральным экономистом его неприятие мо­тивов предпринимателей было куда более открытым.

87

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

В каком-то смысле взгляд Смита на мир является квинт­эссенцией господствовавшего в то время представления о не­избежной победе порядка и разума над случайностью и хао­сом. Не пытайтесь делать хорошие дела, говорит Смит. Пусть добро возникнет само по себе как неожиданное, но неизбеж­ное следствие нашего эгоизма. Непоколебимая вера в огром­ный общественный механизм и в превращение корыстных инстинктов в общественные добродетели — как это похоже на Смита! Не стоит недооценивать стойкость, с которой он отстаивает следующие из собственных философских убеж­дений рекомендации. Он призывал к тому, чтобы судьям пла­тило не государство, а участвующие в процессе стороны, ведь тогда эгоизм заставит их ускорять рассмотрение дел. По его мнению, у новой формы организации предприятия под на­званием акционерное общество (корпорация) нет будущего, так как очень маловероятно, что такая сложная система будет обладать достаточным своекорыстием для ведения труднораз­решимых и изматывающих дел. Даже самые выдающиеся по­пытки облегчить судьбы людей, вроде отмены рабства, Смит защищает с тех же позиций: да, рабство следует отменить, го­ворит он, подобная мера поможет сократить наши издержки.

Запутанный, иррациональный мир таким образом сво­дится к своего рода разумному механизму, в рамках которо­го людей, как элементарные частицы, притягивают прибыли и отталкивают потери. Великая система работает не потому, что кто-то управляет ею, — силы эгоизма и конкуренции обе­спечивают наиболее успешное использование имеющихся ресурсов; человеку остается лишь не сопротивляться этой общественной силе притяжения, уничтожать все стоящие на пути общественной физики препятствия и прекратить соб­ственные тщетные попытки вырваться из ее плена.

Несмотря на типичные для восемнадцатого столетия веру в рациональность, естественные законы и механистиче­скую последовательность человеческих действий и реакций на эти действия, системе Адама Смита не чужды и общечело-

88

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

веческие ценности. Не стоит забывать, что наибольшую вы­году в ней получает потребитель, а вовсе не производитель. Впервые в истории философии повседневной жизни потре­битель становится королем.

Какая часть этой философии выдержала испытание вре­менем?

Уж точно не внушительная схема эволюции. Мы уви­дим, как многие великие экономисты после Смита внесли в нее значительные коррективы. Вместе с тем было бы неверно рассматривать мир Адама Смита лишь как незрелую попытку сформулировать недоступные его разуму вещи. Смит, будучи экономистом капитализма доиндустриального, не дожил до того момента, когда рынку стали угрожать огромные пред­приятия, а его законы накопления и народонаселения пали жертвой развития социологии (это произошло полвека спу­стя). Во времена Смита фактически не существовало того фе­номена, который впоследствии назовут «деловым циклом». Живший на страницах этой книги мир существовал в дей­ствительности, а проведенная экономистом систематизация его свойств представляет собой блистательный анализ склон­ности этого мира к развитию.

И все же понимание Смита было неполным. Философ предрекал обществу эволюционное развитие, тогда как на самом деле произошла революция — Промышленная рево­люция. В уродливых фабриках, новых корпоративных фор­мах организации бизнеса и робких попытках ремесленников создать профессиональные союзы Смит не разглядел знаки рождения прежде невиданных, разрушительно мощных об­щественных сил. В каком-то смысле его система основыва­лась на предположении о том, что Англия навечно останется такой, какой она была в XVIII веке. У нее будет больше людей, больше товаров, больше богатства, но качественно ничего не изменится. В его мире развивающееся общество остается ста­тичным, оно растет, но не накапливает никакого опыта.

89

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Хотя эволюционный подход к развитию общества был обречен на существование в учебниках истории, панорама рыночной жизни ничуть не утратила своего величия. Разуме­ется, Смит не «открывал» рынок — и до него многие заме­чали, что взаимодействие эгоизма и конкуренции способно обеспечить общество всем необходимым. Но именно Смит впервые сформулировал проистекавшую из этой концепции философию, и он же изложил ее в доступном и вместе с тем всеобъемлющем виде. Он, и никто другой, заставил Англию, а с ней и весь западный мир понять, что именно рынку обще­ство обязано своим выживанием в качестве единого целого, а когда они это поняли, предложил набор необходимых на практике мер. Последующие поколения экономистов усо­вершенствуют Смитово описание рынка и укажут на закрав­шиеся в него серьезные ошибки. Но никому не удалось повто­рить те энтузиазм и жизнерадостность, которыми изобилует рассказ Смита.

Поистине энциклопедический охват исследования и знаний Смита могут вызывать лишь восхищение. Настолько громадная, всеобъемлющая, спокойная, остроумная и глубо­кая книга могла быть написана только в XVIII веке. Если со­брать вместе «Богатство народов», «Теорию нравственных чувств» и несколько эссе, то становится абсолютно ясно, что Смит был не просто экономистом. Он был философом, психологом, историком и социологом в одном лице, а от его взгляда не укрывались мотивы человеческого поведения, исторические «стадии» и экономические механизмы — все они были частью плана Великого Создателя Природы (какего называл сам Смит).

Помимо этого, «Богатство народов» не устает удивлять нас точнейшими наблюдениями. Предвосхищая Веблена, за сто пятьдесят лет до него, Смит писал: «Для большинства бо­гатых людей главное наслаждение богатством состоит в воз­можности выставлять это последнее напоказ; в их глазах оно никогда не бывает полным, если они не обладают теми внеш-

90

ГЛАВА 2. Чудесный мир Адама Смита

ними отличиями богатства, какими не может обладать никто, кроме них одних»1. Он был государственным деятелем, опе­редившим свое время — об этом свидетельствуют следующие строки: «Если какие-либо провинции Британской империи нельзя заставить участвовать в содержании всей империи, то, несомненно, настало время, чтобы Великобритания осво­бодила себя от расхода по защите этих провинций во время войны и от содержания той или иной отрасли их граждан­ского или военного управления во время мира и постаралась согласовать свои будущие стремления и планы с фактической скудостью своих средств»2.

Наверное, ни один экономист не сможет объять свою эпоху так полно, как это удалось Смиту. И уж точно никто не был настолько безмятежен и настолько скромен, никто не умел так критиковать, не опускаясь до проявлений злобы, и никто не был настолько оптимистичен, оставаясь при этом реалистом. Смит жил в эпоху разума и гуманизма, и хотя и то и другое часто ставилось на службу личным, зачастую жесто­ким и коварным амбициям, он избегал шовинизма и апологий конкретных взглядов и не шел на компромиссы с совестью. На страницах «Теории нравственных чувств» Смит задает себе вопрос: «Что составляет предмет всякого труда, всей деятель­ности человека? Какую цель имеет в виду скупость, честолю­бие, погоня за богатством, за властью, за отличиями?»3 Его же «Богатство народов» не оставляет сомнений в ответе: непри­глядные сражения за славу и богатство можно оправдать тем, что в конечном итоге выигрывает обычный человек.

К концу жизни Смит заслужил не только множество наград, но и уважение окружающих. Берк поехал в Эдин­бург лишь ради того, чтобы увидеть его. Смит был назначен

  1. Smith, Vtea/гЛ, р. 172.

  2. Ibid, р. 900.

  3. Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (1759). (Русский пе­ревод цитируется по изд.: Смит Адам. Теория нравственных чувств. М., 1997.)

91

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

почетным ректором своего родного университета Глазго, а «Богатство народов» еще при его жизни было переведено на датский, французский, немецкий, итальянский и испан­ский языки. Казалось, его игнорировал один лишь Оксфорд, упрямо отказывавшийся пожаловать ему почетную степень. Однажды премьер-министр Питт Младший встречался с Ад-дингтоном, Уилберфорсом и Гренвиллом и предложил Адаму Смиту принять участие в их беседе. Стоило пожилому про­фессору войти в помещение, как все встали со своих мест. «Присаживайтесь, джентльмены», — сказал он. «Мы будем стоять до тех пор, пока не сядете вы, — отвечал Питт, — по­тому что мы ваши ученики»1.

В 1790 году Смит умер. Ему было шестьдесят семь лет. Удивительным образом его кончина не привлекла внимания общества — скорее всего, людей больше волновала Фран­цузская революция, в частности, будут ли ее последствия ощущаться в английских загородных домах. На скромной надгробной плите на кладбище в Кэнонгейте, где он был по­хоронен, вырезаны такие слова: «Здесь покоится Адам Смит, написавший «Богатство народов»». Памятник долговечнее этого трудно даже вообразить.

1 См.: Rae, op. cit., p. 405.

3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

Помимо повсеместной нищеты, еще один вопрос беспрестанно беспокоил Англию на протяже­нии XVI11 века: страна хотела знать численность своего населения. И понять такое желание было несложно. В то время как в государствах — со­перниках англичан на континенте, казалось, народу было в избытке, обитатели острова пребывали в уверенности, что их количество сокращается вследствие недостатка пропитания. Нельзя сказать, чтобы Англия обладала точными сведе­ниями относительно числа британцев, скорее, как и любой ипохондрик, она предпочитала волноваться без конкретного к тому повода. Первая серьезная перепись населения была проведена лишь в 1801 году, при этом она преподносилась как «окончательное подавление остатков английских свобод». Прежде Британии приходилось получать информацию о состоянии своих человеческих ресурсов из рук статистиков-любителей — священника-диссидента доктора Прайса, апте­каря и торговца кофе и чаем Хафтона, а также Грегори Кинга, зарабатывавшего на жизнь изготовлением карт.

Основываясь на данных о налоге на очаги и количестве крещений, Кинг предположил, что в 1696 году на террито-

93

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

рии Англии и Уэльса проживало около пяти с половиной миллионов душ. Последующие исследования показали, что его оценка была удивительно точной. Но Кинга заботило не только тогдашнее положение вещей. Заглядывая в будущее, он писал: «Скорее всего, удвоение народонаселения Англии надо ждать через шестьсот лет, или к 2300 году от Рождества Христова... Следующее удвоение, надо полагать, состоится не более чем через двенадцать или тринадцать столетий, то есть к 3500 или 3600 году от Рождества Христова. К этому моменту в королевстве будут проживать 22 миллиона душ, если, — до­бавил осторожный картограф, — нашему миру суждено про­существовать так долго».

Во времена Адама Смита предсказание Кинга насчет по­степенного роста населения уступило место иной точке зре­ния. Сравнив поступления в казну в виде налога на очаги в XVIII веке с более ранними данными, доктор Прайс убеди­тельно продемонстрировал, что население Англии на самом деле снизилось примерно на треть с момента реставрации мо­нархии. Естественно, добросовестность его вычислений на­ходилась под вопросом, и другие исследователи с жаром оспа­ривали открытие. Несмотря на это, выводы доктора Прайса обрели статус непреложных истин, пусть с политической точки зрения эти истины были крайне неприятными. «Сокращение населения есть самая страшная участь, какая только может по­стичь любое государство, — сетовал теолог-реформатор Уи­льям Пейли, — а его увеличение должно быть главной целью... по важности затмевающей все политические задачи»1. Пейли был не одинок; Питт Младший, бывший в ту пору премьер-министром, даже выпустил закон о помощи бедным, имевший своей целью именно рост населения2. Закон обещал щедрые

  1. Wesley Mitchell, Types of Economic Theory (New York: Augustus Kelley, 1967), vol. I, p. 47.

  2. См.: James Bonar, Maithus and His Work. 2nd.ed., (1924) (New York: Augustus Kelley, 1967), p. 6,30; William Paley, Principles of Moral and Political Philosophy (London: R. Fauber, 1790), vol. II, p. 347.

94

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

вознаграждения за рождение детей — Питт справедливо пред­полагал, что заводящий ребенка человек «обогащает» страну и в том случае, если его собственное чадо ждет нищета.

Сегодня нам интересно даже не то, насколько реальной была опасность вымирания англичан как нации. Удивительно, что обе точки зрения на проблему замечательно гармониро­вали со взглядом на мир, превыше всего ставившим естествен­ные законы, разум и прогресс. Вы говорите, что население сокращается? Тогда заставьте его расти, ведь именно таким должно быть естественное состояние под покровительством тех законов, что, по Адаму Смиту, лежат в основе рыночной экономики. А может быть, оно растет? Превосходно, ведь ни­кто не будет спорить, что увеличивающееся население — это источник богатства всего народа. С какой стороны ни подой­ди, налицо были все основания смотреть вперед с оптимиз­мом. Иначе говоря, вопрос о народонаселении в его тогдаш­нем понимании не мог поколебать уверенность человека в своем счастливом будущем.

Пожалуй, полнее и наивнее других эти оптимистиче­ские взгляды сформулировал Уильям Годвин. Священник Год­вин, писавший очерки, не мог без содрогания глядеть на окру­жавший его бессердечный мир. Но он смотрел и в будущее, а оно обещало быть замечательным. В 1793 году он опубликовал «Исследования о политической справедливости». Книга не оставляла камня на камне от настоящего, но сулила будущее, в котором «не будет ни войн, ни преступлений, ни, как мы это называем, отправления правосудия, ни самого государства. Помимо этого там не найдется места болезням, страданиям, унынию и обидам»1. Разве не замечательный взгляд на мир? Конечно, автора этой книги можно было обвинить в подрыве устоев общества, ведь в утопических мечтаниях Годвина анар -хический коммунизм самого радикального толка обусловли­вал абсолютное равенство: отмене подлежал даже брачный контракт. Но цена произведения была столь высока (три ги-

1 Bonar.op.cit., р. 15.

95

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ней за экземпляр), что Тайный совет решил не преследовать автора. Идеи мистера Годвина стали модной темой в аристо­кратических гостиных королевства.

Одним из домов, где увлекались подобными беседами, был Олбери-хаус, неподалеку от Гилдфорда. Проживавший там занятный пожилой господин, как сообщал «Журнал джентльмена» после его смерти в 1800 году, «был человеком эксцентричным в буквальном смысле этого слова». Эксцен­трика звали Даниель Мальтус; он дружил с Юмом и богот­ворил Руссо, составлявших ему компанию во время долгих прогулок, посвященных ботанике. В очередном припадке презрения к материальным ценностям Руссо презентовал изумленному Мальтусу гербарий и собрание книг. Как и мно­гие джентльмены, ценившие знания никак не меньше отдыха, Даниель Мальтус ни от чего не получал такого удовольствия, как от хорошего спора, и чаще всего оппонентом ему служил его одаренный сын, достопочтенный Томас Роберт Мальтус.

Вполне естественно, что земной рай Годвина не укрылся от их внимания, и вряд ли стоит удивляться, что добродушный чудак, каковым был Мальтус-старший, крайне сочувственно относился к утопии, построенной на господстве разума. Мо­лодой Мальтус был настроен более скептически, чем отец. Мало того, в какой-то момент его взору открылся непреодо­лимый барьер, отделявший человеческое общество в его тог­дашнем состоянии от замечательной вымышленной земли вечного мира и изобилия. Желая убедить отца, он подробно изложил все свои возражения. Даниель Мальтус был настоль­ко поражен идеями отпрыска, что предложил опубликовать эти мысли и представить их на суд публики.

Сказано — сделано: в 1798 году анонимный трактат в пятьдесят тысяч слов увидел свет. «Опыт о законе народо­населения и его последствиях для будущего развития обще­ства» одним ударом сокрушил все прекраснодушные мечта­ния о вселенской гармонии. Несколько страниц — и земля ушла из-под ног самонадеянных мыслителей того времени:

96

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

вместо прогресса людей ожидали лишь уныние, убогость и ужас.

Дело в том, что очерк содержал следующую мысль: на­селение растет настолько быстро, что рано или поздно про­кормить его будет невозможно. Общество не только не будет выходить на все новые уровни развития, но и окажется в ло­вушке: человеческое стремление к продолжению рода по­ставит нас на грань исчезновения. Никаких утопий — люди обречены на тщетные попытки накормить прожорливые рты, которых будет становиться все больше, с помощью вечно пу­стующего буфета матушки природы, а он, сколько ни ищи, не даст и лишней крошки.

Неудивительно, что после ознакомления с трудом Маль­туса Карлейль нарек экономику «мрачной наукой», а бедола­га Годвин жаловался, что из-за Мальтуса сотни убежденных сторонников прогресса стали ярыми реакционерами.

Нанесенный Мальтусом удар в одночасье заставил опом­ниться эпоху, помышлявшую лишь об удовольствии и не видев­шую впереди иного пути, кроме плавного прогресса и улучше­ния. Словно и этого было недостаточно, в то же самое время другой мыслитель готовился сделать смертельный выпад про­тив самоуспокоенности конца XVIII — начала XIX веков. Уже очень скоро весьма успешный торговец ценными бумагами по имени Давид Рикардо выдвинет теорию, которая, внешне усту­пая пророчеству Мальтуса о крахе человечества вследствие его многочисленности, окончательно развеет мечты о предска­занных Адамом Смитом замечательных улучшениях.

Рикардо был убежден, что понимание общества как дви­жения всех наверх по механической лестнице не имело права на жизнь. В отличие от Смита, он полагал, что этот эскалатор служит разную службу разным слоям общества, и в то время как одни триумфально доезжают до самого верха, другие, не успе­вая одолеть и несколько ступеней, падают обратно. Хуже того, всю конструкцию приводили в движение вовсе не те, кто оста-

4 - 7392 Хайлбронер

97

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

вался в выигрыше; получавшие всю возможную пользу от по­ездки сами и пальцем для этого не шевелили. Чтобы завершить метафору, скажем, что внимательный взгляд на поднимающих­ся наверх людей вызывал естественное беспокойство: за место на ступенях шла жестокая, непримиримая борьба.

Адам Смит рассматривал общество как большую друж­ную семью. Взору Рикардо предстали враждующие друг с другом лагеря, и вряд ли этому стоит удивляться. За сорок лет, прошедших с момента выхода «Богатства народов», в Англии оформились две соперничающие группировки. Лишь недав­но появившиеся на сцене промышленники, занятые забота­ми о своих фабриках и борьбой за представительство в парла­менте, противостояли могучим землевладельцам — богатым, влиятельным представителям аристократии, с возмущением взиравшим на нахальных нуворишей.

Помещиков раздражало вовсе не то, что капиталисты зарабатывали много денег. Дело было в том, что они име­ли наглость утверждать, будто существовавшие цены на еду слишком высоки. Если во времена Смита Англия была экс­портером зерна, то уже очень скоро ей пришлось перейти к закупкам продовольствия за рубежом. Доктор Прайс мог бормотать все, что приходило ему в голову, — в реальности же рост населения страны привел к превышению спроса на зер­но над его предложением, а затем и увеличению цены вчет -веро. Вместе с ценами росли и прибыли в сельском хозяйстве. Так, на одной из ферм в шотландском графстве Ист-Лотиан прибыли вкупе с рентными поступлениями составили 56% от вложенных средств; владелец одного вполне среднего по тем. временам участка земли в триста акров получил 88 фун­тов прибыли в 1790 году, 121 фунт — в 1803-м и 160 фунтов — десять лет спустя1. Исследователи соглашались в том, что в целом по стране рента как минимум удвоилась за прошедшие двадцать—двадцать пять лет.

1 Halevy, op. cit., p. 229.

98

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

Стоило цене на злаки подскочить, как предприимчи­вые купцы начали привозить пшено и кукурузу из-за грани­цы. Конечно, землевладельцы были вовсе не рады подобному развитию событий. Сельское хозяйство не просто составляло основу жизни аристократов — оно приносило им деньги, и деньги большие. Проживавший в поместье Ривзби в графстве Линкольншир сэр Джозеф Бэнкс, к примеру, оборудовал две комнаты под собственный рабочий кабинет, разгородил их огнеупорной стеной и железной дверью и был чрезвычайно горд тем фактом, что для аккуратной классификации всех от­носившихся к делам фермы бумаг понадобилось сто пятьдесят шесть ящиков. Этот и подобные ему землевладельцы жили на своей земле и любили ее, каждодневно встречались с аренда­торами и посещали собрания, где обсуждались севооборот и достоинства различных удобрений, но ни на долю секунды не забывали, что их богатство прежде всего зависит от цены, по которой урожай удастся продать.

Именно поэтому они не желали мириться с потоком дешевого зарубежного зерна. К счастью для помещиков, они имели доступ ко всем рычагам, необходимыми для борьбы с этой напастью. Располагая необходимым парламентским большинством, они возвели вокруг своего зерна несокруши­мую стену протекционистских мер. Так, были приняты хлеб­ные законы, облагавшие ввозимое зерно гибкой пошлиной, которая росла всякий раз, как зарубежная цена опускалась. По сути, был установлен нижний порог цены, и он навсегда закрывал английский рынок для дешевого зерна.

К 1813 году ситуация вышла из-под контроля. Скудные урожаи пришлись на годы войны с Наполеоном, и результа­том явились цены, до того наблюдавшиеся только в периоды голода. Зерно продавалось по 117 шиллингов за квартер, то 1»сть бушель стоил около 14 шиллингов1. Таким образом, ради покупки одного бушеля зерна рабочему нужно было трудить-

I Mitchell, op.cit, p. 279.

99

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ся две недели (вот для сравнения пример из истории: наи­более высокая цена американского зерна в период до 1970-х годов наблюдалась в 1920 году, когда бушель зерна стоил 3,5 доллара при среднем недельном заработке в 26 долларов).

Очевидно, цена зерна превышала все разумные пределы, и скорейшее решение этого вопроса было критически важно для судьбы всей страны. Парламент внимательно изучил си­туацию и пришел к выводу, что пошлина на ввозимое зерно должна стать еще больше! По замыслу авторов предложения, немедленный рост цен будет стимулировать производство английского зерна в долгосрочном периоде.

Для промышленников этот удар был слишком тяжелым. В отличие от собственников земли, они нуждались в дешевом зерне, ведь цена еды во многом определяла вознаграждение за нанимаемый ими труд. Иными словами, предпринимателя­ми двигало вовсе не человеколюбие. Выступая в парламенте, влиятельный лондонский банкир Александр Бэринг утверж­дал, «что работники в этом вопросе совершенно не заинте­ресованы — они получат корку хлеба и при цене в 84 шил­линга за квартер, и в том случае, если она поднимется до 105 шиллингов»1. Конечно, Бэринг имел в виду, что, независимо от цены хлеба, обычный трудяга получит денег ровно столь­ко, сколько хватит на горбушку — и ни пенсом больше. Но с точки зрения тех, кто выплачивал вознаграждение за труд и охотился за прибылью, дешевым или дорогим будет зерно — и рабочая сила, — имело огромное значение.

Предприниматели сплотились в целях защиты своих ин­тересов; в парламент хлынул поток петиций, какого он никог­да прежде не видел. Ввиду ситуации в стране принятие новых, более жестоких хлебных законов без дальнейшего обсужде­ния показалось парламентариям нецелесообразным. В обеих палатах парламента были созданы соответствующие комис­сии, и об этом вопросе на время забыли. К счастью, следую-

  1. Ibid., р. 279-280.

100

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

щий год принес поражение Наполеону, а с ним и падение цен на зерновые до приемлемого уровня. Все же о политическом могуществе землевладельцев говорит хотя бы тот факт, что до полной отмены хлебных законов пройдет еще тридцать лет. Только после этого дешевое зерно смогло беспрепятственно поступать на английский рынок.

Вряд ли сложно понять, почему писавший в разгар кри­зиса Давид Рикардо видел экономику в ином, куда более пес­симистичном свете, чем Адам Смит. Смотря на мир, последний обращал внимание лишь на согласованность его действий; от взора Рикардо не могло скрыться жестокое противостояние. Автор «Богатства народов» имел все основания полагать, что каждый может получить от щедрот великодушного прови­дения; творивший около полувека спустя любопытный бир­жевик не только видел, что общество разделено на воюющие группы, но и прекрасно понимал, что заслуживший победу в этой борьбе трудолюбивый капиталист на деле обречен на поражение. Рикардо был убежден: если тот не ослабит свою хватку и цена на зерно не опустится, землевладелец будет по­жинать плоды прогресса в одиночку.

« Интересы землевладельцев постоянно противополож­ны интересам всякого другого класса общества»1, — написал он в 1815 году, и это недвусмысленное утверждение превра­тило необъявленную войну в ключевое политическое сраже­ние, сопровождавшее развитие рыночной системы. Декла­рация сторонами своих намерений уничтожила последнюю слабую надежду на то, что наш мир все-таки может быть луч­шим из всех возможных миров. Стало ясно: если он и не уто­нет в Мальтусовом болоте, то неминуемо сорвется с движу­щейся лестницы Рикардо и разлетится на мелкие кусочки.

David Ricardo, Works and Correspondence, ed. Piero Sraffa (Cambridge University Press, 1965), vol. IV, p. 21. (Здесь и далее рус­ский перевод цитируеся по изданию: Рикардо Давид. Начала политической экономии и налогового обложения. Избранное. М.,2007.)

101

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Глубокие и порождающие тревогу идеи мрачного свя­щенника и скептически настроенного биржевика требуют более подробного рассмотрения. Но прежде давайте позна­комимся с самими героями.

Трудно представить себе двух людей, чьи воспитание и деятельность отличались бы сильнее. Как мы знаем, Мальтус приходился сыном эксцентрику из верхушки английского среднего класса; отец Рикардо, еврей-банкир, был вынужден уехать из Голландии. Мальтус с самого начала под руковод­ством отца готовился к поступлению в университет (один из его учителей выразил пожелание, чтобы французские рево­люционеры захватили Англию, и за это угодил в тюрьму); Ри­кардо уже в четырнадцать лет начал участвовать в отцовском деле. Мальтус провел свою жизнь за академическими иссле­дованиями, он стал первым профессиональным экономистом и преподавал свою науку молодым директорам Ост-Индской компании в основанном ею колледже в Хейлибери. В двадцать два года Рикардо уже имел собственное дело. Мальтус никогда не был обеспеченным человеком, в то время как обладавший начальным капиталом в 800 фунтов Рикардо к двадцати шести годам обрел финансовую независимость, а в сорок два отошел от активной деятельности с состоянием, по разным оценкам, от 500 тысяч до 1 миллиона 600 тысяч фунтов.

Тем более удивительно, что воспитанный в академиче­ской среде Мальтус интересовался реальными фактами, тогда как практичного Рикардо занимала теория. Если бизнесмена заботили лишь невидимые «законы», то профессора волно­вало, насколько эти законы согласуются с картиной, которая открывалась его взору. Наконец, последнее противоречие: получавший весьма скромный доход Мальтус встал на защиту состоятельных землевладельцев, а богатый Рикардо, который позднее и сам стал помещиком, всячески боролся против их интересов.

Различиями в воспитании, образовании и жизненном пути все не обошлось — взгляды двух мыслителей оказали

102

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

очень разное воздействие на публику. Что касается бедняги Мальтуса, то, по словам его биографа Джеймса Бонара, «ни на одного другого деятеля той эпохи не выливался такой по­ток оскорблений. Сам Бонапарт считался меньшим врагом человечества. Мальтус имел наглость защищать оспу, рабство и детоубийство; он осуждал столовые для бездомных, ранние браки и пожертвования на содержания церковных приходов и был настолько «бесстыжим, что женился после всех сде­ланных им заявлений о порочности брака»... С самого начала Мальтус оказался в центре внимания. Шквал критики не за­тихал на протяжении тридцати лет»1.

Чего еще мог ожидать человек, призывавший мир к «нравственному ограничению»? По меркам того времени Мальтус не был блюстителем морали, но и на людоеда он по­ходил едва ли. Чистая правда, что он призывал прекратить по­мощь бедным и выступал против проектов постройки жилья для рабочих. Но за всем этим стояли искренние переживания за судьбу беднейших членов нашего общества. И это не гово­ря о том, что идеи Мальтуса составляли разительный контраст с мнением отдельных мыслителей того времени, которые счи­тали, что бедным надо было бы разрешить спокойно умирать на улицах.

Иными словами, позиция Мальтуса была не столько бес­сердечной, сколько на удивление логичной. Если, согласно его теории, главные беды мира связаны со слишком большим количеством населявших его людей, то любое поощрение «ранней привязанности»2 лишь усугубляет положение че­ловечества. Конечно, если человек «не нашел своего места за щедрым столом природы», его можно поддерживать на плаву с помощью благотворительности, но поскольку в этом случае он заведет потомство, на поверку благотворительность ока­зывается замаскированной жестокостью.

  1. Вопаг, op. cit., р. 1,2.

  2. Thomas Robert Malthus, (first) Essay on Population (1798) (New York: Macmillan, 1966), p. 65.

103

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Увы, логичность вовсе не всегда приносит популярность, и решившийся обратить свое внимание на темные сторо­ны нашей жизни вряд ли может рассчитывать на одобрение общества. Наверное, ни одна теория еще не встречала тако­го единодушного порицания: к примеру, Годвин объявил, что «мистер Мальтус, очевидно, пишет лишь затем, чтобы пока­зать пагубность заблуждений тех, кто принял близко к сердцу мои рассуждения о заметных и необходимых улучшениях в судьбе человечества»1. Понятно, что в глазах многих Мальтус переступил грань дозволенного.

Рикардо же, напротив, уже с ранних лет был любимцем фортуны. Иудей по рождению, он поссорился с семьей и стал унитарием ради женитьбы на хорошенькой девушке из кваке­ров; во времена, когда толерантность не была нормой — его отец, в частности, вел свою биржевую деятельность в специаль­но отгороженном Еврейском уголке, — Рикардо сумел занять высокое положение в обществе и заслужить уважение многих людей. Позднее,уже в бытность свою членом палаты общин, он получал приглашения выступить от обеих главных партий. Как он сам говорил, «я при всем желании не смогу передать, какой ужас охватывает меня при звуках собственного голоса»2. Один свидетель описывал этот голос как «резкий и визгливый», дру­гой же уверял, что он был «приятным и благозвучным», пусть и «очень высоким». Так или иначе, он заставлял умолкать па­лату общин. Благодаря своим честным и блистательным объ­яснениям Рикардо прославился как человек, обучивший палату общин. Сосредотачиваясь на базовом устройстве общества, он обходил вниманием преходящие изменения, и кое-кто позво­лил себе предположить, что Рикардо «словно прилетел с дру­гой планеты »3. Он яростно защищал свободу слова и собраний и боролся с коррупцией в парламенте и гонениями католиче-

  1. William Godwin, Of Population (1820) (New York: Augustus Kelley, 1964), p. 616.

  2. Ricardo, op. cit., vol. XIII, p. 21.

  3. Mitchell, op. cit., vol. I, p. 306-307.

104

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

ской церкви, то есть был самым настоящим радикалом, но даже это не могло смутить толпы его обожателей.

Отнюдь не очевидно, что его поклонники понимали хоть что-нибудь из прочитанного — как известно, Рикардо является едва ли не самым трудным для восприятия экономи­стом. Но даже если сам текст выглядел сложным и запутан­ным, главная идея была проста: во-первых, капиталисты и по­мещики имеют взаимоисключающие интересы, во-вторых, интересы последних действуют во вред обществу. И совсем не важно, насколько глубоко промышленники проникали в суть его аргументов — они моментально возвели экономиста в ранг своего святого покровителя; доходило до того, что нани­мавшие для детей воспитательниц женщины интересовались, в состоянии ли те преподавать политическую экономию.

Экономист Рикардо шел по жизни словно бог (хотя и был скромным и застенчивым человеком), а вот Мальту­су приходилось довольствоваться куда меньшим. Его очерк о народонаселении прочитали, одобрительно кивнули, но затем снова и снова пытались опровергнуть, хотя даже по ярости нападок можно судить о важности его тезисов. Спо­ры по поводу мыслей Рикардо не умолкали, а рассуждения Мальтуса — за исключением очерка о народонаселении — удостаивались лишь сдержанного отношения или попросту игнорировались. Мальтус чувствовал, что с миром вокруг не все ладно, но был совершенно не способен облечь свои аргу­менты в логически выверенную форму. Он зашел настолько далеко, что предположил возможность поражения общества депрессией — «общим перепроизводством», как это называл он сам, — но Рикардо без труда выставил эту абсурдную идею на посмешище. Сегодня нам остается лишь пожалеть о том, что все произошло именно так. Обладавший хорошей интуи­цией и опиравшийся на факты Мальтус мог унюхать любую проблему издалека, но его жалкие попытки аргументировать свое мнение меркли на фоне колких замечаний финансиста, который воспринимал мир как огромную абстракцию.

105

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

О чем только они не спорили! Когда в 1820 году Мальтус опубликовал «Начала политической экономии», Рикардо не поленился сделать более 220 страниц записей, указывавших на просчеты священника. Последний же из кожи вон лез, чтобы в своей книге изобличить, как ему казалось, очевидные ошибки в воззрениях Рикардо.

Удивительнее всего то, что эти двое были близкими дру­зьями. Их первая встреча состоялась в 1809 году, после того как Рикардо отправил в редакцию «Морнинг кроникл» се­рию великолепных писем по поводу цены золотых слитков, а затем стер в порошок некоего мистера Бозанке, рискнувше­го высказать иное мнение. Вначале Джеймс Милль, а за ним и Мальтус пустились на поиски автора писем, и возникшая в результате дружба между тремя великими умами продолжа­лась до самой их смерти. Между ними шел огромный поток корреспонденции, и они то и дело обменивались визитами. В своем замечательном дневнике их современница Мария Эд-жуорт писала: «Вместе они пускались в погоню за Истиной, а настигнув ее, ликовали вне зависимости от того, кто сделал это первым»1.

Упоминание Марии Эджуорт требует отдельного пояс­нения. Будучи дочерью экономиста, она, по всей видимости, первой из женщин не постеснялась высказать свои взгляды на функционирование экономики. Вначале они принимали форму нравоучений для детей, но в 1800 году из-под пера Эд­жуорт вышел роман «Замок Рэкрент»: его главными героями были члены семьи землевладельцев, промотавших свое со­стояние во многом из-за невнимательности к нуждам аренда­торов. Слово «rackrent» стало использоваться в английском языке для обозначения подобного поведения. Возможно, для нас важнее, что Мария регулярно переписывалась с Рикардо. В частности, она уговаривала его посетить Ирландию, чтобы

1 John Maynard Keynes, Essays in Biography (London: Macmillan,

1937), p. 134.

106

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

вблизи изучить проблему с арендной платой, о которой тот писал с позиции обитателя Олимпа. В итоге он отклонил ее приглашение. Заметим, что женщины начнут играть замет­ную роль в развитии экономики лишь через сто лет.

Эти люди не проводили все свое время за учеными дис­куссиями — в конце концов, они были всего лишь людьми. Мальтус, из уважения к собственной теории или по какой-то другой причине, женился довольно поздно, а вот от встреч с друзьями получал огромное удовольствие. После его смерти один из друзей поделился трогательными воспоминаниями о жизни в Ост-Индском колледже во времена Мальтуса: «Лег­кие шалости и почтительное отношение, редкие мятежи мо­лодых людей и стрельба из лука в исполнении юных девиц, а также необычная обходительность профессора персидского языка... и немного старомодная любезность, царившая на лет­них вечеринках, — всего этого уже не вернуть»1.

При том, что отдельные писаки сравнивали его с Сата­ной, Мальтус был высоким красавцем с добрым сердцем; за спиной студенты величали его не иначе как «отцом». От сво­его прапрадеда он унаследовал расщепление неба и связан­ный с этим дефект речи. Хуже всего ему давалась буква «л», и сохранился забавный рассказ о том, как Мальтус наклонился к известной даме, которая пользовалась слуховой трубкой, и произнес следующую фразу: «Милая леди, не хотели бы вы взглянуть на озера Килларни?»2 По-видимому, именно этот дефект, а также прочная ассоциация имени Мальтуса с про­блемой перенаселения заставил одного современника сде­лать такую запись:

На прошлой неделе нас навестил философ Мальтус. К его появлению я позвал приятнейшую компанию

Harriet Martineau, Autobiography, Maria Weston Chapman, ed.
(Boston: James R. Osgood, 1877), p. 247.
2 Ibid., p. 248.

107

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

одиноких людей... Он крайне доброжелательный человек и, если налицо нет признаков грядущих родов, учтив с женщинами... Мальтус - истинный нрав­ственный философ, и я бы согласился говорить столь же нечленораздельно, если бы я мог мыслить и дей -ствовать так же мудро, как он.

Рикардо также был не прочь развлечь своих гостей; о завтраках в его доме ходили легенды, а сам он, по-видимому, имел страсть к игре в шарады. В книге воспоминаний «Жизнь и письма» мисс Эджуорт описывает один раунд:

Петуший гребешок: мистер Смит, мистер Рикардо, Фанни, Гариет и кукарекающая Мария. Те же, теперь она же расчесывает волосы, словно гребешком. Прохо­дящий в гордом одиночестве и с самодовольным видом мистер Рикардо - настоящий петушиный гребешок, и очень забавный.

Он был на удивление одаренным предпринимателем. «Способность обретать богатство, — писал его брат, — не пользуется уважением в нашем обществе, и, несмотря на это, мистер Р. нигде так не проявил свои необыкновенные талан­ты, как в ведении дел. Его совершенное знание всех тонко­стей предмета, удивительная скорость, с которой он проводил подсчеты, его умение без видимых усилий заключать огром­ные сделки, в которых он участвовал, его спокойствие и рас­судительность — все это позволило ему оставить современ­ников на фондовой бирже далеко позади »!. Впоследствии сэр Джон Боуринг скажет, что своим успехом Рикардо был обя­зан одному наблюдению: как правило, люди преувеличива­ют важность происходящих событий. «Поэтому, если у него были основания ожидать легкого подъема акций, он покупал

1 Ricardo, op. cit., p. 6

108

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

в твердой уверенности, что неразумный оптимизм остальных участников рынка сыграет ему на руку; когда же акции падали, он продавал, будучи убежденным, что паника и тревога при­ведут к не оправданному обстоятельствами снижению»1.

Все перевернулось вверх дном: торговец ценными бу­магами был теоретиком, в то время как священник придавал большее значение практике. И тем любопытнее, что теоре­тик чувствовал себя как рыба в воде в мире денег, а практик представлял собой полную беспомощность.

В годы наполеоновских войн Рикардо оказался поручи­телем при синдикате, который выкупал государственные цен­ные бумаги у Казначейства и предлагал приобрести их всем желающим. Рикардо частенько делал Мальтусу одолжение и откладывал для того несколько акций — пастор получал с них скромный доход. Накануне сражения при Ватерлоо Маль­тус обнаружил, что заинтересован в росте рынка, и его сла­бые нервы не выдержали. Он немедленно написал Рикардо, призывая того, «если это не слишком сложно или неудобно... воспользоваться возможностью и получить небольшую при­быль с той доли, что вы обещали мне в силу вашей доброты»2. Тот не отказал другу, но, повинуясь своим инстинктам про­фессионального спекулянта, не только не сделал то же самое, но и купил еще акций в надежде на их рост. Веллингтон побе­дил, Рикардо сорвал куш, а несчастный Мальтус не мог скрыть своего расстройства. «Едва ли я хоть раз зарабатывал столько вследствие роста цен. Действительно, я оказался в заметном выигрыше... Но вернемся к нашему предмету»3, — как ни в чем не бывало писал Рикардо своему другу, после чего пускался в обсуждение теоретического значения роста цен на сырье.

Их казавшиеся бесконечными споры продолжались в ходе переписки и во время личных встреч до 1823 года.

  1. Ricardo, op. cit. p. 73-74.

  2. Ibid., vol. VI, p. 229.

  3. Ibid., p. 233.

109

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

В своем последнем письме к Мальтусу Рикардо убеждал друга: «Мой дорогой Мальтус, с меня довольно. Как и многие другие спорщики, после стольких дискуссий мы остались при своих мнениях. И все же разногласия эти не могут причинить вред нашей дружбе — даже если бы мы соглашались во всем, мое отношение к вам не могло бы быть более теплым»1. В том же году он скоропостижно скончался в возрасте пятидесяти одного года; судьба отпустила Мальтусу еще одиннадцать лет. Его отношение к Давиду Рикардо было недвусмысленным: «Разве что членов собственной семьи я любил больше, чем его»2.

Хотя Рикардо и Мальтус почти всегда расходились во мнениях, суждения Мальтуса относительно народонаселе­ния его другом полностью разделялись. В своем знаменитом «Опыте...» 1798 года Мальтус не только привлек к вопросу внимание всей страны, но и пролил немало света на пробле­му ужасной и непреходящей нищеты, черной дырой зиявшей на картине английской общественной жизни. У других лю­дей до него возникало ощущение, что между численностью населения страны и уровнем бедности есть связь, и в те годы был популярен скорее всего вымышленный рассказ о некоем Хуане Фернандесе, который оставил козу с козлом на неболь­шом острове неподалеку от берегов Чили — на тот случай, если при последующих визитах ему потребуется мясо. Вер­нувшись, он обнаружил, что поголовье животных превысило все разумные пределы, и не нашел ничего лучше, как оставить там пару собак. Размножившись, те сократили численность коз и козлов. «Таким образом, — замечал рассказчик, досто­почтенный Джозеф Тауншенд, — установилось новое равно­весие. Первыми возвращали свой долг природе слабейшие особи обоих видов, а более активным и решительным удалось

  1. Ibid., vol. IX, p. 382.

  2. См.: Keynes, Essays in Biography, p. 134.

110

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

остаться в живых»1. К этому он не преминул добавить: «Коли­чество пропитания — вот что регулирует численность чело­веческого рода».

Подобная система взглядов предполагала, что природа рано или поздно придет в устойчивое положение, но никто не смог сделать последнего, поистине сокрушительного вывода из имеющихся предпосылок. И тут на сцене появился Мальтус.

С самого начала он подчеркнул необыкновенно мощ­ный потенциал, заложенный в процессе удвоения. Он был ошеломлен связанными с воспроизводством последствиями, и новые поколения ученых подтвердили справедливость его мнений. Один биолог подсчитал, что если пара животных бу­дет производить на свет десять пар себе подобных в год, через двадцать лет популяция этого вида составит 700 000 000 000

000 000 000 особей. Хавлок Эллис2 упоминает о крошечном
организме, который, не будучи ничем ограничен в процессе
деления, к исходу тридцати дней породит себе подобных об­
щей массой в миллион раз большей, чем масса Солнца.

Разумеется, эти и многие другие примеры плодовитости природы не имеют прямого отношения к нашему рассказу. Вот какой вопрос видится важнее остальных: насколько вели­ка в среднем склонность человека к воспроизводству? М альтус предположил, что люди удваивают свою численность каж­дые двадцать пять лет. По тем временам его оценка казалась вполне умеренной. Подобные темпы роста достигались при средней семье в шесть человек, причем двое детей умирали, не дожив до брачного возраста. Приводя в качестве примера Америку, Мальтус замечал, что на протяжении предыдуще­го столетия ее население и правда вырастало вдвое каждые

  1. Joseph Townshend, Л Dissertation on the Poor Laws (1786) (Lon­don: Ridgways, 1817), p. 45.

  2. Хавлок Э л л и с (1859-1939) — английский врач, автор трудов по психологии сексуальности, сторонник социальных реформ. (Прим. перев.)

111

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

четверть века, а в отдельных захолустных областях, где жизнь была свободнее и здоровее, удвоение происходило и вовсе раз в пятнадцать лет!

Тенденция людского рода к повышению собственной численности — и тут совершенно не важно, идет речь о двадца­ти пяти или пятнадцати годах — вступала в открытый конфликт с упрямым фактом: в отличие от людей, земля не способна к размножению. Да, повышенные усилия могут привести к уве­личению пахотных площадей, но прогресс будет медленным и недостаточно заметным. Земля не человек, она не плодит соб­ственных потомков. А значит, рост ртов происходит в геоме­трической прогрессии, тогда как объемы годной для возделы­вания земли растут лишь в арифметической прогрессии.

Результатом является неопровержимое с точки зрения логики заключение: рано или поздно, количество людей пре­высит объемы продовольствия, доступного для их пропитания. «Предположим, что на нашей земле в отдельно взятый момент проживает, скажем, тысяча миллионов людей, — писал Мальтус на страницах «Опыта... ...Их количество будет расти в сле­дующей последовательности: 1,2,4,8,16,32,64,128,256,512 и так далее, в то время как объемы пропитания будут относиться друг к другу как 1,2,3,4,5,6,7,8,9,10 и так далее. Спустя два века с чет­вертью численность населения будет относиться кзапасам про­довольствия как 512 к 10, через три века — как 4096 к 13, а спустя два тысячелетия разрыв не будет поддаваться вычислению»1.

Столь безрадостная картина нашего будущего в состоя­нии обескуражить кого угодно, и сам Мальтус признавал, что «такие выводы могут наводить тоску»2. И был вынужден сде­лать тревожное заключение: неизбежное и непоправимое расхождение между количеством ртов и количеством продо­вольствия способно привести лишь к одному: большая часть человечества отныне и навсегда обречена на откровенно

  1. Malthus, (first) Essay, p. 25, 26.

  2. Ibid., p. iv.

112

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

жалкое существование. Так или иначе, огромный и постоян­но растущий разрыв необходимо сократить — в конце кон­цов, люди не могут жить без еды, а на всех ее не хватает. Имен­но поэтому наши предки нередко прибегали к детоубийству, поэтому на нас постоянно давят войны, болезни и, конечно, бедность.

Этого было бы достаточно, но Мальтус добавляет: Похоже, голод есть последний, самый страшный ар­гумент природы. Рост населения настолько очевидно превышает способность земли предоставлять про­довольствие... что преждевременная смерть неми­нуемо станет бичом человечества. Человеческие по­роки - энергичные и способные посланники движения к снижению населенности нашего мира. Но стоит им оступиться в этой разрушительной войне, как пери­оды мора, эпидемий чумы и других болезней вступят в дело и уберут с дороги тысячи и десятки тысяч лю­дей. Если и этого окажется недостаточно, из своего укрытия выйдет колоссальный голод, сопротивлять­ся которому будет бесполезно, и одним могучим уда­ром сравняет численность населения с количеством имеющейся на всей земле едых.

Теперь понятно, почему бедный Годвин обвинял Маль­туса в превращении сторонников прогресса в его убежден­ных противников. Ведь учение Мальтуса не оставляет нам ни малейшей надежды. Человечество погибнет, раздавленное тяжестью своего веса, и его может спасти лишь тонкая соло­минка «нравственного ограничения». Но разве можно рас­считывать на то, что нравственное ограничение выйдет побе­дителем из неравного боя с сексуальным влечением?

1 Ibid, р. 139,140.

113

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Был ли Мальтус прав?

Еще в начале 1970-х годов общее мнение относительно роста населения планеты полностью подтверждало его ожи­дания, и особенно это касалось менее развитых уголков мира. Тогда демографы говорили о том, что при непрерывном росте население может достигнуть 20 миллиардов человек уже че­рез пятьдесят лет, — речь шла о пятикратном увеличении по сравнению с 1970 годом!

За прошедшие с тех пор несколько десятков лет ма­ятник качнулся в другую сторону. На самом деле мнения о проблеме народонаселения всегда выстраивались в по­следовательность противоположных друг другу суждений, Удивительно, но факт: в напечатанном всего лишь пять лет спустя после первого втором издании своего знаменитого очерка Мальтус был гораздо более оптимистичен. Надежды он возлагал на рабочий класс и его способность воспитать в себе добровольное «ограничение», откладывая срок всту­пления в брак.

Сегодняшний робкий оптимизм во многом опирается на технологические прорывы, особенно так называемую «зе­леную революцию», позволившую заметно повысить уро­жайность в Индии и других развивающихся странах. Сегодня Индия производит достаточно продовольствия, чтобы быть его экспортером. И хотя до сих пор агрономы затаив дыха­ние ждут данных о грядущем урожае, некогда предсказанное Мальтусом наступление сокрушительного всемирного голо­да ныне кажется весьма маловероятным. В 1980-х годах теле­зрители ужасались, глядя на обитателей Эфиопии и стран к югу от Сахары, напоминавших обтянутые кожей скелеты. Они были свидетелями не сбывшихся пророчеств Мальтуса, а отвратительных условий жизни в этой части света, одними из причин которых являются постоянные засухи и плохая ин­фраструктура.

114

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

Роста производства продуктов питания недостаточно, чтобы призрак Мальтуса перестал нас беспокоить. Перспек­тива глобального голода утратила свою актуальность, но экс­перты уверены, что порождаемые перенаселением проблемы по-прежнему велики. На прошедшем в 1981 году Нобелевском симпозиуме демографы обращали внимание на угрожающее нашему будущему появление в развивающихся странах около пятнадцати мегаполисов с населением от 20 миллионов чело­век. По мнению одного наблюдателя, «распространяющиеся по телу человечества словно шершавые наросты, эти клетки с людьми, без всякого сомнения, представляют собой главный политический вызов нашему миру Как уберечь эти городские массы от вызванного безразличием гниения, как ограничить их склонность к беспорядку и анархии?»1.

Мы не должны забывать, и это едва ли не важнее всего,

0 правоте Мальтуса в том, что экспоненциальный рост насе­
ления вполне может перекрыть увеличение производитель­
ности в сельском хозяйстве. А значит, решая уравнение, мы
обязаны обращать внимание не только на предложение, но
и на спрос. Нам требуется контроль не только над объемом
продовольствия, но и над количеством детей.

Возможно ли это? Как это ни удивительно, ответ будет положительным. Удивительно потому, что долгое время демо­графы сомневались в способности стран, глубже других пора­женных «болезнью» перенаселения, преодолевать барьеры в виде крестьянского невежества, организованной религиоз­ной оппозиции и политической апатии. Сегодня у нас есть повод смотреть вперед с надеждой. За последние годы такие разные страны, как Мексика и Китай, сменили безразличие или открытую ненависть к мерам по регулированию рождае­мости на восторженное отношение. Даже Индия, вечно при­водившая в отчаяние специалистов по демографии, начала

1 Robert Heilbroner // Just Faaland, ed., Population and the World
Economy (Oxford: Basil Blackwell, 1982), p. 237.

115

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

принимать решительные, а порой и безжалостные меры по регулированию деторождения.

Эти усилия уже оправдывают себя1. Несмотря на все­общее уныние, в годы с 1970-го по 1975-й рост населения планеты замедлился впервые за всю нашу историю. Конечно, говорить об остановке роста населения пока рано; эксперты ООН предполагают, что сегодняшнее пятимиллиардное на­селение Земли прекратит расти лишь по достижении отмет­ки в 9-10 миллиардов. Но, по крайней мере, наше долгое ожи­дание не оказалось напрасным: темпы роста действительно замедляются, и полная остановка может наступить гораздо раньше, чем мы надеялись еще каких-то десять лет назад. Беда лишь в том, что плоды победы будут поделены крайне неров­но. Так, в Европе уже наблюдается нечто близкое к НПН (ну­левому приросту населения), но безучета иммиграции. Через полвека население США, на сегодняшний день составляю­щее около 275 миллионов человек, вполне может превысить 390 миллионов, 800 тысяч из которых будут иммигрантами. Несомненно, это создаст проблемы для крупных городов, но вряд ли приведет к истощению ресурсов.

Прогнозы относительно беднейших стран мира, чаще других сталкивающихся с дефицитом продовольствия, не дают повода для радости. Показатели рождаемости снижа­ются и там, но очень медленно по сравнению с западными странами. Призрак мальтузианства будет бродить по этой ча­сти света еще долгое время.

Интересно, что сам Мальтус нацеливал свои выпады вовсе не на те континенты, где проблема проявила себя в наиболее тяжелой форме. Он был озабочен положением в Англии и западном мире, но никак не в южных и восточных землях. К счастью, волнения Мальтуса оказались напрасны­ми. В 1860 году около 60% супружеских пар в Великобри-

1 См.: U.S. Statistical Abstract, Dept. of Commerce, 1997; U.S. Table 3,

World Table 13317.

116

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

тании имели как минимум четырех детей. К 1925 году доля таких семей сократилась втрое. Напротив, за этот же период количество семей с одним или двумя детьми выросло с 10% до более чем половины от общего числа.

Что избавило Запад от обещанных Мальтусом беско­нечных удвоений? Очевидно, главную роль сыграл контроль за рождаемостью. Забавно, но изначально совокупность по­добных мер, против которых Мальтус открыто выступал, на­зывали неомальтузианством. Стоит отметить, что на практике высшие слои общества осуществляли регулирование рождае­мости на протяжении всей истории, и это одна из причин, по которой богатые становились все обеспеченнее, в то время как положение бедняков все ухудшалось. Как только жители Англии и Уэльса начали ощущать на себе наступление новой эры благополучия для многих, бедные слои населения стали не только лучше есть и одеваться, но и переняли у богачей привычку к ограничению своего потомства.

Не менее важной силой, предопределившей крах пред­сказаний Мальтуса, была охватившая западные страны мас­совая урбанизация. Если на ферме дети были активами, то при переезде в город они превращались в обязательства. Так чисто экономические соображения помножились на луч­шую информированность о методах контроля за рождаемо­стью и спасли нас от ужасных последствий демографическо­го взрыва.

Итак, худшие опасения священника относительно Ан­глии не оправдались, и безжалостная логика его вычисле­ний оказалась применима лишь к недостаточно богатым и обойденным прогрессом частям света. Надо ли говорить, что во времена Мальтуса такое развитие событий не выгля­дело сколько-нибудь вероятным? В 1801 году, на фоне дур­ных предчувствий и слухов о том, что это лишь прелюдия к военной диктатуре, состоялась первая перепись населения Британии. Государственный служащий и любитель стати­стики Джон Рикман установил: население Англии выросло

117

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

на четверть только за три последних десятилетия. И хотя до удвоения было далеко, никто не сомневался, что лишь болез­ни и нищета беднейших слоев предотвращали лавинообраз­ный рост населения. Более того, никто не думал, что рожда­емость пойдет на убыль; скорее всем казалось, что Британия обречена утопать в нищете, вызванной борьбой разрастаю­щейся человеческой массы за вечно недостаточные продо­вольственные запасы. Отныне бедность не считалась слу­чайностью, результатом людского безразличия или Божьей карой. Возникало ощущение, будто человечество обречено на постоянные страдания, а скупость природы заранее пре­вращала в фарс любые наши попытки улучшить свою долю.

Причин радоваться не было. Ранее считавший, что рост населения «по важности затмевает все политические пробле­мы» Пейли встал под знамена Мальтуса1; желавший обогатить свою страну новыми детьми Питт под влиянием идей пасто­ра отозвал закон о повышении помощи бедным. Колридж в общих чертах нарисовал довольно скорбную картину: «Вы только посмотрите на нашу могущественную нацию — ее правители и мудрецы прислушиваются к Пейли и Мальтусу! Это ужасно, немыслимо»2.

Если находились люди, которых не повергали в уныние идеи Мальтуса, им было достаточно обратиться к произведе­ниям Давида Рикардо.

На первый взгляд, и тем более на фоне убогого мира Мальтуса, мир Рикардо не казался столь уж зловещим. Все­ленная Давида Рикардо подробно описана на страницах вы­шедшей в 1817 году книги «Начала политической экономии и налогового обложения». Она была сухой, строгой и сжатой — одним словом, ничем не напоминала брызжущие энергией рассуждения Адама Смита. Здесь царили правила и абстрак-

  1. См.: Mitchell, op. cit., p. 47.

  2. См.: Keynes, Essays, p. 111.

118

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

ции, и обнажавший их интеллект обходил стороной повсе­дневное течение жизни. Рикардо интересовали куда более постоянные вещи. И построенная им система своей просто­той, скромностью и архитектурной точностью походила на конструкцию Евклида, но с одним важным отличием. Геоме­трические построения не касались человеческих жизней, в то время как система Рикардо была поистине трагической.

Чтобы как следует вникнуть в суть трагедии, нам следует сделать небольшую паузу и огласить список главных действу­ющих в ней лиц. Мы уже отмечали, что их не следует воспри­нимать как людей, ведь они лишь прототипы. Следовательно, в привычном смысле этого слова эти прототипы не живут своей жизнью, а следуют «законам поведения». В отличие от обитателей мира Адама Смита, здесь никто не суетится. Пе­ред нами спектакль с участием марионеток, чьи движения от­ражают перемены в экономическом аспекте реального мира.

Кого же мы встречаем? Первыми на сцене появляются рабочие — неотличимые друг от друга сгустки экономиче­ской энергии. С людьми их роднит лишь неизлечимая при­вычка к тому, что обозначается эвфемизмом «домашние удовольствия». Именно неискоренимая склонность к этим удовольствиям приводит к тому, что каждое увеличение оплаты труда очень скоро сводится на нет ростом населения. Если использовать образ Александра Бэринга, они получают свою корку хлеба и так спасаются от голодной смерти. Но в долгосрочном периоде собственная слабость обрекает их на жизнь на грани этой самой голодной смерти. Как и Мальтус, спасение рабочих масс Рикардо видел лишь в «доброволь­ном ограничении». Желая рабочим только самого лучшего, он тем не менее не верил в их способность сдерживать себя.

Затем мы знакомимся с капиталистами. Они не имеют ничего общего с обитавшими в мире Адама Смита лукавы­ми купцами. Сливающиеся в серую массу, они существуют лишь затем, чтобы накапливать капитал — иными словами, вкладывать получаемые ими прибыли в производство посред-

119

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ством найма все новых работников. Можете быть уверены: они свою задачу будут выполнять неукоснительно. Вот толь­ко живется капиталистам несладко. С одной стороны, стоит кому-либо из них открыть новую производственную техно­логию или необычайно выгодную возможность для торговли, как внутренняя конкуренция почти моментально лишит его сверхприбылей. С другой — их прибыль во многом зависит от вознаграждения, которое они выплачивают своим работни­кам, и, как мы увидим впоследствии, это создает им дополни­тельные трудности.

Надо сказать, что пока, несмотря на недостаток реали­стичных деталей, эта картина здорово напоминает мир Ада­ма Смита. Настоящие расхождения возникают в тот момент, когда Рикардо обращает свое внимание на землевладельца.

По мнению Рикардо, вся выгода, порождаемая тог­дашним устройством нашего общества, доставалась именно помещику. Рабочий выполнял свое задание и получал воз­награждение за труд; капиталист был постановщиком спек­такля, и за это ему доставалась прибыль. Землевладелец же процветал благодаря собственной земле, и рост его дохода, или ренты, не сдерживался силами конкуренции или ростом населения. Если называть вещи своими именами, он богател за счет всех остальных.

Давайте прервемся и попытаемся понять, как Рикардо пришел к такому выводу, ведь его пессимистичный взгляд на перспективы общества во многом основывается на определе­нии получаемой землевладельцем ренты. По Рикардо, рента, в отличие от процента на капитал и вознаграждения за труд, не была просто платой за пользование почвой. Рента принад­лежала к отдельному типу доходов, корни которого стоит ис­кать в очевидном факте: не все земельные участки обладают одинаковой производительностью.

Предположим, говорит нам Рикардо, что два помещика соседствуют друг с другом. Одному из них досталась плодо­родная земля, и данное количество оборудования вместе с

120

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

усилиями ста работников позволят ему собрать полторы ты­сячи бушелей зерна. Почва на участке второго не так щедра, и те же самые люди и оборудование дадут ему всего лишь ты­сячу бушелей. От этого природного факта никуда не деться, а он имеет важные с экономической точки зрения последствия: стоимость выращивания бушеля зерна в поместье удачливого землевладельца будет ниже. Действительно, поскольку каж­дому придется выплатить одинаковые суммы в зарплате и ка­питальных расходах, вырастивший на пятьсот бушелей боль­ше получит заметное преимущество.

Согласно Рикардо, именно это различие в затратах и предопределяет возникновение ренты. Ведь если спрос на­столько высок, что культивация земли на менее продуктивной ферме имеет смысл, то производство зерна на более произ­водительном участке, вне всяких сомнений, будет прибыль­ным занятием. А с различием в продуктивности будет расти и отделяющая одного помещика от другого рента. К примеру, если на плохой земле можно производить зерно исходя из за­трат в 2 доллара на бушель, в то время как богатая почва по­зволяет снизить издержки вчетверо, до 50 центов, то хозяин последней и правда получит весьма солидную ренту. Выйдя на рынок, оба производителя будут продавать свое зерно по одной цене, скажем, 2 доллара 10 центов за бушель, и полто­ра доллара разницы в затратах отправятся прямиком в карман обладателя более плодородной земли.

В том, на что указывают приведенные расчеты, трудно усмотреть вред для общества. Зловещие последствия откро­ются нам в полной мере лишь после того, как мы поместим их в контекст возникшего в воображении Рикардо мира.

Давид Рикардо был убежден, что стремление к росту яв­ляется врожденной характеристикой экономического мира. Накопив достаточное количество капитала, предпринимате­ли строили новые магазины и заводы. В результате спрос на труд возрастал. Это приводило к увеличению зарплат, но лишь временному, поскольку улучшенные условия очень скоро за-

121

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

манивали неисправимых работников в сети «домашних удо­вольствий», и поток новых работников влек за собой исчезно­вение всех полученных до того преимуществ. Именно на этой стадии мир Давида Рикардо сворачиваете сторону от прекрас­ного будущего, описанного Адамом Смитом. С ростом населе­ния, замечает Рикардо, возникает необходимость введения в оборот все менее пригодных к возделыванию земель. Мно­жащиеся рты потребуют зерна, для производства которого понадобятся новые поля. Весьма очевидно, что эти прежде не засеянные участки будут менее производительны, чем уже находящиеся в пользовании, ведь только дурак мог не начать с лучшей из земель, имевшихся в его распоряжении.

Следовательно, растущее население не только потребу­ет обработки все новых и новых земель, но и повысит затра­ты на производство зерна. Естественно, с ними поднимется и его цена, а также ренты наиболее удачно расположившихся помещиков. Мало того, возрастут и вознаграждения работ­ников. Почему? Поскольку теперь производство зерна об­ходится дороже, оплату труда работника следует повысить, чтобы ему хватило на ту самую краюху хлеба, без которой он умрет с голоду.

Мы вплотную подошли к развязке нашей трагедии. Ка­питалист, благодаря чьим усилиям общество и пожинает плоды прогресса, оказывается зажат сразу с двух сторон. Во-первых, вследствие роста цены хлеба он вынужден повышать зарплаты. Во-вторых, с введением в оборот менее плодород­ной земли занимающие лакомые участки помещики заметно выигрывают. Достающийся помещикам кусок общественно­го пирога увеличивается в размерах, и происходить это может за счет только одного класса — капиталистов.

Куда уж дальше от великого праздника прогресса, на который нас приглашал Адам Смит! В его мире постоянное усовершенствование разделения труда шло на пользу всему обществу и позволяло каждому постепенно увеличивать свое благосостояние. Теперь же мы видим, что такое заключение

122

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

вытекало из неспособности Смита разглядеть в земле препят­ствие на пути прогресса. Во вселенной шотландца плодород­ная земля неисчерпаема, и ничто не заставляет ренту повы­шаться параллельно с ростом населения.

В мире же Рикардо все выгоды доставались одной груп­пе людей — землевладельцам. Работник отвечал на каждое увеличение зарплаты расширением семьи, и его собственные дети лишали его выигрыша, возвращая к существованию на грани голодной смерти. Что до работавшего, сберегавшего и снова вкладывавшего свои средства в производство капитали­ста, то он очень скоро обнаруживал: все тщетно, его расходы на зарплату растут, а прибыль сокращается. Помещику оста­валось лишь смотреть со стороны, как растет рента, а затем собирать ее.

Ничего удивительного, что Рикардо выступал за отмену хлебных законов и демонстрировал преимущества свобод­ной торговли, и среди них — возможность ввоза в Англию дешевого зерна. Ничего удивительного, что на протяжении тридцати лет помещики ложились костьми, лишь бы не допу­стить появления в стране дешевого зерна. И уж тем более по­нятно, почему молодой капиталистический класс усмотрел в построениях Рикардо насущно необходимое теоретическое обоснование своих действий. Несли ли они ответственность за низкие зарплаты? Нет, виной тому была лишь близорукость плодящих потомство работников. Стоит ли обществу отбла­годарить их за заметный невооруженным глазом прогресс? Несомненно, но при нынешнем положении вещей они не видели никакого смысла тратить свою энергию и сбережения ради дальнейшего расширения производства. Все их усилия вознаграждались крайне сомнительным удовольствием: они наблюдали, как ренты и денежные выплаты рабочим росли на фоне падающих прибылей. Капиталист сидел за рулем эконо­мического автомобиля, но все удовольствие и выгоды от по­ездки доставались не ему, а комфортно расположившемуся на заднем сиденье помещику Разумный предприниматель впол­не имел право задаться вопросом: а стоит ли игра свеч?

123

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Кто, как не пастор Мальтус, мог неожиданно встать на защиту помещиков от Рикардо?

Нам не следует забывать, что Мальтус был знатоком не только в вопросе о народонаселении. Прежде всего, он был экономистом; вообще говоря, он первым озвучил рикардиан-скую теорию ренты и сделал это задолго до того, как ее взял на вооружение и усовершенствовал сам Рикардо. Сделанные Мальтусом выводы заметно отличались от заключений его друга. На страницах своих собственных «Началполитическои экономии», вышедших спустя три года после появления труда Рикардо, Мальтус замечает: «Рента вознаграждает не только за сегодняшнюю отвагу и мудрость, но и за вчерашнюю силу и прозорливость. Каждый день трудолюбие и одаренность при­водят к покупке все новых участков земли». Здесь священник счел нужным сделать сноску: «Стоит отметить, что, будучи помещиком, мистер Рикардо служит прекрасной иллюстра­цией к моим рассуждениям»1.

Такие контраргументы выглядели не слишком убедитель­но. Ведь Рикардо и не пытался изобразить помещика в качестве корня всего зла. Он прекрасно знал, что зачастую землевла­дельцы помогают повысить производительность собственных ферм, хотя и отметил, что в таком случае они просто-напросто берут на себя функции капиталистов. Все это не помешало ему показать, опираясь на железную логику, что в качестве соб­ственников они выигрывали даже в том случае, если не обра­щали на свои земли никакого внимания. Не заручаясь ничьим согласием, порождавшие экономический рост силы перекачи­вали связанные с ним выгоды в карманы собственников земли.

У нас нет возможности подробно изучить все аспекты этого спора. Что важнее всего, предсказанные Рикардо при­скорбные последствия существования ренты так никогда и не воплотились в жизнь. В какой-то момент капиталистам уда­лось сломить сопротивление помещиков, и дешевое импорт-

1 Mathus, op. cit., vol. II, p. 222.

124

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

ное продовольствие хлынуло на английский рынок. Во вре­мена Рикардо пшеничные поля угрожали полностью занять склоны холмов, а всего несколько десятков лет спустя послед­ние вновь превратились в пастбища. Стоит подчеркнуть, что рост населения никогда не был настолько серьезным, чтобы привести к истощению продовольственных ресурсов стра­ны. Рикардианская теория ренты произрастает из различий между наиболее и наименее плодородными участками земли, а успешное решение проблемы перенаселения вызовет со­кращение этих различий и, следовательно, не позволит ренте достичь статуса проблемы национального масштаба. Но заду­майтесь хотя бы на секунду над такой возможностью: а что, если сегодняшней Британии потребуется прокормить сто миллионов голодных ртов с помощью выращенных внутри страны зерновых? Представьте также, что хлебные законы так и не были отменены. Стоит ли сомневаться, что нарисован­ная Рикардо картина подчиненного землевладельцам обще­ства станет ужасающе реалистичной? В современном запад­ном мире проблема ренты перешла в разряд теоретических головоломок, возбуждающих умы кабинетных ученых. Это произошло не потому, что теория Рикардо была ошибочна. Мир спасся от рикардианской напасти лишь потому, что про­изводственные и технологические прорывы уберегли нас от предсказанных Мальтусом бедствий. Наступление промыш­ленной эпохи не только позволило нам заметно сократить уровень рождаемости, но и существенно улучшило нашу спо­собность выращивать еду на ограниченном объеме годной для возделывания земли.

Мальтус не терял времени зря — он обнаружил новую причину для волнений. Теперь его тревожила возможность, как он сам выражался, «общего перепроизводства» — потока товаров, которые никто и не думает покупать.

Нам такое допущение кажется очевидным, а вот Рикар­до был уверен, что глупее этого он давно ничего не слышал. Конечно, время от времени экономика Англии испытывала

125

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

трудности, но каждая из них имела свою причину, вроде бан­ковского краха, неожиданного всплеска спекулятивной ак­тивности или войны. Более того, математический склад ума убеждал Рикардо в логической невозможности «общего пе­репроизводства». Следовательно, оно просто-таки не могло произойти.

Использованное Рикардо доказательство впервые сфор­мулировал молодой француз по имени Жан Батист Сей. Он основывался на двух простых предположениях. Во-первых, по мнению Сея, желание обладать товарами было поистине безграничным. Адам Смит был прав, утверждая, что размер желудка человека сдерживает его желание поглощать еду, но стремление к обладанию одеждой, мебелью, украшениями и предметами роскоши не знает пределов. Сей добавлял, что эти бесконечные запросы поддерживались способностью оплатить приобретение желанных товаров. Ведь каждый то­вар требовал затрат на свое производство, а все затраты пре­вращались в доходы того или иного человека. Зарплата, рента, прибыль — эти деньги обязательно кому-нибудь доставались. Так о каком же перепроизводстве может идти речь? На товары существовал не просто спрос, но спрос платежеспособный. Лишь ошибочные суждения могли, и то ненадолго, помешать рынку найти покупателей на все произведенные им товары.

Рикардо беспрекословно верил в правоту такого хода мыслей, но Мальтус придерживался иного мнения. Найти ошибку в доказательстве было сложно, особенно ввиду его кажущейся безупречности с точки зрения логики. Но Маль­тус решил приглядеться повнимательнее к процессу обмена денег на товары, и у него родилась необычная идея. Разве не может возникнуть ситуация, спрашивал он, в которой спрос окажется меньше предложения в силу того, что людям свой­ственно делать сбережения?

Сегодняшний читатель отнесется к такому рассуждению с пониманием. Рикардо считал позицию своего друга абсурд­ной. «Мистер Мальтус ни разу не вспоминает о том, что сбере-

126

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

жение ничем не отличается от расходования средств, которое заслуживает отдельного упоминания с его стороны», — по­рицал старшего товарища Рикардо1. Разумеется, он просто не мог понять, зачем человеку откладывать часть своей прибыли, если не ради расходов на оборудование и рабочую силу, при­званных обеспечить дальнейшее увеличение этой самой при­были.

Мальтус был поставлен в затруднительное положение. Как и Рикардо, он полагал, что для капиталиста сбережения, по сути, оборачивались новыми расходами. И все же он чув­ствовал нечто разумное в своей идее. Ах, если бы он только мог объяснить, что именно! Увы, этого ему не удалось. Однаж­ды он попытался доказать, что накопление не было настолько неопровержимым фактом жизни, как полагал Рикардо:

Не один богатый торговец сколотил свое состояние несмотря на то, что едва ли не каждый год увеличивал свои щедрые траты на предметы роскоши и источ­ники удовольствия1.

Несчастный священник удостоился лишь сокрушитель­ного ответа Рикардо:

Возможно, хотя его собрат купец, располагающий той же прибылью, но отказывающий себе в щедрых тратах на предметы роскоши и источники удоволь -ствия, разбогатеет куда быстрее нашего героя3.

Бедный Мальтус! Он никогда не был силен в открытой дискуссии. Наверное, он и сам знал, что его доводам дей­ствительно не хватает внятности. Однажды он даже написал: «Я придерживаюсь настолько высокого мнения об одарен-

  1. Ricardo, op. cit., p. 449.

  2. Ibid p. 98-99.

  3. Ibid, p. 376-377.

127

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ности мистера Рикардо в области политической экономии и настолько убежден в его искренней любви к истине, что, при­знаюсь честно, не один раз, не считая B03MqacHbiM согласиться с правотой приводимых им аргументов, я бЫл абсолютно по­давлен его личностью»1. К глубокому сожалению последую­щих поколений, Мальтус так и не удосужился придать своим собственным аргументам убедительности или, на худой ко­нец, изложить их понятным языком. В то время как Рикардо разбирался с проблемой распределения, Мальтус, сам того не подозревая, наткнулся на феномен подъемов и спадов, кото­рый через какое-то время захватит воображение экономис­тов всего мира. Мальтуса больше всего волновал вопрос: «Сколько Всего У Нас Есть?», Рикардо же был занят рассуж­дениями на скользкую тему: «Кому Что Достанется?» Неуди­вительно, что они так редко соглашались друг с другом — эти двое говорили о совершенно разных вещах.

Нам осталось обсудить последний, но довольно важный вопрос. Чем можно объяснить заметное отличие взглядов и методов анализа обоих героев этой главы от мировидения Адама Смита? Ответ на вопрос наглядно продемонстрирует нам механизм преобразования податливых, сырых впечатле­ний в строгую и устойчивую интеллектуальную конструкцию. Странным образом, несмотря на все расхождения в анализе, в прогнозах на будущее и соответствующих рекомендациях, позиция Мальтуса и Рикардо на базовом уровне почти не от­личалась от системы воззрений Смита.

Каким же было это общее для всех восприятие окру­жающего мира? В его основе лежал взгляд на «общество» как огромный механизм. Он приводился в движение стремлени­ем к получению прибыли, сдерживался повсеместно присут­ствующей силой конкуренции, а также тщательно следил за тем, чтобы, с одной стороны, отвести государству простран­ство для маневров, а с другой — удерживать его внутри этого

1 Malthus, op. cit., p. 12.

128

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

пространства. Почему в таком случае они пришли к настолько разным выводам? Конечно, здесь не обошлось без личност­ного фактора, как не обходится никогда. Можно привести и иное, куда более серьезное объяснение. Оно затрагивает раз­личия в восприятии тремя экономистами функционирования нашего общества. Эти различия не касаются мотива полу­чения прибыли, роли рынка в экономике или роли государ­ства — здесь все трое согласны между собой. А вот когда дело доходит до влияния технологических усовершенствований, подобного единства не наблюдается.

Согласно Смиту, воплощением подобных усовершенство­ваний является разделение труда. Конечно, мы помним его вос­торженную оценку (пусть и с несколькими отрезвляющими оговорками) того, что этот процесс может сделать для произ­водства конкретного товара, например булавок. Но мы также помним, что оценка Смита вовсе не предполагает, что, поспо­собствовав производству одного продукта, разделение труда тут же перекинется на новые изделия вроде тканей, чугуна и кто знает чего еще. Достигнув «полного обладания богатствами», страна останавливается в развитии или даже входит в полосу спада, и причину этого стоит искать прежде всего в технологии.

Подобные ограничения неведомы технологиям капита­листического производства, полвека спустя расцветавшим на глазах у Рикардо и Мальтуса. Прядильная машина «Дженни», паровой двигатель, пудлингование железа, как очень скоро ста­ло очевидно, открывали совершенно новые возможности для роста. Настал конец Смитовой эпохи ограниченных возмож­ностей для развития, с ним пришло и предчувствие проблем, которые принесет с собой эпоха начинающаяся. Во-первых, рост населения теперь представал в куда более мрачном свете, поскольку экономическое развитие не сдерживалось никаки­ми барьерами. Следуя той же логике, растущее число возмож­ностей для развития предполагало дальнейшее обогащение землевладельческого класса. Экономические системы Маль­туса и Рикардо ослаблены неурядицами и склоками. Вполне

129

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

вероятно, что в этом можно винить произошедшие вследствие расширения технологических горизонтов изменения в общем взгляде на экономическую жизнь.

Как нам подытожить достижения двух главных героев этой главы, одновременно столь похожих и столь отличаю­щихся друг от друга?

Рикардо оказал человечеству вполне ощутимую услугу. Выбросив все второстепенные с его точки зрения детали, он дал нам возможность как следует изучить устройство мира. Нереальность его модели обращалась в ее достоинство; стро­гая структура очищенного от ненужной шелухи мира не только позволила нам понять законы ренты, но и пролила свет на такие важные темы, как международная торговля, денежное обраще­ние, налогообложение и экономическая политика. Построив модель целого мира, Рикардо подарил экономике искусство абстракции, без которого любая попытка разобраться в лежа­щих в основе нашей повседневной жизни принципах заведо­мо обречена на провал. Чего уж там говорить, даже некоторые из его современников успели заметить, что инструменты аб­стракции могут также использоваться для защиты от неудоб­ных свойств действительности, в частности не всегда «рацио­нального» поведения людей. Эта проблема стала известна под именем «рикардианского порока». Так или иначе, если эко­номика сегодня претендует на звание науки, этим мы обязаны необычайной одаренности Рикардо по части абстрагирования от живого мира. Возможно, ее крайне неустойчивое положе­ние в ряду остальных наук также объясняется этой склонно­стью к излишнему упрощению объекта изучения.

Поскольку Мальтус не был таким мастером абстрактно­го мышления, до нашего дня дожила куда меньшая часть его наследия. Но его имя живет хотя бы потому, что он первым указал на таящуюся в перенаселении опасность. Помимо это­го, он предчувствовал возможность возникновения всеобъ­емлющей экономической депрессии, пусть и не смог связно

130

ГЛАВА 3. Дурные предчувствия пастора Мальтуса и Давида Рикардо

сформулировать свои подозрения. Спустя столетие после появления на свет его книги именно этот вопрос полностью завладел умами экономистов.

Оглядываясь назад, мы понимаем, что главная заслуга этой пары лежала за пределами чисто научных достижений. Даже если они и не отдавали себе в этом отчета, Мальтус и Рикардо сделали удивительную вещь. Они превратили обита­телей с оптимизмом смотревшего в будущее мира в безнадеж­ных пессимистов. Отныне рассматривать нашу Вселенную как среду обитания природных сил, которые с неизбежно­стью принесут каждому члену общества счастье и процвета­ние, было откровенно нелепо. Совсем наоборот: если раньше казалось, что эти силы целенаправленно пытаются привне­сти в мир гармонию и спокойствие, то теперь они выглядели угрожающе и зловеще. Если человечеству удастся справиться с армией голодных ртов, то, вполне вероятно, ему придется столкнуться с потоком никому не нужных товаров. В любом из этих двух случаев итогом продолжительной борьбы за про­гресс станет довольно печальная картина. Получаемых работ­ником денег будет едва хватать на пропитание, усилия капита­листа будут приносить выгоду кому угодно, но только не ему самому, и один помещик сможет по-настоящему ликовать.

На самом деле взгляды Адама Смита, Мальтуса и Рикардо роднит не только общая для них структура, как мы бы сегод­ня сказали, капиталистической экономики. Помимо этого, все они считали рабочий класс по существу пассивным. Ни один из этой троицы и намеком не допускает, что в один пре­красный день нищие работники задумаются над возможно­стью внесения изменений в функционирование системы, а то и построения своей собственной системы на месте старой. Так что пора начать новую главу, где будет рассказано о новом взгляде на жизнь общества, завоевавшем воображение мно­гих философов от мира сего.

4. Мечты утопических социалистов

Понять, почему мир виделся Мальтусу и Рикардо в таком дурном свете, не так уж и сложно. Ан­глия 1820-х годов была не лучшим местом для проживания; выйдя победительницей из изну­рительной схватки на континенте, страна ока­залась охвачена куда более серьезными внутренними про­блемами. Любому минимально заинтересованному человеку было ясно: постоянно растущая сеть заводов и фабрик ло­жится на общество тяжким бременем и день платы по счетам невозможно откладывать вечно.

Действительно, у современного читателя могут волосы встать дыбом от рассказов об обычных для тех лет условиях работы на предприятиях. В 1828 году радикальный журнал «Лев» опубликовал невероятную историю Роберта Блинкоу, одного из восьмидесяти детей-бедняков, отправленных на фабрику в Лаудеме. Девочек и мальчиков — всем им лет по де­сять — денно и нощно пороли кнутом не только за малейшую оплошность, но и для того, чтобы стимулировать их произво­дительность. Впрочем, условия работы в Лаудеме можно было назвать гуманными по сравнению с фабрикой в Литтоне, куда позднее был переправлен Блинкоу. Там детям приходилось

132

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

отнимать у свиней отбросы, которыми тех кормили; они ча­стенько бывали биты и подвергались сексуальному насилию. Хозяин фабрики, некто Эллис Нидем, обладал жестокой привычкой щипать детей за уши до тех пор, пока его ногти не встречались, прорезав плоть. Мастер на заводе был еще хуже. Он подвешивал Блинкоу за запястья прямо над маши­ной и клал тяжелый груз ему на плечи, так что тот сгибал ноги в коленях. Ребенок и его маленькие товарищи по несчастью холодными зимами ходили почти голышом; мало того, им вы­рвали зубы (по-видимому, в порыве чистого, бессмысленного садизма)!

Подобная ужасающая жестокость, вне всяких сомнений, была скорее исключением, чем правилом; по всей вероятности, сочувствовавший реформам автор рассказа сгустил краски. Но даже если сделать скидку на возможные преувеличения, эта история была очень показательна для социального климата, в котором самые жестокие порядки казались естественными и, что важнее, считались личным делом хозяев фабрик. Шестна­дцатичасовой рабочий день не был ни для кого в диковинку: рабочие плелись на ткацкую фабрику в шесть утра и выползали за ворота в десять вечера. Наконец — и это было верхом бес­стыдства, — многие владельцы фабрик запрещали работникам носить собственные часы, а единственные фабричные часы имели странное свойство ускорять свой ход в короткий пере­рыв, отведенный на еду. Богатейшие и наиболее прозорливые промышленники осуждали подобные издевательства, но их управляющие и тем более неудачливые конкуренты, судя по всему, угрызений совести не испытывали.

Страдания рабочих были не единственной причиной волнений. В моду вошли станки, а это означало замену рабо­чих рук на не умеющую жаловаться сталь. Уже в 1779 году вось­митысячная толпа рабочих, доведенных до отчаяния бездуш­ной расчетливостью и эффективностью, напала на фабрику и спалила ее дотла, а к 1811 году волна подобных выступлений охватила всю Англию. Сельские пейзажи были изуродованы

133

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

развалинами, и на этом фоне пронеслось известие о том, что «пришел Нед Лудд». По слухам, действиями обезумевших толп руководил не то король Лудд, не то генерал Лудд. Конеч -но, это было не так. Луддиты, как их окрестили впоследствии, были заряжены искренней ненавистью к фабрикам, в их по­нимании бывшим не лучше тюрем, и к работе за деньги, кото­рую они до сих пор презирали.

Для страны эти восстания не прошли даром. Рикардо чуть ли не первым среди аристократов признал, что машины, возможно, не всегда приносят непосредственную выгоду ра­ботнику. И тогда многие решили, что обычно присущая эко­номисту острота ума на этот раз изменила ему. Большинство наблюдателей относились к происходившему более жестко: низшие классы начали отбиваться от рук и с ними нужно как следует разобраться. Самые впечатлительные видели в сло­жившейся ситуации признаки надвигающегося Армагеддо­на. Поэт Саути писал: «Сейчас лишь армия оберегает нас от самого чудовищного бедствия — восстания бедных против богатых, и я боюсь задавать себе вопрос о том, сколько еще мы можем рассчитывать на ее защиту...» Вальтер Скотт сокру­шался: ...страна распадается на части у нас под ногами».

На всем протяжении этого темного периода в истории Британии один ее уголок, словно маяк в дикий шторм, излучал полное благополучие. В богом забытой части шотландских гор, на расстоянии доброго дня езды от Глазго, посреди земли столь отсталой, что на дорогах отказывались принимать золо­тые монеты в качестве платы за проезд (потому что раньше никогда их не видели), кирпичной громадой возвышались се­миэтажные фабрики общины Нью-Ланарк. По горной доро­ге из Глазго прибывали нескончаемые посетители — в госте­вой книге Нью-Ланарка в период с 1815 по 1825 год оставлено двадцать тысяч записей. Сюда наносили визит такие лично­сти, как великий князь, а впоследствии российский импера­тор Николай I, принцы Иоанн и Максимилиан Австрийские,

134

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

а также поток приходских делегаций, писателей, реформато­ров, сентиментальных барышень и скептичных предприни­мателей.

Их взорам представало живое доказательство того, что промышленная жизнь с ее нищетой и лишениями не была единственным и неизбежным способом организации обще­ства. В Нью-Ланарке аккуратными рядами стояли дома ра­бочих, причем в каждом имелось по две комнаты; на улице сложенный в опрятные кучки мусор ожидал вывоза, а не был разбросан по всему поселку. Стоило посетителям пересту­пить порог фабрики, как их глазам являлось еще более неожи­данное зрелище. Над каждым работником висел небольшой деревянный кубик, грани которого были покрашены в четы­ре цвета: черный, синий, желтый и белый. От светлого к тем­ному, эти цвета соответствовали разному поведению: белый означал отличное, желтый — хорошее, синий — приемлемое, черный — откровенно плохое. Таким образом управляющий фабрики мог с первого взгляда оценить своих подопечных. В основном он видел желтые и белые грани.

На фабрике не было детей, во всяком случае, никого мо­ложе одиннадцати лет — еще один сюрприз, — а рабочий день был сравнительно коротким: десять и три четверти часа. К тому же детей никогда не наказывали; вообще говоря, не наказыва­ли никого. Если исключить нескольких неисправимых субъ­ектов, которых следовало изгнать из общины за хроническое пьянство и другие пороки, дисциплина поддерживалась за счет всеобщей совестливости, а не страха. Дверь в кабинет управля­ющего фабрикой всегда была открыта, и рабочие могли изъяв­лять (и изъявляли) свое недовольство тем или иным правилом или ограничением. Каждый мог детально изучить журнал с за­писями о поведении, определявший цвет кубика над головой, а затем пожаловаться на несправедливые оценки.

Но самым замечательным в Нью-Ланарке были малень­кие дети. Вместо того чтобы бесцельно гонять на улице, они споро работали и играли в здании местной школы. Младшие

135

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

учили названия окружавших их деревьев и камней; те, что по­старше, изучали грамматику с нуля — в их книгах генерал Су­ществительное соперничал с полковником Прилагательным и капралом Наречием. Не вся их жизнь проходила за работой, пусть даже приятной. Дети регулярно собирались вместе, чтобы попеть и потанцевать под присмотром молоденьких девушек. Последним наказывали, что ни один детский вопрос нельзя оставить без ответа, что ни один ребенок не плох сам по себе — на то всегда есть причина — и что до рукоприклад­ства дело не должно доходить ни в коем случае. Считалось очевидным, что на воспитании детей хорошие примеры ска­жутся благоприятнее, нежели упреки и поучения.

Надо полагать, это зрелище радовало глаз и поистине вдохновляло. Вид детского счастья не мог растрогать занятых коммерцией джентльменов также сильно, как более чувстви­тельных дам, но и они были не в силах отрицать тот факт, что Нью-Ланарк — очень, очень прибыльное предприятие. Всем этим заведовал не просто святой, но еще и крайне практич­ный человек.

Стоявший во главе Нью-Ланарка практичный святой был к тому же одним из самых необычных святых, что довелось увидеть нашему миру. Как очень многие из тех реформаторов девятнадцатого столетия, которых мы зовем социалистами-утопистами, Роберт Оуэн1 — «благородный господин Оуэн из Нью-Ланарка» — являл собой странную смесь практичности и наивности, успешности и неудачливости, здравого смысла и безумия. Этот человек призывал отказаться от плуга в пользу лопаты; из бедняка он превратился в великого капиталиста, а из великого капиталиста — в ярого противника частной соб­ственности. Он защищал милосердие на том основании, что

1 О жизни Р. Оуэна см.: The Life of Robert Owen written by himself

(London: Chas. Knight & Co., 1971); Frank Podmore, Robert Owen: A Biography (New York: D. Appleton, 1924); G. D. H. Cole, The Life of Robert Owen (Hamden, Conn.: Archon, 1966).

136

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

оно приносило денежную выгоду, и настаивал на уничтоже­нии денег как таковых.

Сложно поверить, что жизнь одного-единственного человека вместила в себя столько поворотов. Она началась словно глава из произведения Горацио Элджера1. Родившись в 1771 году в семье бедных валлийцев, в девять лет Оуэн бро­сил школу и пошел в подмастерья к торговцу льняными изде­лиями с не самой благозвучной фамилией Макгаффог. Воз­можно, он мог бы там и остаться, со временем — партнером фирмы «Макгаффоги Оуэн», но, обладая истинной предпри­нимательской жилкой, предпочел отправиться в Манчестер. Там с помощью занятых у брата 100 фунтов он стал мелким ка­питалистом, основав производство текстильных станков, — и это в восемнадцать лет! Но лучшее было впереди. В одно пре­красное утро некто Дринкуотер, владелец крупного прядиль­ного производства, обнаружил, что на его фабрике не хватает управляющего, и немедленно дал объявление в местную газе­ту. Оуэн ничегошеньки не смыслил в пряже, но история о том, как он был принят на работу, должна быть взята на вооруже­ние армией любителей поразглагольствовать о том, как важно быть уверенным в себе и удачливым.

Я надел шляпу, - писал сам Оуэн более полувека спу­стя, - и проследовал прямиком в контору господина Дринкуотера. «Сколько вам лет?» - «В мае будет двадцать», - отвечал я. «Сколько раз в неделю вы напиваетесь допьяна?..» — «Такого со мной еще не случалось», — сказал я, а мои щеки густо заалели от столь неожиданного вопроса. «На какое жалованье вы рассчитываете?» - «Триста в год», -отвечал я.

Горацио Элджер (1832-1899) — американский писатель, автор более ста романов, герои которых за:счет уверенности в собственных силах и храбрости вырываются из пут нищеты и до­стигают успеха. (Прим. перев.)

137

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

« Что? За сегодняшнее утро я разговаривал с кучей претендентов на эту работу, всех и не упомнить, и я сомневаюсь, что все вместе они просили столько, сколько хотите вы». — «Яне собираюсь ориентиро­ваться на желания других, и не могу согласиться на меньшую сумму», —был мой ответ).

Это был типично оэуновскийход, и ход удачный. В двад­цать лет обаятельный молодой человек с вытянутым лицом, довольно прямым носом и большими, честными глазами, так и говорившими: «На меня можно положиться», в одночасье стал звездой текстильного мира. Уже через полгода Дрин-куотер предложил ему четверть своего бизнеса. Но и это была всего лишь прелюдия к фантастической карьере. Через несколько лет внимание Оуэна привлекло объявление о вы­ставленных на продажу фабриках в заброшенной деревушке Нью-Ланарк. По чистому совпадению владельцем фабрики был отец девушки, с недавних пор ставшей возлюбленной Оуэна. Получить фабрики или руку его дочери, казалось, было почти невозможно: господин Дейл, хозяин, был ярым пресвитерианином и категорически не одобрял радикальные идеи Оуэна. К тому же оставался нерешенным и вопрос о не­обходимом для покупки фабрик капитале. Оуэн смело отпра­вился к мистеру Дейлу, как когда-то к Дринкуотеру, — и не­возможное стало реальностью. Он одолжил деньги, приобрел фабрики и выторговал руку дочери.

В принципе, все могло остаться как прежде. Но за год Оуэн сделал Нью-Ланарк совсем другой общиной; через пять лет захудалую деревушку было не узнать, а через десять она ста­ла знаменитой на весь мир. Любой мужчина гордился бы таки­ми успехами, ведь вдобавок к распространившейся по всей Ев­ропе репутации прозорливого и благородного человека Оуэн сколотил состояние по крайней мере в 60 тысяч фунтов.

1 Owen, A Life, р. 27.

138

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

Он не остановился и на этом. Несмотря на скорость, с которой он вознесся на вершину, Роберт Оуэн предпочитал считать себя человеком идей, а не действий — и Нью-Ланарк не был для него праздным упражнением в филантропии. Ско­рее, Оуэн получил возможность испытать на практике соб­ственные теории, сулившие прогресс всему человечеству. Он был убежден, что люди ограничены средой своего обитания и, если улучшить эту среду, Земля может стать истинным раем. Нью-Ланарк служил лабораторией для проверки его идей; раз результаты лабораторных опытов оказались такими успеш­ными, почему бы не разделить их со всем миром?

Очень скоро ему представился такой шанс. Стоило за­кончиться войнам с Наполеоном, как им на смену пришли другие проблемы. Вереница «общих затовариваний», как назвал бы их Мальтус, ударила по всей стране; годы с 1816-го по 1820-й, за исключением лишь одного, были крайне не­удачными для всей экономики. Нищета грозила в любой мо­мент взорвать кажущееся спокойствие. Наконец вспыхнули «кровяные и хлебные» мятежи, и страна оказалась охвачена повальной истерией. Герцоги Йоркский и Кентский наряду с другими представителями знати сформировали особый ко­митет, в чьи задачи входило выяснение причин произошед­ших неприятностей. В числе прочих они решили выслушать мистера Оуэна, знаменитого филантропа.

Комитет был вряд ли готов к тому, что он получил. Без сомнений, его члены ожидали требований реформы про­мышленности, ведь мистер Оуэн был широко известен как сторонник короткого рабочего дня и отмены детского труда. Вместо этого комитету пришлось изучить план реорганиза­ции всего общества.

Оуэну казалось, что решить проблему бедности легко — достаточно сделать бедняков производительными. Этого, утверждал он, можно достичь путем создания Кооперативных селений, где от восьми до двенадцати сотен человек будут со­обща трудиться как в поле, так и на фабрике и таким образом

139

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

содержать себя. Семьи должны занимать дома, сгруппиро­ванные в параллелограммы — это слово моментально вошло в моду, — так что у каждой будет свое собственное жилье, но го­стиные, кухни и читальни останутся общими. По достижении трех лет дети будут отселяться от родителей, дабы получить образование, которое наиболее разумным образом подгото­вит их к взрослой жизни. За цветущими близ школы садами будут ухаживать дети постарше, ну а вокруг на все четыре сто­роны раскинется урожайная земля — разумеется, возделывать ее будут с помощью лопаты, но никак не плуга. Вдали от жи­лых площадей найдется место и блоку фабричных строений; по сути, речь шла о плановом хозяйстве, кибуце, коммуне.

Собрание благородных джентльменов было потрясе­но. Они ждали чего угодно, но только не плана по созданию централизованных общин в эпоху безраздельного господства laissez-faire. Мистеру Оуэну была выражена благодарность, а от его идей вежливо открестились. Но этого человека было не так-то легко разубедить. Он настоял на переоценке пред­ложенных проектов и завалил парламент трактатами, объ­ясняющими его взгляды. Наконец уверенность Оуэна в соб­ственных силах помогла ему одержать победу. В 1819 году был сформирован специальный комитет (куда среди прочих во­шел Давид Рикардо) по сбору 96 тысяч фунтов, необходимых для создания одного полномасштабного Кооперативного се­ления — в порядке эксперимента.

Рикардо был настроен скептически, но согласился дать проекту шанс1, хотя страна в целом своего мнения не скры­вала — британцы нашли идею отвратительной. Один журна­лист написал: «Роберт Оуэн, эсквайр, благородный произво­дитель хлопка... полагает, что все человеческие существа суть растения, на несколько тысячелетий выдернутые из земли, и их необходимо туда вернуть. Следуя этой идее, он призывает высаживать их квадратами — по новой моде»2.

  1. См.: Ricardo, Works and Correspondence, vol. V, p. 30,467.

  2. Podmore, op. cit., p. 240.

14O

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

Уильям Коббетт1, в то время находившийся в ссылке в Америке за радикальные взгляды, не скрывал своего презре­ния. «Этот джентльмен, — писал он, — призывает к созданию общин бедняков!.. Результатом должны явиться мир, абсолют­ное счастье и выгода для всей нации. Чего я не понимаю, так это почему нищие вдруг перестанут ходить с синяком под глазом, кровоточащим носом и почему они перестанут снимать шля­пу, приветствуя благородных людей. В любом случае мистеру Оуэну нельзя отказать в истинно новаторском подходе, ведь ни одна живая душа еще не слышала о такой вещи, как бедняцкая община... В добрый путь, мистер Оуэн Ланаркский».

Однако в проектах Оуэна речь вовсе не шла об общине нищих. Он полагал, что бедняки, дай им такую возможность, не хуже других смогут создавать богатство, а их дурные при­вычки под благотворным влиянием среды уступят место до­бродетелям. Таким способом, впрочем, будут спасены не только беднейшие члены общества. Кооперативные селения были заведомо предпочтительнее суеты промышленной жиз­ни, и очень скоро другие селения возьмут на вооружение при -мер Нью-Ланарка.

Увы, Оуэн был с очевидностью одинок в своих взглядах. Серьезные люди видели в планах Оуэна существенную угрозу тогдашнему порядку вещей, а радикалам они казались смешны­ми. Необходимые для возведения пробного селения деньги так и не удалось собрать, но уверенного в себе филантропа было уже не остановить. Свои гуманистические взгляды он решил применить на практике. Оуэн сколотил огромное состояние, и пришло время потратить его на претворение в жизнь собствен­ных идей. Он продал свою долю в Нью-Ланарке и в 1824 го­ду приступил к строительству поселения будущего. Ничего удивительного, что в качестве места была выбрана Америка, ведь где еще строить утопию, как не среди людей, уже полвека наслаждающихся политическими свободами?

  1. См.: Cobbett's Political Works (London: n. d.), p. 230.

141

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Он купил у немецких сектантов-раппитов кусок земли площадью тридцать тысяч акров на берегу реки Уобаш в граф­стве Пози, штат Индиана. 4 июля 1826 года он освятил это ме­сто Декларацией Независимости Разума — независимости от Частной Собственности, Иррациональной Религии и Бра­ка—и оставил его развиваться самостоятельно. Имя обязыва­ло — селение нарекли Новой Гармонией.

Это предприятие не могло стать и не стало успешным. В мечтах Оуэну виделась утопия, существующая в реальном мире, но он не был готов считаться с несовершенствами ста­рого общества. Никакого планирования не было и в помине; со всех сторон беспорядочно стекались поселенцы, всего около восьми сотен. И никакой защиты от мошенничества. Так, Оуэн был обманут одним из помощников — тот отхватил кусок общинной земли и выстроил на нем небольшой заводик, производивший виски. Филантроп проводил большинство времени вне стен своего детища, и общины-конкуренты — среди прочих Макклюрия под началом некоего Уильяма Мак-клюра — не заставили долго себя ждать. Соблазн присвоить чужое одержал верх над связывавшими всех идеями; в конеч­ном итоге удивительно, что общине удалось просуществовать даже такой короткий срок.

К1828 году стало ясно, что предприятие обернулось пол­ным провалом. Оуэн продал землю (вся авантюра стоила ему порядка четырех пятых состояния) и отправился обсуждать свои проекты — сначала с президентом Джексоном, а затем с Санта-Анной1 в Мексике. Эти джентльмены ограничились вежливым интересом.

1 Антонио Лопес де Санта-Анна (1794-1876) — мексиканский

государственный и политический деятель, генерал. Президент Мексики в 1833-1835, 1841-1844, 1846-1847, 1853-1855 гг. Во время его правления Мексика оказалась вовлечена в войну за не­зависимость Техаса, части тогдашней Мексики. (Прим. перев.)

142

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

Оуэн был вынужден вернуться в Англию. Он еще оста­вался благородным (пусть и слегка потрепанным) мистером Оуэном, и его карьере было суждено сделать последний, неожиданный поворот. Хотя почти все осмеивали Коопера­тивные селения, оставались люди, которые приняли его уче­ния близко к сердцу: рабочий класс. То было время появле­ния первых профсоюзов, и предводители ткачей, гончаров и строителей считали Оуэна человеком, способным постоять за их интересы, вернее, видели в нем собственного лидера. В от­личие от других, они воспринимали идеи философа серьезно. Кооперативные селения подвергались критике со всех сто­рон, по всей стране возникали реальные сообщества рабочих, созданные точь-в-точь по модели, описанной в его трактатах, пусть и в меньших масштабах: кооперативы производителей, кооперативы потребителей, а также несколько заведомо об­реченных предприятий, решивших последовать букве учения мистера Оуэна и обойтись без денег.

Все без исключения кооперативы производителей по­терпели крах, а безденежный обмен привел к полному без­денежью его участников. И все же одна сторона коопера­тивного движения оставила след в истории. Двадцать восемь преданных идее людей, называвших себя рочдейлскими пер­вопроходцами, заложили основы движения потребительских кооперативов. Оно не вызвало особенного энтузиазма у Оу­эна, но со временем стало одной из главных опор Лейборист­ской партии Великобритании. По иронии судьбы, именно движению, вызывавшему у Оуэна наименьший интерес, было суждено пережить все проекты, в которые он вкладывал так много денег и собственной энергии.

У Оуэна была весомая причина не задумываться о коо­перативах; по возвращении из Америки он затеял крестовый поход колоссальных масштабов и с характерной для него ре­шительностью окунулся в подготовку к нему. Некогда нищий подросток, затем капиталист и строитель общества будущего на сей раз собирал вокруг себя лидеров рабочего движения.

143

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Он дал новому проекту название, соответствовавшее его раз­маху: Великий Общенародный Моральный Союз Производи­тельных и Полезных Классов. Очень скоро оно сократилось до Великого Общенародного Объединенного Профессио­нального Союза, а потом, поскольку и это было чересчур, до Великого Союза (Grand National). Под его знаменем выхо­дили на демонстрации лидеры профсоюзов; в 1833 году было официально объявлено о создании английского рабочего движения.

Это был общенародный союз — предвестник совре­менных профсоюзов работников промышленности. Он на­считывал 500 тысяч членов — потрясающее по тем временам число — и включал в себя все мало-мальски заметные англий­ские союзы. Высокая заработная плата, приемлемые рабочие часы и участие в управлении предприятиями были, в отличие от сегодняшних профсоюзов, не единственными целями Ве­ликого Союза. Союз предлагал не только пути улучшения текущей ситуации, но и способы изменить общество как та­ковое. Как следствие, помимо обязательных призывов кулуч-шению условий работы в его программе содержалась замыс­ловатая смесь проектов Кооперативных селений, отмены денежного обращения и других надерганных из сочинений Оуэна пунктов.

Словно предчувствуя, что больше его уже ни на что не хватит, Оуэн обрушил на страну всю свою мощь. Дело завер­шилось безоговорочным фиаско. Англия была готова к на­циональному профсоюзу не больше, чем Америка — к раю на земле. Профсоюзы на местах были не способны контроли­ровать своих членов, и локальные акции протеста подрывали влиятельность всей организации. Оуэн в пух и прах разругал­ся с вчерашними сторонниками; те вменяли ему в вину атеизм, он отвечал обвинениями в разжигании классовой вражды. В дело вмешалось государство, чья жестокость и мститель­ность сыграли важную роль в подавлении набиравшего ход движения. Наниматели усмотрели в Великом Союзе угрозу

144

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

отмены частной собственности и, воспользовавшись зако­нами о профсоюзах, завалили его исками. Такого натиска не могло выдержать ни одно молодое движение. В течение двух лет великий поначалу союз полностью развалился, а Оуэн, которому стукнуло шестьдесят четыре, окончательно сошел с исторической сцены.

Ему оставалось еще около двадцати лет жизни. Заслужен -ный борец за интересы рабочего класса провел их, проповедуя свои идеи о кооперативах, призывая к использованию лопаты и наивно требуя отмены денежного обращения. В 1839 году он — несмотря на бурные протесты группы блистательных людей, известной как Общество за Мирное Наказание Невер­ности, — был удостоен аудиенции королевой Викторией. Но к тому времени все было уже кончено. В последние годы жизни он нашел утешение в духовных исканиях, написании бесчис­ленных трактатов, перепевавших все те же идеи, и работе над своей замечательной «Автобиографией». В 1858 году он скон­чался в возрасте восьмидесяти семи лет. Он был полон надежд.

Какая романтичная и вместе с тем невероятная история! Если вдуматься, нас интересует именно история этого чело­века, а не его идеи. Оуэн ни в коем случае не был оригиналь­ным мыслителем и уж точно не был способен к изменению своих воззрений. Один из современников охарактеризовал его с безжалостной точностью: «Роберт Оуэн из тех людей, кто составляет свое мнение о книге до ее прочтения и не от­ходит от него ни на шаг»1. А Маколей, бежавший при одном звуке его голоса, называл Оуэна не иначе как «неизменно вежливым занудой».

Ни один человек со сколь угодно богатым вообра­жением не причислит Роберта Оуэна к экономистам. По правде сказать, он был чем-то большим — экономическим первопроходцем, навсегда изменившим нашу жизнь, а именно она является предметом изучения настоящих эко-

Alexander Gray, The Socialist Tradition (London: Longmans, Green, 1946), p. 202.

145

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

номистов. Как и другие утопические социалисты, он желал жить в другом мире. Но, в отличие от остальных, более или менее успешно выражавших свои взгляды на страницах собственных книг, он отбросил все сомнения и постарался изменить его.

Впрочем, если призадуматься, он оставил нам в наслед­ство одну великую идею. Ее прекрасно описывает следую­щий отрывок из автобиографии его сына, Роберта Дейла Оуэна:

Когда ребенок разрывается от крика, моя дорогая Каролина, - говорил его отец (Роберт Оуэн), -по­сади его посередине детской и не бери на руки до тех пор, пока он не успокоится». «Но, милый, он будет плакать часами». «Дай ему выплакаться». - «Это может повредить его слабым легким, а может и при­вести к спазмам». — «Вряд ли. В любом случае будет гораздо хуже, если он вырастет неуправляемым. Чело -век — заложник обстоятельств1.

«Человек — заложник обстоятельств». Но кто же создает эти обстоятельства, какие сам человек? Мир как таковой нехо­рош и не плох, но зависит от того, каким его сделаем мы. Вместе с этой мыслью Оуэн оставил после себя философию надежды, по силе воздействия намного превосходившую все размышле­ния о лопате и плуге, деньгах и Кооперативных селениях.

Несомненно, Роберт Оуэн был самым романтичным из всех людей, бунтовавших против неконтролируемого капита­лизма девятнадцатого столетия, но не был самым странным из них. В том, что касается извращенности натуры, пальма пер­венства по праву принадлежит графу Клоду Анри де Рувруа

1 Robert Dale Owen, Threading My Way: An Autobiography (New

York: Augustus Kelley, 1967), p. 57,58.

146

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

Сен-Симону1, а эксцентричность идей Шарля Фурье делает его недосягаемых для возможных соперников.

Сен- Симон, как несложно заключить из его полного име-ни, был благородного происхождения — утверждалось, что его семья ведет род от Карла Великого. Он родился в 1760 году, и с пеленок в нем воспитывали уважение к аристократическим предкам и понимание того, как важно поддерживать честь се­мьи. В детстве каждое его утро начиналось с возгласа лакея: «Вставайте, граф, вам предстоит совершить великие дела».

Осознание своей исторической важности может сотво­рить с человеком странные вещи. В случае с Сен-Симоном оно послужило поводом к самовлюбленности самого экс­травагантного рода. Уже в юности он путал приверженность принципу с ослиным упрямством; однажды, когда проезжав­шая повозка грозила нарушить ход детской игры, он лег по­среди дороги и отказался двигаться — желающих перечить маленькому графу не нашлось. Позднее в силу тех же причин он отказался подчиниться воле отца и пойти к причастию, но, поскольку отец был явно лучше других знаком с замашками сына и уж точно относился к ним с меньшим пиететом, то за­пер его в тюрьму.

Неумеренность Сен-Симона могла рано или поздно свести его с самой выдающейся по части вседозволенности политической группой — двором Людовика XVI. От этого его избавила любовь к тому, что при дворе было не в поче­те, — к демократии. В 1778 году молодой граф отправился в Америку и отличился в Войне за независимость. Он воевал в пяти кампаниях, был удостоен ордена Цинцинната и, что са­мое важное, стал ярым поборником тогда еще совсем новых идей свободы и равенства.

Но все Великие Дела графа были еще впереди. Оконча­ние Войны за независимость застало его в Луизиане; оттуда он

См. о нем: Gray, op. cit., p. 136-138; Frank Manuel, The New World of Henri Saint-Simon (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1956).

147

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

отправился в Мексику убеждать вице-короля в необходимости строительства канала, который мог бы стать предвестником Панамского. Так он мог сделать себе имя, нозатея, надевять де­сятых состоявшая из фантазий и на одну — из четкого плана, за­кончилась пшиком. Молодому революционно настроенному дворянину ничего не оставалось, как вернуться во Францию.

Он успел как раз вовремя, чтобы броситься в омут Фран­цузской революции. Жители его родного Фальви, непода­леку от Перонна, просили Сен-Симона стать мэром, но тот отказался, посчитав избрание на эту должность человека из дворян дурным примером; они не успокоились и обеспечи­ли ему место в Национальной ассамблее, на что он ответил предложением отменить все титулы и сам отказался от граф­ского титула и стал называть себя «гражданином Бономом1». В его демократических устремлениях не было ни капли на-игранности — Сен-Симон искренне сочувствовал своим менее обеспеченным согражданам. За некоторое время до революции имел место такой случай: его шикарный экипаж двигался по направлению к Версалю, когда на пути возник­ла увязшая в грязи фермерская повозка. Сен-Симон немедля вылез и как был, одетый по последней моде, помог вытащить повозку Вдобавок к этому он нашел беседу с фермером на­столько занимательной, что отпустил своих слуг и отправился в Орлеан вместе с новоиспеченным другом.

Революция обошлась с ним странным образом. С одной стороны, он как следует поучаствовал в спекуляциях церков­ными землями и сколотил приличное состояние; с другой — увлеченность грандиозным образовательным проектом при­вела его к сотрудничеству с иностранцами, что повлекло за собой общественное порицание и помещение под опеку. Он сбежал, а затем в истинно благородном и романтическом порыве сдался, узнав, что владелец постоялого двора был не­справедливо обвинен в пособничестве его побегу.

  1. От фр. bonhomme — простак.

148

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

На этот раз он угодил прямиком в тюрьму. Но именно в камере ему явилось откровение, которого он ждал всю свою жизнь. Откровение, как оно часто бывает, посетило графа во сне. Он сам описывает случившееся следующим образом:

В самый жестокий период революции я провел одну ночь в тюрьме в Люксембурге, и во сне ко мне пришел Карл Великий и сказал: «Сначала времен еще ни один род не удостаивался чести дать миру знаменитого героя и великого мыслителя. Эта честь достанется моему дому. Сын мой, твои успехи на философском поприще не померкнут на фоне моих подвигов как солдата и государственного деятеля...»1

О большем Сен-Симон не мог и мечтать. Он выбрался из тюрьмы и начал тратить накопленные деньги на собственное образование. Этот человек желал узнать все, что только мож­но было знать, —- он поглощал труды ученых, экономистов, философов, политиков. Он пригласил к себе домой знатоков со всей Франции и оплачивал их труды, в то время как те по­стоянно спрашивали себя, может ли Сен-Симон объять до­ступное человечеству знание, ничего не упустив. Эта попытка была в высшей степени необычным предприятием. В какой-то момент, придя к выводу, что он недостаточно хорошо раз­бирается в тонкостях семейной жизни, чтобы продвинуться в изучении общественных наук, он женился, заключив трех­летний брачный контракт. Он целый год выносил болтовню супруги и нашествия голодных гостей, но потом решил, что у брака как общественного института есть свои недостатки. Поэтому он вознамерился добиться руки самой блестящей дамы Европы, мадам де Сталь; по его мнению, то была един­ственная женщина, способная понять его планы. Они даже встретились, но опыт получился неудачным: она не отказала

1 Manuel, op. cit., p. 40.

149

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ему в наличии разнообразных устремлений, но при этом не посчитала Сен-Симона величайшим философом на земле. По этой или иной причине, его энтузиазм также иссяк.

Погоня за знанием, конечно, была полезным занятием, но привела к полному разорению. Следствием беспечно­сти стали колоссальные расходы, да и брак обошелся ему на удивление дорого. Поначалу он был вынужден здорово со­кратить расходы, а затем стал просто-напросто нищим. Сен-Симону пришлось наняться на работу переписчиком в лом­бард и отдаться на милость бывшего слуги, который теперь давал ему кров. И все это время он писал, с ожесточением исторгая нескончаемый поток трактатов, наблюдений, пе­тиций и очерков жизни общества. Он отсылал свои работы влиятельным людям, снабжая их жалостливыми приписками, вроде такой:

Месье!

Я умираю от голода, будьте моим спасителем... Уже две недели я живу на хлебе и воде... и продал все, кроме одежды, дабы напечатать свои работы. Именно страсть к знанию и забота о процветании обще­ства, желание отыскать мирные способы разрешения кризиса, охватившего всю Европу, и довели меня до такого печального состояния..}

Желающих помочь не нашлось. Хотя к тому времени се­мья назначила ему небольшую пенсию, в 1823 году он от от­чаяния стрелялся. Похоже, ему не было суждено сделать хоть что-то как следует. Он остался жив, но лишился одного глаза. Он протянул еще два года в болезнях и нищете, преданный идеалам и гордый прожитой жизнью. Почувствовав прибли­жение конца, он собрал сторонников, и сказал: «Запомните: великие дела можно творить лишь с холодной головой!»

1 Ibid., р. 112.

150

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

Что же совершил он сам, почему придал своим послед­ним часам столько пафоса?

Очень странную вещь: Сен-Симон основал новую ре­лигию — индустриальную. Он достиг подобного успеха не благодаря своим книгами — пусть и увесистым, но непопуляр­ным, — публичным выступлениям или «великим делам». Это­му человеку удалось создать сильную организацию, сплотить вокруг себя верных последователей и внушить им свое виде­ние нового общества.

То была странная религия, беспорядочная, основанная на множестве мифов, и удивляться этому вряд ли стоит, так как лежавшие в ее основе идеи были не очень надежным фунда­ментом. Она не задумывалась как религия — хотя после смер­ти основателя на свет появилась сенсимонистская церковь с храмами во Франции, Германии и Англии. Скорее ее имеет смысл сравнивать с орденом или братством; ученики фило­софа носили синие одежды и называли друг друга «отцами» и «сыновьями». В качестве дани уважения основателю они наряжались в особенные застегивающиеся сзади жилеты, ко­торые нельзя было снять или надеть без чужой помощи — что подчеркивало зависимость любого человека от своих собра­тьев. Впрочем, совсем скоро церковь выродилась в обычный культ; поздние сенсимонисты создали свой собственный мо­ральный кодекс, частями состоявший из аккуратно завуали­рованных непристойностей.

Содержание проповедей Сен-Симона вряд ли шокиру­ет современного слушателя. Он провозглашал, что «человек должен работать», чтобы разделять с остальными произво­димые обществом блага. Но стоит взглянуть на следовавшие из этого выводы — и оуэновское общество параллелограммов покажется образцом ясности.

«Предположим, — писал Сен-Симон, — Франция вне­запно лишится полсотни своих лучших физиков, полсотни лучших химиков, полсотни лучших врачей... математиков...

151

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

инженеров...»1 Этот список продолжался и включал в себя 3 тысячи мыслителей, людей искусства и ремесленников — в чем Сен-Симона нельзя было упрекнуть, так это в сухости из­ложения. Каков же будет итог? Случится катастрофа, которая лишит Францию ее души.

А теперь, писал Сен-Симон, представьте, что вместо кучки умельцев, страна одним махом потеряет все сливки общества: исчезнет М., брат короля, а с ним и герцог Бер-ри, несколько герцогинь, офицеры королевской гвардии, министры, судьи и 10 тысяч богатейших землевладельцев — всего 30 тысяч человек. Результат? Печальный, утверждал Сен-Симон, ведь все это прекрасные люди, но потери будут скорее личного характера — страна вряд ли пострадает. Вы­полнять функции этих людей, украшающих собой общество, может бесчисленное количество сограждан. Итак, вывод ясен. Именно индустриалы, трудящиеся всех видов и уров­ней, а вовсе не бездельники, заслуживают наибольшего поо­щрения со стороны общества. Но что же мы обнаруживаем в реальности? В силу страшной несправедливости происходит нечто обратное: почти всё получают те, кто ничего не делает.

Сен-Симон предложил выпрямить пирамиду. По сути, наше общество напоминает гигантскую фабрику, а значит, фабричный принцип организации производства должен быть доведен до логического завершения. Правительство должно быть не политической единицей, а экономической, то есть управлять делами, а не приказывать. Вознаграждать надо пропорционально полезности для общества, и тогда деньги пойдут активным работникам заводов и фабрик, а не ленивым наблюдателям. Сен-Симон призывает не к револю­ции и даже не к социализму в нашем понимании слова. Его проповеди — одновременно и панегирик индустриальному способу организации жизни и протест против общества, где сторонним наблюдателям достается большая часть произво­димого продукта.

1 Gray, op.cit. p. 151-152.

152

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

При этом он ни словом не обмолвился о путях решения проблемы; поздние сенсимонисты пошли дальше своего ли­дера и потребовали отмены частной собственности, но этого было явно недостаточно для внятной программы социальных преобразований. Религии труда не хватало достойного кате­хизиса; что толку указывать на вопиющую несправедливость в распределении богатства, если нельзя посоветовать ничего путного желающим ее исправить.

Возможно, именно отсутствием подобной программы надо объяснять успех человека, бывшего полной противо­положностью Сен-Симону. В отличие от захваченного гран­диозной идеей дворянина, Шарлем Фурье владела страсть к мелочам. Как и Сен-Симону, наш мир казался ему страшно беспорядочным, но предложенное им лечение было пропи­сано вплоть до деталей.

Сен-Симон был искателем приключений в жизни; с Фу­рье все приключения случались в воображении. Мы знаем о нем не много. Он родился в 1772 году в семье купца из Безан-сона и почти всю жизнь служил в торговых домах. В каком-то смысле он не совершил никаких поступков, даже не женился. Он знал лишь две страсти: цветы и кошки. Нас интересует ко­нец его жизни, когда он в своей маленькой комнате терпеливо ожидал визита какого-нибудь крупного капиталиста, который профинансирует его планы по изменению мира. Этот мелкий торговец писал: «Я в одиночку одолел двадцать столетий по­литического бессилия, и за объяснением причин своего без­граничного счастья нынешние и грядущие поколения будут обращаться тоже ко мне». На его плечах лежала такая ответ­ственность, что он не мог позволить себе пропустить появле­ние назначенного судьбой спасителя-капиталиста с мешками денег наперевес. К нему так никто и не пришел.

Фурье, говоря деликатно, был эксцентриком. Если назы­вать вещи своими именами, он совсем съехал с катушек. Этот человек жил в мире собственных фантазий: считал, что нашей планете отпущено 80 тысяч лет жизни, 40 тысяч лет подъема

153

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

и столько же — упадка. Посередине (забудем об арифмети­ке) лежали 8 тысяч лет Апогея Счастья. По Фурье, мы живем в пятой из восьми стадий подъема, продравшись сквозь Смя­тение, Дикарство, Патриархальность и Варварство. Впереди лежали эпохи Гарантированности (недурное пророчество) и Гармонии. Но стоит нам достичь высшей точки, как ветер переменится, и человечество начнет нисхождение — обрат­но, через недавно пройденные стадии.

Впрочем, во время нашего продвижения вперед по эпохе Гармонии все и правда начнет меняться: над полюсом появится Северная Корона — она станет нагревать полюс и выжмет из него мягкую росу, океан наполнится лимонадом, шесть новых лун заменят прежнее светило. Возникнут новые виды живот­ных, куда лучше приспособленные к жизни в Гармонии: анти-лев, спокойная и крайне услужливая тварь, антикит, который станет вести корабли, а также антимедведь, антижуки и анти-крысы. Продолжительность человеческой жизни составит сто сорок четыре года, причем первые сто двадцать лет будут по­священы исключительно утолению потребности в сексе.

Все это плюс точнейшие описания обитателей других планет позволяет считать Фурье сумасшедшим. Возможно, он и был таковым. Но в современном ему мире этот чудак видел не только ужас и лишения, но и указания на способ полной реорганизации общества.

Его рекомендации отличались необыкновенной четко­стью. Общество должно быть разделено на фаланстеры — от французского слова phalansteres, — включающие в себя сво­его рода дворец, отчетливо напоминающий оэуновские Ко­оперативные селения. Сохранилось описание самого жи­лища: просторное центральное здание (убранство и размер комнат в нем четко оговорены) будет окружено полями и про­мышленными постройками. Посетители выбирали бы номер, ориентируясь на размеры собственного кошелька (еду могли приносить прямо в комнату); на выбор предлагались три клас­са, отличавшихся разной степенью уединенности. Общение

154

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

между постояльцами сообщало бы всему предприятию налет культурной изысканности. Централизованное руководство обеспечит абсолютную эффективность. Старый холостяк Фурье рисовал соблазнительные картины успехов планового хозяйства.

Конечно, каждому придется работать хотя бы по не­сколько часов в день. Но все будут заняты только тем, что им по-настоящему нравится, а значит, никто не станет отлы­нивать. Таким образом, проблема грязной работы решалась очень просто — достаточно спросить, кто хочет ее делать. Разумеется, желающими оказывались дети. В итоге Малень­кие Толпы радостно отправлялись забивать скот или шли ремонтировать дороги, словно о большем они и мечтать не могли. Специально для тех, кого не прельщала возможность побарахтаться в грязи, создавались Маленькие Группы, чьи участники ухаживали за цветами и исправляли ошибки в речи своих родителей. Работники доброжелательно конкурирова­ли друг с другом за право считаться лучшими; соревновались, например, производители груш и шпината; ну а затем (когда принцип фаланги охватит весь мир и необходимые 2 985 984 фаланстера будут сооружены), развернутся и великие битвы между изготовителями омлетов и шампанского.

Все предприятие будет выгодным до неприличия — нор­ма прибыли достигнет 30%. Новея полученная прибыль будет общей: 5/12 отойдет работникам, 4/12 — собственникам ка­питала, а остальное поделится между наиболее «талантливы­ми». Вчерашние работники будут с радостью приняты в ряды совладельцев предприятия.

Какими бы диковинными и фантастичными они ни были, фурьеристские идеи завоевали определенную популярность даже в той цитадели практичности и здравого смысла, коей всегда были Соединенные Штаты. В определенный момент в стране насчитывалось более сорока фаланг, а если прибавить оуэновские селения и разнообразные религиозные общины, получится по меньшей мере сто семьдесят восемь утопист-

155

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ских сообществ, в каждое входило от пятнадцати человек до девяти сотен.

Члены отдельных коммун разительно отличались друг от друга: одни были набожными — другие нечестивыми, одни целомудренными — другие распущенными. Одни группы управлялись капиталистами, в то время как в других царила анархия. Назовем Трамбэлловскую фалангу в Огайо и Новые Времена на Лонг-Айленде. Были и Онейда, Брук Фарм, Но­вая Икария, а также весьма любопытная Североамериканская фаланга в Нью-Джерси, которой удалось просуществовать с 1843 по 1855 год, а затем уже в качестве наполовину гостини­цы, наполовину коммуны протянуть до 1903-го. Здесь, как ни странно, родился литературный критик Александр Вулкотт.

Ни одной из коммун мечты не Удалось пустить корни. Подобные идеальные конструкциии не способны противо­стоять порокам остального мира, к тому же из всех предло­женных утопистами способов переустройства общества фа­ланги находились дальше всего от реальности. Это правда, но именно поэтому фаланги так увлекали людей. Если бы мы могли жить в фалангах, то вряд ли отказались бы от такой воз­можности. Фурье с убийственной точностью указал на не­достатки нашего мира, но его рецепты содержали слишком много неземных ингредиентов, чтобы излечивать болезни простых смертных.

Не кажутся ли эти утописты обычными чудаками? Бес­спорно, они были мечтателями, но, как говорил Анатоль Франс, без мечтателей человечество до сих пор жило бы в пе­щерах. Все они были в той или иной мере охвачены безуми­ем: даже Сен-Симон со всей серьезностью рассуждал о ве­роятности прихода бобров на смену людям в качестве самых разумных животных. В любом случае утописты заслуживают нашего интереса не потому, что они были эксцентриками, и не в силу богатства и привлекательности их фантазий. На них стоит обратить внимание, потому что они были крайне хра­бры, а чтобы оценить масштабы такой храбрости, нужно как

156

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

следует оценить и понять интеллектуальный климат, в кото­ром они существовали.

Мир, где они жили, не только был грубым и жестоким, но и выставлял свою жестокость напоказ под видом эконо­мических законов. На рубеже XVIII и XIX веков знаменитый французский финансист и государственный деятель Неккер говорил: «Если вдруг удастся обнаружить еду противнее хле­ба, но в два раза превосходящую его по питательным свой­ствам, люди станут принимать пищу раз в два дня». Подобное заявление может показаться издевательским, но в нем, бес­спорно, была внутренняя логика. Грубым был сам мир, а не населявшие его люди. Почему? Дело в том, что он управлялся экономическими законами, а с ними спорить трудно или не­возможно; они просто есть, и жаловаться на принесенные ими несчастья также бесполезно, как пенять на отливы и при­ливы, сидя на берегу моря.

Законов имелось совсем немного, но они не подлежали обсуждению. Мы уже видели, как Адам Смит, Мальтус и Ри-кардо сформулировали экономические законы распределе­ния. Они объясняли не только то, как производимый обще­ством продукт распределялся на самом деле, но и то, как он должен быть распределен. Законы указывали, что прибыли обязательно выравниваются под влиянием конкуренции, рост заработков ограничен ростом населения, а с разрастанием общества все больший доход отходит землевладельцу в виде ренты. И точка. Такой итог не обязательно всем нравится, но он лишь естественное следствие внутреннего устройства нашего общества: здесь нет места манипуляциям и козням от­дельных личностей. Экономические законы напоминали за­коны гравитации, и сопротивляться тем и другим было одина­ково бессмысленно. Вводный курс по экономической теории утверждал: «Сто лет назад они [экономические законы] были доступны лишь мудрейшим из людей. Сегодня все впитывают их с молоком матери, и единственная сложность заключается в том, что они излишне просты».

157

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Неудивительно, что утописты доходили до таких край­ностей. Да, законы казались неоспоримыми, но жизнь в том обществе, которым они повелевали, было едва ли возможно вы­носить. Утопистам ничего не оставалось, как, набравшись хра­брости, заявить во всеуслышание, что вся система должна изме­ниться. Если это называется капитализмом, говорили они, кивая в сторону прикованного к станку Роберта Блинкоу, позвольте нам жить по-другому — соблюдая моральные кодексы, будь то в Кооперативных селениях или в курортной атмосфере фаланг. Реформаторский порыв утопистов — а мы познакомились лишь с маленькой их частью — шел от сердца, но не от рассудка.

Отчасти по этой причине мы и называем их утопиче­скими социалистами. «Утопия» была не только стоявшим в конце пути идеалом — она определяла и способ движения. В отличие от коммунистов они искренне пытались убедить представителей высших слоев общества в том, что изменения общественного порядка пойдут тем на пользу. Коммунисты обращались к массам и призывали в случае необходимости применять для достижения своих целей насилие; социалисты же искали последователей среди таких же, как они, — интел­лигентов, мелкой буржуазии, свободомыслящих представи­телей среднего класса и склонных к рефлексии дворян. Даже Роберт Оуэн рассчитывал открыть глаза своим приятелям-владельцам фабрик.

Обратите внимание, что мы зовем этих людей утопиче­скими социалистами, как бы подчеркивая, что они были эко­номическими реформаторами. Искатели Утопии возникли еще во времена Платона, но обращать внимание на экономи­ческую составляющую, помимо политической, они стали лишь после Французской революции. Ну а раз колыбелью всех ужа­сов, с которыми они боролись, был ранний капитализм, они вполне предсказуемо ополчились на частную собственность и погоню за личным богатством. Лишь единицы задумывались о возможности реформ в рамках существовавшей системы — в те времена появлялось первое, очень расплывчатое трудо-

158

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

вое законодательство, а слабые реформы, которые с большим трудом удавалось провести, не встречали особой поддержки. Утопистам было мало реформ, они требовали прихода нового общества, где императив «полюби ближнего своего» придет на смену примитивному обогащению каждого за счет другого. Краеугольным камнем прогресса человечества станут общин­ная собственность и совместное владение.

В искренности утопистов не стоит сомневаться. И все же утопистам с их прекрасными намерениями и выстроенными по зову сердца теориями не хватало уважения окружающих. Им была необходима поддержка человека, который всей ду­шой был бы на их стороне, но при этом не позволял бы сердцу брать верх над разумом. Такой человек обнаружился в резуль­тате крайне странного процесса — окончательного обраще­ния в социализм самого выдающегося, по общему мнению, экономиста той эпохи, Джона Стюарта Милля.

Все персонажи этой главы были довольно странными людьми, но, пожалуй, Дж. С. Милль1 заслужил эту характери­стику как никто другой. Его отец Джеймс Милль — историк, философ, автор многочисленных очерков и близкий друг Ри-кардо и Иеремии Бентама — был одним из выдающихся умов начала девятнадцатого столетия. Джеймс Милль имел опре­деленное мнение почти обо всем, и особенно об образова­нии. Фантастическое преломление эти мнения получили в голове его сына, Джона Стюарта Милля.

Джон Стюарт Милль родился в 1806 году. В 1809-м (да, именно так, а не в 1819-м) он начал изучать греческий язык. К семи годам он прочел большинство диалогов Платона. На следующий год приступил к освоению латыни, параллельно проглотив Геродота, Ксенофонта, Диогена Лаэртского и — частично — Лукиана. В период с восьми до двенадцати лет

См.: Johh Stuart Mill, Autobiography // Collected Works of John Stuart Mill (Toronto: University of Toronto Press, 1981), vol. I.

159

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

он одолел Вергилия, Горация, Ливия, Саллюстия, Овидия, Теренция, Лукреция, Аристотеля, Софокла и Аристофана, а также овладел геометрией, алгеброй и дифференциальным исчислением. Он успел написать историю Древнего Рима, краткую историю Древнего мира, историю Голландии и не­много стихов. «Я никогда не писал на греческом, даже в про­зе, и лишь чуть-чуть — на латыни, — сообщал он на страницах своей знаменитой «Автобиографии». — Дело не в том, что мой отец недооценивал важность подобных занятий... на них просто не оставалось времени»1.

В зрелом возрасте — двенадцати лет — Милль приступил к изучение) логики и погрузился в работы Гоббса. К трина­дцати он произвел на свет полный обзор всех достижений в области политической экономии.

Это было странное, а по нашим меркам и просто ужас­ное воспитание. Выходных не было, «ведь они могли отбить навык работы и привить вкус к праздности»2, не было дру­зей, как, впрочем, и осознания, что применяемые в его обра­зовании и воспитании методы существенно отличаются от общепринятых. Потрясает не то, что впоследствии Милль создал великие труды, — поразительно, что ему вообще уда­лось остаться цельной личностью. На третьем десятке с ним и правда приключился нервный срыв: тонкий и деликатный мир работы и интеллектуальных усилий, с ранних лет быв­ший его единственным прибежищем, внезапно показался пустым и перестал радовать. В то время как остальные юно­ши открывали для себя красоту, присущую мыслительной деятельности, бедняга Милль свыкался с тем, что красивой может быть красота как таковая. Некоторое время он бо­ролся с охватившей его меланхолией, затем взялся за чтение Гёте, Вордсворта и Сен-Симона, людей, уделявших сердцу не меньше внимания, чем его отец — голове. И тут он встре­тил Гарриет Тейлор.

  1. Ibid., р. 17,19.

  2. Ibid., р. 39.

160

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

К сожалению, вместе с ней он встретил и мистера Тей­лора. Но это было уже не важно; Гарриет и Милль полюбили друг друга и в течение двадцати лет переписывались, путеше­ствовали и даже жили вместе — и все это (если верить их пись­мам) в абсолютной целомудренности. После смерти мистера Тейлора их уже ничего не сдерживало, и они поженились.

Они были потрясающей парой. Гарриет (а затем и ее дочь Хелен) сопровождала Милля в его начавшемся слишком поздно эмоциональном перерождении; они открыли ему глаза на пра­ва женщины и, что даже важнее, на права человека вообще. Рас­суждая о своей жизни уже после смерти жены, он так оценил их влияние на себя: «Если кто пожелает, сейчас или потом, обра­тить внимание на меня и мои труды, он не должен забывать, что они были продуктом не одного разума и сознания, но трех»1.

Милль, как мы знаем, изучил всю доступную на то время политическую экономию к тринадцати годам. Труд всей его жизни, «Основы политической экономии» в двух великолеп­ных томах, увидел свет лишь тридцать лет спустя. Складыва­ется впечатление, что все эти тридцать лет без остатка были посвящены сбору и обработке знаний, необходимых для на­писания подобной книги.

Книга эта покрывает абсолютно все аспекты предмета: в ней идет речь о ренте, оплате труда, ценах и налогах и прочер­чиваются пути, впервые открытые Смитом, Мальтусом и Ри-кардо. Но нет, перед нами не очередное изложение доктрин, к тому времени возведенных в ранг догм. На страницах этого труда содержится и открытие, важность которого, по Миллю, трудно переоценить. Как и многие великие догадки, эта была очень проста. Милль всего лишь заявил, что истинным пред­метом изучения экономической теории является не распре­деление существующего богатства, а производство нового.

Его мысль действительно предельно ясна: экономиче­ские законы производства тесно связаны с природой. Труд

1 Ibid, р. 265.

161

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

оказывается более или менее производительным не случай­но, да и такой феномен, как убывающая производительность земли, не является следствием чьей-либо прихоти или осо­знанного выбора. С ограниченностью природных ресурсов надо считаться, и экономические правила поведения, указы­вающие нам, как достичь максимальной отдачи от своего тру­да, настолько же обезличены и абстрактны, как законы рас­ширения газов или взаимодействия определенных веществ.

Но — и, пожалуй, это самое большое «но» во всей эко­номической теории — эти самые экономические законы не имеют никакого отношения к распределению. Сделав все от себя зависящее в производстве богатства, мы вольны рас­поряжаться полученным продуктом так, как нам заблагорас­судится. «Человечество, вместе или поодиночке, — пишет Милль, — может использовать уже произведенные блага по своему усмотрению. По желанию — передать в чье угодно владение, на каких угодно условиях... Даже тот продукт, что индивид произвел самостоятельно, без посторонней помо­щи, останется с ним лишь с соизволения общества. Этот про­дукт может отобрать не только общество в целом, но и от­дельные его члены — и они будут это делать, если, конечно, общество... не наймет за отдельную плату людей, которые не допустят отчуждения его собственности. Следовательно, распределение богатства зависит от законов и обычаев, коим подчиняется общество. Правила, согласно которым оно бу­дет разделено, полностью зависят от мнений и пожеланий правящего класса и сильно отличаются от страны к стране и от эпохи к эпохе — и могли бы отличаться еще сильнее, будь на то воля людей...»1

Это был прямой удар по последователям Рикардо, пре­вратившим его объективные открытия в смирительную ру­башку, связывавшую общество. Сказанное Миллем нельзя ис­толковать двояко. «Естественный» результат действий обще-

1 Ibid., vol. II, р. 199,200.

162

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

ства — низкая оплата труда, одинаковые прибыли и растущие ренты? Пусть так. Если такой «естественный» итог не устра­ивает само общество, достаточно лишь внести изменения в собственные действия. Общество может облагать налогом и субсидировать, оно способно отбирать у одних и перераспре­делять отобранное в пользу других. В результате все богатство может как оказаться в руках короля, так и пойти на благотво­рительность в гигантских масштабах. Общество может уделять должное внимание системе стимулов или — на свой страх и риск — игнорировать ее. Но в любом случае не имеет смысла вести речь о «правильном» распределении — по крайней мере, экономисты не могут на него указать. При дележе обществен­ного экономического пирога все ссылки на «законы» были об­речены: в реальности существовали лишь люди, распределяв­шие результаты своего труда так, как им хотелось.

На самом деле открытие было не настолько великим, как того хотелось бы самому Миллю. Как довольно скоро заметили более консервативные экономисты, стоит человеку вмешать­ся в процесс распределения, как он автоматически нарушит и производственный процесс: стопроцентный налог на прибы­ли, несомненно, окажет сильнейшее влияние на количество произведенного, а не только на то, кому оно достанется. Да и, как позже отметит Маркс, пусть и исходя из своих принципов, производство и распределение невозможно разграничить так четко, как это сделал Милль. В отдельных обществах процесс оплаты не существует в отрыве от производственного про­цесса; так, в феодальных обществах нет «заработных плат», а в обществах капиталистических отсутствует дань.

На Милля обрушились критики справа и слева, утверж­давшие, что общество может изменять структуру распреде­ления лишь до некоторой степени — гораздо меньшей, чем подразумевал Милль. И все же сбрасывать со счетов открытие Милля было бы так же неправильно, как и преувеличивать его важность. Само существование пределов перераспределения

163

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

означает, что у нас есть пространство для маневра и капита­лизм подвластен реформированию. Действительно, «новый курс» Рузвельта и особая форма капитализма, утвердившаяся в странах Скандинавии, являются живым примером того, как общество в соответствии с идеями Милля изменяет «есте­ственные» для него процессы под влиянием собственных мо­ральных ценностей. Да, изменения были довольно незначи­тельны, но трудно отрицать, что теории экономиста прошли для общества бесследно.

Вне всяких сомнений, для современников идеи Милля стали глотком свежего воздуха. Моральная чистота его воз­зрений была тем более примечательна в эпоху господства самодовольства и лицемерия. К примеру, описав на стра­ницах своих «Основ...» различия между Производством и Распределением, он перешел к обсуждению модных тог­да «коммунистических» проектов, предложенных рядом реформаторов-утопистов, — но, стоит отметить, не Марк-сова коммунизма, о чьем существовании Милль и не подо­зревал.

Милль по очереди рассмотрел претензии, выдвинутые против подобных «коммунистических» проектов, и нашел их хотя бы отчасти справедливыми. Его вердикт по этому вопро­су содержался в абзаце, который иначе как поразительным и не назовешь:

Если... нам предстоит совершить выбор между Ком­мунизмом с его возможностями и нынешним положе­нием вещей с его страданием и несправедливостью, если институт частной собственности неизбежно несет в себе распределение продукта труда практи -чески в обратной пропорции относительно самого труда - наибольшую часть тем, кто вообще никог­да не работал, часть поменьше тем, кто практиче­ски не работал, и так далее, причем вознаграждение убывает по мере того, как труд становится все более

164

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

тяжким и менее удовлетворительным, в результате чего самый утомительный ручной труд не может га­рантировать получения даже необходимых для выжи­вания благ; так вот, если мы выбираем между этим порядком и Коммунизмом, то все недостатки послед­него, более крупные и поменьше, обращаются в пыльх.

Но, поспешил добавить Милль, выбор перед нами стоит несколько иной. Он предполагал, что принцип частной соб­ственности еще не успел как следует проявить себя. Господ­ствующие в Европе законы и институты до сих пор отражают жестокие нравы феодального прошлого, а не дух реформ, и осуществить реформы можно, лишь применяя те самые прин­ципы, о которых он и писал.

Таким образом, Милль остановился в шаге от защиты революционных преобразований по двум причинам. Во-первых, в грубостях и невзгодах повседневной жизни он ви­дел необходимый выход для людской энергии.

Должен признаться, что я не симпатизирую тем, кто считает, будто борьба за существование является естественным состоянием человеческого рода, будто давка, толкотня, работа локтями и хождение по го­ловам — на чем основан нынешний общественный по­рядок - делают его лучшим из всех возможных или по крайней мере являются неотъемлемой частью этой фазы промышленного развития2.

Но, презирая стяжательство, Милль видел и его пользу:

Несомненно, человеческая энергия должна найти свое применение в борьбе за богатство, как раньше в воен-

  1. Mill, Autobiography, p. 207.

  2. Ibid., vol. Ill, p. 754.

165

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

них противостояниях, — до тех пор, пока лучшие умы не обучат остальных тому, что знают, — в против­ном случае людские навыки заржавеют и потеряют свою ценность. Если умы недостаточно изящны, им не нужны изящные побуждения к действию1.

Была и вторая, пожалуй, более убедительная причина. Взвешивая все за и против касательно идеального общества ком­мунизма, Милль столкнулся с трудностью и написал о ней так:

Вопрос в том, сохранится ли простор для индивиду­альности и характера; не станет ли общественное мнение тяжелым ярмом на шее необычных людей; не приведет ли полная зависимость каждого члена обще­ства от всех остальных, вкупе с наблюдением всех за каждым в отдельности, к измельчанию, вырождению всех мыслей, чувств и действий в однородную массу... Ни одно общество, где эксцентричность является до­статочной причиной для упреков, не может считать -ся здоровым2.

Это говорит уже «политическая» часть Милля, впослед­ствии — автора трактата «О свободе» — может быть, величай­шего из его произведений. Но нас интересует прежде всего Милль-экономист. Его «Основы...» были несравненно боль­ше, чем очередное исследование возможностей реформы об­щества. На их страницах содержалась грандиозных размеров модель, предрекавшая капитализму определенную траекто­рию развития, — в этом Милль повторял тех же Смита и Ри-кардо. Но вот конечная точка этой траектории заметно отли­чалась от всех предыдущих прогнозов. Как мы видели, Милль верил прежде всего в возможность изменения общественного

  1. Ibid.

  2. Ibid., vol. II, р. 209.

166

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

поведения. Следовательно, он отказался принимать как дан­ность тот факт, что склонность людей к продолжению рода практически лишает рабочий класс шансов на заметное улуч­шение качества жизни. По Рикардо, именно этот механизм обрекал нас на вечно жалкое существование. Сам Милль счи­тал, что достаточно дать низшим классам элементарное пред­ставление о подстерегающей их мальтузианской угрозе, и они добровольно ограничат свою численность.

Именно в тот момент, когда Милль отбрасывал влия­ние численности населения на заработки, его модель начи­нала резко расходиться с конструкциями Смита и Рикардо. Конечно, процесс накопления подстегнет заработки, но на этот раз толпы детей не выбегут на улицы, предотвращая давление возросших зарплат на прибыли. А значит, оплата труда возрастет, а накоплению капитала придет конец. Таким образом, система, по Миллю, достигнет высокого, но ста­бильного уровня развития, что, несомненно, произошло бы и в моделях Смита и Рикардо, не будь в них заложена уверен­ность в неутолимой жажде размножения.

Различия на этом не заканчиваются. Милль восприни­мает этот стабильный уровень не как логичный итог капи­тализма и экономического прогресса, но как первую стадию социализма, на которой человечество наконец перестанет гнаться за экономическим ростом и обратит внимание на крайне важные вопросы свободы и справедливости. А сама стабильность общества будет располагать к великим преоб­разованиям. Государство предотвратит присвоение земле­владельцами не заработанных ими денег, а также будет изы­мать наследство посредством налогообложения. Ассоциации рабочих придут на смену формам организации производства, в рамках которых люди находились в подчинении у хозяев. Эти ассоциации займут свое место исключительно благодаря конкурентным преимуществам. Бывшие собственники про­дадут свои владения работникам и устранятся, довольствуясь ежегодной рентой. Капитализм постепенно исчезнет.

167

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Что это, очередная утопия? Глядя на невиданный эконо­мический рост, начавшийся одновременно с последним изда­нием «Основ...» и растянувшийся на целое столетие, можно лишь посмеяться над Миллем, считавшим, будто Англия (а значит, и весь мировой капитализм) находится на «расстоя­нии вытянутой руки» от описанной им стабильности. И все же мы не можем отмести пророчества Милля как типичную для викторианской Англии выдачу желаемого за действитель­ное — достаточно бросить мимолетный взгляд на проблемы, ожидающие капитализм в течение ближайших поколений, а также учесть степень, в которой ряду капиталистических стран, включая Голландию и скандинавскую троицу, удалось интегрировать в свое экономическое устройство заметную долю социальной ответственности. Проигнорировать аргу­менты Милля несложно, может быть, именно потому, что он был настоящим викторианцем: его сдержанный стиль и осо­бое внимание к аргументации вряд ли увлекут современного читателя. Как бы то ни было, если Милля вывели через парад­ную дверь, это совсем не значит, что он не сможет явиться вновь, на сей раз через черный ход.

Так давайте же достойно с ним попрощаемся. Он про­жил до 1873 года и в старости был окружен абсолютным по­чтением, граничившим с обожанием. Этот человек дал лю­дям надежду и избавил от опасений за свое будущее, которые им привили Мальтус и Рикардо, и его реверансы в сторону со­циализма были забыты и прощены. В конце концов, многие из защищавшихся им идей находили отклик не только у со­циалистов: взять хотя бы налогообложение рентных доходов, налог на наследство и создание рабочих кооперативов. Идея профессиональных союзов не вызывала у него особого энту­зиазма, и уважаемые члены общества вполне разделяли по­добное мнение. Провозглашенная им доктрина была самой что ни на есть английской: оптимистичная, реалистичная, она избегала радикальных предложений, а в постепенности пре­образований видела залог успеха.

168

ГЛАВА 4. Мечты утопических социалистов

«Основы политической экономии» были очень успеш­ной книгой. Еще при жизни автора довольно дорогой двух­томник переиздали семь раз. Один раз, и в этом весь Милль, он за свой счет издал свой труд в одном томе, так что тот стал доступен представителям рабочего класса. Еще до его смер­ти было распродано пять тиражей в более дешевом оформ­лении. Милль стал Великим Экономистом своего времени; о нем говорили как об истинном наследнике Рикардо, а иногда и весьма лестно сравнивали с самим Адамом Смитом.

Даже если оставить за рамками его экономическую деятельность, этого человека было трудно не уважать. В до­полнение к труду «О свободе» Милль написал «Логику», «Размышления о представительной форме правления» и «Утилитаризм» — и все эти труды стали классическими. С остротой его ума могла соперничать лишь необыкно­венная доброта. Когда Герберт Спенсер, бывший вечным оппонентом Милля по части философии, хотел было от­казаться от задуманной им серии книг об эволюции обще­ства в силу стесненных финансовых обстоятельств, Милль предложил свою помощь. «Я прошу Вас не считать это личным одолжением, — писал он, — хотя даже будь оно та­ковым, я был бы очень рад иметь возможность сделать его. Но все это не имеет никакого отношения к делу — это все­го лишь предложение сотрудничества на благо общества, и вложенные в него Ваши усилия и Ваше здоровье трудно переоценить»1.

Жест типичнейший для Милля. Его воображение зани­мали лишь жена, привязанность к которой, по мнению мно­гих друзей, граничила со слепотой, и поиск истины. В опреде­ленный момент Милль был избран в парламент, и звучавшая в его речах тема защиты прав человека явно опережала время; он терпел поражение за поражением, но это нисколько не поколебало его позиций. Он говорил и писал только то, что

Mill, Autobiography, vol. I., p. 1146.

169

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

на самом деле думал, и ему было важно одобрение лишь одно­го человека — Гарриет.

После смерти матери их дочь Хелен стала настолько же незаменимой для отца. Благодарный Милль писал в «Авто­биографии»: «Безусловно, никто и никогда не был так удач­лив, чтобы после такой потери вытянуть еще один счастливый билет в лотерее жизни»1. Последние годы этот удивительно мудрый и великий человек провел вместе с Хелен в Авиньоне, неподалеку от того места, где была похоронена Гарриет.

Ну и последнее совпадение. Его замечательный труд по экономической теории, прославлявший прогресс и возмож­ности мирных преобразований и улучшений, был опублико­ван в 1848 году. Возможно, не будучи эпохальной сама по себе, эта книга возвестила о смене эпох. По странной прихоти судьбы другая, куда менее объемная книга — по сути, корот­кий очерк — увидела свет в том же году. Она называлась « Ком­мунистический манифест», и содержавшиеся на ее страницах мысли и идеи не оставили камня на камне от того спокойного и восхитительного в своей рассудительности мира, который воспевал Джон Стюарт Милль.

1 Ibid., vol.1, р. 226.

5. Неумолимая система Карла Маркса

Манифест... открывался поистине зловещи­ми строками: «Призрак бродит по Евро­пе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной трав­ли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские»1.

В том, что призрак существовал, не могло быть со­мнений: 1848-й был ужасным годом для старого порядка на континенте2. Воздух был буквально пропитан революцион­ными настроениями, а земля начинала трястись под ногами огромных масс людей. В какой-то момент — очень ненадол­го — показалось, что режим может рухнуть. Во Франции до­родный Луи Филипп боролся с кризисом до тех пор, пока не был вынужден отречься и искать убежища на своей вилле в Суррее. Парижские рабочие восстали, и очень скоро над го-

1 Karl Marx, Friedrich Engels, The Manifesto of the Communist Par­
ty I/ Collected Works (Moscow: Progress Publishers, 1976), vol. VI,
p. 481. (Здесь и далее русские переводы цитируются по изданию:
Маркс К., Эн гельсФ.// Собрание сочинений. Издание 2-е.)

2 См.: Priscilla Robertson, Revolutions of 1848: A Social History
(Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1948).

171

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

родской ратушей реял красный флаг. В Бельгии перепуган­ный монарх сам заговорил об отречении. В Берлине вырос­ли баррикады и на улицах был слышен свист пуль. В Италии толпы крушили все на своем пути; в Праге и Вене лидеры восстаний брали пример с Парижа, и города оказывались под их контролем.

« Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения, — провозглашал «Манифест...». — Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существую­щего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Проле­тариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Правящие классы и правда дрожали — и видели комму­нистическую угрозу повсюду. Нельзя сказать, что их стра­хи были беспочвенны. Во французских плавильнях рабочие распевали песни протеста под аккомпанемент ударов своих кувалд. Объезжавший фабрики немецкий поэт-романтик Генрих Гейне заметил, что «воистину люди нашего круга не в состоянии прочувствовать дьявольских ноток, коими полны эти песни»1.

Сколько бы энергии ни содержалось на страницах «Ма­нифеста...», дьявольские нотки не были призывом к комму­нистической революции — они были рождены отчаянием и болью. На деле всю Европу душила реакция, на фоне кото­рой ситуация в Англии казалась идиллической. Джон Стюарт Милль писал, что у французского правительства «нет надежд на улучшение... оно движимо лишь самыми отвратительными и эгоистичными мотивами». Франция не была уникальной страной в этом смысле. Что касается Германии — на дворе

1 Я не сумел обнаружить первоисточник, но господин Фред Уайт-

хед полагает, что эти слова содержатся во вступлении Гейне к «Лютеции» (1854).

172

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

было четвертое десятилетие XIX века, а Пруссия до сих пор не могла похвастаться наличием парламента, свободы слова или свободы собраний. В стране не было независимой прес­сы и суда присяжных, не говоря уже о терпимости по отно­шению к взглядам, хотя бы немного расходившимся с замше­лыми представлениями об идущей от бога императорской власти. Италия была неряшливо скроена из застрявших в про­шлом княжеств. Историк де Токвиль описывал николаевскую Россию как «оплот деспотизма в Европе» (несмотря на визит царя в оуэновский Нью-Ланарк).

Будь это отчаяние собрано в кулак и направлено в нуж­ную сторону, дьявольские нотки могли стать по-настоящему революционными. На деле же восстания были беспоря­дочными, плохо организованными и бесцельными; стоило одержать первые победы, как вставал вопрос о дальнейших действиях, и тут старый режим, не мешкая, возвращался на свое место. Революционный запал спадал, а где-то и просто был уничтожен. Ценой десяти тысяч жизней национальная гвардия разогнала парижские толпы, во главе нации встал Луи Наполеон, а Вторая республика уступила место Второй империи. Народ Бельгии решил, что лучше уж предложить королю остаться; тот с удовольствием принял предложение, отменив свободу собраний. Артиллерийские обстрелы выби -ли австро-венгерских восставших из их укрытий, а немецкая конституционная ассамблея, до этого бойко обсуждавшая вопросы республиканского правления, сначала разделилась на враждующие фракции, а затем и вовсе позорно предло­жила Фридриху Вильгельму IV Прусскому взять контроль над страной. Словно желая окончательно унизить своих сограж­дан, монарх объявил, что он не примет корону из рук каких-то оборванцев.

Революция завершилась. Жестокая и кровавая, она не привела к однозначному результату. На исторической сцене появились новые лица, но порядок вещей не изменился ни на йоту.

173

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

У маленькой группки лидеров рабочего класса, только что образовавших Союз коммунистов, не было поводов для отчаяния. Что верно, то верно, революция, с которой они связывали столько надежд, выдохлась, а рассыпанные по все­му континенту радикальные движения подвергались все бо­лее тяжелым преследованиям. Но это было не столь важно. Согласно их пониманию истории, восстания 1848 года были лишь репетициями грандиозного спектакля, а его премьер-ный показ уже не за горами, и в успехе сомневаться не при­ходится.

Союз только что отпечатал программу своих намерений, названную «Манифестом Коммунистической партии». Изо­биловавший хлесткими фразами и остротами «Манифест... был написан не только затем, чтобы распалить будущих ре­волюционеров или присоединиться к беспорядочному хору протестующих против нынешнего порядка. Его авторы пред­лагали нечто иное: философию истории, делавшую комму­нистическую революцию не просто предпочтительным, но и неизбежным исходом. В отличие от утопистов, также желав­ших изменить общество в соответствии со своими взгляда­ми, коммунисты не рассчитывали на сострадание людей или склонность последних к строительству воздушных замков. Вместо этого они предлагали тем связать свои судьбы со звез­дой, а затем лишь следить, как эта звезда неумолимо движется по небу. Прошли времена противостояний, в ходе которых победитель выявлялся на основании моральных качеств или особенно сильной ненависти к существующему порядку. Взору читателя представал хладнокровный анализ того, какая сторона па самом деле победит, ну а поскольку этой стороной был пролетариат, его лидерам оставалось лишь немного подо­ждать. Так или иначе, они не могли проиграть.

Хотя «Манифест» изначально был программой на буду­щее, реальное развитие событий удивило бы и его создателей. Они были готовы ждать — но не семьдесят лет. Уже тогда они пристально всматривались в карту Европы, пытаясь опреде-

174

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

лить возможный очаг революции. Им даже в голову не при­ходило обратить свое внимание на Россию.

Как всем прекрасно известно, «Манифест...» был дети­щем злого гения — Карла Маркса. Если быть точнее, этот те­перь знаменитый текст родился в результате сотрудничества Маркса с потрясающим компаньоном, соотечественником, помощником и коллегой — Фридрихом Энгельсом.

Это были интересные и, безо всяких сомнений, очень значительные люди. К сожалению, довольно скоро они пе­рестали быть просто людьми и превратились в фигуры. По меньшей мере до окончательного провала социалистическо­го эксперимента миллионы людей воспринимали Маркса как духовного лидера калибра Христа и пророка Мухаммеда, а Энгельсу, таким образом, отводилась роль своего рода свято­го Павла или святого Иоанна. Сотрудники московского Ин­ститута Маркса — Энгельса склонялись над их работами с тем благоговением, что высмеивалось в экспозициях находив­шихся неподалеку музеев атеизма. Возведенные в ранг святых в сталинской России и — в меньшей степени — в маоистском Китае, всему западному миру они казались дьявольским отро­дьем.

И то и другое несправедливо, потому как эти люди не были ни ангелами, ни демонами. Да и работам их далеко до Священного Писания, хотя и проклятий они не заслужили. Они относятся к великой череде экономических трудов, кото­рым удалось упростить, осветить и прояснить нам устройство мира, и, как и все книги с этой полки, Марксовы не лишены своих недостатков. Разумеется, для мира интересен был пре­жде всего Маркс-революционер. Но даже в его отсутствие обязательно нашлись бы другие социалисты и провозвестни­ки грядущего общества. Истинный вклад Маркса и Энгельса, не потерявший своего значения и сейчас, состоит отнюдь не в их не слишком успешной революционной деятельности. По­литическая экономия Маркса — вот что на самом деле нужно

175

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

понять и принять капитализму. Именно пророчество его не­избежной гибели стало самым важным следом, оставленным Марксом в истории нашего мира. Именно эта идея стала фун­даментом для огромного здания коммунизма, и именно ее не­достатки в конечном счете привели к его разрушению.

Но давайте познакомимся с этими людьми поближе1.

Внешне они были почти полной противоположностью друг другу. Маркс выглядел как революционер. За глубоко посаженные, часто моргающие глаза и темную кожу дети прозвали его Мавром. Маркс мог напугать кого угодно: коре­настый, плотно сбитый, с закрывающей половину лица боро­дой. Он не был аккуратистом; по всему дому валялись груды бумаг, внутри в клубах разъедавшего глаза табачного дыма, за­кутанный в грязные одежды, восседал сам Маркс. Энгельс же, напротив, вполне мог сойти за представителя люто ненавиди -мой им буржуазии. Высокий блондин с фигурой, выдававшей в нем любителя фехтования, он с удовольствием охотился с собаками, а однажды даже переплыл реку Везер четыре раза подряд.

Они различались не только внешне; трудно найти и два менее схожих характера. Веселый и наблюдательный Энгельс обладал быстрым и гибким умом; говорят, он худо-бедно мог изъясниться на двадцати языках. Он отнюдь не гнушался ма­леньких радостей жизни вроде хорошего вина. Интересно, что, несмотря на свой длительный роман с пролетариатом, он довольно долго (и безуспешно) пытался доказать, что его вполне скромного происхождения возлюбленная Мэри Берне (а после смерти Мэри — ее сестра Лиззи) на самом деле явля­ется родственницей шотландского поэта Роберта Бёрнса.

1 См.: Edmund Wilson, То the Finland Station (New York: Farrar,

Strauss & Giroux, 1940,1972); Franz Mehring, Karl Marx( Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1962); David McLellan, Karl Marx: His Life and Thought (New York: Harper & Row, 1973).

176

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

Марксу же легкости явно недоставало. Он был идеаль­ным немецким ученым — неторопливым, внимательным к деталям — и неисправимым, до болезненности, перфекцио-нистом. Энгельсу ничего не стоило написать трактат, Маркс же корпел над своими трудами долгие годы. В то время как Энгельса ставил в тупик лишь арабский язык с его четырьмя тысячами глагольных корней, Маркс и после двадцати лет практики разговаривал по-английски с тяжелым тевтонским акцентом. Его очень просто представить в тот момент, когда он испытывал тяжелый «шчок» от тех или иных событий. Не­смотря на эти особенности, интеллектуальное первенство принадлежало именно Марксу; у Энгельса была широта охва­та, случались озарения, но в поисках истинной глубины надо обращаться к его старшему товарищу.

Их вторая встреча произошла в Париже в 1844-м, и эту дату можно смело считать началом их сотрудничества. Вооб­ще говоря, Энгельс зашел к Марксу с просьбой, но они нашли столько тем для разговора, что их беседа растянулась на десять дней. Трудно назвать работу одного, которая не была бы так или иначе отредактирована другим или хотя бы обсуждена с другим, а их переписка занимает много томов.

Они пришли к встрече в Париже разными путями. Отец Энгельса был довольно ограниченным и набожным чело­веком, последователем идей Кальвина; он держал неболь­шое производство в Рейнланде. Стоило юному Фридриху проявить вкус к поэзии, как он тут же был послан в Бремен изучать экспортное дело, деля кров со священником, — по мнению Каспара Энгельса, не было лучших лекарств для ро­мантической души, чем религия и деньги. Энгельс подошел к своим занятиям ответственно, но внутри у него уже бурли­ли революционные чувства, а его легкая натура никак не со­ответствовала строгим отцовским стандартам. Когда он по долгу службы отправлялся в доки, его внимание привлекали не только каюты первого класса «из красного дерева с золо­тыми вставками», но и «бедняки, живущие в той же тесноте,

177

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

что и булыжники на мостовой»1. Он погрузился в чтение тог­дашней радикальной литературы и к двадцати двум годам об­ратился в «коммунизм» — тогда это слово не имело четкого определения; пожалуй, было известно, что коммунисты от-вергют идею частной собственности как фундамента эконо­мической организации общества.

Затем он отправился в Манчестер, чтобы поработать на отцовском текстильном предприятии. Манчестер, как и бременские суда, казался Энгельсу лишь фасадом. Нарядные улицы изобиловали магазинами, а пригороды окружали центр кольцом прекрасных вилл. Но за всем этим скрывался другой Манчестер. Его было почти незаметно за первым, так что владельцы заводов и фабрик могли даже не подозревать о его существовании. Обитавшие в грязи другого Манчестера люди от отчаяния обращались к джину и религии, и только на­стойка опия помогала им и их детям забыть об окружающем мире, где не было надежды, но лишь одна жестокость. Энгельс уже видел нечто подобное в фабричных городках своей малой родины, но на этот раз он изучил весь Манчестер, до послед­ней лачуги и спавшего в ней пьяницы. Впечатления Энгельса довольно скоро перекочевали на страницы «Положения ра­бочего класса в Англии в 1844 году», самого сурового приго­вора, когда-либо вынесенного миру промышленных трущоб. Однажды в разговоре с одним приятелем он завел речь об ужасных условиях жизни в этом месте и сказал, что никогда не видел «настолько плохо устроенного города». Молча выслу­шав его, собеседник отвечал: «И все же здесь делается уйма денег. Удачного дня, сэр»2.

Теперь он писал почти без остановки, строча трактаты, выставлявшие великих английских экономистов апологетами режима, пока наконец один из его трудов не привлек внима­ние молодого человека по имени Карл Маркс, редактора па­рижского философского журнала радикального толка.

  1. Wilson, op. cit., p. 157.

  2. Ibid., p. 163.

178

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

В отличие от Энгельса, Маркс происходил из либераль­ной, если не радикальной среды. Родившийся в 1818 году в немецком городе Трире Маркс был вторым сыном преуспе­вающей еврейской пары, вскоре принявшей христианство — чтобы Генрих Маркс встречал меньше преград в своей адво­катской практике. Он был весьма уважаемым человеком и даже дослужился до юстицрата (почетного звания, дававше­гося лишь самым заслуженным юристам), но в юности был завсегдатаем запрещенных сходок и поднял немало тостов за республиканскую Германию. Именно он ввел в рацион свое­го юного сына Вольтера, Локка и Дидро.

Генрих Маркс надеялся, что сын будет изучать право. Но стоило Карлу попасть в Боннский, а затем и Берлинский университет, как он очутился в самом центре философских дискуссий, охвативших тогдашнее общество. Предложенная философом Гегелем система была поистине революцион­ной, и консервативная немецкая академическая среда рас­кололась надвое. Согласно Гегелю, в основе жизни лежит изменение. Каждая идея, каждая сила с необходимостью по­рождает собственную противоположность лишь затем, что­бы впоследствии слиться с ней в «единое» целое, и этот про­цесс бесконечен. Вся история, продолжал философ, по сути лишь скопление таких конфликтующих и мирящихся идей и сил. Изменение — диалектическое изменение — является не­отъемлемой частью нашего мира. Правила не касаются лишь Пруссии; ее правительство, по словам самого Гегеля, это что-то вроде «истинного наместника Бога на земле»1.

Молодой студент воспринял это как вызов. Он при­соединился к интеллектуальному кругу младогегельянцев, где обсуждались такие смелые темы, как атеизм и теоретический коммунизм в рамках Гегелевои диалектики, и решил стать философом. Это и случилось бы, не вмешайся представляв-

Elie Halevy, Imperialism and the Rise of Labour (London: Ernest Benn, 1951), p. 18.

179

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

шее Бога государство. Бруно Бауэр — любимый профессор Маркса, собиравшийся поспособствовать его назначению в Боннский университет, — был уволен за конституционные и антирелигиозные идеи (неизвестно, что было страшнее), и юный доктор Маркс расстался с надеждой на академическую карьеру.

Он обратился к журналистике. Раньше он часто писал в «Рейнскую газету» — небольшое издание для либерально настроенных представителей среднего класса, теперь же ему предложили пост редактора. Маркс согласился. На этом по­сту он пробыл ровно пять месяцев. Уже тогда Маркс был ра­дикалом, но радикализм его имел скорее философский, не­жели политический характер. Зашедший по делам Энгельс, увлеченный коммунистическими идеями, не вызвал его одоб­рения; когда тот заявил, что Маркс является коммунистом, хо­зяин ответил весьма двусмысленно: «Я не знаю коммунизма, но можно ли так легко осуждать социальную философию, ставящую во главу угла защиту угнетенных?» Несмотря на все оговорки, его редакционные статьи раздражали власти. Од­нажды он категорически осудил закон, лишающий крестьян их почти вечного права на сбор хвороста, и удостоился вы­говора. В его статьях смело обсуждалась ситуация с жильем, и он получал предупреждения. Ну а когда Маркс дошел до того, что нелестно отозвался о российском императоре, «Рейн­скую газету» закрыли.

Маркс как ни в чем не бывало отправился в Париж, что­бы возглавить очередной радикальный журнал, ненамного переживший немецкую газету. Впрочем, теперь его все боль­ше увлекали вопросы экономики и политики. Неприкрытое преследование прусским правительством своих интересов, неизменное сопротивление немецкой буржуазии любой по­пытке улучшения условий жизни рабочего класса, почти ка­рикатурные в своей реакционности настроения, владевшие богатыми и властями предержащими по всей Европе, — все это смешалось в его голове, чтобы впоследствии выстроить-

180

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

ся в единую и новую философию истории. Стоило Энгельсу зайти в гости, как двое мужчин прониклись взаимным уваже­нием и симпатией, а философия начала обретать форму.

Философию эту часто называют диалектическим мате­риализмом. Диалектическим — поскольку она принимает гегелевскую идею о неизбежности изменения; материализ­мом - потому что она имела дело не с миром идей, но с физи­ческими и социальными категориями.

Материалистское понимание истории, - писал Эн­гельс много лет спустя на страницах своего знаменито­го трактата «Анти-Дюринг» (он был направлен против немецкого профессора Евгения Дюринга), - зиждет­ся на том положении, что производство, а вслед за производством и обмен продуктов, служат осно -ванием всякого общественного строя: что в каждом историческом обществе распределение продуктов, а с ним и расчленение общества на классы или сосло -вия, зависят от того, как и что производится этим обществом и каким способом обмениваются произ­веденные продукты. Отсюда следует, что коренных причин социальных переворотов нужно искать не в головах людей, не в растущем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменении способа производства и обмена; другими словами — нее фило-софии, а в экономии данной эпохи1

Эти доводы не так-то просто отмести. Каждое общество, утверждает Маркс, построено на экономическом фундамен­те — осязаемой реальности, с которой сталкиваются люди, пы­таясь организовать добычу пропитания, одежды и крыши над

1 F. Engels, Anti-Duhring (New York: International Publishers, 1970),

p. 292.

181

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

головой. То, как они это делают, заметно отличается от обще­ства к обществу и от эпохи к эпохе. Люди пасут скот, объеди­няются в ремесленные цеха или создают огромные промыш­ленные производства. Но как бы они ни решали насущные проблемы, общество будет нуждаться в неэкономической над­стройке — оно должно управляться законом, подчиняться пра­вительству, вдохновляться религией и философией.

Не стоит думать, будто надстройку можно выбрать слу­чайным образом. Она должна очень точно соответствовать фундаменту каждого конкретного общества. Общины охотни­ков не смогли бы функционировать в соответствии с законода­тельством промышленного общества, да и более продвинутые формы организации социума наверняка задохнулись бы под гнетом первобытных представлений о законе, порядке и управ­лении. При этом доктрина материализма не сбрасывает со сче­тов плодотворность идей и их роль как катализаторов истори­ческих процессов. Она лишь утверждает, что мысли и идеи суть порождения среды, которую они намереваются изменить.

Голый материализм отводит идеям роль пассивных спут­ников экономической деятельности. Такая ситуация не устра­ивает Маркса. Новая теория была не только материалистиче­ской, но и диалектической: она предусматривала изменения, сколь постоянные, столь и неизбежные; в этом потоке мыслей идеи, родившиеся в один период, создадут очертания перио­да грядущего. «Люди сами делают свою историю, — замечал Маркс, комментируя осуществленный Луи Наполеоном в 1852 году переворот, — но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбирали, а кото­рые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого»1.

И все же диалектический аспект его теории, обусловли­вавший ее внутренний динамизм, не был целиком подвластен

1 Marx, The Eighteenth Brumaire of Louis Napoleon // Works, vol. II,

p. 103.

182

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

взаимодействию идей и социальных конструкций. В этой игре участвовала еще одна очень важная сила. Менялся сам экономический мир; сдвигалась основа, державшая на себе надстройку из идей.

Так, благодаря процессу политического объединения, разрозненные средневековые ярмарки начали потихоньку сплетаться между собой, и в результате на свет появился но­вый мир коммерции. На волне изобретений старая добрая ручная мельница была заменена паровой, и о себе заявила но­вая форма организации производства — фабричная. В обоих случаях менялось само устройство экономической жизни, а меняясь, оно вынуждало связанных с ним людей адаптиро­ваться. «Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, — писал Маркс, — паровая мельница — общество с про­мышленным капиталистом»1.

Как только подобное изменение происходило, в ход за­пускалась целая цепь преобразований. Рынок и фабричное производство были несовместимы с феодальным укладом жизни, даже несмотря на тот факт, что были им порождены. Для их должного функционирования требовались новые культурные и социальные условия. В итоге они сделали нема­ло для появления последних, создав свои собственные классы: рынок воспитал новый предпринимательский класс, а фабри­ка родила на свет промышленный пролетариат.

Охвативший все общество процесс изменения означал не просто столкновение передовых изобретений с отжив­шими свое институтами; на смену старым классам приходили новые. По Марксу, все общество делится на классы, объеди­няющие отдельных людей на основании их отношения к су­ществующему производственному процессу. Экономиче­ские перемены могут нарушить это деление. Если изменяется организационная и техническая база производства — к при­меру, фабрики уничтожают ремесленные цеха, — то и связан -

1 Marx, The Poverty of Philosophy // Works, vol. VI, p. 166.

183

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ные с ними общественные отношения станут другими. Те, кто раньше были наверху, могут неожиданно для себя свалиться со своего пьедестала, уступив его вчерашним беднякам. Именно это и происходило в Англии во времена Рикардо: поднявшие­ся на волне промышленной революции капиталисты угрожа­ли поколебать проверенные временем позиции знатных зем­левладельцев.

Конфликта трудно избежать. Теряющие могущество классы ополчаются на тех, кто идет вверх по социальной лестнице: феодал борется с поднимающим голову купцом, а цеховой мастер — с юным капиталистом.

Историческому процессу нет дела до симпатий и анти­патий. Пусть и постепенно, но условия меняются, и так же по­степенно, но неизбежно, классы меняют свое положение. Во­круг бурлит жизнь, принося страдания многим людям, а на ее фоне происходит перераспределение богатства. Таким обра­зом, история — это лишь картина бесконечной борьбы между классами за право обладания общественными сокровищами. Ну а поскольку общество постоянно испытывает технологи­ческие преобразования, от подобного рода посягательств не застрахован никто.

Что сулила эта теория обществу времен Маркса и Эн­гельса? Она предрекала революцию, и революцию неизбеж­ную. Ведь, если их анализ верен, капитализм содержит в себе производственные «силы» и «связи» — технологические и организационные основы, а также сложную конструкцию, вмещающую законы, политические права и идеологию. И если технологическая база находилась в движении, это не могло не сказаться на надстройке.

Именно такими были взгляды Маркса и Энгельса в 1848 году. Экономической базой капитализма, обеспечивав­шей его связь с реальностью, являлось промышленное про­изводство. Надстройкой — система частной собственности, в соответствии с которой часть выпущенной обществом про­дукции отходила тем, кому принадлежал его колоссальный

184

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

технический аппарат. И тут возникает конфликт: эти основа и надстройка просто не могут мирно сосуществовать.

Почему? В основе промышленного производства то­варов лежит крайне сложный процесс, с характерной для него большой степенью взаимозависимости участников, в то время как формирующий надстройку принцип частной соб­ственности крайне индивидуалистичен по своей сути. Как следствие — надстройка и базис не ладили между собой: фа­брики нуждались в планировании, а частная собственность не признавала его. Капитализм усложнился настолько, что ему требовались указания, а сами капиталисты держались за ги­бельную для них свободу.

Результат оказался двояким. Во-первых, рано или поздно капитализм придет к самоуничтожению. Недостаток плани­рования в производстве ведет к постоянной дезорганизации экономической деятельности, к кризисам, спадам и неразбе­рихе, их неизбежно сопровождающей. Система была слиш­ком сложна, а потому все время выбивалась из колеи, теряла темп и производила слишком много одного товара, создавая дефицит другого.

Во-вторых, капитализм, сам о том не подозревая, вы­растит своего наследника. Капиталистические фабрики не просто предоставят техническую базу для социализма — ра­ционально управляемого производственного процесса, — но и выдвинут хорошо обученный и дисциплинированный класс — побитый жизнью пролетариат, — который станет главной движущей силой новой системы. Природа капита­лизма такова, что он предрешит свой конец, а в процессе и выкормит главного врага.

Это был блестящий исторический анализ. Он не только предвосхитил великие перемены, но и предоставил возмож­ность оценить наше прошлое под совсем другим углом зре­ния. Мы привыкли к «экономическому истолкованию» исто­рии и способны невозмутимо принять ксведению переосмыс­ление прошлого в терминах, скажем, борьбы зарождающихся

185

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

коммерческих классов XVII века с аристократическим миром, важную роль в котором играли земля и происхождение. Но для Маркса и Энгельса это значило куда больше, чем упраж­нение в интерпретации. Диалектика уводила в будущее, а бу­дущее это, как утверждал «Коммунистический манифест», содержало в себе революцию как конечную цель капитали­стического пути развития. «Манифест...» угрюмо провозгла­шал:

Прогресс промышленности, невольным носителем •которого является буржуазия, бессильная ему сопро­тивляться, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их по­средством ассоциации. Таким образом, с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вы­рывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит прежде все­го своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны.

«Манифест...», громкое и неумолимое толкование исто­рии, был написан уже не в Париже. Карьера Маркса в этом го­роде продолжалась не слишком долго. Он вновь редактировал полный язвительной иронии радикальный журнал, вновь за­дел чувства прусского правительства и по настоянию послед­него был выслан из французской столицы.

Теперь Маркс был женат — в 1843 году он сочетался бра­ком сЖенни фон Вестфален, в детстве жившей неподалеку от него. Женни приходилась дочерью прусскому аристократу и члену Тайного совета, но барон фон Вестфален считался ли­бералом и сторонником идей гуманизма. Героями его бесед с юным Марксом были Гомер и Шекспир, а также Сен-Симон — несмотря на тот факт, что местный священник объявил идеи последнего еретическими. Что до Женни, то она слыла пер­вой красавицей города. Очаровательная девушка, она вечно

186

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

была окружена поклонниками и наверняка могла найти более «подходящую» партию, чем смуглый молодой человек из со­седнего дома. Но оналюбила именно его; оба семейства одоб­рили выбор детей. Для Марксов подобный союз был выгоден во всех отношениях, а барон, кажется, видел в нем воплоще­ние своих гуманистических взглядов. Интересно, дал бы он свое согласие, зная, что случится с его дочерью впоследствии? Женни пришлось спать на одной тюремной койке с прости­туткой, а также молить у соседей денег на гроб для одного из ее детей. Вместо уютного и безбедного Трира ее жизнь про­шла на задворках Лондона, в двух комнатушках, где она делила со своим мужем все тяготы враждебного к ним мира.

Несмотря ни на что, их преданность друг другу вызывала уважение. В отношениях с чужаками Маркс был неучтивым, завистливым, подозрительным и вспыльчивым; домашние же знали его как счастливого отца и любящего мужа. В какой-то момент, когда жена болела, Маркс сблизился с Ленхен1 — их горничной из Вестфалии, остававшейся с ними всегда, даже когда ей не могли платить, — но и измена, в результате кото­рой родился не признанный Марксом ребенок, не разрушила эти отношения, державшиеся на сильнейшей страсти. Гораз­до позднее, когда Женни была при смерти, а Маркс очень се­рьезно болел, их дочери запомнилась следующая прекрасная картина:

Наша любимая мама лежала в большой передней ком­нате, а Мавр — в крошечной комнатке через стену от нее... Я никогда не забуду то утро; он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы зайти в комнату матери. Стоило им воссоединиться, как молодость вернулась к ним, и они вновь стали молодой девочкой и

1 См.: Yvonne Карр, Eleanor Marx (London: Lawrence and Wishart,

1972), vol.1, Appendix I, p. 289-297.

187

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

любящим юношей, стоящими на пороге новой жизни, а не изъеденным болезнями стариком и старой умираю -щей женщиной, которым уже очень скоро было суждено расстаться навсегда}.

Маркс с семьей переехал в Лондон в 1849 году. Поки­нув Париж за четыре года до того, они оказались в Брюсселе, где и находились (и где был написан «Манифест») до рево­люционных выступлений 1848 года. Как только бельгийский монарх вернул себе трон, началось закручивание гаек, и все лидеры радикалов были согнаны в столицу; Маркс отправил­ся в Германию.

История повторилась. Маркс взялся редактировать га­зету, но ее закрытие властями было лишь делом времени. Он отпечатал последний номер красной краской — и поехал в Лондон.

Его финансовое положение было плачевно. В Манче­стере Энгельс продолжал жить странной двойной жизнью (он был уважаемым участником манчестерской фондовой биржи), и именно от него шел к Марксам неиссякаемый по­ток чеков и ссуд. Будь Маркс хоть немного более аккуратным в финансовом плане, его семья могла бы жить вполне достойно. Но великий экономист был не из тех, кто внимательно следит за домашней бухгалтерией. Его дети брали уроки музыки, а вся семья при этом сидела без отопления. Жизнь превратилась в нескончаемую борьбу с нищетой, и денежные неурядицы не отступали ни на минуту.

В доме жило пять человек включая Ленхен. Работы у Маркса не было, все свое время он проводил в библиотеке Бри­танского музея, с десяти утра до семи вечера, и так каждый день. В какой-то момент он пытался подзаработать написанием об­зоров политической ситуации для «Нью-Йорк трибьюн» —

1 David McLellan, Karl Marx: Interviews and Recollections (Totowa,

N.J.: Barnes and Noble, 1981), p. 165.

188

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

редактировавший ее фурьерист Чарльз Андерсон Дана был не прочь отвесить пару пощечин европейским политикам. Это принесло временное облегчение, хотя, как и во многих других случаях, друга выручал Энгельс, писавший львиную долю статей за него; Маркс лишь присылал свои советы в письменном виде: «В твои статьи о войне красокнужно больше добавить»1. Когда эпопея с журналистикой завершилась, он попытался устроить­ся клерком в железнодорожную компанию, но его подвел от­вратительный почерк. Ему пришлось заложить остававшиеся в собственности крохи — все фамильное серебро и ценные вещи были давно проданы. Иногда нужда была настолько серьезной, что Маркс не мог выйти из дома: его пальто и даже ботинки были заложены. В другой раз он не сумел отправить издателю свои тексты, потому что не нашлось денег на почтовые марки. Словно жизнь его была недостаточно тяжела, Маркс страдал от гнойных нарывов. Однажды, придя домой после долгих часов, проведенных за работой в музее, он заметил: «Я надеюсь, что у буржуазии до конца ее дней будет повод вспоминать мои кар­бункулы». Он как раз закончил страшную главу «Капитала», посвященную рабочему дню.

Его постоянным утешением оставалось общение с Эн­гельсом. Маркс то и дело писал ему, обсуждая экономику, по­литику, математику, военную тактику, вообще все, что только можно, и особенно собственное положение. Вот типичный отрывок из такого письма:

Моя жена больна, моя маленькая Женни больна. У Лен -хен что-то вроде нервной лихорадки, а я не могу вы -звать врача, так как не имею денег на лечение. Восемь дней я кормлю семью хлебом и картофелем, и хорошо бы и это не закончилось в ближайшее время... Я ниче­го не написал для Даны, ведь у меня не было и пенни, чтобы прочесть свежие газеты... Как же прекратить

1 Wilson, op. cit., p. 365.

189

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

эти адские мучения? Что хуже всего, но было необ­ходимо, в противном случаемы бы просто сыграли в ящик, в последние 8-10 дней мне пришлось одолжить шиллинг-другой у неких немцев..}

Лишь последние годы принесли некоторое облегчение. Один старинный друг не обидел Маркса в своем завещании, и тот наконец смог обеспечить семье достойное проживание и даже совершить несколько полезных для здоровья путеше­ствий. И сам Энгельс вступил в права наследования и отошел от дел. В 1869 году он в последний раз зашел в свой кабинет, чтобы затем приехать на встречу с дочкой Маркса «в пре­красном расположении духа, помахивая тростью и напевая какую-то мелодию»2.

Женни умерла в 1881 году, похоронив двух из пяти своих детей, включая единственного сына; она была стара и устала от жизни. Маркс не смог присутствовать на похоронах из-за болезни, так что увидевший его Энгельс заключил: «Мавр уже мертв». Но тот протянул еще два года, недовольный избран­никами своих дочерей и изнуренный сварами внутри рабоче­го движения. Он сделал заявление, и по сей день возмущаю­щее многих («Я не марксист»3), и одним мартовским вечером навсегда покинул этот мир.

Что же сделал этот человек за долгие годы, проведенные в нужде?

Следует начать с того, что он стоял у истоков междуна­родного рабочего движения. Еще в молодости Маркс напи­сал: «Философы до сих пор лишь различным образом объяс­няли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»4.

  1. Marx, Wor>k,vol.XXXIX,p. 181.

  2. Kapp.op.cit., р. 112.

  3. McLellan, Karl Marx: His Life and Thought, p. 443.

  4. Marx, Theses on Feuerbach // Works, vol. V, p. 8.

190

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

Маркс и Энгельс сначала одобрили то объяснение истории, что поднял на знамя пролетариат, а потом взялись направлять последний и посильно помогать ему в осуществлении своего вклада в историю.

Их попытка не увенчалась успехом. Одновременно с появлением «Коммунистического манифеста» прозвучало сообщение о создании Союза коммунистов, но организация всю свою недолгую жизнь просуществовала на бумаге. Быв­ший ее официальной программой «Манифест...» даже не по­ступил в открытую продажу, а сам Союз не пережил револю­ционные волнения 1848 года.

В 1864-м ему на смену пришло куда более амбици­озное Международное товарищество рабочих. Насчиты­вавший семь миллионов членов Интернационал был до­статочно заметен, чтобы деятельно участвовать в череде забастовок, охвативших континент, и заработать благодаря этому внушительную репутацию. Но и ему история отпу­стила не слишком много времени. Интернационал был не дисциплинированной армией убежденных коммунистов, но сборной солянкой из последователей Оуэна, Прудона, Фурье, а также мягких социалистов, яростных национали­стов и членов профессиональных союзов, которые к лю­бой революционной теории относились с плохо скрывае­мым подозрением. На протяжении пяти лет Маркс ценой громадных усилий сохранял целостность этой конструк­ции, но затем Интернационал распался. Часть примкнула к Бакунину, огромного роста человеку, в биографии кото­рого присутствовали обязательные для настоящего рево­люционера ссылки, в том числе в Сибирь (говорят, он был таким мастером публичных выступлений, что слушавшие перерезали бы себе горло, попроси он об этом), другие же вновь обратились к делам национальным. Так или иначе, последний конгресс Интернационала состоялся в 1874 го­ду в Нью-Йорке. Вряд ли стоит говорить, что он окончился полным провалом.

191

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Гораздо важнее факта создания Первого интернацио­нала был особый тон, который Маркс сообщил рабочему движению. Этот склочный и в высшей степени нетерпимый человек изначально сомневался во вменяемости любого, кто не принимал его аргументов. Он описывал экономические проблемы крайне точно, а на философские и исторические темы рассуждал с известным красноречием; что до его по­литических текстов, то они изобиловали грубостями и не­пристойностями. Маркса было нетрудно уличить в анти­семитизме1, а противников он называл «деревенщинами», «мошенниками» и даже «клопами». В начале карьеры, будучи в Брюсселе, он принимал у себя немецкого портного по фа­милии Вейтлинг. Тот был верным сыном рабочего движения. На его ногах виднелись шрамы от оков, которые он носил в прусских тюрьмах, — верный признак бескорыстной и хра­брой борьбы за права немецких рабочих. К Марксу его при­вело желание поговорить о таких вещах, как справедливость, братство и солидарность, в результате же он был безжалост­но проэкзаменован на предмет знания «научных принци­пов» социализма. Ответы растерявшегося Вейтлинга были сочтены неудовлетворительными. Прежде сидевший в позе старшего экзаменатора, Маркс начал яростно мерить шагами комнату. «Невежественность еще никому не помогала!»2 — наконец прокричал он. Аудиенция завершилась.

Еще одной жертвой стал некто Виллих. Бывший капитан в прусской армии, он принимал участие в немецкой револю­ции, а затем проявил себя как блестящий генерал в Граждан­ской войне в Америке. Увы, он имел неосторожность при­нимать всерьез «немарксистскую» идею о том, что «чистая воля», а не «нынешние условия» является истинным двига­телем революции. За это мнение — не такое уж и глупое, как

  1. См.: Paul Padover, Karl Marx: An Intimate Biography (New York: McGraw-Hill, 1978), p. 166-170.

  2. McLellan, op. cit., p. 156-157.

192

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

убедительно показал впоследствии Ленин, — он был также изгнан из рядов коммунистов.

Подобных историй масса. И все же ни один инцидент не был настолько неприглядным, настолько точно предвос­хитившим судьбу движения, которое в конце концов пришло к непрекращающейся травле «уклонистов» и «контрреволю­ционеров», как ссора между Марксом и Пьером Прудоном. Родившийся в семье торговца бочками Прудон занимался своим образованием самостоятельно и в процессе стал соци­алистом. В какой-то момент он потряс французскую интел­лигенцию книгой, название которой вопрошало: «Что такое собственность?» У Прудона был готов и ответ: собствен­ность — это кража. Он призывал к уничтожению огромных частных состояний, но не всей частной собственности. Он встречался и обменивался письмами с Марксом, после чего последний предложил ему присоединиться к ним с Энгель­сом. Ответ Прудона был сколь глубоко прочувствованным, столь и пророческим, и его стоит процитировать:

Если вы хотите этого, давайте объединим наши усилия в поисках законов общества, способов прийти к этим законам и возможностей достичь их; но, ради всего святого, не дайте нам ни на минуту помыслить о подчинении людей после того, как все былые догмы будут уничтожены... Я от всего сердца рукоплещу ва­шему желанию услышать все мнения; так давайте же продолжать эту проникнутую уважением и добрыми намерениями дискуссию, давайте станем воплоще­нием осведомленной и прозорливой терпимости, но не будем — по той лишь причине, что мы возглавляем движение, — насаждать новую нетерпимость, при­мерять одежды апостолов новой религии, даже будь то религия логики и разума. Давайте собираться и поддерживать все проявления свободомыслия, осуж-

7 - 7392 Хайлбронер

193

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

дать всякую исключительность, всякий мистицизм, давайте не считать ни один вопрос окончательно ре­шенным, а если аргументы иссякнут, давайте начнем с начала — не изменяя своим красноречию и иронии. Если все это будет так, я непременно вступлю в вашу ассоциацию. В противном случае — ни за что!1

Маркс за словом в карман не полез: его реакцией на кни­гу Прудона «Философия нищеты» стала разгромная «Нище­та философии».

Такие дрязги сопутствовали социалистическому движе­нию на протяжении всей его истории. За Первым интерна­ционалом последовал более умеренный и исполненный бла­гих намерений Второй, объединивший социалистов калибра Бернарда Шоу, Рамсея Макдональда и Пилсудского (не гово­ря уже о Ленине и Муссолини!), а затем и печально знамени­тый Третий, организованный под эгидой Москвы. В любом случае эти амбициозные проекты повлияли на развитие ком­мунизма в гораздо меньшей степени, чем унаследованные им от своего отца-основателя ограниченность и возмутительная неспособность терпеть несогласие со своей точкой зрения.

Останься создание революционного рабочего движе­ния единственным достижением Маркса за долгие годы, про­веденные в изгнании, — он вряд ли был бы настолько важной фигурой для сегодняшнего мира. Маркс — всего лишь один из дюжины революционных лидеров и уж никак не самый успешный; заметных проповедников социализма было по крайней мере не меньше, а его замечания по поводу устрой­ства общества будущего представляют мало интереса. Истин­ные заслуги Маркса лежат в другой области; это и диалектико-материалистическая теория истории, и, что более важно, пессимистический анализ перспектив капитализма.

1 McLellan, op. cit., p. 159.

194

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

«История капитализма, — читаем в принятой в 1929 го­ду программе Коммунистического интернационала, свое­го рода осовремененном «Коммунистическом манифе­сте», полностью подтвердила правоту марксистской теории законов развития капиталистического общества и анализа его противоречий, в конце концов ведущих к раз­валу всей капиталистической системы»1. О каких законах идет речь? Что Маркс предрекал системе, которую так хо­рошо знал?

Ответ скрыт на страницах огромной книги — «Капи­тала». Удивительно, что эта работа вообще была завершена, если вспомнить о Марксовой дотошности, выходившей дале­ко за грани разумного. В каком-то смысле она так и не была закончена; на ее создание ушло восемнадцать лет. В 1851 году Маркс думал, что закончит ее «через пять недель», в 1859-м — «через шесть», в 1865-м он «закончил» — то есть произвел на свет кучу лишь условно пригодных для чтения листов, кото­рые только после двух лет колоссальной редакторской ра­боты составили первый том. Когда в 1883 году Маркс умер, оставалось еще три тома; Энгельс выпустил второй в 1885-м, а третий — в 1894-м. Последний, четвертый, том пережил и его — он вышел в 1910 году.

Смельчаки, решившие сделать хотя бы попытку осилить «Капитал», обнаружат перед собой около двух с половиной тысяч страниц. И каких страниц! На одних речь идет о поч­ти несущественных технических деталях — но их обсужде­ние ведется с математической точностью, другие же пылают страстью и гневом. Перед нами экономист, читавший труды всех остальных экономистов, немецкий педант, не упускаю­щий шанса расставить все точки над i, учесть каждую деталь, и эмоциональный критик, способный обвинить капитал в

The Communist International, 1919-1943. Jane Degras, ed. (London: Oxford University Press, 1961), p. 475.

195

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

«вампировой жажде крови труда» и вообще в том, что «ново­рожденный капитал источает кровь и грязь изо всех своих пор с головы до пят».

И все же стоит крепко задуматься, прежде чем отмести этот текст как набор оскорблений в адрес мерзких богачей. Действительно, он наполнен замечаниями, выдающими глу­бокую увлеченность Маркса своим идеологическим про­тивником, но главное достоинство книги состоит, как это ни странно, в абсолютном абстрагировании от вопросов нрав­ственности. Описания пропитаны бешенством, но оно усту­пает место холодной логике, когда дело доходит до анализа. Маркс положил своей целью открыть свойственные капита­листической системе тенденции, внутренние законы ее дви­жения, а значит, нужно было воздерживаться от гораздо бо­лее легких, но менее убедительных способов, вроде критики ее очевидных недостатков. Вместо этого он возводит самую строгую, наиболее приближенную к истине капиталистиче­скую модель и уже в рамках лишенного дефектов, идеально­го воображаемого капитализма приступает к разоблачению своей жертвы. Идея очень проста: если он покажет, что и наи­лучший капитализм обречен на катастрофический конец, то станет ясно: и реальному капитализму такой судьбы не избе­жать — с тем лишь отличием, что она настигнет его быстрее.

Маркс начинает подготавливать сцену для своего спек­такля. Добро пожаловать в мир совершенного капитализма: здесь нет места монополиям, профсоюзам, ни у кого нет пре­имущества перед другим. Мы находимся в мире, где каждый товар продается точь-в-точь за подобающую ему цену. Эта подобающая цена есть его стоимость — крайне коварное слово. Фактически вторя Рикардо, Маркс говорит: стоимость любого товара определяется количеством труда, затраченным на его производство. Если для создания шляпы необходимо в два раза больше труда, чем для производства ботинка, то и продаваться шляпы должны вдвое дороже ботинок. Разуме­ется, речь идет не только о простом ручном труде; мы имеем

196

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

в виду и накладные затраты труда, распределяющиеся между несколькими видами товаров, и труд, пошедший на создание машины, которая теперь участвует в производстве новых продуктов. Но, вне зависимости от конкретной его формы, все так или иначе сводится к труду, и все товары в этой совер­шенной системе наделяются ценами в соответствии с коли­чеством труда, прямого или косвенного, что они содержат внутри себя.

В этом мире мы встречаем и двух главных героев капи­талистической драмы — рабочего и капиталиста (к этому мо­менту роль землевладельцев в обществе значительно снизи­лась). Они заметно отличаются от главных действующих лиц экономических драм прошлого. Рабочий уже избавился от рабских пут тяги к продолжению рода. Теперь он свободный участник рынка, желающий обменять единственный принад­лежащий ему товар — рабочую силу — на заработок; если же последний увеличится, работники не будут настолько глупы, чтобы немедля растратить его в гибельном стремлении к по­вышению своей численности.

Его встречает капиталист, чья жадность и желание обо­гатиться с известной долей сарказма описаны в тех главах, где автор покидает абстрактный мир ради Англии 1860-х годов. Нелишним будет отметить, что капиталист алчет денег не просто в силу своей ненасытности. Будучи собственником -предпринимателем, ведущим бесконечную борьбу с сотнями таких же, он просто-таки должен стремиться к накоплению: в конкурентной среде, где он обитает, можно лишь накапливать или стать жертвой накопления других — третьего не дано.

Итак, сцена перед нами, и главные герои на своих ме­стах. Тут возникает первое препятствие. Каким образом, спрашивает Маркс, в такой ситуации могут существовать при -были? Если все продается за цену, соответствующую ценно­сти, кто же получает незаработанную часть? Никто не осме­ливается поднять цену выше конкурентной, но даже если бы одному продавцу удалось надуть покупателя, у последнего

197

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

осталось бы меньше денег на покупки в другом месте, и выгода одного обернулась бы потерями другого. Если все продается по честной цене, то откуда взяться прибылям во всей системе как таковой?

Кажется, что это парадокс. Было бы просто объяснить прибыли, существуй в системе не подчиняющиеся влиянию конкуренции монополии или капиталисты, не платящие ра­ботникам полную стоимость их труда. Но у Маркса ничего подобного нет — свою собственную могилу должен вырыть идеальный капитализм.

Дилемму помогает разрешить уникальный товар, отли­чающийся от всех остальных, — рабочая сила. Ведь работник, как и капиталист, продает свой продукт по его истинной цене, равной стоимости. А стоимость его, как и стоимость всего, что продается, определяется количеством труда, потрачен­ным на его создание, — в данном случае количеством труда, необходимым для «изготовления» рабочей силы. Иными словами, выставляемые на продажу способности работника стоят ровно столько, сколько трудовых ресурсов обществу необходимо затратить на удовлетворение его насущных по­требностей. Смит и Рикардо одобрительно покивали бы: сто­имость работника есть денежная сумма, необходимая для его существования. Это его прожиточный минимум.

Пока все неплохо. Но вот перед нами возникает ключ к пониманию природы прибылей. Работник, соглашающийся предоставить свои услуги, может рассчитывать лишь на по­лагающуюся ему заработную плату. Размер этой платы, как мы видели, зависит от количества человеко-часов, необхо­димых для поддержания работника в добром здравии. Если от голодной смерти работника спасет продукт шести часов общественного труда в день, то он «стоит» (при условии, что цена труда равна доллару в час) шесть долларов в день — и ни центом больше.

Но проблема в том, что выходящий на работу человек не может согласиться работать лишь шесть часов в день. Этого

198

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

было бы достаточно, чтобы выжить. В реальности же он со­глашается работать восемь, а во времена Маркса все десять или одиннадцать часов в день. В результате он будет произво­дить товары в течение одиннадцати часов, но получит плату лишь за шесть. Заработная плата обеспечит его выживание — его истинную стоимость, — но за это он отдаст капиталисту стоимость продукта, произведенного за полный рабочий день. Именно так в систему проникает прибыль.

Маркс нарек весь массив неоплаченной работы «приба­вочной стоимостью». В этих словах нет и тени нравственного осуждения. Рабочему полагается лишь стоимость его рабо­чей силы. Он получает ее целиком. Но в то же самое время капиталисту достается весь продукт, произведенный его ра­ботниками за полный рабочий день, хотя платит он только за несколько часов. Значит, когда капиталист продает свою про­дукцию, он может назначать цену, равную ее истинной стои­мости, и тем не менее получать прибыль. И только потому, что он оплатил не все рабочее время, вложенное в создание его продуктов.

Почему же мы сталкиваемся с такой ситуацией? Дело в монополии капиталистов на один важный ресурс — доступ к средствам производства. В силу существования частной соб­ственности и связанных с ней законов, покуда они владеют ма­шинами и оборудованием, без которых мужчины и женщины не могут работать, капиталисты фактически «владеют» рабо­чими местами. Если кто-либо не желает работать установлен­ные капиталистом часы, он или она просто не получит работу. Подобно всем остальным участникам системы, работник не имеет права и власти требовать больше, чем свою стоимость как товара. Система абсолютно «беспристрастна», и все же работники оказываются в дураках, ведь они вынуждены рабо­тать больше времени, чем необходимо для выживания.

Не звучит ли это странно? Заметьте, что Маркс говорит о времени, когда рабочий день был длинным — иногда невы­носимо длинным, — а заработной платы едва хватало на то,

199

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

чтобы душа не рассталась с телом. Концепция прибавочной стоимости может быть трудна для восприятия в стране, где потогонное производство, за редкими исключениями, кану­ло в Лету, но в эпоху Маркса она была не просто теоретиче­ским построением. Может быть, хватит и одного примера: в 1862 году на фабрике в Манчестере средняя протяженность рабочей недели в течение полутора месяцев равнялась 84 ча­сам! Предыдущие полтора года она составляла 78 с полови­ной часов.

Но все это лишь прелюдия к настоящему представле­нию. Есть герои с их мотивами, есть даже ключ, необходимый для открытия «прибавочной стоимости». И вот — занавес по­днимается.

Все капиталисты получают прибыль. Но в то же самое время они соперничают между собой. Это означает, что им необходимо заниматься накоплением капитала и расширять масштабы производства в ущерб конкурентам. Для этого нужно больше рабочих рук; чтобы заполучить их, капита­листы будут торговаться, взвинчивая уровень оплаты труда. Прибавочная стоимость, напротив, будет иметь тенденцию к понижению. Кажется, что в скором времени Марксовы капи­талисты окажутся в непростом положении, как и их предше­ственники из трудов Адама Смита и Давида Рикардо, — расту­щая заработная плата буквально съест их прибыли.

По Смиту и Рикардо, проблема разрешалась, стоило вспомнить о неутолимой страсти рабочего люда к воспроиз­водству, разгоравшейся с каждым увеличением оплаты труда. Но Маркс, как и Милль до него, исключает подобную возмож­ность. Сомнениям здесь места нет, он просто-напросто наре­кает доктрину Мальтуса «клеветой в адрес человечества» — в конце концов, пролетарии, которым в будущем суждено стать правящим классом, не могут оказаться настолько близоруки­ми, чтобы растранжирить свое богатство из-за элементарной неспособности умерить плотские аппетиты. Впрочем, Маркс спасает и своих капиталистов. Он считает, что последние

200

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

ответят на повышение заработной платы введением в экс­плуатацию трудосберегающих машин. В результате часть ра­ботников снова очутится на улице, где будет — в рядах про­мышленной резервной армии — выполнять ту же функцию, что и рост населения в моделях Смита и Рикардо: снижать уровень оплаты до прежнего уровня, еле-еле спасающего от голодной смерти, до «стоимости» труда.

Пришло время для ключевого поворота сюжета. До сих пор развитие событий позволяло капиталисту не ударить в грязь лицом, ведь обращение к машинам помогло ему спро­воцировать рост безработицы и в конечном итоге предот­вратить повышение оплаты труда. Но не надо торопиться с выводами. Пытаясь спастись от одной из угрожающих ему опасностей, он автоматически попадает в сети другой.

И это неудивительно: стоит ему начать замещать людей машинами, как приносящие прибыль производственные ре­сурсы уступят место неприбыльным. Важно понимать, что в Марксовом идеальном капитализме никому не по силам полу­чать прибыль, лишь успешно торгуясь. Будьте уверены, сколь­ко машина принесет капиталисту, столько он за нее и запла­тит. Если за свой век станок произведет ценности на 10 тысяч долларов, то, скорее всего, наш предприниматель выплатил эти десять тысяч с самого начала. Прибыль ему может принес­ти лишь труд, работа в те самые прибавочные часы, которые он не оплачивает. Выходит, сокращая долю работников, капи­талист убивает курицу, несущую золотые яйца.

Увы — у него нет иного выбора. Он отнюдь не похож на Мефистофеля. Он всего лишь повинуется инстинкту: нако­пи, чтобы опередить конкурентов. Как только оплата труда работников начинает ползти вверх, он вынужден обращать­ся к трудосберегающим станкам в попытке снизить издержки и сохранить прибыль — в противном случае это удастся его соседу. А заменять людей машинами — значит расшатывать фундамент, на котором покоятся прибыли капиталиста. На­шему взору предстает своего рода греческая трагедия, где

201

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

герои волей-неволей идут навстречу судьбе, делая все от них зависящее, чтобы приблизить свой конец.

Жребий брошен. Прибыли снижаются, и капиталисты продолжают переходить на сокращающие расходы машины, на этот раз с удвоенной силой. Каждый из них может опере­дить других и сохранить прибыли, лишь делая это быстрее и быстрее. Ну а поскольку все остальные занимаются тем же самым, доля живого труда (ас ним и прибавочной стоимости) в общем продукте неуклонно уменьшается. Прибыли падают все сильнее. Катастрофа уже не за горами. В какой-то момент прибыли опускаются до уровня, когда дальнейшее производ­ство становится невыгодным. Работники оказываются на ули­це, и количество занятых отстает от уровня выпуска. Личное потребление снижается. Проходит волна банкротств. Раз­ворачивается ожесточенная борьба за возможность продать свой товар, и в этой схватке погибают прежде всего мелкие фирмы. Надвигается капиталистический кризис.

Что ж, кризис не означает конца игры. Совсем наобо­рот. Выброшенные на улицу рабочие вынуждены соглашаться на уменьшенную заработную плату. На рынок выкидываются машины, и наиболее успешные капиталисты скупают их за­дешево. Со временем прибавочная стоимость возвращается, и движение вперед возобновляется. Таким образом, каждый кризис служит для укрепления возможностей системы к рос­ту. Выходит, что постоянные кризисы — или, в сегодняшних терминах, спады деловой активности — не следствие сбоев в системе, а свидетельство ее функционирования.

Согласитесь, это необычный способ работы. Каждый этап обновления заканчивается одним и тем же: сопер­ничество за работников повышает уровень оплаты труда, предприниматели обзаводятся машинами, таким образом сокращая базу для получения прибавочной стоимости, кон­куренция становится еще более жестокой, пока не разра­жается новый кризис — еще страшнее предыдущего. На каждой стадии спада крупные фирмы поглощают мелкие, и

202

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

крушение первых приводит к куда более разрушительным последствиям.

Наступает конец. Сам Маркс описал его с красноречи­ем, достойным повествования о Судном дне:

Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, экс­плуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса, который обучается, объединяется и органи­зуется механизмом самого процесса капиталистиче­ского производства... Централизация средств произ­водства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют1.

Драма завершается в соответствии с предписанным Марксовой диалектикой сценарием. Самая совершенная из систем кончает саморазрушением, пытаясь выдавить еще хоть немного из собственного источника энергии — прибавочной стоимости. Развал ускоряется постоянной нестабильностью, присущей экономике, где нет места планированию. И хотя многие силы заинтересованы в продолжении жизни системы, час смертельной схватки невозможно оттягивать вечно.

Какое удивительное отличие от всего, что мы виде­ли до этого! У Адама Смита капиталистический эскалатор двигался вверх — по крайней мере, пока хватало глаз. Ри-кардо объяснял остановку эскалатора сосуществованием множества голодных ртов и недостаточно урожайных зе­мель, такое положение вещей препятствовало прогрессу и

1 Marx, Capital (Moscow: Progress Publishers, 1954), p. 715.

203

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

осыпало золотым дождем счастливчиков-землевладельцев. Для Милля перспективы не были такими мрачными, ведь он заметил, что общество может перераспределять произве­денный продукт по собственному усмотрению, не обращая внимания на диктат «экономических законов». Но Маркс и этот вариант спасения считал решительно невозможным. Материалистическая концепция истории говорила ему, что государство — это всего лишь политический инструмент в руках экономических правителей страны. Сама мысль о том, что оно может играть роль судьи, беспристрастной тре­тьей силы, разрешающей споры находящихся в конфликте сторон, казалась ему смешной. Нет, от внутренней логики происходящего было не скрыться: следуя диалектической логике, система не просто взорвет себя изнутри, но и под­готовит свою смену.

О том, на что эта смена может быть похожа, Маркс осо­бо не распространялся. Разумеется, новое общество будет «бесклассовым» — экономист подразумевал, что повод к раз­делению общества по имущественному признаку пропадет, как только оно завладеет всеми ресурсами для производства товаров. Каким именно образом общество может «владеть» фабриками и что, собственно, означает слово «общество», будут ли и могут ли существовать неразрешимые противоре­чия между управляющими и управляемыми, между полити­ческими вождями и обычными людьми, — об этом у Маркса нет ни слова. В переходный период «социализма» у власти окажется «диктатура пролетариата»; наконец настанет время настоящего «коммунизма».

Необходимо помнить о том, что Маркс не стал строить социализм самостоятельно, оставив эту непростую задачу Ленину. «Капитал» — это книга Страшного суда для капита­лизма, да и во всем наследии Маркса не найдешь попыток за­глянуть вперед и описать будущее после Судного дня.

Что можно сказать по поводу его апокалиптических пророчеств?

204

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

Все аргументы Маркса легко отмести. Капиталистиче­ская система основывается на стоимости — стоимости тру­да, — а ключ к падению системы следует искать в таком специ­фическом феномене, как прибавочная стоимость. Реальный же мир наполнен не «стоимостями», но вполне осязаемыми ценами. Марксу было необходимо показать, что мир долла­ров и центов хотя бы приблизительно напоминает возведен­ную им абстрактную конструкцию. К сожалению для него, в процессе перехода от мира стоимостей к миру цен он ступает на зыбкую почту математических выкладок. Вот тут-то он и совершает ошибку.

Это вполне исправимый промах, который можно лик­видировать, призвав на помощь еще более мудреную мате­матику. Тогда все марксистские уравнения «сойдутся». Но указавшие на ошибку критики не были заинтересованы в ис­правлении целой конструкции, и их приговор Марксу обжа­лованию не подлежал. Когда уравнения в конце концов были преобразованы, никто не обратил на это особого внимания. У марксистской экономики хватает проблем и помимо ма­тематики. Например, имеем ли мы право использовать кон­цепцию прибавочной стоимости в мире, где господствуют монополии, в контексте научных разработок? Действительно ли Марксу удалось избавиться от трудностей, связанных с ис­пользованием «труда» как мерила ценности?

Эти и подобные им вопросы и по сей день будоражат исследователей наследия Маркса — именно они позволили большинству не-марксистов отвергнуть его теорию как не­уклюжую и недостаточно гибкую. Сделать это — значит упу­стить два выдающихся аспекта Марксова анализа.

Во-первых, он создал нечто куда более важное, чем оче­редная «модель» экономики. Маркс буквально изобрел новое направление исследования для общественных наук — кри­тику экономики как таковой. Значительная часть «Капита­ла» убеждает читателя в том, что ранние экономисты непра­вильно понимали стоявшие перед ними задачи. Взять хотя бы

205

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

проблему стоимости, так занимавшую Смита и Рикардо. Оба они с переменным успехом стремились продемонстрировать, насколько цены отражают — или же не отражают — количе­ство рабочего времени, затраченного на производство того или иного продукта.

По Марксу, главный вопрос состоит вовсе не в этом. Прежде всего надо выяснить, можно ли вообще говорить о «труде» как единице измерения стоимости, когда реальные способности мужчин и женщин к труду настолько различа­лись. Рикардо утверждал, что отношение рабочих часов, за­траченных на поимку форели и убийство оленя, и определяет их сравнительную ценность при обмене, или просто цену. Но никогда еще оленя не убивали удочкой, а форель не ловили в лесу. Как же мы можем использовать «труд» в качестве обще­го знаменателя для определения ценности при обмене?

Ответ прост, отвечал Маркс: капиталистическое обще­ство порождает особый вид труда — труд абстрактный, труд, лишенный личных свойств, как это было в докапиталисти­ческую эпоху, труд, который можно продавать и покупать, точь-в-точь как пшено или уголь. В итоге настоящая заслуга «трудовой теории стоимости» заключается не в определении цен, как полагали Смит и Рикардо, а в идентификации типа системы организации общества, которая превращает ра­бочую силу в товар. Такое общество — капитализм, где, под влиянием исторических факторов (например, движения в поддержку огораживания) возник класс неимущих рабочих, у которых нет иного выбора, кроме как продавать свою рабо­чую силу как обычный товар.

Таким образом, Маркс открыл подход к социальному анализу, выставлявший экономику в абсолютно новом свете. Да таком свете, что его казавшаяся нескладной модель буд­то обрела второе дыхание, предложив крайне оригинальное объяснение происходящего. Основываясь на базовых пред­посылках — расположении персонажей на сцене, их мотивах и общей атмосфере, — она представила ситуацию изменяю-

206

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

щейся, и изменяющейся вполне предсказуемо. Эти преобра­зования происходили на наших глазах: сначала упали прибы­ли, затем капиталисты установили новые машины, оживление закончилось крахом, и фирмы поменьше стали жертвами сво­их крупных собратьев. Маркс дал этим тенденциям имя «за­конов движения» капиталистической системы — именно им было суждено определить траекторию развития капитализ­ма. По-настоящему удивляет тот факт, что многие из этих за­конов оказались пророческими.

Трудно спорить с тем, что прибыли в капиталистических экономиках имеют свойство снижаться. Конечно, Марксу здесь не принадлежит слава первооткрывателя, да и падают прибыли не только по упомянутым им причинам. Но, как за­мечали еще Адам Смит, Рикардо и Милль — и что охотно под­твердит любой бизнесмен, — давление конкурентной среды и растущие зарплаты действительно сокращают прибыли. Если не брать в расчет неуязвимые монополии (а таких немного), прибыли — это одновременно краеугольный камень капита­лизма и его ахиллесова пята, так как ни одна компания не в со­стоянии постоянно поддерживать цены выше собственных издержек. Существует лишь один вариант, при котором при­были сохранятся: фирма, или экономика в целом, обязана все время расти.

Потребность в росте ведет ко второму предсказанию марксистской модели: поиск новых технологий производства не будет иметь конца. Промышленный капитализм родился во времена промышленной революции совершенно не случайно: как показал Маркс, технологический прогресс является не про­сто спутником капитализма, но и одной из движущих его сил. Чтобы выжить, фирмам необходимо заниматься инновацион­ной деятельностью, изобретать и экспериментировать; недо­лог век того бизнесмена, кто решит жить прошлыми достиже­ниями. Недавно одна крупная химическая компания объявила, что около трех четвертей ее дохода пришлось на продукты, о которых лет десять назад никто и не слышал. Такое положение

207

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

вещей вполне типично, и хотя мы ведем речь о довольно силь­но зависящей от изобретений отрасли, связь между изобрета­тельностью и прибыльностью сохраняется повсюду.

Модель демонстрировала еще три тенденции, свой­ственные капитализму, — все они так или иначе проявили себя в реальности. Вряд ли нас стоит убеждать в том, что прошед­шее столетие было столетием крупнейших экономических спадов и возникновения гигантских корпораций. И все же следует отдать должное смелости Марксовых предсказаний. Ни один экономист той эпохи не считал склонность к кризи­сам — мы бы назвали их колебаниями деловой активности — неотъемлемым свойством капиталистической системы, но последовавшие события полностью подтвердили пророче­ство Маркса насчет чередования подъемов и спадов. Что ка­сается делового мира, на момент выхода «Капитала» крупные предприятия были скорее исключением из правил — тон за­давали более мелкие фирмы. Утверждение, будто в обозри­мом будущем власть окажется в руках огромных корпораций, в 1867 году звучало не менее странно, чем сегодня — уверение в том, что через пятьдесят лет мелкий бизнес в Америке по­теснит большие фирмы.

Наконец, Маркс считал, что независимый ремесленник или работающий на себя человек окажется неспособен про­тивостоять натиску массового производства, и чем дальше, тем большая доля рабочей силы будет вынуждена продавать свой труд на рынке и, таким образом, вольется в ряды «проле­тариата». Сбылось ли это пророчество? В первые годыХ1Хве-ка порядка трех четвертей американцев работали на себя, будь то на ферме или в крошечных лавочках. Сегодня же их доля составляет около 10%. Конечно, офисного работника, водителя автобуса и банковского служащего с трудом можно отнести к пролетариату, но в терминах Маркса все эти люди вынуждены предлагать свою рабочую силу капиталистам, в отличие от того же фермера или сапожника, владеющих сво­ими средствами производства.

208

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

Если рассматривать ее в целом, модель демонстрирова­ла неплохие способности к предсказанию. Но вот что важно: даже самое внимательное изучение мира, каким он виделся Марксу, не позволяет объяснить произошедшие впослед­ствии важные изменения. В его мировидении нет ни одной выдающейся фигуры — ни прозорливого рабочего лидера, ни героя грядущей революции. Кто бы спорил, главные роли в нашей драме есть — это и приближающий собственное паде­ние капиталист, и пожинающий плоды своего триумфа рабо­чий, но и они являются лишь пешками в игре, завершающейся поражением одного и победой другого. Главной «фигурой» в сценарии Маркса является не человек, а процесс. В основе его взгляда на мир лежит диалектическое движение.

Надо сказать, что он оказался прав не во всем. Маркс ду­мал, что прибыли будут снижаться постоянно и неумолимо, а не только в рамках делового цикла, — и потерпел поражение на практике. И все же, несмотря на заметные недостатки, о которых мы поговорим подробнее, марксистская модель ка­питализма была во многом пророческой.

Упомянутые до сих пор предсказания звучали вполне не­винно. Оставался главный вывод; наверняка читатель помнит, что в итоге «чистый капитализм» Маркса обречен на круше­ние.

Следует сразу оговориться, что и этот прогноз не так-то легко сбросить со счетов. В России и Восточной Европе на смену капитализму действительно пришел социализм, а в Гер­мании и Италии капитализм уступил место фашизму. И хотя войны, жестокость политических лидеров, направленные усилия революционеров да и просто судьба внесли свою леп­ту, невеселая истина состоит в том, что изменения произошли во многом по той причине, что была так важна для Маркса: ка­питализм потерпел неудачу.

Почему так получилось? Отчасти дело было в порож­денной им самим нестабильности, которую предвидел Маркс. Череда кризисов один глубже другого, усугубленных раз-

8 - 7392 Хайлбронер

209

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

рушительными воинами, лишила низшие и средние классы общества веры в систему. Но это не все. Европейский капи­тализм рухнул не столько по экономическим, сколько по со­циальным причинам — и это Маркс тоже предвидел!

Сам он понимал, что экономические недостатки систе­мы не были непреодолимы. Во времена Маркса не существо­вало антимонопольного законодательства и способов сгла­живания циклических колебаний экономики, но эти меры не казались недосягаемыми. В претворении в жизнь Марксовых взглядов на наше общество не было ничего неизбежного в физическом смысле этого слова. Марксистское предсказание упадка основывалось на политической невозможности ис­правления системы правительством, не только по идеологи­ческим, но и по эмоциональным мотивам. Для излечения по­роков капитализма членам правительства нужно возвыситься над собственными интересами, а это реально лишь при усло­вии, что люди освободятся от оков эгоизма. Согласно анализу Маркса, вероятность подобного развития событий была не­велика.

Главным образом именно нехватка гибкости и зависи­мость от сиюминутных интересов ослабляла европейский ка­питализм по крайней мере до Второй мировой войны. Читав­ший Маркса вряд ли может испытывать какое-либо чувство, кроме ужаса при взгляде на ту зловещую решительность, с какой многие народы встали ровно на тот путь, что, согласно экономисту, сулил им гибель. Казалось, будто правительства, не отдавая себе в этом отчета, вознамерились доказать спра­ведливость Марксова прогноза, делая именно то, что от них и требовалось. В царской России были раздавлены все ростки демократического рабочего движения, а в Англии и Германии создание монополий и картелей поощрялось на официаль­ном уровне, и марксистская диалектика казалась пророче­ской — и в этом губительной. Стоило кому-либо на рубеже веков обратить внимание на огромный разрыв между богаты­ми и бедными, а также на полное безразличие первых к судь-

210

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

бам вторых, как возникало ощущение, что психологические стереотипы, игравшие главные роли в Марксовой драме, были подсказаны самой жизнью.

В те годы события в Америке развивались по иному сце­нарию. Конечно, и в этой стране были свои революционеры и сторонники реакции. Экономическая история Соединен­ных Штатов содержит немало примеров эксплуатации и же­стокости. Различие же заключается в том, что здесь развитию капитализма не препятствовало наличие родословной и уста­ревшие классовые предрассудки. Отчасти по этой причине социальный климат в Америке куда суровее европейского; американцы считали «здоровый индивидуализм» своим кре­до долгое время после того, как индивид был подавлен насту­пившей эрой массовой индустриализации, в Европе же тра­диционная максима «положение обязывает» существовала на фоне очевидного классового деления. И все же именно в американской атмосфере родился своего рода прагматизм в том, что касается отношений с властью, на личном и обще­ственном уровне, и повсеместное уважение к демократиче­ским идеалам, позволившее государству избежать подводных камней, принесших столько несчастья народам всего мира.

В этой способности к изменению и следует искать ответ на анализ, проделанный Марксом. И правда, чем глубже ста­новится наше знание истории капитализма, и особенно в по­следние десятилетия, тем лучше мы можем оценить как про­ницательность Маркса, так и ограниченность его выводов. Те проблемы, что он диагностировал у капитализма, по большей части никуда не делись; среди них стоит особо отметить тен­денцию к экономической нестабильности и концентрации власти и богатства. Тем не менее разные страны решают эти проблемы по-своему. Так, несмотря на уровень безработицы, превышающий американский, многие европейские страны предоставляют своим гражданам бесплатные образование (в том числе высшее) и здравоохранение, а также пенсионное обеспечение и пособия по безработице, заставляющие аме-

211

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

риканцев краснеть от стыда. В результате процент граждан, живущих за чертой бедности, в Америке в три, а то и в четыре раза больше!1

О чем это говорит? Обладавший широчайшим видением проблемы Маркс попросту не отвел должной роли социаль­но-политическим факторам — на страницах его работ труд­но найти даже упоминание о них. По поводу прерогатив ка­питала, важности рынка и роли частного и общественного секторов экономики, опирающейся на капиталистические институты, существует целый спектр мнений. Именно в этом спектре взглядов, моделей поведения и институтов стоит ис­кать духовного наследника марксизма.

Не стоит отождествлять марксистский анализ с про­рочествами неизбежной гибели. И по сей день он предла­гает самое глубокое, самое полное исследование, которому когда-либо подвергалась капиталистическая система. Перед нами не просто критика с позиций нравственности, сопрово­ждаемая кивками головы и цоканьем языком по поводу того, насколько порочна жажда наживы, — все это справедливо относительно Маркса-революционера, но никакие Маркса-экономиста. Несмотря на всю заложенную в них страсть, его оценки подчеркнуто беспристрастны, и именно поэтому они остаются актуальными и сегодня.

Наконец, стоит заметить, что Маркс был не просто ве­ликим экономистом. На похоронах друга Энгельс сказал, что, как «Дарвин открыл закон эволюции органической природы, так Маркс открыл закон эволюции человеческой истории»2. Тут он немного преувеличил, но Энгельс был не так уж не прав, говоря о чрезвычайной важности Марксова взгляда на исторический процесс как арену схваток разных классов за господство над остальными. Маркс научил нас смотреть не

  1. См.: Thomas Palley, Journal of Post-Keynesian Economics, Spring 1998, p. 338, Table 1; p. 343, Table 8.

  2. Padover, op. cit., p. 591.

212

ГЛАВА 5. Неумолимая системаКарла Маркса

только на историю, но и сквозь нее, точно так же, как Фрейд завещал изучать происходящие внутри нас процессы, зача­стую невидимые за внешней стороной личности, а Платон учил направлять взгляд сквозь ширму еще не исследованных идей — туда, где сокрыты важнейшие вопросы философии.

И поэтому Маркс, наряду с Фрейдом и Платоном, по праву является нашим современником. Его не назовешь непо­грешимым, и тут не поможет даже культ вокруг его личности. Наверное, лучше воспринимать его как неизбежного участ­ника нашей жизни, как великого исследователя, обнаружив­шего новый континент общественной мысли и оставившего на нем неизгладимый след. Все, кто пожелает изучить этот континент более подробно, согласны они с Марксом или нет, должны отдать дань уважения тому, кто впервые открыл его для человечества.

6. Викторианский мир

и экономическое подполье

Карл Маркс огласил свой приговор капитализму на страницах вышедшего в 1848 году «Манифеста... система была объявлена жертвой неизлечимо­го недуга, и, хотя конкретных дат не называлось, последняя схватка была уже не за горами. Самым заинтересованным лицам — коммунистам — оставалось лишь жадно ждать последнего вздоха, который возвестит о перехо­де власти в их руки. Поиск признаков надвигающейся гибели начался еще до появления в 1867 году «Капитала», и каждый приступ спекулятивной лихорадки, каждый период спада по­зволял подгоняемым надеждой коммунистам приблизиться к смертному одру системы, шушукаясь между собой о том, что час последней революции настал.

Но система и не думала умирать. Да, многие марксист­ские законы движения оказались верны на практике: крупный бизнес становился все крупнее, а общество страдало от бес­конечных спадов и сопряженной с ними безработицы. Не­смотря на эти свидетельства надвигающегося конца, налицо было отсутствие одного крайне важного симптома, так высо­копарно сформулированного Марксом: «растущие страда­ния» пролетариата совершенно не собирались расти.

214

ГЛАВА б. Викторианский мир и экономическое подполье

По правде говоря, между учеными-марксистами доволь­но долго шли споры по поводу того, чтё хотел сказать этой фразой сам Маркс. Если подразумевалось, что все большая часть рабочего класса будет испытывать «страдания», связан­ные с превращением в пролетариев — работающих за зара­ботную плату, — то, как мы уже видели, он оказался прав. Но если же Маркс имел в виду ухудшение их материального по­ложения — он безнадежно заблуждался.

Королевская комиссия, созванная для расследования обстоятельств экономического кризиса 1886 года, с осо­бым удовлетворением отметила состояние рабочих классов. О снисходительном лицемерии со стороны правящих слоев тут речи не шло — условия жизни и правда заметно улучши­лись. Оглядываясь назад, в 1880-х годах сэр Роберт Гиффен писал: «Нам следует задуматься над тем, что еще полвека на­зад, когда заработная плата рабочего составляла хорошо если половину нынешней, он был вынужден время от времени противостоять растущим ценам на хлеб, что обрекали его на голодную смерть. Да что говорить, пятьдесят лет назад по­давляющему большинству работников во всем Королевстве периодически приходилось жить впроголодь»1. К моменту написания этих строк цены выросли еще сильнее — но их обогнал рост вознаграждения за труд. Впервые за всю исто­рию английский рабочий зарабатывал достаточно, чтобы поддерживать собственное существование, — это не сооб­щало ничего хорошего о прошлом, но позволяло надеяться на светлое будущее.

Параллельно с ростом заработков постепенно иссякал источник прибавочной стоимости: рабочий день сокращался, причем ощутимо. Например, на верфях Джерроу и химиче­ском производстве Ньюкасла рабочая неделя уменьшилась с 61 до 54 часов, и даже на текстильных фабриках, где пот всегда

Sir Robert Giffen, Economic Inquiries and Studies (London: George Bell & Sons), Vol. 1,1909, p. 394.

215

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

лился ручьями, рабочие теперь вкалывали всего по 57 часов. Конечно, владельцы производств жаловались, что их издерж­ки на зарплату выросли больше чем на 20%. Но каким бы до­рогостоящим ни был прогресс, он приносил выгоду, пусть и нематериальную. Стоило уровню жизни подняться — и вол­нения 1848 года моментально улеглись. Как сказал один про­мышленник из Стаффордшира, «только дайте им приличную работу, и разговоры о политике прекратятся сию же минуту».

С подобным развитием событий приходилось смирить­ся даже Марксу и Энгельсу. «Английский пролетариат фак­тически все более и более обуржуазивается, — досадовал Эн^4 гельс в письме к другу, — так что эта самая буржуазная из всех наций хочет, по-видимому, довести дело в конце концов до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат рядом с буржуазией»1.

Вывод налицо: Маркс начал приветствовать грядущее крушение слишком рано. Конечно, его преданные почитате­ли утешали себя тем, что «неизбежное» останется неизбеж­ным и неблагоприятное развитие событий на протяжении нескольких десятков лет не способно изменить направление марша истории. А вот наблюдателям-немарксисгам великий викторианский подъем говорил совсем о другом. Перспекти­вы нашего мира позволяли заглядывать в будущее с надеждой, и зловещие предсказания оригиналов вроде Маркса в этой обстановке казались бредом недовольного всем радикала. В итоге сконструированная Марксом интеллектуальная бом­ба разорвалась почти беззвучно; вместо шквала возражений он наткнулся на непреодолимую стену молчания.

Случилась необычная вещь: экономика перестала быть постоянно разрастающимся набором взглядов на мир — и фи­лософа, и биржевого игрока, и революционера, — теперь ее целью уже не было освещение того пути, что избирает обще­ство. Теперь она стала уделом ученых; и если ранние экономи-

1 Мапс, Works, vol. XL, p. 344.

216

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

сты стремились осветить весь мир маяками своих открытий, то этим было довольно одного, но яркого луча.

На то была своя причина. Как мы уже видели, паруса эко­номики в викторианской Англии надувал ветер прогресса и оптимизма, давший о себе знать в конце XIX века. В воздухе висело ощущение постоянного улучшения, и вполне понятно, что поводов для обеспокоенных расспросов о цели путеше­ствия становилось все меньше. Именно в этой обстановке и родилась целая плеяда просветителей — тех людей, кто изучал строение системы вплоть до последнего винтика, но не отпу­скал комментариев о ее нынешнем состоянии или грядущей судьбе. На первые роли в экономической науке вышли ученые. Их вклад в ее развитие очень важен, но язык не поворачивается назвать его жизненно важным. Ибо такие люди, как Альфред Маршалл, Стэнли Джевонс, Джон Бейтс Кларк, а также со­трудники процветавших вокруг них факультетов считали, что волки в экономическом мире уже перевелись, а значит, отпала необходимость обсуждать вопросы жизни и смерти. Отныне мир населяли очень приятные, пусть и воображаемые овцы.

Самое точное схематическое изображение этих овечек можно найти в небольшом томике под названием «Матема­тическая психология», увидевшем свет в 1881 году, всего за два года до смерти Маркса. Его автор — странный, чуравший­ся людей профессор Фрэнсис Исидро Эджуорт, племянник той самой Марии Эджуорт, что когда-то играла в шарады с Рикардо, — был хоть и не самым выдающимся мыслителем, но типичным представителем этой породы людей.

Без всяких сомнений, Эджуорт был талантливым уче­ным. Когда на итоговых испытаниях в Оксфорде ему был задан особенно заковыристый вопрос, он поинтересовал­ся у экзаменаторов, «стоит ли ему отвечать коротко или обстоятельно»1, а затем говорил на протяжении получаса, щедро сдабривая свою речь греческими фразами.

1 Keynes, Essays, p. 273.

217

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Эджуорт был увлечен экономикой не потому, что та помогала объяснить, обвинить либо оправдать наш мир или открывала новые перспективы, мрачные или светлые. Этот чудак восхищался тем, что экономика имела дело с количе­ствами, ну а все, что касалось количеств, можно изложить на языке математики! Процесс перевода требовал абстраги­рования от находившегося в состоянии постоянного напря­жении мира ранних экономистов, но взамен он предлагал мир настолько точный и аккуратный, что потеря не казалась не­восполнимой.

Прежде чем отразить реальность в зеркале математики, мир надо было упростить. Все упрощения Эджуорта своди­лись к одной предпосылке: каждый человек — это машина по получению удовольствия. Впервые эта концепция была использована в начале XIX века Иеремией Бентамом под привлекательным названием «арифметики счастья»: челове­чество рассматривалось как совокупность живых калькуля­торов, безошибочно выявлявших выгоды и потери. Каждый устраивал свою жизнь так, чтобы максимизировать удоволь­ствие, вычисляемое его счетной машиной. К этой весьма об­щей философии Эджуорт присовокупил математическую точность — и получил на выходе лучший из всех возможных миров.

Подобные взгляды разделяло множество людей, но Эд­жуорт кажется чуть ли не самым необычным из всех. Сам он отличался от машины удовольствий настолько, насколько это вообще возможно. Крайне застенчивый, он постоянно по­кидал людскую компанию ради общения с самим собой; он тяготился бременем материального мира и, в отличие от мно­гих, не извлекал никакой дополнительной прибыли из своей собственности. Стены его комнат были голыми, за книгами он отправлялся в публичную библиотеку; у него не имелось ни столовых приборов, ни канцелярских принадлежностей, ни даже марок. По-видимому, наибольшее удовлетворение

218

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

он получал, занимаясь построением своей замечательной во­ображаемой экономической Ксанаду1.

Совершенно не важно, какими мотивами он руковод­ствовался, — предпосылки Эджуорта принесли прекрасные интеллектуальные плоды. Ведь если определить экономику как изучение соперничества человеческих счетных машин за кусочек общественного счастья, то можно показать — с не­опровержимостью, свойственной дифференциальному ис­числению, — что в мире совершенной конкуренции каждая машина удовольствий достигнет наивысшего счастья, кото­рое общество в состоянии создать.

Иными словами, если наш мир до сих пор не являлся лучшим из всех возможных миров, он не растерял шансов таковым стать. Увы, он мало походил на игру по правилам со­вершенной конкуренции. Несмотря на очевидные выгоды, связанные с преследованием собственных эгоистических це­лей, люди обладали прискорбной привычкой объединяться в группы. Так, профсоюзы находились в прямом конфликте с принципом «каждый сам за себя», а несомненные неравен­ства в распределении богатства и власти не позволяли назвать стартовые позиции одинаковыми для всех.

Ничего страшного, сказал Эджуорт. Природа позаботи­лась и об этом. Даже если в краткосрочном периоде профсо­юзы выгадают за счет объединения усилий, легко увидеть, что в более длительной перспективе они обречены на поражение. По сути, они лишь круги на воде, периодические колебания в идеальной конструкции. И тот факт, что хорошая родослов­ная и богатство влияют на исход экономической игры, можно тоже объяснить в терминах математической психологии. Все индивиды суть машины для получения удовольствия, так стоит ли удивляться, что одни машины просто-напросто лучшер$У'

Название К с. а н а д у происходит от имени райского места, описанного в поэме Сэмюэля Тейлора Колриджа «Кубла Хан». (Прим. перев.)

219

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

гих? Мужчины больше женщин расположены к ведению бух­галтерии, да и присущий «аристократии умений и таланта» особый вкус к маленьким радостям жизни заметно отличает ее от рабочих с их неуклюжими механизмами получения удо­вольствия. Таким образом, человеческая арифметика вполне могла работать нам на благо; с ее помощью было несложно объяснить существовавшие различия по полу и положению в обществе.

Надо сказать, что математическая психология не про­сто подвела разумные основания под догматы консерватизма. Сам Эджуорт искренне верил, что его алгебраические иссле­дования человеческой деятельности принесут вполне ощути­мые результаты и в приложении к реальному миру. В его кни­гах можно было найти такие выражения:

d2y ldn\2(d2n\ dn dn I d2n \ dx2 \dx) \dy2j dx d (dxdy/

«Было бы нелепо опираться на подобные абстрактные размышления, — писал он, — когда дело касается вопросов практической политики. Когда же мы обращаемся к малень­ким ручейкам чувств и потаенным источникам мотивов нашей деятельности, а только они и лежат в основе всех поступков, их использование видится вполне уместным»1.

Ничего себе, «маленькие ручейки чувств»! Интересно, что бы подумал Адам Смит, узнай он о превращении своих де­ловитых торговцев, жадных ремесленников и постоянно раз­множающихся рабочих в разные классы тонких инструментов получения удовольствий? Генри Сиджвик, современник Эд-жуорта и ученик Дж. С. Милля, возмущенно утверждал, будто ест свой ужин не в силу сложных подсчетов, а просто потому, что ему хочется есть. Все возражения были тщетны; модели

1 F. Y. Edgeworth, Mathematical Psychics (1881) (New York: Augustus

Kelley, 1961), p. 128.

220

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

математической психологии элегантны и привлекательны, да к тому же лишены людских недостатков и николько не зама­раны соображениями по поводу людских склонностей и кон­фликтов в обществе. Неудивительно, что успех пришел к ним практически моментально.

Эджуорт был не единственным, кто попытался очистить политическую экономию от человеческого фактора. Целая школа математической экономики расцвела еще при жизни Маркса. Немецкий экономист фон Тюнен предложил фор­мулу, которая, как он утверждал, позволяла в точности опре­делить честное вознаграждение за труд:

V Їa.b

Самому фон Тюнену1 она нравилась настолько, что он распорядился выгравировать ее на своем надгробном кам­не; что о ней думали рабочие, доподлинно неизвестно. Во Франции знаменитый экономист Леон Вальрас показал, что с помощью математического аппарата можно найти цены, приравнивающие спрос к предложению на каждом рынке; да, для этого понадобится уравнение для каждого товара, а так­же умение решить систему из сотен тысяч, а то и миллионов уравнений. Но эти трудности не имеют значения — довольно и того, что существует теоретическая возможность решения. Профессор Манчестерского университета Стэнли Джевонс опубликовал трактат по политической экономии, где борьба за существование уступила место «исчислению удовлетво­рения и боли». «Моя экономическая теория... по своему ха­рактеру является теорией математической», — признавался Джевонс2. Словно подтверждая свои слова, он предпочел не

  1. См.: J. A. Schumpeter, History of Economic Analysis (New York: Oxford University Press, 1954), p. 467.

  2. W. Stanley Jevons, The Theory of Political Economy (London: Macmillan, 1879), p. vii, 3.

221

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

уделять внимания тем аспектам экономической жизни, что не встраивались в его строгую схему. Что еще более приме­чательно, он планировал написать (хотя и не дожил до этого) книгу под названием «Принципы экономики»: отныне поли­тическая экономия стала называться экономикой и перекоче­вала со страниц трактатов в учебники.

Очень многое из этого — но не все — было глупостью. В конце концов, экономика и правда изучает действия сово­купностей людей, а совокупности эти, как и группы атомов, подчиняются законам статистики и теории вероятностей. Поэтому, обратившись к изучению концепции равнове­сия -— состояния, к которому рынок тяготеет под влиянием столкновения огромного количества максимизирующих свою полезность индивидов, — профессорам экономики уда­лось пролить свет на многие процессы, идущие в обществе. Уравнения Вальраса и до сих пор используются при описании свойств находящейся в покое системы.

Но вот в чем вопрос: является ли состояние «покоя» ре­альным, фундаментальным свойством общества? Ранние эко­номисты, от Смита до Милля и, разумеется, Маркса, считали, что стремление к росту заложено в самой природе общес­тва. На пути этого роста могли встать непредвиденные барье­ры, система могла выдохнуться, рост мог обернуться падени­ем — так или иначе, главная движущая сила экономического мира была неотделима от политической и психологической склонности к росту.

За повышенным вниманием к вопросам равновесия скрывалось пренебрежение к этой базовой, если не сказать самой интересной концепции во всей экономике. Ни с того ни с сего капитализм стал восприниматься как застывший, не имеющий истории тип организации производства, а не ди­намичная конструкция, раздираемая внутренними склоками. Движущая сила всей системы, вызывавшая такое восхищение предыдущих исследователей, теперь была забыта, заброшена, просто-напросто проигнорирована. Новый взгляд на вещи

222

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

проливал свет на многие аспекты капитализма, но никак не на его историческую миссию.

Словно возражая безжизненному миру уравнений, пышным цветом зацвело экономическое подполье. Это странное сборище еретиков и эксцентриков, чьи идеи не за­служивали всеобщего уважения, существовало во все времена. Одним из таких людей был неугомонный Бернард Мандевиль, потрясший восемнадцатое столетие остроумной демонстра­цией того, что порок добродетелен, а добродетель — по­рочна. Мандевиль всего лишь заметил, что работу беднякам давала расточительность погрязших в грехе богачей, а вовсе не прижимистость добродетельного скряги. Поэтому, про­должал он, безнравственность отдельных людей может уве­личивать благосостояние общества, в то время как честность может ложиться на это общество тяжким бременем. Замыс­ловатые аргументы, наполнявшие страницы его «Басни о пчелах», оказались восемнадцатому столетию не по зубам; на суде присяжных, состоявшемся в Миддлсексе в 1723 году, эта книга была признана нарушением общественного порядка, а ее автор впоследствии раскритикован всеми, кому не лень, включая Адама Смита.

Чудаки и шарлатаны былых эпох своей незавидной судь­бой были во многом обязаны осуждению со стороны при­знанных мыслителей вроде Смита и Рикардо. Теперь же чис­ло сторонников подполья росло на глазах. Причина очень проста: желавшим вести дискуссии обо всех особенностях человеческой натуры просто не хватало места в официаль­ном мире экономики. К тому же унылая атмосфера викто­рианской корректности не давала свободно дышать тем, чья оценка состояния общества рождала сомнения нравствен­ного толка или указывала на необходимость радикальных преобразований.

Таким образом, у подполья открылось второе дыхание. Там оказался Маркс, ведь его доктрина была малоприятной.

223

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Мальтуса туда же привели абсурдная с точки зрения арифме­тики идея «общего перепроизводства» вкупе с его сомнения­ми насчет пользы сбережений, шедшими вразрез с виктори­анским восхищением экономностью. Об утопистах нечего и говорить — все, о чем они писали, было сущим вздором, а никак не экономикой. Наконец, там нашли пристанище все те, чьи доктрины никак не встраивались в возведенный в тиши учебных аудиторий прекрасный мир, который, по убеждению его создателей, существовал и за их стенами.

Справедливости ради стоит добавить, что в подполье шла куда более интересная жизнь, чем на спокойной поверхно­сти. Интереснейшие личности здесь были в изобилии, здесь же расцветали причудливые и запутанные идеи. Вот, к приме­ру, человек, чьи экономические достижения чуть не оказались забыты. Этого эксцентричного француза зовут Фредерик Бастиа1, и жизни ему было отпущено с 1801 года по 1850-й. За столь непродолжительный срок и уж совсем короткую — шесть лет — литературную карьеру ему удалось блестяще использовать едва ли не самое действенное экономическое оружие: насмешку. Вы только взгляните на этот безумный мир, говорит Бастиа. Какие огромные усилия предпринимает он, чтобы прорыть под горой туннель между двумя странами. И что же происходит потом? Вложив столько усилий в упро­щение экономического обмена, он выставляет по обе сторо­ны горы таможни, делающие перемещение товаров макси­мально неудобным!

Что касается борьбы с абсурдом, тут Бастиа обладал на­стоящим талантом. Его небольшая книжка «Экономические софизмы» — это, пожалуй, самая удачная сатира в истории эко­номики. Вот один пример. Когда французское законодательное собрание обсуждало строительство железной дороги Париж -

1 Подробнее о жизни Ф. Бастиа см.: Charles Gide and Charles Rist,

A History of Economic Doctrines (London: George A. Harrap, 1915); International Encyclopedia of Social Sciences, 1968; Encyclopaedia Britannica, llthed., 1910.

224

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

Мадрид, некто Симьо предложил разорвать ее в районе Бордо. Аргумент был следующим: такой разрыв, несомненно, приведет к обогащению бордоских грузчиков, рассыльных, хозяев посто­ялых дворов, барочников и прочих, а процветание Бордо озна­чает процветание Франции. Бастиа с удовольствием воспользо­вался представившейся возможностью. Все это так, написал он, но зачем останавливаться на Бордо?

Но если Бордо должен воспользоваться этим переры -вон железной дороги и если эта выгода его совпадает с общин интересон, то Ангулен, Пуатье, Тур, Орлеан, еще более все промежуточные пункты — Руффек, Ша -тельро и пр. должны также требовать для себя пере­рывов, и притон во иня общего интереса, во иня ин­тереса национального труда, потону что чен более увеличатся эти перерывы, тен более унножатся слу­чаи сохранения товаров в складах, уплаты кониссион -ных денег, перегрузок на всех пунктах железнодорож­ной линии. Следуя такой систене, придешь к нысли о постройке такой железной дороги, которая состояла бы из целого ряда последовательных перерывов, т.е. такой железной дороги, которая в действительности не существовала бы1.

Остроумие Бастиа не осталось незамеченным в эконо­мическом мире, но его частная жизнь была поистине удру­чающей. Он родился в Байонне, рано осиротел и, что самое печальное, подхватил туберкулез. Отучившись в университе­те, он решил было заняться бизнесом, но вскоре обнаружил, что его голова совершенно для этого не приспособлена. По­пытка занятия сельским хозяйством закончилась не лучше: сразу вспоминается исполненный благих намерений граф у

1 Bastiat, Economic Sophisms (New York: G. p. Putnam, 1922),

p. 101-102. (Русский перевод цитируется по изданию: Бает и а Ф. Экономические гармонии. Избранное. М.: 2007.)

225

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Толстого: чем сильнее он вмешивался в управление родовым поместьем, тем хуже шли дела. В мечтах Бастиа видел себя ге­роем, но у его военных свершений есть отчетливый привкус донкихотства1: когда в 1830 году Бурбонов изгнали из Фран­ции, Бастиа собрал шесть сотен молодых людей и повел их на штурм цитадели роялистов — победа должна была быть достигнута любой ценой. Но и тут его ждала неудача: обо­роняющиеся быстро спустили флаг и пригласили всех внутрь разделить с ними праздничное пиршество.

Он был словно обречен на вечное разочарование. Но у медали оказалась и другая сторона. Вынужденное безделье заставило Бастиа обратиться к экономике, он начал изучать и обсуждать злободневные сюжеты. Сосед по деревне уго­ворил его перенести свои мысли на бумагу, в результате чего Бастиа написал статью о свободе торговли и отправил в один из парижских журналов. Ее напечатали, и на следующее утро скромный провинциальный ученый проснулся знаменитым.

Он перебрался в Париж. Некто де Молинари писал: «У него не было времени прибегнуть к услугам парижских шляпных мастеров или портных; с длиннющими волосами, в крошечной шляпе, мешковатом сюртуке и с фамильным зон­тиком в руках он вполне мог сойти за честного крестьянина, что впервые прибыл в город, чтобы поглазеть на столицу»2.

Как бы то ни было, перо этого деревенского эрудита кусалось, и довольно больно. Каждый день он просматривал газеты, на страницах которых французские депутаты и мини­стры выступали с эгоистичными и откровенно корыстными предложениями, а затем писал ответ, да такой, что весь Париж сотрясался от хохота. К примеру, после того как в 1840 году палата депутатов ввела более высокие пошлины на все ино­странные товары во благо французской экономики, Бастиа разродился истинным шедевром экономической сатиры:

  1. См.: Bastiat, Oeuvres Completes, p. 26,27.

  2. Gide, Rist, op. cit., p. 329 n.

226

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

ПРОШЕНИЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ САЛЬНЫХ И СТЕАРИНОВЫХ СВЕЧЕЙ, ЛАМП, ПОДСВЕЧНИ­КОВ, РЕФЛЕКТОРОВ, ЩИПЦОВ, ГАСИЛЬНИКОВ И ПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ САЛА, МАСЛА, МЕДИ, КАМЕ-ДИ,АЛКОГОЛЯИВООБЩЕ ВСЕГО, ЧТОКАСАЕТСЯ ОСВЕЩЕНИЯ

Членам палаты депутатов Милостивые государи!

...Мы страдаем от разрушительной конкуренции со стороны иностранного соперника, который в деле производства света очевидно поставлен в несрав­ненно более благоприятные условия, чем мы, и наво­дняет светом наш национальный рынок по ценам, баснословно низким... Этот соперник не что иное, как солнце.

Мы покорнейше просим вас издать закон, который предписал бы запереть все окна, стеклянные крыши, ставни, затворы, створы, форточки - словом, за­ткнуть все отверстия, дыры, щели и трещины, через которые солнечный свет обыкновенно проникает в дома... Прежде всего, если вы преградите, насколько возможно, доступ естественному свету, если вы та­ким образом создадите потребность в искусствен­ном освещении, то какая только промышленность во Франции не получит тогда благотворного поощре­ния?

Если будет потребляться больше сала, то потре­буется больше быков и баранов... Если будет потре­бляться больше масла, то расширится культура мака, олив и полевой репы... Наши бесплодные мест -ности покроются смолистыми деревьями.

227

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

...Выбирайте то или другое, но будьте последова­тельны, потому что если вы отвергнете, как это обыкновенно делается у вас, каменный уголь, желе­зо, пшеницу, иностранные ткани соответственно тому, насколько цена их приближается к нулю, то как же непоследовательно будет с вашей стороны до -пускать свет солнца, цена которого в течение целого дня равна нулю1.

Мир не видел более прочувствованной защиты свободной торговли, и ничего, что защита эта была довольно фантастиче­ской. Бастиа не удовлетворялся лишь протестами против про­текционистских тарифов: этого человека искренне смешили любые проявления экономической глупости. Когда в 1848 го­ду социалисты начали проповедовать свои идеи о спасении мира, апеллируя скорее к чувствам, нежели к разуму, Бастиа ис­пользовал то же оружие, что и в противостоянии с прошлым режимом. «Государство, — писал он, — это громадная фикция, посредством которой все стараются жить за счет всех»2.

Но его излюбленной мишенью, самым ненавистным «софизмом» было поощрение жадности отдельных людей посредством протекционистских тарифов, якобы служивших «благу народа». Как же ему нравилось разоблачать внешне благовидные рассуждения с призывом к установлению тор­говых барьеров под маской либеральной экономики! Стоило министерству выступить с предложением поднять импорт­ную пошлину на ткань ради «защиты» французского рабоче­го, Бастиа ответил великолепным парадоксом.

Издайте закон, в котором было бы сказано: «Никто не может пользоваться другими брусьями и бревна-

  1. Gide, Rist, op. cit., p. 60-65.

  2. Bastiat, Selected Essays in Political Economy (Princeton, N.J.: Van Nostrand, 1964),p. 111.

228

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

ми, как только нарубленными тупыми топорами». Вот что произойдет тогда. Если теперь мы делаем 100 ударов топором, то будем делать их 300. То, что мы делаем в час времени, потребует 3 часов. Какое мо -гущественное поощрение для труда! Ученики, подма­стерья и хозяева не в состоянии будут удовлетворить всем заказам. Нас забросают заказами, а следова­тельно, увеличится и наша заработная плата. Кому понадобимся крыша, должен будет подчиниться на­шим требованиям точно так же, как теперь всякий желающий приобрести сукно принужден подчинять -ся Вашим требованиям*.

Несмотря на едкую, проницательную иронию, его воз­ражения редко приносили практические плоды. Однажды он отправился в Англию на встречу с лидерами движения за сво­бодную торговлю и по возвращении на родину основал по­добную ассоциацию в Париже. Она просуществовала лишь восемнадцать месяцев — талант организатора в Бастиа так никогда и не проснулся.

Но настал 1848 год — и Бастиа был избран в Националь­ное собрание. Теперь опасность виделась ему уже совсем в другом: уделявшие излишнее внимание недостаткам системы люди вполне могли выбрать социализм. Он приступил к на­писанию книги «Экономические гармонии», в которой по­пытался показать, что видимая беспорядочность мира — по­верхностное явление, на деле же рынок использует энергию тысяч эгоистичных экономических агентов на благо обще­ства. Увы, его здоровье находилось в ужасном состоянии. Он едва мог дышать, а лицо вследствие болезни сделалось мертвенно-бледным. Переехав в Пизу, он из газетузнал о соб­ственной кончине и прочитал много вымученных сожалений

1 Bastiat, Selected Essays, p. 135.

229

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

по поводу смерти «великого экономиста» и «прославленно­го автора». Вот что он писал другу: «Слава Богу, я еще не умер. Уверяю тебя, я испущу дух без страданий и почти с радостью, если буду уверен, что оставляю любящим меня друзьям не му­чительные сожаления, а приятные, нежные и, может быть, немного печальные воспоминания»1. Он всеми силами пы­тался завершить книгу прежде, чем наступит его собственный конец. Но было уже поздно. Он умер в 1850 году; священник утверждал, что на смертном одре он еле различимо шептал: «Истина, истина...»2

Бастиа не был экономистом первого ряда. Будучи край­не консервативным, он не пользовался большим уважением у консерваторов. Сдается, он занимался в основном борьбой с самонадеянностью своих современников, но за его насмеш­ками и остроумием скрывается очень важный вопрос: имеет ли смысл система как таковая? Существуют ли ситуации, ког­да сталкиваются частные и общественные интересы? Можно ли доверять бездушному механизму личной заинтересован­ности, если на каждом шагу ему препятствует куда менее без­душный политический механизм?

Обитатели экономического Элизиума не давали пря­мого ответа на эти вопросы. Официальная экономика не уделяла достаточного внимания парадоксам шутов от науки. Вместо этого она преспокойно устремлялась вперед, к даль­нейшему развитию количественных методов анализа погони за удовольствием; поднятые Бастиа вопросы повисли в возду­хе. Что и говорить, инструментов математической психоло­гии не хватало, чтобы разрешить проблему несуществующей железной дороги и тупых топоров. Стэнли Джевонс, наряду с Эджуортом бывший одним из главных сторонников превра­щения экономики в «науку», признавался: «Стоит речи зайти

  1. Bastiat, Oeuvres Completes, p. 205,206.

  2. Ibid., p.xxxii.

230

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

0 политике, как на меня опускается туман»1. К сожалению, в
этом он был не одинок.

Между тем подполье продолжало развиваться. В 1879 го­ду его ряды пополнил невозмутимый и чрезвычайно уверен­ный в себе бородатый американец. Он заявил, что «полити­ческая экономия... в том виде, в котором она преподносится сегодня, выглядит жалко и безнадежно. Это произошло, по­скольку она была унижена и закована в кандалы, ее истины пе­ревраны, ее гармонии проигнорированы, рот зажат, а протест против зла представлен как поощрение несправедливости»2. Автор еретических строк и тут не успокоился. Он не только обвинял экономику в неспособности найти лежавшее у нее перед глазами решение проблемы бедности, но уверял, что его лекарство позволит оформиться целому новому миру: «Нет слов, способных это описать! Придет Золотой век, чье насту­пление воспевали в своих стихах поэты и предвещали могу­чие провидцы!.. Вот она, высшая точка христианства — город Бога со стенами из яшмы и вратами из чистого жемчуга! »3

Новоприбывшего звали Генри Джордж4. Неудивитель­но, что он пожаловал в подполье: его ранняя карьера вряд ли могла понравиться строгим хранителям: истинных доктрин. Кем только не был он за свою жизнь: путешественником и золотоискателем, моряком и композитором, репортером, го­сударственным служащим и даже лектором. Его образование было неполным: в тринадцать лет Джордж оставил школу и пошел юнгой на 586-тонный корабль «Хинду», направляв­шийся в Австралию и Калькутту. Пока его сверстники учили латынь, он успел купить ручную обезьянку и увидеть, как че­ловек срывается с мачты. Джордж стал худощавым, впечатли -

  1. См.: Mitchell, op. cit., vol. II, p. 30.

  2. Complete Works of Henry George (National Single Tax League, 1900), vol. I, p. 557.

  3. Ibid., p. 549.

  4. См.: Life of Henry George // ibid., vols. IX, X.

231

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

тельным и независимым юношей с сильнейшей страстью к путешествиям. Вернувшись из странствий, он немного пора­ботал в типографии в своей родной Филадельфии, а в девят­надцать лет снова отправился в море, на сей раз в Калифор­нию — молодого человека манило золото.

Перед отъездом он нарисовал автопортрет:

Влюбчивость высокая

Плодовитость умеренная

Навязчивость высокая

Способность обживать место высокая

Способность к концентрации низкая

И так далее: с оценкой «полная» напротив способности к содержанию себя, «низкая» напротив жадности, с «высо­кой» самооценкой и «низкой» способностью радоваться. По некоторым показателям прикидка оказалась довольно вер­ной, неясно только, почему осторожность оказалась «высо­кой»: по приезде в Сан-Франциско в 1858 году он сошел на берег, хотя подписывал годовой контракт, и поехал навстре­чу Виктории — и золоту. Он нашел золото, но оно оказалось пиритом, и Джордж решил, что его настоящее призвание — море. Вместо этого, впрочем — о «способности к концен­трации» тут говорить не приходится, — он стал наборщиком в сан-францисской типографии, затем весовщиком на мель­нице и наконец, как говорил сам Джордж, «бродягой». Вто­рое путешествие на золотые прииски было не прибыльнее первого, и в Сан-Франциско он вернулся нищим.

Там он встретил Энни Фокс — и они вместе сбежа­ли. Она — невинная девушка семнадцати лет, он — молодой красавец с пышными усами, как у Буффало Билла1, и бород-

Буффало Б илл (наст, имя Вильям Фредерик Коди; 1846-1917) — американский военный, охотник на бизонов; устраивал шоу, вос­создающие картины из быта индейцев и ковбоев. (Прим. перев.)

232

ГЛАВА 6. Викторианский мири эконом ическое подполье

кой клином. Доверившаяся своему избраннику миссис Фокс прихватила с собой внушительных размеров тюк; к вящему сожалению юного путешественника, внутри лежали не фа­мильные драгоценности, а «Домашняя библиотека поэзии» и другие книги.

Следующие несколько лет они прожили в крайней бед­ности. Иногда Джорджу перепадала случайная работа в типо­графии, но крайне редко, да и оплачивалась она скудно. Когда Энни родила второго ребенка, Джордж записал:

Я шел по улице и решил, что попрошу денег у перво­го человека у который, судя по внешнему виду, мне их даст. Я остановил одного незнакомого джентльмена и сказал, что мне необходимо найти 5 долларов. Он по -интересовался о причинах моей просьбы, и я ответил, что моя жена рожает, а мне не на что купить ей еды. Он дал денег. Я пребывал в таком отчаянии, что в слу­чае отказа мог бы убить его1.

Наконец, в возрасте двадцати шести лет он начал пи­сать. Ему удалось получить место в наборном цехе местной «Тайме», и Джордж отправил свою статью наверх, главному редактору Ноа Бруксу. Тот решил, что мальчишка передрал ее у кого-то, но в течение несколько дней в остальных газетах не вышло ничего подобного, и статья была напечатана, а ре­дактор отправился вниз на поиски Джорджа. Он обнаружил худого, невысокого молодого человека, с трудом дотягиваю­щегося до своей наборной кассы. Джордж стал репортером.

Через несколько лет он оставил «Тайме» ради журнала «Пост», принимавшего активное участие в общественной жизни. Темы статей Джорджа стали куда менее рутинными: он писал о китайских кули и договорах между ними, о том, как железные дороги захватывают земли, и о махинациях местных

1 Complete Works of Henry George, vol. IX, p. 149.

233

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

трестов. Он написал длинное письмо жившему во Франции Джону Стюарту Миллю и был удостоен благосклонного от­вета. Отвлекаясь от политических баталий, он находил время для расследований в лучших традициях журналистики. Так, усилиями Джорджа «Пост» вытащил на свет историю о капи­тане и его помощнике, доведших команду корабля «Восход» до того, что двое матросов выпрыгнули за борт, где и нашли свою смерть. Виновные понесли наказание.

Когда издание продали, Джордж заполучил должность инспектора газовых счетчиков, бывшую абсолютной синеку­рой. Ему вовсе не хотелось вести праздную жизнь; он начал изучать работы великих экономистов, и это по-настоящему увлекало его. По правде сказать, он уже был своего рода мест­ной знаменитостью. Ему требовалось время — чтобы читать, писать и выступать перед рабочими с лекциями, посвященны­ми идеям великого Милля.

Когда университет Калифорнии стал подыскивать чело­века на недавно открытую кафедру политической экономии, Джордж казался серьезным претендентом. Было лишь одно препятствие: кандидат должен был прочитать профессорам и студентам лекцию, и Джорджу хватило ума порассуждать о том, что «именем политической экономии постоянно подав­ляются все попытки рабочего класса увеличить заработную плату»1. И, словно шок был недостаточно сильным, он доба­вил: «Для изучения политической экономии вам не понадо­бятся специальные знания, подробные исследования и доро­гостоящие лаборатории. Думайте самостоятельно — и вам не будут нужны ни учебники, ни учителя».

Его академическая карьера закончилась, так и не успев начаться. Другой кандидат оказался более подходящим, и Джордж вернулся к своим занятиям экономикой и журна­листике. Он рассказывал: внезапно «посреди белого дня на улице меня поразила мысль, видение, зов — величайте как

1 Ibid., р. 277-278.

234

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

хотите... Именно это подвигло меня к написанию «Прогрес­са и бедности», э"то держало меня на плаву, когда я был готов сдаться. Поздно ночью, когда, сидя в одиночестве, я закончил последнюю страницу, я упал на колени и рыдал как дитя»1.

Несложно догадаться, что эта книга была написана под диктовку сердца, и на ее страницах соседствовали горечь и надежда. Разумеется, преобладание эмоций над профессио­нальной рассудительностью не было ее сильной стороной. Но каков контраст с унылыми трактатами того времени! Неу­дивительно, что стражи чистой экономики не воспринимали мысль, изложенную в следующей форме:

Возьмите... любого расчетливого предпринимате­ля, что не знает никаких теорий, но умеет делать деньги. Скажите ему: «Вот стоит маленькая дере­вушка, через десять лет она превратится в огромный город - через десять лет железная дорога займет место кареты, электрический свет придет на смену свече. Город будет изобиловать станками и прочими улучшениями, многократно увеличивающими эффек­тивность труда. Будет ли через десять лет выше ставка процента?» И он ответит вам: «Нет!» -«Вырастет ли оплата труда рядовых рабочих?..» Он скажет: «Нет, оплата труда рядовых рабочих не повысится...» - «Что же вырастет?» - «Вырастет лишь рента, доход с земли. Так что заполучите кусок земли и держитесь за него».

И если вы воспользуетесь его советом, то больше от вас ничего не потребуется. Вы можете присесть и закурить свою трубку, можете развалиться, словно неаполитанские бродяги или мексиканские леперос, подняться на воздушном шаре или провалиться в нору — что бы вы ни делали, через десять лет, не по-

1 Ibid.,p.311-312.

235

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

шевелив для этого пальцем и не произведя каких-либо общественно полезных действий, вы будете бога­тым! Скорее всего у в новом городе у вас будет гиикар -ный особняк, но где-то на его улицах обязательно обнаружится и дом призрения1.

Приводить бурлящий эмоциями аргумент целиком не стоит — его смысловая часть отражена в приведенном пас­саже. Генри Джорджа приводит в ярость один вид людей, чьи доходы, зачастую поражающие воображение, обязаны своим происхождением не услугам, которые эти люди оказали об­ществу, а исключительно тому факту, что им посчастливилось обладать удачно расположенной землей.

Конечно, Рикардо дошел до этого намного раньше, но он лишь предположил, что в бурно развивающихся обществах присутствует тенденция к обогащению землевладельцев за счет капиталистов. Для Генри Джорджа с этого все только начинается. Высокие рентные платежи не только лишают капиталиста причитавшейся ему прибыли, но и тяжелой но­шей ложатся на плечи рабочего класса. Он также выяснил — и это было самое страшное, — что именно они приводят к тем «пароксизмам» промышленности, как называл их он сам, что время от времени потрясают общество до самого основания.

Надо сказать, что аргументы вполне можно было изло­жить более убедительно. Прежде всего, Джордж опирался на тот факт, что, раз рента изначально является своего рода вы­могательством, то и полученный землевладельцами, в отличие от предпринимателей или простых рабочих, доход получен нечестно. Что касается кризисов, тот тут Джордж был уверен: существование ренты неминуемо ведет к спекуляциям землей (такое на самом деле происходило на западе США), а значит, и к обвалу рынка, способного утянуть за собой все остальные рынки.

1 Complete Works of Henry George, vol. I, p. 291,292.

236

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

Разоблачив истинные причины бедности и преграды на пути прогресса, Джордж без труда выписал больной эконо­мике рецепт: внушительный налог. Речь шла о налоге на зем­лю, который поглотит всю ренту. Как только из тела общества будет удалена опухоль, настанет Золотой век. Единый налог не только позволит избавиться от всех остальных налогов, но и за счет уничтожения ренты «увеличит оплату труда и доход от капитала, искоренит нищету, приведет к выгодному тру­доустройству всякого, кто этого захочет; он даст волю чело­веческой мощи, оздоровит правительства и продвинет нашу цивилизацию до невиданных высот»1. По-другому и не ска­жешь: налог будет настоящей панацеей.

Этот тезис не так уж и просто оценить. Он в извест­ной степени наивен, а отождествление рентыс грехом мог­ло прийти в голову только мессианской личности вроде Джорджа. Точно так же указать на спекуляции с землей как на главную причину экономических спадов значило непро­порционально раздуть отдельный аспект экономического роста. Да, эти спекуляции могут иметь дурные последствия, но глубокие кризисы случались и в тех странах, где цены на землю никак нельзя было назвать высокими.

Здесь можно не задерживаться, а вот на централь­ном аргументе Джорджа стоит остановиться поподробнее. Пусть его механистический диагноз является искусствен­ным и ошибочным, зато в основе критики системы лежат со­ображения нравственности, а от них отмахнуться сложнее. Почему, спрашивает Джордж, рента вообще должна суще­ствовать? Почему человек должен получать доход исключи­тельно в силу обладания куском земли, не принося никакой пользы обществу? Прибыли промышленника можно интер­претировать как вознаграждение за его дальновидность и находчивость, но в чем дальновидность того, чьему прадеду принадлежало пастбище, впоследствии, по тем или иным

1 Ibid, р. 188.

237

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

причинам, ставшее площадкой для строительства небо­скреба?

Вопрос кажется почти риторическим, но не стоит от­рекаться от института ренты, как следует все не обдумав. На самом деле землевладельцы не единственные, кто получает от общества выгоды, не прилагая для этого никаких усилий. Акционер бурно развивающейся компании, рабочий, чья производительность растет за счет технического прогрес­са, потребитель, чей доход увеличивается с увеличением бо­гатства народа, — все они выигрывают от роста общества в целом. Не заработанные средства, получаемые удачно устро­ившимся землевладельцем, в той или иной форме поступают и каждому из нас. Проблема заключается не только в ренте, но и в любом незаработанном доходе как таковом. Вне всяких сомнений, проблема эта важна, но подходить к ее решению лишь со стороны собственности на землю по меньшей мере непродуктивно.

К тому же ситуация с земельной рентой не так катастро­фична, как кажется Генри Джорджу. Скромный, но стабильный поток рентных платежей идет фермерам, владельцам домов, скромным гражданам. Даже когда мы говорим об операциях с недвижимостью в крупных городах, по природе своей свя­занных с высокой монополизацией рентных доходов, в дело вмешивается вечно меняющийся, подвижный рынок. Ренты не застывают на месте, как это было во времена феодализма: зем­ля постоянно покупается и продается, ее цена определяется и пересматривается — и платежи переходят из рук в руки. Доста­точно заметить, что доля рентных платежей сократилась с 6% национального дохода СШАв 1929 году до 2% сегодня.

Не имеет никакого значения, был ли выдвинутый Джор­джем тезис цельным, являлось ли оправданным лежавшее в его основе нравственное порицание. Как бы то ни было, книгу ждал потрясающий прием. «Прогресс и бедность» стала бестселлером, а Генри Джордж в одночасье прославил­ся на всю страну. По мнению книжного обозревателя сан-

238

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

францисского «Аргонавта», ««Прогресс и бедность» — это главная книга за пятьдесят лет»1, а нью-йоркская «Тайме» на­писала, что «равной ей по силе не было со времен появления на свет «Богатства народов» Адама Смита». Даже издания вроде «Экземинера» и «Кроникл», объявившие книгу «са­мым разрушительным экономическим трактатом за многие годы», лишь добавляли ей славы.

Джордж отправился в Англию и вернулся из лекцион­ного тура уже звездой мировой величины. Он выставил свою кандидатуру на выборах мэра Нью-Йорка и обошел Теодора Рузвельта, лишь немного уступив кандидату от демократиче­ской партии.

Теперь единый налог был его религией. Основав клу­бы «Труда и Земли», он читал их восторженным членам лек­ции — как в США, так и в Великобритании. Один друг по­интересовался у него: «Означает ли это войну? Есть ли еще надежда отобрать землю у ее собственников, не прибегая к войне, или люди слишком трусливы?» — «Я не думаю, — от­вечал Джордж, — что нам потребуется хоть один выстрел из мушкета. Но если это будет необходимо, мы объявим войну. За всю историю ни у кого не было для этого более священно­го повода. Ни у кого!»

«Этот крайне кроткий и любезный человек, — писал его приятель Джеймс Рассел Тейлор, — съеживался при звуке случайного выстрела, но был готов пойти войной на весь мир, если его учение не будет признано верным. Ему была присуща. храбрость... которая возводит одного-единственного челове­ка в ранг большинства».

Что и говорить, верхние слои общества восприняли эту доктрину в штыки. Католический священник, оказывавший Джорджу поддержку на выборах мэра, был временно отлучен от церкви, а сам Папа римский посвятил энциклику земель-

1 См.: C.A.Barker, Henry George (New York: Oxford University Press,

1955).

239

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ному вопросу. Впрочем, посланный Джорджем изящно напе­чатанный и переплетенный ответ был оставлен без внимания. «Я не буду оскорблять чувства читателей обсуждением пред­ложения, так глубоко погрязшего в бесчестье», — писал веду­щий американский профессиональный экономист, генерал Фрэнсис А. Уокер1. Официальная экономика была шокиро­вана его книгой или относилась к ней с легким презрением, но спорить тут было не о чем: автор произвел на аудиторию желаемый эффект. «Прогресс и бедность» продалась боль­шим тиражом, чем любая из опубликованных в Америке до этого книг по экономике, а Джордж стал популярным персо­нажем бесед в английских домах. Ко всему прочему, многие из его идей, пусть и в разбавленной форме, были взяты на воо­ружение людьми вроде Вудро Вильсона, Джона Дьюи, Луиса Брандейса2. Преданных сторонников дела Генри Джорджа несложно найти и сегодня.

В 1897 году он — старый, больной, но до сих пор неис­товый — позволил вторично втянуть себя в выборы мэра, прекрасно зная, что для его слабеющего сердца это может оказаться непосильной нагрузкой. Так и случилось: Джор­джа называли «мародером», «противником прав других лю-дей» и «апостолом анархии и разрушения»; прямо накануне голосования он скончался. Проститься с Джорджем пришли тысячи людей. Он был религиозным человеком — будем на­деяться, что душа его отправилась прямиком в рай. Что же до репутации, то ей уже было уготовано место в экономи­ческом подполье, где Генри Джордж и существует по сей день — полумессия, полусумасшедший, подвергавший со-

  1. См.: Stephen В. Cord, Henry George: Dreamer or Realist? (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1965), p. 39.

  2. Джон Д ью и (1859-1952) — американский философ, психолог и педагог, один из ведущих представителей прагматизма; Луис Брандейс (1856-1941) — американский юрист,судья Верховно­го суда США. (Прим. перев.)

240

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

мнению нравственность существующих экономических ин­ститутов.

Подполье меж тем не стояло на месте, и в нем проис­ходили вещи поважнее протестов против земельной ренты и пророчеств относительно Города Бога, что будет возведен благодаря единому налогу. Англия, континент и даже Аме­рика были охвачены новым веянием, суть которого лучше всего отражалась во фразах вроде этой: «Судьба уготовила англосаксонской нации ведущую роль в истории мировой цивилизации»1. Подобные настроения существовали и за пределами Англии; так, стоило пересечь Ла-Манш, как Вик­тор Гюго встречал вас словами: «Человечество нуждается во Франции», а апологет российского абсолютизма Констан­тин Победоносцев открыто заявлял, что отмежевание России от угасающего Запада позволит ей стать владычицей Востока. Немецкий кайзер был убежден, что Бог на стороне его наро­да, а главным проповедником подобных идей в Новом Свете стал Теодор Рузвельт.

Началась эпоха империализма, и картографы спешно меняли цвета, обозначавшие принадлежность затерянных уголков земли той или иной державе. С 1870 по 1898 год Бри­танская империя присоединила к себе около 4 миллионов квадратных миль земли и 88 миллионов человек, Франции досталась такая же территория с 40 миллионами душ, Герма­ния захватила миллион квадратных миль с проживавшими на них 16 миллионами, Бельгия выросла на 900 тысяч миль и на 30 миллионов человек. В этом соревновании принимала уча­стие даже Португалия, увеличившая свою территорию на 800 тысяч квадратных миль, а население — на 9 миллионов.

Короче говоря, за каких-то три поколения мир изменил­ся до неузнаваемости. Крайне важно и то, что в это же время

J. A. Hobson, Imperialism, 2nd ed. (Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1965), p. 160.

9 - 7392 Хайлбронер

241

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

произошел заметный сдвиг в том, как западные страны вос­принимали эти перемены. Возможно, стоит напомнить, что Адам Смит с прискорбием взирал на попытки купцов брать на себя роль королей и призывал дать независимость амери­канским колониям. Презрение Смита к колониализму раз­деляли многие; так, Джеймс Милль — отец Джона Стюарта Милля — называл колонии «громадных размеров местом для отдыха богачей»1, а в 1852 году сам Дизраэли заявил, что «эти несчастные колонии лишь жернова на нашей шее».

Но теперь все изменилось. Многие замечали, что Брита­ния обзавелась империей в приступе рассеянности, но стоило империализму набрать обороты, как рассеянность уступила место предельной собранности. Витавшие в воздухе мысли лучше всех выразил лорд Роузбери, когда он назвал Британ­скую империю «крупнейшим в истории мира светским пред­приятием, несущим добро». А Марк Твен, присутствовавший на пышных торжествах по случаю юбилея королевы Викто­рии, где с гордостью демонстрировались английские колони­альные достижения, записал: «О, да, именно об англичанах писалось в Библии: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Большинство людей смотрели на гонку империй одо­брительно. В Англии ее певцом стал Киплинг, а общее отно­шение выражала популярная в те годы песенка:

Не хотим воевать, но если станем, Кораблей, моряков и денег — достанем!

Одобрение другого рода последовало со стороны тех, кто соглашался с сэром Чарльзом Кростуэйтом. Он утверж­дал, что истинная подоплека отношений Британии с Сиамом заключалась в вопросе, «кто получит право торговли с его на­селением и каким образом мы сможем выжать из них макси-

1 См.: Hobson, Imperialism, p. 51.

242

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

мум, дабы открыть новые рынки для наших товаров и создать рабочие места для тех, кто сегодня у нас есть в изобилии, — на­ших мальчиков».

Разумеется, строительство империи приносило нема­лые выгоды самим строителям. Потогонные производства за рубежом были одной из важных причин улучшения по­ложения английского рабочего класса, так обрадовавшего кризисный комитет. Колонии породили пролетариат сре­ди пролетариата. Неудивительно, что империалистическая политика пользовалась поддержкой широких слоев населе­ния.

Официальная экономика все это время держалась одной стороны, хладнокровно наблюдая за разрастанием империй и лишь изредка рассуждая о возможном влиянии новых приоб­ретений на торговлю. Стоит ли говорить, что именно засев­шие в подполье критики обратили внимание на новое исто­рическое явление? А как же иначе: пристально всматриваясь в борьбу за мировое господство, они заметили нечто прин­ципиально отличающееся от захватывающих политических баталий и прихотей сильных мира сего.

Направление движения капитализма изменялось, боль­ше того — фундаментальные изменения происходили и с ка­питализмом как таковым. Наконец, их взору открылось самое страшное: в новом процессе неумного обогащения была за­ложена весьма важная тенденция. Расширение границ пред­вещало войну.

Безумец, впервые выдвинувший это обвинение, обла­дал хорошими манерами и, по его собственным словам, был продуктом «среднего слоя средних классов одного средних размеров городка в центральных графствах Англии»1. Джон Аткинсон Гобсон обладал крайне болезненным видом, по-

1 J .A. Hobson, Confessions of Economic Heretic (London: George Allen

&Unwin,1938),p.l5.

243

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

стоянно беспокоился о своем здоровье, а вдобавок ко всему страдал от дефекта речи, из-за которого не мог толком читать лекции. Он родился в 1858 году и с раннихлет готовился к ака­демической карьере в Оксфорде. Все дошедшие до нас детали его биографии (а их не так уж и много — этот стеснительный и скромный человек успешно избежал попадания в справоч­ники «Кто есть кто») убедительно говорят о том, что юноша был создан для уединенного существования в престижном частном учебном заведении.

В дело вмешались два обстоятельства. Гобсон начал чи­тать работы британского критика и эссеиста Джона Рёскина. Последний высмеивал одержимость буржуазной викториан­ской Англии деньгами и возвещал: «Богатство — это жизнь!» У Рёскина Гобсон перенял представление об экономике как науке о людях, а не бездушных кусках материи и тут же оста­вил оттачивание ортодоксальных доктрин и начал рассуждать

0 добродетелях мира, где добровольные ассоциации рабочих
будут ценить человеческую личность куда выше, чем грубые
охотники за зарплатой и прибылью. Гобсон настаивал, что
его схема «была так же неопровержима, как построения Ев­
клида».

Этот искатель Утопии вполне мог завоевать всеобщее уважение, ведь англичане любят эксцентриков. Но в мире экономики он стал изгоем, и виной тому было его инакомыс­лие и презрение к традиционным добродетелям. Как-то раз он оказался в компании Альберта Меммери — оригинального мыслителя,успешного предпринимателя и бесстрашного аль­пиниста в одном лице (судьбауготовила ему гибель на склоне горы Нанга Парбат в 1895 году). «Не стоит и говорить, — пи­сал Гобсон, — что наше общение не касалось земных вещей. Помимо всего прочего, этот человек был покорителем высот интеллектуальных...»1 Меммери пространно рассуждало при-

1 Ibid., р. 30.

244

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

чинах тех периодических перепадов в торговле, что так до­саждали предпринимателям уже в первой половине XVIII ве­ка, и пришел к определенному выводу. По словам Гобсона, «представители профессуры посчитали его доводы не более осмысленными, чем попытки доказать, что Земля плоская»1. А дело было в том, что, словно прислушиваясь к Мальтусу, Меммери считал главной причиной спадов излишние сбере­жения, иными словами — хроническую неспособность си­стемы обеспечить достаточную покупательную способность, чтобы ее хватило на приобретение всех произведенных в эко­номике товаров.

Сначала Гобсон был настроен критично, но затем убе­дился в правоте друга. Вдвоем они написали «Физиологию промышленности», на страницах которой изложили свое еретическое суждение: сбережения являют собой прямую угрозу для процветания. Для официального мира это было уже чересчур. Разве все великие экономисты, начиная с Ада­ма Смита, не учили нас, что сбережения — лишь одна сторона золотой монеты накопления? Обвинять сбережения в созда­нии безработицы было не просто нелепо, Гобсон и Меммери атаковали один из столпов общественного порядка — рас­четливость. Экономический мир был потрясен; Лондонский университет счел возможным обойтись без лекций мистера Гобсона, а одно благотворительное общество отозвало при­глашение выступить там с речью.

Казалось бы, проблемами империализма тут и не пах­нет. Но созревание идей — крайне непредсказуемый про­цесс. Опала побудила Гобсона перейти к социальной кри­тике. Новоиспеченный критик обратил свое внимание на главную политическую проблему того времени — Африку.

Прелюдия к событиями в Америке была насколько сложной, настолько и волнующей. Голландские поселен­цы сформировали независимые штаты в Трансваале еще в

1 Ibid., р. 62.

245

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

1836-м — это были дружные общины «издевавшихся над неграми набожных» фермеров. Какой бы обширной, сол­нечной и веселой ни была облюбованная ими земля, она таила в себе куда большие богатства, чем те, что лежали на поверхности. В 1869 году там обнаружили бриллианты, в 1885-м — золото. Уже через несколько лет на смену тиши деревенского поселения пришла суета охваченной спеку­лятивной лихорадкой толпы. На горизонте замаячил Сесил Роде1 с его проектами железных дорог и фабрик; в присту­пе безрассудства он дал добро на вторжение в Трансвааль, и этого было достаточно для находившихся в постоянном нервном напряжении англичан и голландцев. Началась Англо-бурская война.

К этому моменту Гобсон был уже в Африке. Этот «сми­реннейший из всех созданий Господа», как он сам себя на­зывал, побывал в Кейптауне и Йоханнесбурге, разговаривал с Крюгером и Сметсом2 и даже ужинал с самим Родсом нака­нуне нападения на Трансвааль. Тот был сложным, если не ска­зать совсем непредсказуемым человеком. Вот что он заявил в беседе с одним журналистом за два года до начала африкан­ских событий:

Вчера я бродил по лондонскому Ист - Энду и наткнул -ся на собрание безработных. Вслушиваясь в их от -чаянные речи, я различал лишь одно слово: «хлеб», «хлеб», «хлеб». По дороге домой я призадумался над увиденным... Уже давно я вынашиваю решение всех

  1. Сесил Джон Роде (1853-1902) — британский политик и финан­сист, активный сторонник колонизации. Колонизатор названной в его честь Родезии (сегодня — Замбия и Зимбабве). (Прим. перев.)

  2. СтефанусЙоханесПаулус Крюгер (1825-1904) — президентбур­ской республики Трансвааль в 1883-1902 гг.; Ян Кристиан Смете (1870-1950) — британский колониальный деятель, военачальник и мыслитель, в 1919-1924 и 1939-1948 гг. — президент Южно-Африканского Союза (нынешняя ЮАР). (Прим. перев.)

246

ГЛАВА б. Викторианский мир и экономическое подполье

проблем нашего обгцества; если быть точным, то для избавления 40 миллионов обитателей Соединенного Королевства от неминуемой гражданской войны мы, политические деятели колоний, должны приобре­тать новые земли, что примут излишки населения и предоставят рынки для тех продуктов, которые эти люди производят на фабриках и в рудниках. Как я всегда говорил, империя существует лишь до тех пор, пока она в состоянии себя прокормить*.

Мы не знаем доподлинно, делился ли он подобными планами с Гобсоном; скорее всего, да. Большого значения это не имеет. То, что предстало взору Гобсона в Африке, порази­тельно точно соответствовало той экономической ереси, за которую были осуждены он и Меммери, — теории перенако­пления.

Он возвратился в Англию, где писал статьи о джингоиз­ме2 и войне в Африке, а в 1902 году представил на всеобщий суд книгу, где в его заметки об Африке удивительным образом вплетались еретические взгляды.

Эта книга называлась «Империализм», и ее разруши­тельную силу трудно переоценить и сейчас. Никто еще не обрушивался с такой яростью на систему, краеугольным кам­нем которой была прибыль. Маркс утверждал, что в худшем для нее случае система кончит самоуничтожением, Гобсон же предположил, что она может привести к гибели всего мира. Он воспринимал империализм как безжалостную и непре­кращающуюся попытку капитализма вырваться за собствен­ные рамки; попытка эта требовала завоеваний финансового

  1. R. Palme Dutt, Britain's Crisis of Empire (New York: International Publishers, 1950), p. 22.

  2. Джингоизм (от англ. Jingo — кличка английских шовини­стов) — термин для обозначения крайне шовинистических воз­зрений; вошел в употребление в Великобритании в конце 70-х гг. XIX в. (Прим. перев.)

247

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

характера, а значит, существенно повышала риск войны. По­добного осуждения капитализма с позиций нравственности мир еще не видел.

В чем же была суть выдвинутых Гобсоном обвинений? В своей отвлеченности и неотвратимости предсказанного ис­хода рассуждения Гобсона были вполне близки марксистским (хотя сам Гобсон не симпатизировал ни марксистам, ни их це­лям). Так, он говорил о неразрешимых внутренних противо­речиях капитализма, которые неизбежно ведут его к превра­щению в империализм — не в силу стремления к завоеваниям, но лишь ради собственного экономического выживания.

Раздиравшей капитализм изнутри проблемой было неравномерное распределение богатства, и нельзя сказать, что до этого ей уделяли достаточно внимания. Тот факт, что функционирование основанной на погоне за прибылью си­стемы зачастую приводило к неравенству, долгое время был поводом для нравственного порицания, но именно Гобсон первым обратил внимание на его экономические послед­ствия.

И они того стоили. Неравенство в распределении дохо­дов приводило к парадоксальной ситуации, когда ни бедные, ни богатые не могли потреблять достаточное количество благ. Бедные ощущали нехватку вследствие скудности своих доходов, в то время как богачам всего не хватало именно по­тому, что их огромные состояния было не на что потратить! Иными словами, продолжал Гобсон, чтобы избежать затова­ривания, экономика должна потреблять все, что она произ­водит: любой товар обязан найти своего покупателя. Но если необеспеченные люди не могут позволить себе ничего, кроме самых необходимых вещей, кто же возьмет на себя все осталь­ное? Правильно, богачи. Чистая правда, что у них хватит на это денег, чего им недостает — так это чисто физической воз­можности потребить такую массу продукции. Ведь облада­телю миллиона долларов в соответствии с-этой логикой по-

248

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

треблять придется в тысячу раз больше, чем тому, у кого есть лишь тысяча.

Таким образом, богатые люди невольно начали сбере­гать именно в силу экономического неравенства. Да, мно­гие из них и так собирались это сделать, но дело было в том, что они не были в состоянии найти иного применения своим деньгам — огромные доходы было просто-напросто невоз­можно потратить.

И именно в этих сбережениях и находился источник на­ших бед. Чтобы предотвратить страдания, связанные с недо­статком покупательной способности экономики, было необ­ходимо заставить эти вынужденные сбережения высших слоев общества работать, приносить пользу. Вопрос лишь в том, как это лучше всего сделать. В соответствии с классически­ми взглядами, средства следовало вложить в новые фабрики, новые производства — так, чтобы восхождение к более высо­ким уровням производительности и выпуска продолжалось. Под этим советом подписались бы величайшие экономисты, включая Смита, Рикардо и Милля. Гобсон же увидел, что не все так просто. Действительно, если большинство людей и так не справлялись с массой товаров, заполнявших рынок, ввиду скромности своих доходов, то какой разумный капиталист будет вкладывать деньги в машины, сулящие еще больше това­ров и без того переполненному рынку? Какой смысл в инве­стировании, например, в очередную обувную фабрику, когда желающих купить ботинки не хватает, чтобы приобрести уже выпущенные? Как выйти из этой непростой ситуации?

Ответ Гобсона был дьявольски прост. Существовал лишь один способ использовать накопления обеспеченных людей, не подвергая местный рынок угрозе затопления товарами: инвестировать деньги за рубеж.

Именно это и послужило толчком к развитию империа­лизма. Империализм, писал Гобсон, «есть попытка хозяев промышленности расширить канал, по которому текут к ним сверхприбыли, заставив зарубежные рынки и инвестиции в

249

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

другие земли поглотить те товары и капиталы, что они не в со­стоянии использовать дома»'.

Итог выходит весьма плачевный. Не стоит и говорить, что перекачивание излишнего богатства за рубеж не являет­ся привилегией конкретного государства. В этом смысле все страны мира сидят в одной лодке. Как следствие — начина­ется бескомпромиссная борьба за раздел мира, когда каждая нация старается захватить для своих инвесторов самые бога­тые и многообещающие рынки. Таким образом Африка пре­вращается в огромный рынок (и источник дешевого сырья) и лакомый кусок для капиталистов из Англии, Германии, Ита­лии и Бельгии; Азия же становится жирным куском пирога, который не прочь проглотить японцы, русские и голландцы. Усилия английской промышленности сосредотачиваются на Индии, а Китай становится своего рода «Индией» для Япо­нии.

Неизбежное следствие империалистической полити­ки — война, и приближают ее не отчаянные вылазки храбре­цов, не те или иные трагические события, но грязная кон­куренция капиталистических стран за прилавки для своей продукции. Трудно вообразить более неприглядный повод для кровопролития.

Что и говорить, эта теория борьбы и жестокости не сни­скала одобрения представителей официальной экономики. Говорили, что в голове у Гобсона «экономика безнадежно спутана с другими вещами». Ну а постольку, поскольку те самые «другие вещи» с трудом вписывались в картину мира, построенного на погоне за счастьем, более «правильные» экономисты относились к теории империализма лишь как к проявлению плохого воспитания ее автора. Да и как еще от­носиться к человеку, чьи экономические изыскания шли враз­рез с такими незыблемыми ценностями нашего общества, как милосердие и расчетливость?

1 Hobson, Imperialism, p. 85.

250

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

Доктрину подчеркнуто обходили стороной те, кто мог бы подвергнуть ее осмысленному, пусть и немного критиче­скому рассмотрению, но она тут же пришлась по душе другим обитателям подполья — марксистам. В конце концов, автор­ство не принадлежит Гобсону в полной мере; до него на эту тему рассуждал немецкий экономист по фамилии Родбертус1, а также пламенная немецкая революционерка Роза Люксем­бург. И все же его анализ выглядел более всеохватным и отли­чался глубиной, так что он был инкорпорирован в марксист­скую доктрину не кем иным, как ведущим теоретиком этой группы — российским эмигрантом Владимиром Ильичом Ульяновым, также известным как Ленин.

Крещение марксистским огнем не могло не сказаться на самой теории. Гобсона интересовали причины, по которым капиталистические страны бросились осваивать колонии после продолжительного периода безразличия к ним. Его теория империализма не была догматом и тем более точным предсказанием абсолютно неизбежной войны. Скорее автор надеялся, что соперники-империалисты рано или поздно договорятся между собой и заживут мирно, следуя формуле «живи и дай жить другим».

Стоило ей примерить марксистское одеяние, как тео­рия мгновенно стала более зловещей, а ее последствия — не­отвратимыми. Империализм не просто стал одним из важ­нейших кирпичей в экономическом здании марксизма, но и претерпел существенные изменения. Теория расширялась и углублялась до тех пор, пока не смогла дать ответы на все во­просы, вставшие на поздних стадиях капитализма. Ответы эти были очень страшными.

Империализм, будучи высшей стадией развития капитализма, значительно увеличивает произво­дительные силы мировой экономики, лепит весь мир

1 КарлИоганн Родбертус-Ягецов (1805-1875). (Прим. перев.)

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

по своему образу и подобию и вовлекает все колонии, народы и расы в сферу эксплуатации финансового капитализма. В то же самое время концентрация капитала приводит к распространению разло­жения и дегенерации... Выдавливая из миллионов рабочих и крестьян колониальных земель огром­ные сверхприбыли, империализм прибавляет их к своему несметному состоянию. В процессе этого империализм готовит почву для паразитического, разлагающегося строя рантье, а также создает целую прослойку паразитов, которые живут тем, что стригут купоны. Империалистическая эпо­ха, завершающая процесс создания материальных предпосылок социализма (концентрация средств производства, социализация труда в гигантских масштабах, усиление организаций рабочих), в то же самое время усугубляет разногласия между «Ве­ликим державами» и провоцирует войны, итогом которых будет падение всей мировой экономики. Империализм - это разрушающийся, умирающий капитализм. Это последняя стадия капиталисти­ческого развития, это заря мировой социалистиче­ской революции^.

Автор этого текста — не кто иной, как Бухарин, по­вод для написания — конгресс Третьего интернационала в 1928 году. Если не обращать внимания на детали, в этих сло­вах отчетливо слышится голос Ленина. Что куда печальнее, именно ленинские концепции разрушающего и разрушае­мого капитализма, внутренне порочного и хищного по от­ношению к внешнему миру, использовались Советским Со-

1 The Communist International, 7979-7943, ed. Jane Degrad (London:

Oxford University Press, 1960), p. 480-481.

252

ГЛАВА 6. Викторианский мири эконом ическое подполье

юзом для объяснения мира, в котором мы жили вплоть до его развала.

Нет никакого сомнения, что империализм абсолютно реален. Любой человек, знакомый с историей конца XIX — начала XX века, едва ли не знает, что череда неразрешимых противоречий и войн была спровоцирована именно разграб­лениями, территориальными расширениями и агрессивным колониализмом. И хотя сейчас уже немодно рассматривать Первую мировую войну как «исключительно» империалист­ский конфликт, совершенно очевидно, что соперничество империй сделало очень много для ее приближения.

Завоевания и колонизация начались еще в эпоху египет­ских фараонов. Как убедительно показали советские вторже­ния в Венгрию, Чехословакию и Афганистан, они будут про­должаться, даже если агрессию нельзя объяснить амбициями капиталистов. Экономическую теорию империализма инте­ресует вот что: изменяются ли причины, толкающие страны к завоеваниям, во времени? Отличается ли в этом смысле се­годняшняя ситуация от той, что существовала полвека назад, и стоит ли ждать перемен в будущем? Желание королевской династии расширить свое могущество понять нетрудно. Им­периализм предлагает нам задуматься о том, не приведут ли к тем же результатам безличные силы рыночной экономики.

Апологеты колониальной системыуверяли,чтотакое не­возможно. В 1868 году сам Бисмарк писал: «Веете преимуще­ства, о которых говорили раньше, оказались по большей части иллюзорными. Англия уже сворачивает свою колониальную политику, поскольку находит ее слишком дорогостоящей»1. Другие защитники системы вторили знаменитому немцу. Они отмечали, что колонии «давали недостаточно»; что ве­ликие страны занимались колонизацией не по доброй воле, но лишь выполняли свою миссию распространения цивили-

1 Dutt, op. cit., р. 18.

253

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

зации во все уголки нашей планеты; что колонии оставались в большем выигрыше, чем метрополии, и так далее.

Они сильно заблуждались. Да, отдельные колонии и правда не приносили выгоды — в 1865 году парламентский комитет даже рекомендовал Британии покинуть все свои за­морские владения за исключением территорий на западном берегу Африки на том основании, что они были неприбыль­ными предприятиями. Пусть все колонии не приносили при­были, некоторые из них были баснословно богатыми. Так, в лучшее время чайные плантации на Цейлоне позволяли владельцу капитала уже через год возвращать себе половину вложенных средств. Точно так же, хотя вовсе не все отрасли промышленности выигрывали от наличия зарубежных рын­ков, несколько очень важных отраслей вряд ли могли бы без них существовать — классическим примером тому являет­ся зависимость английской хлопковой промышленности от Индии. Для всей Англии в целом инвестиции за рубеж были очень и очень выгодным вложением сбережений: между 1870 и 1914 годами около половины всех английских накоплений отправились за рубеж, а поток выплат и процентного дохода от этих вложений составлял десятую часть английского на­ционального дохода1.

Конечно, с чисто экономическими мотивами смеши­вались многие другие, и общий экономический эффект им­периализма был вовсе не так очевиден, как казалось Джону Аткинсону Гобсону. И все же было оченьтрудно найти исклю­чительно неэкономическое объяснение внезапного натиска Европы на африканские и азиатские земли. Так, огромные плантации на Яве и Суматре стали очень важной площадкой для голландского капитала. Если мы говорим о Малайе, то нель­зя не вспомнить об английских компаниях, которым тамош-

1 См.: Halevy, Imperialism and the Rise of Labour, p. 13-14; Eric

Hobsbawm, Industry and Empire (New York: Pantheon, 1968), p. 125.

254

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

нее дешевое, но вместе с тем жизненно важное сырье позво­лило создать поистине международную монополию. Что же касается Ближнего Востока, то он манил нефтью и стратеги­ческим контролем над судоходством в Суэцком канале. «Чего не хватает нашим компаниям... и чем дальше, тем больше, так это рынков», — говорил один французский министр в 1885 го­ду. А в 1926-м тогда еще президент немецкого Рейхсбанка Яльмар Шахт объявил: «Борьба за сырье играет в мировой политике роль еще более важную, чем до войны. В этой си­туации единственное решение для Германии — это захват все новых колоний». Конкретные мотивы менялись от страны к стране, но везде общим знаменателем была именно экономи­ческая выгода.

Должны ли мы считать, что империализм и правда явля­ется неотъемлемой составной частью капитализма? Ответить на этот вопрос не так просто. С самого ее рождения капита­листической системе была свойственна тяга к росту и расши­рению, а главной движущей силой системы было стремление к накоплению все больших объемов капитала. Поэтому уже с самого начала капиталистические предприятия засматрива­лись на заморские земли, видя в них как новые рынки, так и ис­точники недорогого сырья. Что не менее важно, правитель­ства капиталистических стран, как правило, поддерживали своих частных предпринимателей в зарубежных инициативах и защищали их.

Об этих слагаемых империализма нет нужды спорить. Но сегодня мы рассматриваем процесс капиталистического роста совсем под другим углом, нежели Гобсон или Ленин. По всей видимости, капитализм движется не потому, что нам некуда девать наши сбережения и мы вкладываем их за рубеж. Скорее дело здесь в необыкновенной способности капитализма вы­теснять все иные способы организации производства и проч­но обосновываться даже в самой некапиталистической среде. Наверное, в ориентации на новые технологии, в эффективно-

255

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

сти, в динамичности капиталистической системы есть что-то, делающее разрастание самой системы «неизбежным».

Империализм сегодня рассматривается нами лишь как часть интернационализации капитала — процесса, кото­рый начался еще до окончательного формирования капита­лизма и не завершился по сей день. Необходимо, впрочем, различать разные стадии интернационализации. Тот импери­ализм, что приблизил начало Первой мировой войны, состоял не только в переносе капиталистического способа производ­ства в Азию, Африку и Южную Америку. К этому стоит при­бавить откровенное вмешательство в политическую жизнь других государств, ужасающую эксплуатацию, применение военной силы и повсеместное безразличие к нуждам бедных стран. Британские вложения в Индию на рубеже веков, к при­меру, тем и отличаются, что они состоялись в основном из-за желания англичан, а вовсе не в интересах самой Индии. В слу­чае с Бельгийским Конго или Голландской Индией «в основ­ном» можно смело поменять на «исключительно».

Следы подобного старомодного империализма легко обнаружить и сегодня, пусть его внешние проявления и стали другими. Вторая мировая война положила конец колониаль­ным отношениям, в рамках которых экономические державы прошлых лет расширяли свое влияние. На месте слабых коло­ниальных владений образовались независимые государства. Хотя многие из этих стран были (и до сих пор остаются) сла­быми и нищими, их новый статус стал надежной защитой от привычного в первой половине века бесцеремонного втор­жения европейских стран в их внутренние дела.

С Соединенными Штатами Америки история немного иная. И после войны эта страна применяла силу ко многим менее развитым государствам — среди них Куба, Вьетнам, Ни­карагуа и Ирак, — так что сегодня США заслуженно носит не самый завидный титул главной империалистической державы современности. Но мотивы этих вторжений заметно изме­нились с тех пор, как морские пехотинцы отправлялись в ба-

256

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

нановые республики, а канонерки достигали берегов Китая. Америка боролась не за свою собственность, но за свою идео­логию. Как и англичане во времена Французской революции, правительство Америки вплоть до крушения Советского Союза считало, что ему угрожает огромная революционная сила — сила коммунизма в масштабах всего мира, и главными кандидатами на присоединение к армии коммунистов счита­лись именно слабые и нестабильные южноамериканские го­сударства. Естественно, на все проявления социализма в этих странах мы реагировали так, как если бы это были первые шаги на пути к установлению очередного коммунистическо­го режима, и всемерно поддерживали старые правительства, таким образом борясь с коммунизмом.

Время покажет, к чему приведет такая агрессивная по­литика защиты собственных интересов. Возможно, Соеди­ненным Штатам удастся обеспечить капитализму спокойную жизнь, подавляя возникающие в менее развитых странах со­циалистические правительства посредством экономическо­го или силового воздействия. А может быть, все это вызовет обиды и разочарование самих американцев. Как бы то ни было, империализм подобного сорта имеет куда больше от­ношения к защите огромного королевства от внешнего влия­ния (а эта проблема известна еще со времен древних Китая и Рима), чем к прямой поддержке интересов отечественных предпринимателей, лежавшей в основе империализма века девятнадцатого. Эта форма мирового доминирования явля­ется определенно политической, а не экономической.

В то же время у нового империализма есть и отчетливо экономический аспект. Речь идет о взрывном росте количе­ства гигантских корпораций, которые в основном и пере­правляют капитал за рубеж.

Примеров таких компаний очень много, взять хотя бы «Coca-Cola», «IBM», «Microsoft», «Royal Dutch Shell»; зна­чительную часть своей продукции они производят на заво-

257

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

дах и фабриках, расположенных в самых разных странах. Та­кая международная компания бурит нефтяные скважины на Ближнем Востоке или в Африке, очищает нефть в Европе или Америке и продает в Японии. Точно так же она может добы­вать руду в Австралии, перерабатывать ее в Японии и отправ­лять готовые балки в Америку.

Процесс интернационализации капитала обязан этим корпорациям двумя вещами. Во-первых, они здорово изме­нили географию потоков капитала. Как мы видели, во време­на классического империализма задачей капиталистической экспансии во многом был доступ к сырью или рынкам базо­вой продукции, вроде текстиля. Межнациональные компа­нии оставили эти товары ради высокотехнологичной про­дукции, в производстве которой они являются признанными мировыми лидерами, вроде компьютеров и лекарственных препаратов. За этим последовал серьезнейший сдвиг в рас­пределении капитала между зарубежными странами. Если в 1897 году плантации, железные дороги и рудники привлека­ли около половины всего американского капитала, то сего­дня почти все средства уходят в другие секторы. Так, основ­ная масса капитала потекла в промышленное производство, и три четверти международных инвестиций уходят в Евро­пу, Канаду и другие развитые страны. Мало того, большая часть французских, японских и немецких инвестиций идет в страны-экономические лидеры (включая США), минуя те уголки планеты, что еще недавно были колониями.

Второй особенностью набиравших силу корпораций была их удивительная способность сочетать высокие техно­логии с неквалифицированной, мало обученной рабочей силой. Многокомпонентные устройства, составляющие фун­дамент современной экономики, зачастую производятся в Гонконгах, Южных Кореях и Таиландах нашего мира на чрез­вычайно сложных машинах, у которых стоят мужчины и жен­щины, еще недавно работавшие на рисовых полях. С точки зрения империализма, сделать вывод из такого положения

258

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

вещей не просто. С одной стороны, именно возможность переносить производство в те части мира, что еще недавно занимались сельским хозяйством, привела к постепенному распространению капиталистических институтов по все­му миру. Как во времена описанной в первой главе великой экономической революции докапиталистическая среда по­родила средства производства, так и новая экономическая ре­волюция продвигает рыночную экономику в те регионы, что еще недавно выполняли пассивную роль в функционирова­нии мировой экономики. Следуя такой логике, нельзя не при­знать современный империализм исключительно полезным для развития капитализма в странах мира.

В то же время новый империализм усилил уровень кон­куренции внутри самой системы на ее родине — в развитых экономиках. Это произошло не только в силу взаимного про­никновения прежде ограниченных масштабами страны рын­ков, но и потому, что теперь расположенные в бедных странах производственные мощности межнациональных корпора­ций способны заваливать развитые экономики дешевыми товарами. Тем же американцам не надо объяснять, что теле­визоры гонконгской или тайваньской сборки или автомо­били, сделанные в Южной Корее или собранные в Мексике, способны продаваться по более низкой цене, чем продукция Калифорнии или Мидуэста.

Пока рано говорить обо всех последствиях этой интер­национализации и ужесточения конкуренции или финансо­вых политических кризисов, потрясших, что не так и удиви­тельно, почти всех так называемых азиатских «тигров». Одно можно сказать с уверенностью: мы приближаемся к глобаль­ной экономике, в которой новые, охватывающие весь мир предприятия косо поглядывают на старые границы государств и прерогативы последних. Забавно, что в заключение нашего разговора об империализме нам ничего не остается, как заме­тить, что движение, изначально связанное со смягчением дав­ления на капитал, привело лишь к усилению этого давления.

259

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

В 1940 году Гобсон скончался. Крайне осторожный не­кролог на страницах «Тайме» отметил как способность по­койного экономиста к предвидению, так и его полную без­вестность.

В этом журналисты были правы абсолютно. Самый зна­менитый экономист Викторианской эпохи являл собой чуть ли не полную противоположность Гобсону. Если тот, будучи отвержен ортодоксами, предпочитал интуицию и ударялся в крайности, то Альфред Маршалл был предельно основатель­ным, правильным и «официальным». И тем более уместно завершить наше путешествие по потаенным уголкам под­полья возвращением на поверхность викторианского мира. Да, гревшиеся в лучах солнца экономисты не видели тревож­ных знаков, открывавшихся более отчаянным исследовате­лям, но им удалось то, что у еретиков не вышло: они обучили свой — и даже наш — мир «экономике».

Достаточно мельком взглянуть на портрет Альфреда Маршалла, чтобы опознать в нем настоящего учителя: белые усы, тонкие белые волосы, добрые, яркие глаза — одним сло­вом, типичный профессорский облик. Когда в 1924 году он умер, величайшие экономисты Англии отдавали дань его па­мяти; это незабываемое описание викторианского профес­сора принадлежит перу Чарльза Фэя:1

Лигу сказал, что мне стоит навестить Маршалла по поводу темы для диссертации. Однажды вечером, когда начинало смеркаться, я отправился в Бэллиол -Крофт. «Заходите, заходите», - произнес он, поя­вившись из темного прохода, и я проследовал за ним наверх. «Есть лиу вас хоть какие-нибудь идеи?» — спросил он. Я сказал, что идей у меня нет. «Ну что ж, тогда слушайте», — предложил он и с этими словами

1 См.: Memorials of Alfred Marshall, ed. A. C. Pigou (London:

Macmillan, 1925),p.74,75.

260

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

извлек откуда-то маленькую записную книжку чер­ного цвета. Он стал зачитывать вслух список тем, предварительно попросив меня поднять руку, когда он дойдет до интересующего меня предмета. Замет­но нервничая, я попробовал сделать это после первой же темы, но Маршалл не обратил внимания и про­должил читать. Где-то посередине второй страни­цы ему встретился «Недавний финансовый кризис в Германии». Проведя незадолго до того лето в Грейфс-вальде, я просигнализировал о своем согласии. «Нет, вам это совсем не подходит», - отвечал он. Я умолк минут на пять и издал неопределенный звук при слове «Аргентина». Сделал я это по одной простой причи­не - два моих дяди в какой-то момент работали там. «Вам приходилось быть там самому?» — спросил он. Я ответил отрицательно, и процесс возобновился. Вскоре Маршалл остановился и поинтересовался, на -шел ли я то, что мне по душе. Я начал отвечать, что не знаю, но он прервал меня. «Это не получается ни у кого, — начал говорить он, — но таков мой метод. И все же чем бы вы хотели заняться?» Задыхаясь, я выпалил: «Сравнением рабочей силы в Германии и Англии». После этого (было уже довольно темно) он достал светильник и стал изучать свои книжные пол -ки, время от времени доставая тома на английском и немецком - фон Ностица, Кульмана, всего около тридцати штук. «Теперь, — сказал он, - я дам вам время присмотреться к ним. Когда закончите, позво­ните, и Сара принесет вам чаю».

Как все это далеко от неурядиц в Африке, волновавших кровь Гобсона, и бурной жизни американских спекулянтов, наложившей отпечаток на идеи Генри Джорджа! Как и его современник Эджуорт, Маршалл был идеальным продуктом университетской среды. Хотя он путешествовал в Америку и

261

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от нирасегб

даже добрался до ее противоположного побережья, до Сан-Франциско, вся его жизнь, воззрения, а значит, и его эконо­мика излучали свойственные обитателю Кембриджа спокой­ствие и утонченность.

Но в чем же состояло его учение? Беспокоившие Мар­шалла вопросы лежали в центре внимания подавляющего большинства викторианских экономистов, и их можно обо­значить одним словом — «равновесие». Бастиа был увлечен абсурдностью экономической софистики, Генри Джордж за­мечал, что все несправедливости нашего мира происходят с молчаливого одобрения экономистов, Гобсон искал внутри идущих в капиталистических экономиках процессов разру­шительные тенденции. Маршалла же увлекала способность экономического мира исправлять собственные ошибки, за­ниматься саморегулированием. Как позже напишет его самый выдающийся ученик, Джон Мейнард Кейнс, тот создал «це­лую систему, подобную системе Коперника, где все элементы экономической вселенной одновременно уравновешивают и влияют друг на друга, в итоге оставаясь на своих местах»1.

Конечно, эта мысль была не нова. Адам Смит, Рикардо и Милль воспринимали рыночную систему как крайне сложный, но вместе с тем очень эффективный механизм обратной связи. Надо признать, что между общей структурой этого механизма и конкретными деталями его работы осталось много белых пятен, так что унаследованная Маршаллом теория равновесия издалека производила гораздо более внушительное впечатле­ние, чем при внимательном рассмотрении. Оставались не до конца разрешенными даже самые базовые вопросы экономи­ки: были ли цены отражением издержек производства данного продукта или удовольствия от обладания им? Иными словами, бриллианты стоят так дорого, потому что их непросто добыть или потому что людям так нравится их носить? Возможно, та­кие вопросы заставляют учащенно биться лишь сердца эконо-

1 Keynes, Essays in Biography, p. 223.

262

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

мисгов, но без внятных ответов на них нет никакого смысла приступать к множеству весьма важных проблем.

Маршалл занялся блужданием именно по этим пота­енным уголкам экономической теории. В его знаменитых «Принципах экономической науки» подлинно математиче­ская точность прекрасно уживается с восхитительно ясным, описательным стилем изложения, который предполагал ис­пользование массы интересных примеров. Такая экономи­ка была доступна даже практичным предпринимателям, ведь самые сложные доказательства были предусмотрительно спрятаны в сноски (в результате чего Кейнс довольно-таки не­почтительно заметил, что для любого экономиста было бы го­раздо разумнее прочитать сноски и опустить основной текст, чем наоборот). Как бы то ни было, успех сопровождал книгу с момента первого издания в 1890 году. И до сих пор она являет­ся полезной пищей для тех, кто решил изучать экономику.

Что же важного сделал Маршалл для разрешения на­зревших внутри экономической профессии концептуальных противоречий? Его главным достижением, к которому сам Маршалл возвращался потом не один раз, было подчеркива­ние временного измерения как критически важного компо­нента для поиска равновесия.

Сама формулировка «равновесия», как заметил Мар­шалл, менялась в зависимости от того, шла ли речь о приспо­соблении экономики к новым обстоятельствам в краткосроч­ном периоде или долгосрочном. Конечно, и в первом случае покупатели и продавцы встречались на рынке для того, чтобы поторговаться, но по сути этот переговорный процесс затра­гивал постоянное количество товара — например, брилли­антов, что приносили купцы в своих чемоданах. В более же долгом периоде запасы бриллиантов нельзя считать неизмен­ными. Если на то будет спрос, откроются новые шахты, если же предложение и так было избыточным, закроются старые. Из всего этого следует, что в очень коротком периоде решающее влияние на цену имела полезность бриллиантов для населе-

263

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ния — иными словами, спрос; в более долгосрочном периоде, когда предложение изменится с тем, чтобы соответствовать желаниям людей, издержки производства вновь будут играть определенную роль. Разумеется, цена не может определяться без учета какого-либо из двух факторов; пословам Маршалла, спрос и предложение напоминают «лезвия ножниц»1. Поэ­тому интересоваться, какая из сторон рынка определяет цену, так же бессмысленно, как спрашивать, какое из двух лезвий — верхнее или нижнее — делает разрез. Впрочем, хотя в процес­се участвовали оба лезвия, одно из них выполняло своего рода пассивную роль, тогда как другое было активным. Польза для потребителей преобладала, когда речь шла о конкретном мо­менте на заданном рынке, издержки же оказывались важнее, стоило обратиться к более продолжительному периоду — там масштабы производства и сама его структура были подверже­ны изменениям.

Как и любой продукт аналитического ума Маршалла, этот анализ оказался блестящим. И все же «Принципы... отличались не только высочайшим качеством теорий. Бу­дучи самым выдающимся представителем «официальной» экономики, Маршалл, безусловно, был еще и самым состра­дательным. Каждая страница его труда излучает искреннее сочувствие к рабочим, тем «несчастным рабам», которых он встречал во время своих прогулок по лондонским трущобам, а также взгляд на экономику как инструмент для улучшения общества. Здесь можно найти и описание будущего вместе с предупреждением, что не стоит поддаваться «описаниям прекрасной жизни, что так легко создаются [нашим вооб­ражением]», а также надежды на то, что поведение богатых слоев может стать «рыцарским» и «позволит сборщику нало­гов... избавить наши земли от ужасов нищеты»2.

  1. Alfred Marshall, Principles of Economics (London: Macmillan, 1961), p. 348.

  2. Ibid, p. 719.

264

ГЛАВА б. Викторианский мир и экономическое подполье

Эти типично викторианские настроения могут вызвать улыбку, но видение Маршалл заключало в себе много других вещей, в конечном итоге и обусловивших его громадный вклад в развитие экономической науки. Чтобы сделать разговор бо­лее конкретным, достаточно обратиться к началу «Принци­пов...» — и нам на глаза немедленно попадутся два заявления. В первом отрывке, наполненном свойственным Маршаллу очарованием, описывается человек, сравнивающий удоволь­ствие, доставляемое покупкой, с потерей в удовольствии, вы­званной ее ценой:

Богач, раздумывающий над тем, стоит ли потра­тить шиллинг на одну-единственную сигару, сопо­ставляет куда меньшие удовольствия, чем бедняк, который на шиллинг может купить свой месячный запас табака. Клерк, зарабатывающий в год сто фунтов, пойдет на работу пешком в куда более сильный дождь, чем тот, кто зарабатывает три

Следующий пассаж можно встретить через несколько страниц, когда Маршалл обсуждает задачу экономической науки. По его мнению, она состоит в

...изучении экономической стороны политической, общественной и частной жизни человека, но главным образом общественной... Она обходит внимани­ем многие политические вопросы, которые человек практический просто не может не замечать... а зна­чит... лучше употреблять широкий термин «эконо­мика», чем более узкое определение «политическая

  1. Ibid, р. 19.

  2. Ibid, р. 43.

265

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Вроде бы вполне заурядные, эти отрывки заслужива­ют нашего внимания по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, клерк, размышляющий о том, стоит ли ему по­тратиться на кэб или пойти пешком, стал олицетворением маршаллианского взгляда на экономику, точно также — пусть ему и недоставало трагизма, — как властный государь симво­лизировал воззрения Гоббса. Речь идет об Индивиде с боль­шой буквы, чьи неустанные подсчеты выигрышей и потерь не только символизируют суть рыночной системы, но и лежат в ее основании. Канули в Лету времена, когда задачей эконо­мики считалось изучение социальных тенденций в условиях монархии или Смитова общества, не говоря уже о марксист­ских классовых войнах. Ее место заняла наука, которая объ­ясняла повседневное поведение человека — иными словами, его жизнь ради самого себя.

Тесно связано с этим и другое изменение, которое кос­венно упоминается во втором отрывке. На протяжении долгих лет бывший центральным политический аспект экономиче­ских процессов внезапно исчез со сцены. По Маршаллу, задача экономики состоит в объяснении того, например, как достига­ются равновесные цены на рынке. Сопутствующий же вопрос касается того, как в обществе людей, каждый из которых лишь пытается достичь максимального уровня «полезности», воз­никают и развиваются отношения власти и подчинения, лежа­щие в основе разделения этого самого общества на классы.

С чем связано столь неожиданное отклонение от по­литической экономии? Возможно, на то есть две причины. Во-первых, события 1848 года, а также связанный с ними по­ток социалистических идей сделали признание и уж тем бо­лее обсуждение проблемы власти и подчинения куда более спорными, чем они были во времена Смита или Милля, когда подобные общественные отношения воспринимались как данность. С другой стороны, именно постепенное признание демократических идеалов и придало маршаллианскому взгля­ду немыслимую в прежние времена авторитетность.

266

ГЛАВА 6. Викторианский мир и экономическое подполье

Мы вполне вправе задаваться этим вопросом, но вряд ли сумеем найти на него ответ. Единственное, что можно ска­зать точно: отныне Экономика заняла место Политической экономии, открыв новую страницу в истории науки. По мере того как наше исследование приближается к сегодняшне­му дню, различие становится все более важным. Пожалуй, стоит уделить внимание вот еще чему. Определить главное с точки зрения экономического анализа новаторство в под­ходе Маршалла нетрудно — это введение в него временного аспекта. До Маршалла время было понятием исключительно абстрактным; да, время заставляло математические кривые сходиться и расходиться и определяло рамки теоретических экспериментов, но оно не вмещало в себя реально проис­ходящих событий. Речь шла не о необратимом ходе истори­ческого времени и уж точно не о конкретном временном от­резке, в котором жил Маршалл. Лишь на минуту задумайтесь о том, что он видел: жесточайшую антикапиталистическую ре­волюцию в России, охватившую весь мир войну, первые рас­каты антиколониализма. Подумайте и о том, что ждало нас за углом: падение капитализма во многих европейских странах, повсеместное переосмысление самой идеи государства, по­трясшая весь мир Великая депрессия в США. Тем не менее ни сам Альфред Маршалл, ни тем более его коллеги, занимавшие более высокие официальные посты, не имели ни малейшего понятия о связи экономики с этими поистине потрясающи­ми событиями. «Naturanonfacitsaltum» («Природа не делает скачков») — таков был эпиграф к первому изданию «Прин­ципов...» в 1890-м, таким он и оставался вплоть до последнего издания 1920 года. А между тем история двигалась рывками, история была неразрывно связана с экономикой, а царившие на страницах учебников краткосрочный и долгосрочный пе­риоды подразумевали совершенно иную концепцию време­ни, чем неумолимое тиканье общественных часов; но как да­леко все это было от понятия равновесия, которое Маршалл поместил в центр своих экономических исследований! Его 2 267

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

нельзя упрекнуть ни в чем, ведь этот человек искренне верил во все, что говорил, и твердо следовал собственным убежде­ниям. Была лишь одна проблема: он явно что-то недоговари­вал.

И на это можно было бы закрыть глаза, если бы не одна деталь. В то же самое время, пока Маршалл и его единомыш­ленники были увлечены процессом оттачивания тонких ме­ханизмов рыночного равновесия, несколько мятежников от экономики утверждали, что мир находится не в равновесии, а в процессе бурного, непрекращающегося изменения и имен­но последнее должно быть предметом изучения экономистов. Жившим на страницах учебников обществам, где царило рав­новесие, а процесс приспособления шел постепенно, сужде­но было в учебниках и оставаться. Войны и революции, спады и напряжение в обществе — вот каковы были, по их мнению, основные экономические проблемы. Тем не менее все по­пытки достучаться до элиты викторианских академических кругов, предпринятые этим сборищем еретиков и любителей, обернулись провалом: критические замечания наталкивались на возмущенные отповеди, предупреждения пропускались мимо ушей, а на их советы никто не реагировал.

Самоуспокоенность официального мира нельзя считать лишь очередным из многочисленных пороков той эпохи — то была полномасштабная трагедия. Ведь если бы академики прислушались к обитателям подполья, если бы Альфред Мар­шалл глядел на окружающий мир с той же тревогой, что и Гоб-сон, а Эджуорт чувствовал несправедливость общества так же остро, как Генри Джордж, — в этом случае великие потрясе­ния XX века могли бы миновать мир, совершенно не подго­товленный к социальным переменам подобного масштаба. А для нас это лишь очередное напоминание о том, что никакая идея, насколько бы безумной она ни казалась, не заслуживает пренебрежения, и тем более со стороны тех, чьи интересы, в лучшем смысле этого избитого слова, консервативны.

7. Дикарское общество Торстейна Веблена

С момента выхода в свет в 1776 году « Богатства наро­дов» прошел уже век с четвертью, и казалось, что великие экономисты не обошли своим вниманием ни один уголок нашего мира, досконально изучив его величие и нищету, наивность, зачастую сосед­ствующую с отпетым цинизмом, и грандиозные технологи­ческие прорывы на фоне падения моральных ценностей. Мир этот был удивительно разносторонним и поддавался массе разных толкований, но у него была важная объединяющая чер­та. Он был европейским. Общество менялось и усложнялось, но мы жили в Старом Свете, который был не чужд педантич­ности.

Например, стоило Дику Аркрайту, подмастерью ци­рюльника, сколотить состояние на прядильных машинах, как он превратился в сэра Ричарда. От таких выскочек Ан­глия оберегала многовековую традицию джентльменства очень просто: приглашая их в ряды джентльменов, людей благородной крови и манер. Да, выскочки приносили с со­бой взгляды, свойственные среднему классу, и даже намек на неприятие аристократии как таковой, но это было не все. В их багаже находилось место невольному осознанию того,

269

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

что в самые высокие слои общества нельзя было попасть ни за какие деньги. Как убедительно свидетельствовали много­численные комедии нравов, несмотря на все свои миллио­ны и наспех приобретенный герб, пивной магнат заметно отличался от разорившегося наследственного дворянина, жившего по соседству. Успешные европейские денежные дельцы могли быть богаты, как Крез, но их наслаждение сво­ими состояниями заметно омрачалось мыслью, что это лишь один — и уж точно не решающий — шаг наверх по социаль­ной лестнице.

В Америке все было по-другому. Дело было не только в том, что основатели страны искренне презирали разделение людей по имени и происхождению, — в народном фольклоре очень прочно укоренился дух независимости и успешности каждого конкретного человека. Любой американец был хо­рош настолько, насколько он сумел это показать, и его успехи не требовали одобрения специалистов по генеалогии. И хотя мрачные, выжимающие пот заводы Новой Англии до боли напоминали заводы Англии старой, манеры и поведение их хозяев существенно различались. Пока европейский капи­талист еще находился в плену своего феодального прошлого, его американский коллега нежился в лучах солнца, ведь его тяга к могуществу и бьющая через край радость от обладания богатством не встречали никаких препятствий. В бурной вто­рой половине XIX века деньги в Соединенных Штатах стали важной стартовой площадкой на пути к общественному при­знанию, и обладателю солидного состояния уже не требова­лось визы для входа в высшие сословия.

Именно поэтому в Новом Мире деньги делались в куда более острой и менее джентльменской борьбе, чем за ру­бежом. Ставки в этой игре, как и шансы на успех, были куда выше. Соответственно, до честной игры никому дела не было.

Так, в 1860-х годах гений водных перевозок и торговли Корнелиус Вандербильт обнаружил, что партнеры по бизне-

270

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

су угрожали его собственным интересам — по тем временам совсем не редкое открытие. Он отправил им письмо следую­щего содержания:

Джентльмены!

Вы предприняли попытку разорить меня. Я не буду преследовать вас в судебном порядке, ведь это зани­мает много времени. Вместо этого я разорю вас.

Искренне Ваш, Корнелиус Вандербильт1.

Это он и сделал. «Какое мне дело до закона, если у меня есть власть?» — вопрошал Вандербильт, долгое время носив­ший звание коммодора2. Некоторое время спустя в похожем духе высказывался и Джон Пирпоинт Морган. Когда бывший с ним на короткой ноге Элберт Гэри, более известный как судья Гэри, как-то раз в судебном порядке вынес Моргану предупреждение, тот взорвался: «Мне не нужен юрист, кото­рый рассказывает, чего я не могу сделать. Я нанимаю его за­тем, чтобы он объяснял, как делать то, что я хочу»3.

Американцы опережали своих европейских совре­менников не только по части пренебрежения к законам; во время схватки они жертвовали джентльменской рапирой ради более подобающего хулиганам кастета. Примером может служить борьба за контроль над железной дорогой Олбани-Саскуэханна, ключевым звеном системы, обладать которой желали аристократичный Морган и Джим Фиск. Один конец полотна находился в руках Моргана, в то время

  1. Matthew Josephson, The Robber Barons (New York: Harcourt, Brace, 1934), p. 15.

  2. Коммодор — воинское звание в ряде иностранных ВМС и ВВС, предшествующее званию контр-адмирала и адмирала авиации. (Прим. перев.)

  3. Josephson, The Robber Barons, p. 15.

271

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

как другой был оплотом Фиска. Их конфликт был разрешен так: каждый сел в паровоз на своем конце дороги и направил его, словно на огромном игрушечном железнодорожном полотне, в сторону соперника. Даже после столкновения проигравший (Фиск) не сдался, а ушел с высоко поднятой головой: отдирая от земли рельсы и круша строительное оборудование.

В этой схватке за индустриальное господство никто не просил пощады и не щадил других. В ход шел даже ди­намит — с его помощью компания «Стандард Ойл» изве­ла особо упрямого конкурента. Менее жестокие средства, вроде похищений, поражали не безнравственностью, а изобретательностью. Когда в 1881-м свирепая снежная буря накрыла Нью-Йорк и разрушила телеграфные линии, безжалостный повелитель финансового мира Джей Гулд был вынужден прибегнуть к услугам посыльного для пере­дачи приказов своему брокеру. Его противники восполь­зовались представившейся возможностью: выкрав маль­чика, они заменили его очень похожим, и на протяжении нескольких недель потрясенный Гулд обнаруживал, что все его ходы каким-то непонятным образом были заранее из­вестны врагам.

Что и говорить, от пиратов, постоянно заставлявших друг друга прохаживаться по доске над кишащим акулами морем, было бы глупо ожидать почтительного отношения к внешнему миру. Обман и доение инвесторов считались нор­мальным делом, да и весь фондовый рынок воспринимался как своего рода частное казино для богачей, в котором сто­ронние наблюдатели делали ставки, а титаны финансового мир?, останавливали колесо рулетки в нужном положении. Что до общего потока ставок при таких условиях игры, то здесь решения принимала публика. Подобное отношение можно было назвать похвальным, если бы те же титаны не делали все от них зависящее, чтобы залучить людей в свое игорное заведение.

272

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейтш Веблена

Надо сказать, что публика откликалась с охотой; когда начинали «говорить», что Гулд или Рокфеллер покупали до­роги, медь или сталь, люди тут же следовали их примеру в по­гоне за легкой наживой. Казалось, что их веру не могло по­шатнуть ничто, даже количество провалов в расчете на одно удачное вложение, и во многом благодаря силе этой веры ста­ло возможно самое натуральное мошенничество. Головокру­жительным образцом подобной ловкости рук стала покупка медной компании «Анаконда» Генри Роджерсом и Уильямом Рокфеллером, в результате которой ни один из них не потра­тил ни доллара! Вот как они действовали.

Роджерс и Рокфеллер выдали некоему Маркусу Дейли чек на 39 миллионов долларов в счет принадлежащей «Ана­конде» собственности, сусловием, что тот поместит его в На­циональный городской банк Нью-Йорка и оставит на опре­деленное время.

Затем они создали — на бумаге — «Объединенную мед­ную компанию», чьими руководителями стали их собствен­ные клерки. По указанию финансистов компания приобрела «Анаконду» за 75 миллионов. Оплата, впрочем, производи­лась не наличными, а акциями «Объединенной компании», очень кстати выпущенными незадолго до того.

Теперь Роджерс и Рокфеллер взяли взаймы у Нацио­нального городского банка 39 миллионов для оплаты по вы­данному Маркусу Дейли чеку, а в качестве гарантии по ссуде предоставили акции «Объединенной компании» на 75 мил­лионов долларов.

После этого они продали акции «Объединенной ком­пании» на рынке (предварительно расписав их достоинства через своих брокеров) за 75 миллионов.

На вырученные деньги они выплатили причитавшиеся Национальному городскому банку 39 миллионов — оставив 36 миллионов долларов в качестве чистой прибыли1.

1 См.: Josephson, op. cit.,p. 398.

10 - 7392 Хайлбронер

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Разумеется, где большие и легкие деньги — там и по­трясающее количество обманов и надувательств. Президент железных дорог Чикаго, Сент-Пола и Канзаса А. Б. Стикни говорил, что как джентльменам он готов довериться своим коллегам-железнодорожникам в любой ситуации, но в каче­стве президентов железных дорог и не секунду не оставил бы с ними собственные часы.

И такой цинизм был более чем оправдан. На одной из встреч главы железных дорог пришли к соглашению по пово­ду единого грузового тарифа, который мог бы избавить их от участия в постоянной ценовой войне друг с другом. Во время перерыва в переговорах один из участников выскользнул за дверь и отправил телеграмму с новой ценой в свой офис с тем, чтобы его компания быстрее других опустила тариф и ока­залась в выигрыше. Так получилось, что содержание его по­слания вскрылось, и следующее заседание группы началось с убедительной демонстрации того, что даже среди воров нет никакого понятия о чести.

Обычно, говоря о той эпохе, мы покрываемся смущен­ным румянцем. Безумства того времени поистине гротескны (на некоторых вечеринках сигареты заворачивали в стодол­ларовые бумажки — чтобы вдыхать богатство), а жестокость напоминает средневековую. Но дух эпохи легко истолко­вать превратно. Тиранившие общество богачи так же неис­тово растаптывали и друг друга. Их наглые, чуждые каких бы то ни было принципов действия не были просчитанной низостью и не являлись намеренной насмешкой над христи­анскими ценностями. Дело было в фантастической энергии, которую не могли усмирить никакие барьеры и благородные позывы. Как-то Морган сказал: «Я не должен обществу ни­чего», — и в этой ремарке содержалось его истинное кредо, а не бессердечное безразличие к судьбам мира. Во времена великих магнатов капитала бизнес был делом жестоким, и проявления нравственности практически наверняка приво­дили к поражению.

274

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

А экономисты? Что говорили по этому поводучши?

Ничего особенного. Американцы последовали за сво­ими европейскими учителями и применяли к американской экономике заведомо не подходящие ей шаблоны. Поражаю­щая воображение схватка за богатство описывалась как про­цесс «расчетливого накопления», откровенное мошенни­чество оказывалось «предприимчивостью», а окружавшая капиталистов безумная роскошь — всего лишь бесцветным «потреблением». Мир был отмыт до неузнаваемости. Чита­тель знаменитого «Распределения богатства» Джона Бейтса Кларка мог бы подумать, что никаких миллионеров в Аме­рике и в помине нет, а «Экономика» Фрэнка Уильяма Та-уссига совершенно не подготавливала к встрече с заведомо несправедливым фондовым рынком. Заглянувший в статьи профессора Лафлина1 на страницах «Атлантик мансли» мог бы узнать, что в основе крупнейших состояний лежат «само­пожертвование, упорство и мастерство», и каждый человек имеет право «наслаждаться плодами своих усилий, не делясь с остальными». По всей видимости, это означало, что законы можно было продавать и покупать так же, как бриллианты.

Одним словом, официальной экономике недоставало объективности и восприимчивости к переменам. Словно не замечая богатства и неумеренности, которые и составляли самую суть Америки того времени, она рисовала свою соб­ственную модель общества. Ей не хватало как живости линий, так и красок. Дело было не в отсутствии мужества, честности или интеллектуальной состоятельности, а в том, что Мальтус однажды определил как «подспудное предубеждение, овла­девающее нами в таящих для нас интерес ситуациях». Амери­канские экономисты были слишком вовлечены в вызывавшие неподдельный энтузиазм события, чтобы отстраниться от

1 Джеймс Лоренс Л а ф л и н (1850-1933) — американский эконо-

мист, сыграл важную роль в создании Федеральной резервной си­стемы США. (Прим. перев.)

275

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

предмета своего изучения и окинуть его критическим взо­ром.

Остро назревала необходимость в оценке незаинтере­сованного чужака — кого-то наподобие Токвиля или Брайса1, кто мог бы смотреть на пейзаж под тем углом, что доступен лишь постороннему. И такой человек нашелся в лице Тор-стейна Бунде Веблена — американца по рождению, человека ниоткуда по своей природе.

Торстейн Веблен был крайне странным типом2. На вид его можно было принять за типичного норвежского фер­мера. Вот фотография: жидкие, прямые волосы разделены на пробор и спадают по обе стороны низкого, покатого лба. Небольшая голова делает Веблена похожим на гнома из детских сказок. Тупой нос и внимательные, живые глаза сельского жителя. Рот еле видно за неряшливыми усами, а подбородок покрыт неопрятной бородой. Его плотному костюму не помешала бы утюжка, а к жилету прикрепле­на внушительных размеров английская булавка, не дающая потеряться часам. Чего на фотографии не увидеть, так это еще двух таких же булавок, поддерживающих его носки; по­жалуй, она не дает и четкого представления о долговязой фигуре и величавой, бесшумной походке, которая обычно отличает охотников.

За странной внешностью скрывалась еще более необыч­ная личность. Да, обладатель таких глаз просто-таки должен быть дотошным исследователем, да и откровенно простова­тый вид настраивает на определенную примитивность в об­хождении с важными вопросами. Во внешности Веблена не

  1. Алексис деТоквиль (1805-1859) — французский социолог, историк и политический деятель; в 1835 г. опубликовал книгу «О демократии в Америке»; Джеймс Б р а й с (1838-1922) — ирланд­ский юрист, историк и политик. (Прим. перев.)

  2. См.: Joseph Dorfman, Thorstein Veblen and His America (New York: Viking, 1947).

276

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

была отражена лишь самая важная черта его существования — полная отчужденность от общества.

Как правило, подобная отстраненность свойственна не­здоровым людям, и по сегодняшним меркам Веблен был чистой воды невротиком. Он изолировался от окружающего мира це­ликом, не оставляя ни малейшей щелочки. Он шел по жизни так, словно принадлежал другому миру, а происшествия, казав­шиеся его современникам тривиальными, считал странными, причудливыми и любопытными — именно такими видятся ан­тропологам представители примитивных племен. Другие эко­номисты, включая Адама Смита и Карла Маркса, не только не бежали от своего общества, но были с ним одной плоти; одни благоговели перед окружающим миром, другие задыхались от негодования. К Торстейну Веблену это не относится. Люди вокруг него общались, бурлили энергией, стремились к новым вершинам — Веблен же оставался в стороне, словно эта жизнь сбивала его с толку, отталкивала, не вызывая при этом никакого интереса. Для нее он был посторонним.

И конечно, будучи посторонним, он не принимал усло­вий внешнего мира — но и не отвергал их бесповоротно. Мир казался Веблену холодным, сковывал его, и он поступал так, как делает миссионер, столкнувшись с племенем дикарей. О признании этих людей своими не могло быть и речи, и це­лостность характера сохранялась лишь ценой ужасающего одиночества. Многие превозносили его, а кто-то даже лю­бил, но близких друзей у него не было. Он никого не называл по имени и по-настоящему не полюбил ни одну женщину.

Нетрудно догадаться, что Веблен представлял собой клубок странностей. Он отказывался завести телефон и не видел смысла в каждодневной уборке постели (утром он рас­стилал сверху покрывало лишь затем, чтобы вечером вновь скинуть его), а у стен его комнаты рядком стояли книги в их изначальных коробках. Будучи ленивым, он ждал до тех пор, пока грязной не станет каждая тарелка, и тогда мыл всю стоп­ку посуды — поливая ее из шланга. Противник любых правил,

277

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

он ставил всем своим студентам одинаковые оценки вне за­висимости от качества работы* но когда кому-то была нужна более высокая отметка для получения стипендии, профессор с удовольствием исправил «удовлетворительно» на «отлич­но». Он был похож на шаловливого ребенка, постоянно до­кучавшего университетской администрации; если та делала соответствующие объявления, он относился к классной пере­кличке с особой тщательностью, аккуратно отделяя карточки с именами отсутствующих студентов. Но стоило ему отделить одних от других, как стопки как будто случайно смешивались. Он был склонен к садизму и не избегал жестоких шуток; так, один раз он одолжил у проходящего мимо крестьянина сумку и вернул ее уже с осиным гнездом внутри. Как правило очень предсказуемый, однажды на вопрос девочки о том, что зна­чили его инициалы «Т. В.», он ответил: «Teddy Bear»1. После этого она продолжала так его называть, но больше никто на такое не отваживался. Загадочный профессор не любил свя­зывать себя никакими обязательствами. Вот выходка вполне в его духе. Когда однажды кто-то поинтересовался мнением Веблена по поводу опубликованных в редактируемом им жур­нале работ одного социолога, он ответил:« В среднем на стра­ницу приходится 400 слов. У профессора NN этот показатель равен 375». Удивительнее всего то, что настолько угрюмый и не располагающий к себе субъект пользовался неослабеваю­щей популярностью у женщин. У него всегда кто-то был, но не всегда — по его воле. «Ну а что еще делать, если женщина атакует тебя?» — сказал он как-то раз.

Этот поразительный, непонятный человек был посто­янно замкнут в себе, и его мысли и чувства выходили наружу лишь по одному каналу: он писал на английском языке на­столько же остром, как и он сам, обильно сдабривая его мало­понятными выражениями и неизвестными фактами. Он пре-

1 Инициалы «Т. В.» — отThorstein Bunde;Teddy Bear — мишка

Тедди, одна из самых распространенных в Америке мягких игру­шек. (Прим. перев.)

278

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейма Веблена

парировал мир, словно опытный хирург, но его скальпель был настолько хорошо заточен, что не оставлял крови. Филантро­пию он величал «упражнениями в прагматичной романтике», религию характеризовал не иначе как «производство неося­заемых продуктов в энном измерении на продажу»1. О глав­ных церковных организациях он писал как о «сети розничных магазинов», а отдельные церкви называл «прилавками» — и даже язвительность этих фраз не может скрыть их выразитель­ности. Трость для него была «объявлением о том, что обла­датель ее предпочитает не занимать свои руки осмысленным делом»; он также замечал, что она может использоваться как оружие. «Обладание настолько осязаемым и примитивным орудием порадует всякого, кто наделен хотя бы малой толи­кой свирепости»2. Наделен свирепостью! Удивительно дикая и вместе с тем хлесткая фраза.

Но при чем тут экономика? Строго говоря, ни при чем. Экономика для Веблена отличалась от викторианской игры, в которой мир приходит к спокойствию и благополучию в ре­зультате решения дифференциальных уравнений; она не име­ла никакого отношения и к попыткам ранних экономистов объяснить, как должен функционировать наш мир. Веблену было интересно другое: почему^мир именно таков, каким он представляется нам. Его исследования касались не экономи­ческой игры как таковой, а ее участников; его интересовал не сюжет, но конкретные нравы и обычаи, сопутствовавшие известной игре под названием «экономическая система». Одним словом, объектом своего изучения он сделал эконо­мического человека с его обрядами и привычками, и в рамках подобного антропологического по своей сути подхода про­гуливавшиеся с тростью и посещавшие церковь джентльме-

  1. См.: Salesmanship and the Churches // The Portable Veblen, ed. Max Lerner (New York, 1950), p. 504.

  2. Thorstein Veblen, The Theory of the Leisure Class (New York: Modern Library, 1934), p. 265.

279

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ны казались ему фигурами не менее важными, чем землев­ладелец, присваивающий нечто под названием «рента». Он стремился понять истинную суть общества, в котором жил, и на этом пути, щедро усыпанном ложью и лицемерием, ему предстояло собирать свидетельства и улики там, где они об­наруживали себя, шла ли речь об одежде, манерах или речи. Подобно психоаналитику, он часто намертво вцеплялся во внешне ничего не значащие мелочи, которые, по его мнению, отражали невидимые, но крайне важные аспекты реальности. Как и в случае с психоаналитиком, результаты его поиска за­частую казались странными и даже отталкивающими с точки зрения здравого смысла.

Подходя к рассмотрению нашего общества, Веблен оставляет в стороне жалость, и мы очень хорошо это увидим. Но своим высочайшим качеством его анализ обязан вовсе не желанию унизить людей, а холодной отрешенности в оценке дорогих нашему сердцу понятий. Возникает ощущение, что ничто не кажется Веблену хорошо изученным и недостойным внимания, а значит, ничто не избежит его суда. Действительно, только поистине бесстрастный ум мог разглядеть в обычной трости как декларацию праздности, так и варварское оружие.

При более внимательном изучении кажется, что эта не­возмутимость сопровождала его всю жизнь. Четвертый сын и шестой ребенок, Веблен родился в 1857 году в семье норвеж­ских эмигрантов, неподалеку от границы, на ферме. Его отец Томас Веблен был сухим, надменным человеком, предпочитал думать не спеша и при этом был довольно независим; позд­нее Веблен говорил, что умнее человека в своей жизни он не встречал. Кари, мать будущего экономиста, была отзывчивой, увлекающейся, стремительной женщиной. Именно от нее Веблен перенял увлечение исландскими верованиями и нор­вежскими сагами, которое он пронес через всю жизнь. С ран­него детства он был странным, ленивым ребенком, который необходимым занятиям предпочитал чтение книг на черда-

280

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

ке, был горазд на выдумывание намертво прилипавших про­звищ и заметно выделялся своим интеллектом. Его младший брат вспоминал: «Почти с самого начала мне казалось, что он знает все. Я мог задать любой вопрос и получить на него под­робнейший ответ. Позднее я узнал, что часто он сочинял, но и врал он прекрасно»!.

Как будто Веблен и так был недостаточно необычной личностью, воспитание вбило лишний клин между ним и ми­ром вокруг. Его суровое и простое детство было соткано из отдельных событий. В доме Вебленов одежда была самодель­ной; о существовании шерсти они и знать не знали, а верхняя одежда изготавливалась из телячьей кожи. Кофе и сахар счи­тались предметами роскоши, в эту же категорию попадала и сорочка. Что важнее всего, детство Веблена было детством иностранца и чужака. Прибывшие в Америку норвежцы сби­вались в плотные, независимые от остальных группы, где род­ным языком был норвежский, а истинной родиной — Нор­вегия. Английский Веблен изучал как иностранный язык и овладел им в совершенстве лишь в колледже. Что характерно для подобного патриархального, замкнутого общества, пер­вое подозрение о том, что он пойдет в колледж, промелькну­ло у Веблена в тот момент, когда он трудился в поле; его со­бранные вещи уже лежали в экипаже.

Ему было семнадцать, и семья выбрала для него академи­ческий колледж Карлтона — аванпост культуры и просвеще­ния восточного побережья, расположенный неподалеку от одного городка в Миннесоте, где и трудились Веблены. Тор­стейна отправили туда с прицелом на последующую карьеру лютеранского священника, и он очень скоро обнаружил, что Карлтон был воплощением религиозности. Надеждам при­ручить этот деятельный, мятежный ум, поместив его в атмо­сферу набожности, не суждено было сбыться. Как-то раз во время традиционных еженедельных чтений вместо привыч-

1 Dorfman,op. cit., p. 12-13.

281

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ных рассуждений о необходимости обращения язычников в истинную веру юный Веблен поразил присутствующих ис­полнением произведений с названиями «Оправдание кан­нибализма» и «Апология пьяницы». На вопрос, не защища­ет ли он таким образом эти примеры порочности, Веблен обходительно отвечал, что занят исключительно научными наблюдениями. Факультет признавал его гениальность, но и побаивался. Джон Бейтс Кларк (впоследствии ставший од­ним из самых выдающихся академических экономистов стра­ны) симпатизировал своему ученику, но считал того «плохо приспособленным к жизни».

Из всех возможностей, представившихся ему в Карлто-не, странный, но безусловно одаренный юноша выбрал самую фантастическую. Между ним и Эллен Рольф — племянницей президента колледжа — вспыхнула страсть. Сама Эллен была яркой личностью и обладала сильным интеллектом, так что молодые люди сблизились под действием силы притяжения. Веблен читал своей избраннице труды Спенсера, обратил ее в агностицизм и, кажется, убедил себя в том, что она проис­ходит от героя ранних викингов, Ганга Рольфа.

Они поженились в 188$ году, и их отношения постоян­но бросало из одной крайности в-другую. Судя по всему, этот далекий от мира мужчина не мог дать слишком много любви, но остро нуждался в женской заботе и, за редкими исключе­ниями (одна девушка назвала его «шимпанзе»), получал же­лаемое. Личность женщины при этом большого значения не имела; Веблен не хранил верность Эллен, да и она частенько покидала его — то из-за совершенных им ошибок, то из-за жестокости в обращении с ней. Иногда она уходила, отчаяв­шись подобрать ключ к непроницаемому, отгороженному от остального мира стеной внутреннему миру мужа. Тем не ме­нее раз за разом Веблен старался восстановить их отношения и делал это очень по-своему. Как правило, он без предупре­ждения заглядывал в ее домик в лесу, держа в руках пару чер­ных чулок и вопрошая: «Мадам, не ваше ли это?»

282

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

Покидая Карлтон, Веблен уже всерьез думал об ака­демической карьере. Вместо этого он вступил на долгую, иногда казавшуюся бесконечной дорогу разочарований и не сходил с нее в течение своей профессиональной жизни. Ему не надо было многого, но и скромные достижения не давались ему легко. Однажды он попросил бывшего ученика похлопотать за него в одной компании по социальному обе­спечению, и тот согласился — но лишь затем, чтобы занять заветный пост самому. Хотя до этого оставалось еще много лет. Веблен получил назначение в крошечную академию Мо-ноны в Висконсине, ну а когда через год она навсегда закры­ла свои двери, отправился в университет Джона Хопкинса в надежде получить стипендию на изучение философии. Не­смотря на поток самых благоприятных рекомендаций, сти­пендия обошла его стороной, и Веблен переехал в Йель, где в 1884 году получил степень доктора философии с высокой оценкой, Но и теперь его перспективы не стали выглядеть более привлекательно.

Подхватив в Балтиморе малярию, которая требова­ла специальной диеты, он вернулся домой. Веблен мог быть кем угодно, но только не благодарным больным. Он требовал лошадь с экипажем ровно тогда, когда она была очень нуж­на другим, чем постоянно изводил свою семью. Домочадцам он сообщал, что они все больны туберкулезом и, кроме того, обречены на неудачи, поскольку не умеют как следует врать. Он лежал на кровати и бездельничал. «Ему повезло, — писал его брат, — принадлежать к народу и семье, возведшим семей­ные ценности в ранг ценностей религиозных... Торстейн был единственным бездельником в очень уважаемом обществе... Он лишь читал и бездельничал, а на другой день бездельничал и только потом читал»1.

Без сомнений, он прочитал все, от политических бро­шюр и трудов по экономике и социологии до сборников лю-

1 Dorfman,op.cit.,p.56.

283

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

теранских гимнов и трактатов по антропологии. Праздность, в которой он пребывал, лишь усугубляла его изолированность от общества, делала ее еще менее переносимой и поэтому более въевшейся. Время от времени он выполнял подвернув­шийся заказ, возился с заведомо бесполезными изобретения­ми, посмеивался над окружавшей его безвкусицей, занимался ботаникой, беседовал с отцом, написал несколько статей — и искал работу. Поиски не увенчались успехом. Ввиду отсут­ствия докторской степени по теологии он не мог устроиться в религиозные школы, а для других учебных заведений ему не­доставало блеска и обаяния. Когда, во многом вопреки жела­нию ее семьи, он женился на Эллен, то отчасти поправил свое положение и искренне надеялся занять пост экономиста на железных дорогах Атчисона, Топеки и Санта-Фе, президен­том которых был ее дядя.

Как и всегда, он стал заложником собственного неве­зения. Компания оказалась в затруднительном финансовом положении и была выкуплена группой банкиров, после чего об устройстве туда на работу не могло быть и речи. В другой раз он пытался устроиться в Университет Айовы. Докторская степень, рекомендательные письма, связи жены — все пред­вещало успех. Из этой затеи ничего не вышло — во многом из-за его нерешительности и агностицизма; в последнюю минуту сорвался вариант и с колледжем Святого Олафа. Ка­залось, будто сама судьба противится его желанию выйти из изоляции.

Изоляция эта продолжалась семь лет, в течение кото­рых он разве что читал. Наконец был созван семейный со­вет. Торстейну исполнилось тридцать четыре года, но он ни разу не занимал хоть сколько-нибудь приличной должно­сти. Было решено, что он снова примется за преподавание и в очередной раз попытается проникнуть в академический мир.

Он выбрал Корнеллский университет и в 1891 году во­шел в кабинет Дж. Лоренса Лафлина со словами «Я — Тор-

284

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

стейн Веблен». Скорее всего, Лафлин, сторонник консерва­тивных взглядов на экономику, был несколько ошарашен; ко всему прочему, его посетитель был облачен в енотовую шап­ку и вельветовые штаны. И все же что-то в нем приглянулось более опытному экономисту. Он отправился к президенту университета и добился выдачи специального гранта. Веблен наконец получил работу, а когда на следующий год Чикагский университет открыл свои двери и пригласил Лафлина возгла­вить кафедру экономики, последовалза ним, перейдя на оклад в 520 долларов. Стоит лишь добавить, что после смерти Лаф­лина1 его главным вкладом в развитие экономики объявили именно переезд Веблена в Чикаго.

Университет был первым местом работы тридцатипя­тилетнего Веблена, кроме того, заведение замечательно от­ражало нравы того общества, что Веблен собирался препари­ровать. Университет был основан Рокфеллером, и это нашло отражение в студенческом фольклоре:

Джон Дэйвисон Рокфеллер — Чудесный человек. Университету нашему Выписывает чек.

Вопреки ожиданиям университет не стал оплотом кон­серватизма. Скорее чем-то вроде академической вариации деловой империи, царившей в мире бизнеса. Амбициозно­му президенту Уильяму Рейни Харперу было всего тридцать шестьлет. Восторженный Уолтер Хайнс Пейдж2 сравнивалего с лидерами делового мира. Предпринимательская жилка не покидала Харпера и на президентском посту: он не задумыва­ясь переманивал лучших профессоров из других коллед-жей,

  1. См.: Dorfman, op.cit., p. 517.

  2. Уолтер Хайнс Пейдж (1855-1918) — американский журна­лист, издатель и дипломат. (Прим. перев.)

285

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

помахивая у них перед носом солидным контрактом. Чикаг­скому университету, подобно участвовавшей в его создании «Стандард Ойл», удалось сконцентрировать большую долю американского интеллектуального капитала исключительно за счет своего финансового могущества. Такая ситуация рано или поздно не могла не привлечь к себе язвительное перо Ве-блена, но насыщенная интеллектуальная атмосфера опреде­ленно шла ему на пользу. Университет мог похвастаться Аль­бертом Майкельсоном, который определил скорость света с доселе невиданной точностью, физиологом Жаком Лёбом, социологом Ллойдом Морганом, шикарной библиотекой и новым экономическим журналом.

Веблена начали замечать, его репутация основывалась на буквально энциклопедических знаниях. «А вот доктор Веблен, который знает двадцать шесть языков», — говорил один из его студентов. Известный философ Джеймс Хайден Тафте стол­кнулся с ним в экзаменационной комнате: «Когда я вошел, эк­замен уже начался, и какой-то незнакомый мне человек задавал вопросы. Я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил настолько медленно: мне с трудом удавалось держать в уме начало вопро­са, когда он подходил к концу. Но через какое-то время я понял, что передо мной оченьумный человек, проникающий в фунда­ментальные вопросы, не показывая собственных пристрастий, за исключением желания вникнуть в суть вещей»1.

Он оставался абсолютно закрытым для других людей. Никто не знал его точки зрения ни по одному вопросу. Люди интересовались у жены, действительно ли он социалист, на что она в неведении пожимала плечами. Его оружием всегда была сдержанная, вежливая объективность, которая позволя­ла ему изучать мир в отдельности от его эмоционального на­полнения и держать на расстоянии вытянутой руки тех, кто с наибольшей вероятностью мог нарушить его защитные по-

1 Dorfman, op. cit., p. 118.

286

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

строения. «Скажите, профессор Веблен, — как-то спросил у него студент, — вы хоть что-нибудь принимаете всерьез?» — «Да, — отвечал он, переходя на заговорщический шепот, — но не говорите об этом никому».

Пример из более поздней жизни дает ясное представле­ние об этом человеке. В классе он появлялся мрачным и из­нуренным после проведенной за книгами ночи, опускал на стол тяжеленный том на немецком языке и начинал нервно перелистывать его, помогая себе пальцем, желтым из-за един­ственной роскоши, что он себе позволял, — страсти к дорогим сигаретам. В свое время бывший его студентом преподобный Говард Вулстон так описывал занятия:

Низким, скрипучим голосом он начинал рассказ об экономике древних германцев. Недавно он говорил о несправедливой юридической фикции, введенной дво -рянами с одобрения церкви. В этот момент его губы скривились в злобной ухмылке, а в глазах заплясали голубые чертики. С едким сарказмом он подверг со­мнению утверждение, будто воля аристократов со -ответствует воле Бога, а затем привел последствия этого заблуждения для современных институтов. Потом тихо усмехнулся и продолжил свой историче­ский экскурс*.

Его метод обучения приходился по душе далеко не всем. Он искренне считал, что чем меньше студентов — тем лучше, и не предпринимал никаких усилий по оживлению дискуссии; видимо, ему нравилось избавляться от учени­ков. Однажды он попросил религиозную студентку назвать, во сколько бочонков пива она оценила бы значение для нее церкви, а когда другая, прилежно записывавшая все его слова

1 Ibid., 249.

287

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

ученица попросила повторить предложение, он сказал, что, по его мнению, оно того не стоит. Веблен говорил сбивчи­во, бормоча что-то себе под нос, и часто отвлекался от темы. Посещаемость его лекций упала, как-то на курсе остался всего лишь один студент. Позже, уже в другом университете, табличка на двери, гласившая «Торстейн Веблен, понедель­ник, среда и пятница, с 10 до 11», постепенно меняла свой внешний вид, пока не стала выглядеть так: «Понедельник, с 10 до 10.05».

Те немногие, кто внимательно вслушивался в его уны­лый, гудящий голос, были вознаграждены сполна. Один из студентов привел с собой приятеля, который так описывал свои впечатления:

Да, было страшновато. Наверное, так размеренно мог бы разговаривать мертвец, и погасни огонь за прикрытыми веками, никто бы этого и не заметил. Но те из нас, кто день за днем посещал его занятия, обнаружили, что необычная манера прекрасно от­ражает своеобразный и слегка насмешливый ум, ис­следовавший явления одно за другим. Его интеллект вкупе с широчайшим кругозором был очень привле­кателен, но в целом личность казалась несколько ущербной. Энциклопедичность его ума изумляла и доставляла нам огромное удовольствие. В его памя­ти хранились детали, которые могли бы ускользнуть от иных ученых или стать самоцелью, он же никогда не забывал, что за каждой частностью кроется об­щая схема... Почти мгновенно этот тихий голос мог перейти от крайне искусного использования совре­менного жаргона или чтения скверных стихов к де­кламации, строфа за строфой, средневекового гимна на латыни1.

1 Ibid., р. 316.

288

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

Его домашняя экономика была запутана не менее, чем политическая экономия, тайны которой он пытался постичь. Он проживал в Чикаго вместе со своей женой Эллен, но все это время он не избегал любовных связей на стороне — к неудовольствию президента Харпера. Когда он осмелился отправиться за границу с другой женщиной, терпению ру­ководства пришел конец. Ему пришлось искать новое место работы.

В Чикаго он провел четырнадцать лет, причем в 1903 году добился внушительного жалованья в тысячу долларов. Нельзя сказать, чтобы эти годы прошли впустую, ведь его ненасытный в своем любопытстве, жаждавший новых знаний ум наконец начал давать плоды. Опубликовав целую серию блестящих статей и две книги, Веблен прославился на всю страну. Впро­чем, успехом он был обязан далеко не в последнюю очередь своей необычности.

Первую книгу Веблен написал в сорок два года. К этому моменту он занимал довольно скромное положение универ­ситетского преподавателя. Как раз тогда же он зашел к пре­зиденту Харперу с обычной просьбой о прибавке в несколько сотен долларов, и ему было сказано, что он недостаточно ра­ботает на имя университета. На это Веблен ответил, что и не подумает этим заниматься, и наверняка покинул бы универ­ситет, не вмешайся Лафлин. Если бы такое случилось, прези­дент Харпер лишил бы университет великолепной рекламы: Веблен готовил к публикации «Теорию праздного класса». Вряд ли он предвидел ожидавший книгу прием. Веблен читал отрывки из нее своим студентам, сухо замечая, что чего-чего, а многосложных слов в ней хватает, и переписывал книгу не­сколько раз, прежде чем издатель согласился принять ее. Ус­пех «Теории...» нельзя назвать иначе как сенсационным. Уи­льям Дин Хауэллс1 посвятил ей целых две критических статьи,

1 Уильям Дин Хауэллс (1837-1920) — американский писатель-

реалист и литературный критик. (Прим. перев.).

289

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

и книга моментально стала настольной для интеллигенции того времени. По замечанию одного известного социолога, «она сильно взволновала академическую общественность восточного побережья»1.

Неудивительно, что книга сразу привлекла к себе вни­мание, ведь никому еще не удавалось совместить предельную строгость анализа с настолько острой прозой. Достаточно было открыть ее на любой странице, чтобы тут же усмехнуть­ся над остроумным замечанием или колкой фразой. Ими изо­биловало едкое описание того общества, где нелепость, же­стокость и откровенное варварство причудливо сочетаются с привычными, традиционными вещами. Результат вышел оше­ломительным, гротескным, шокирующим и занимательным одновременно. Веблен потрясающе точно подбирал нужные слова. Взять хотя бы вот этот отрывок:

Лучшим примером, или по крайней мере более очевид­ным, является случай с одним из королей Франции, который простился с жизнью из-за чрезмерной мо­ральной стойкости при соблюдении правил хорошего тона. В отсутствие должностного лица, в обязанно­сти которого входило передвижение кресла господи­на, король безропотно сидел перед камином, позволяя своей королевской персоне поджариться настолько, что его уже нельзя было спасти. Однако, поступая таким образом, он спасал свое Нехристианское высо­чество от осквернения низкими усилиями2.

Большинству читателей «Теория...» казалась не более чем сатирой на образ жизни аристократов и вдохновенной

  1. Dorfman, op. cit., p. 194.

  2. Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 43. (Здесь и далее русский перевод цитируется по изданию: Веблен Торстейн. Теория праздного класса. М., 1984. Перевод С.Г. Сорокиной.)

290

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

атакой на глупость и слабость богачей. При поверхностном изучении она таковой и была. Узорчатая проза Веблена из­ящно обрамляла главный тезис: праздный класс декларирует свое превосходство посредством более или менее нарочито­го и демонстративного потребления, ну а его отличительная черта — демонстративная праздность — приносит удовлет­ворение тем более сильное, чем открытее она протекает. Ис­пользуя множество примеров, Веблен раз за разом подвергает сомнению взгляд, согласно которому «более дорогой» озна­чает «лучший». Вот один из таких случаев:

Мы считаем вещи красивыми, так же как и полезными, где-то в прямой зависимости от того, насколько вели -ка их цена. За малыми и незначительными исключени­ями мы находим дорогой предмет одеяния, сделанный вручную, гораздо предпочтительнее по его красоте и полезности, чем менее дорогую подделку под него, как бы хорошо подложный предмет ни имитировал дорогостоящий оригинал; и в подложном предмете оскорбляет наши чувства не то, что он не дотягива­ет в форме или цвете или вообще в зрительном ощу­щении, — вызывающий отвращение предмет может быть такой точной копией, которая выдержит до­статочно тщательный осмотр; и все же, как только подделка будет выявлена, его эстетическая ценность и его рыночная стоимость тоже резко понижается. Можно утверждать, почти не боясь встретить воз­ражение, что в одежде эстетическая ценность обна­руженной подделки, хотя и не только она, понижается где-то в том же отношении, в каком подделка дешев­ле, чем оригинал. Она теряет свое эстетическое бла­городство потому, что спускается ниже по денежной шкале. Однако функции одежды как свидетельства платежеспособности не заканчиваются на том, что одежда просто обнаруживает потребление матери-

291

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

альных ценностей сверх того, что необходимо для фи­зического благополучия. Она является хорошим prima fade свидетельством денежного преуспевания, а сле­довательно, достоинства в глазах общества*.

Заметная часть книги и была посвящена подобному при­стальному изучению экономической психопатологии нашей повседневной жизни. Перечень принципов, коими руковод­ствовался обладающий богатством человек, был настолько полным и затейливым одновременно, что походил на резуль­тат недавно произведенных археологических раскопок. Эти главы все читали с удовольствием. Граждане страны, где пра­вили реклама и необходимость жить не хуже соседей, могли лишь утвердительно кивать головой и удивляться печальной точности портрета.

Какими бы увлекательными или важными ни были опи­сания нашей склонности к игре на публику, они представля­ли собой лишь иллюстрации к главной теме всей книги. Как явствовало из названия, перед нами была попытка построить теорию праздного класса. И хотя Веблен частенько оста­навливался, чтобы полюбоваться на открывающиеся по до­роге пейзажи, он никогда не забывал о конечной цели свое­го путешествия — ответах на самые разные вопросы, вроде таких: какова природа экономического человека? почему он строит общество так, что в нем находится место праздному классу? каково экономическое значение праздности как та­ковой?

Классические экономисты могли ответить на эти и дру­гие вопросы, пользуясь лишь здравым смыслом. В их мире правили индивиды, осознанно стремившиеся к наиболее полному удовлетворению своих потребностей. Иногда — как в случае с неудержимо плодящимся рабочим классом у Маль­туса — наша примитивная природа брала верх, но в общем и

1 Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 156.

292

ГЛАВА 1. Дикарское общество Торстейна Веблена

целом человечество описывалось как совокупность разумно мыслящих людей. Конкурентная борьба возвышала одних, а других отправляла на дно. Более удачливые и прозорливые богатели настолько, что позволяли себе пренебрегать ручным трудом. Кажется, такая схема имеет право на существование.

Веблен был иного мнения. Он сомневался, что челове­чество сохраняло свою целостность именно благодаря про­считанному эгоизму отдельных людей, и не был уверен, что праздность как таковая заведомо предпочтительна труду. Из книг он открыл для себя культуры некоторых народностей, вроде американских индейцев и японских айну, обитающих на холмах Нилгири тода и австралийских бушменов. На по­верку выходило, что в их примитивных экономиках отсут­ствовал праздный класс. Более того, само выживание членов этих обществ прямо зависело от затраченных ими трудовых усилий, и каждый из них выполнял порученное задание, со­вершенно не жалуясь на его тяжесть. Эти системы приво­дились в движение не соображениями прибыли и убытков, а искренней гордостью работников и трогательным чувством заботы о будущих поколениях. Каждый мужчина изо всех сил пытался выполнить свои ежедневные обязанности лучше остальных. Если уклонение от работы — то есть отдых — и до­пускалось, то оно, во всяком случае, не вызывало уважения.

От внимательного взгляда Веблена не укрылись и совсем другие общества. Полинезийцы, древние исландцы и япон­ские сегуны также жили в доиндустриальную эпоху, но в этих случаях наличие праздного класса было заметно невоору­женным глазом. Не стоит думать, что его представители без­дельничали. Напротив, зачастую они были самыми занятыми участниками группы. Другое дело, что «работа» их по сути своей была хищнической — богатства свои они присваивали силой или хитростью и не проливали пот в процессе произ­водства необходимых благ.

Несмотря на то что праздные классы лишь забирали, не давая ничего взамен, они делали это с полного одобрения

293

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

остальных. Упомянутые общества не только могли позволить себе содержание непроизводительного класса, но и не стес­нялись выказывать ему свое восхищение. Те, кому удавалось забраться на вершину пирамиды праздности, не только не вы­зывали обвинений в расточительности или вредительстве, но и считались образцами силы и целеустремленности.

Следствием был заметный сдвиг в отношении к труду как таковому. Пристрастие праздного класса к силовому при­своению продуктов чужого труда стало восприниматься как оправданное и даже благородное. И наоборот, обычный труд отныне сопровождала печать стыда и смущения. Классиче­ские экономисты полагали, что неприязненное отношение к труду сопровождает людей всю их историю, Веблен же винил в сложившейся ситуации хищнический дух нового времени: общество, где в почете грубая сила, вряд ли способно по до­стоинству оценить пот и прилежание.

Какое отношение все это имело к Америке или Европе? Самое прямое. По Веблену, современный человек совсем не­далеко ушел от своих предшественников — варваров. Бедня­га Эджуорт наверняка содрогнулся бы от подобного взгляда, ставившего воинов, вождей, лекарей, храбрецов, а также пол­чища простых людей, боявшихся даже рот открыть, на место его машин счастья. «Дикарская жизнь с царившими тогда порядками, — писал позже Веблен, — явилась заведомо наи­более протяженной и, пожалуй, самой изнурительной фазой культурного развития за всю историю человечества; в силу преемственности людская природа по сей день есть и всегда будет оставаться дикарской»1.

Итак, современная жизнь напоминала Веблену о про­шлом. Праздный класс сменилсвоизанятйя, усовершенствовал методы достижения цели, но сама цель — захват произведен­ных другими продуктов — осталась той же. Конечно, о захвате трофеев или женщин речь уже не шла — настолько далеко че-

1 Veblen, Christian Morals // The Portable Veblen, p. 489.

294

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

ловечесгву от варварского состояния уйти удалось. Но погоня за деньгами шла нешуточная, и демонстрация обладания ими, нарочитая или максимально изысканная, стала современным подобием вывешивания скальпов у входа в вигвам. Праздный класс не просто следовал древним хищническим традициям, но и поощрялся в этом — ибо сила отдельно взятой личности по традиции вызывала восхищение. В глазах общества члены праздного класса до сих пор были больше других похожи на воинов-героев и вселяли страх — а значит, остальным ничего не оставалось, как слепо копировать повадки лучших предста­вителей своего народа. Все, от рабочих до среднего класса и капиталистов, посильно старались продемонстрировать свою хищническую удаль, прибегая для этого к показным тратам, а если быть точнее — к показному пусканию денег на ветер. Веб-лен пояснял: «...чтобы пристойно выглядеть в глазах общества, необходимо подходить под некий несколько неопределен­ный, принятый в обществе уровень благосостояния, точно так же как на ранней хищнической стадии варвару необходимо было подходить под принятый у племени уровень физической выносливости, ловкости и владения оружием»1. Сходным об­разом современные люди не только стремились выглядеть со­вершеннее в глазах других, но вместе с тем «инстинктивно» ощущали пренебрежение, сопровождавшее более мирные пути зарабатывания на жизнь, например труд.

Не преувеличивал ли любопытный норвежец? В конце концов, мы не привыкли думать о себе как о варварах, и при подобном сравнении наше лицо, скорее всего, исказят обида или ухмылка. И все же, какими бы странными они ни казались, в размышлениях Веблена есть разумное зерно. Трудно отри­цать существование презрения к ручному труду в противовес более утонченной работе в офисе. Так же непросто спорить с тем, что накопление богатства, как правило — и уж по крайней мере в случае успешного руководителя крупной фирмы,

1 Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 30.

295

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

продолжается далеко за пределами, которые мы могли бы охарактеризовать как разумные. Чтобы оценить сделанный Вебленом прорыв, совершенно не обязательно соглашаться с данными им антропологическими объяснениями (особенно если учесть, что на фоне сегодняшних исследований жизни примитивных обществ выглядят они слабо). Он показал, что мотивы экономической деятельности людей гораздо лег­че понять, обратившись к глубоко скрытым предрассудкам и странностям, а не пытаясь представить наше поведение как благоразумное и наполненное здравым смыслом — как это привыкли делать в девятнадцатом столетии.

Здесь нет времени рассуждать о природе иррациональ­ного в нас, прибегая к помощи антропологии или психологии. Довольно и того, что попытка обнаружить движущие нами силы заводит очень глубоко, и примитивная разумность уже не может считаться достаточным объяснением. Так, в своем классическом труде «Средний город» Роберт и Хелен Линд указывают на то, что во время Великой депрессии едва ли не все рабочие, за исключением самых бедных, отказывали себе в пропитании и одежде, дабы достичь «необходимого», на их взгляд, уровня потребления товаров роскоши. Что же до се­годняшнего поведения среднего и высшего классов, то о по­всеместном распространении потребности демонстрировать свое благосостояние красноречиво свидетельствуют реклам­ные разделы журналов и газет. От вируса соревновательного подражания не защищен никто, и пусть эта связь существует во многом на страницах книг, нравы вебленовских варваров могут многое рассказать о нас самих.

Осталось сделать последний вывод. Определение чело­века как варвара, едва вкусившего плодов цивилизации, на по­верку не просто объясняет существование праздного класса и признание показного потребления как меры благосостояния. Оно содержит в себе ключ к решению задачи относительно существования и сплоченности общества как такового. Дей­ствительно, другие экономисты довольно безуспешно пыта-

296

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

лись объяснить, что же делает общество единым целым, не давая ему распасться под действием противоположных инте­ресов составляющих его классов. Допустим, Маркс был прав, и пролетарий бесповоротно и диаметрально противополо­жен капиталисту; почему в таком случае революция все никак не происходила? Веблен дает ответ на этот вопрос. Низшие и высшие слои общества вовсе не враждебны друг другу, но не­разрывно связаны общими взглядами на жизнь. На самом деле рабочие желают не сбросить своих начальников, а стать та­кими, как те. Они и сами согласны, что в определенном смыс­ле заняты менее «достойными» делами, чем хозяева, и их цель не избавиться от представителей высших слоев, но присоеди­ниться к ним. Таким образом, теория праздного класса содер­жит в себе ядро теории социальной стабильности.

С появлением в 1899 году «Теории праздного класса» Веблен обзавелся репутацией — пусть скорее репутацией сатирика, нежели экономиста. Радикалы и интеллектуалы обожали его, но похвалы их вызывали у него лишь презрение. Братья экономисты же никак не могли понять, является ли он социалистом, и никак не могли решить, воспринимать его всерьез или нет. Их замешательство вполне объяснимо: по­хвалив Маркса, в следующей фразе Веблен подвергал его же­сточайшей критике, а наиболее серьезные суждения Вебле­на зачастую были окутаны завесой высокоинтеллектуальной иронии, которую можно в равной степени воспринять и как злую насмешку, и как предельно искреннее заявление.

Теперь Веблен работал над новой книгой — он собирал­ся изложить собственное видение экономической системы. «Как говорят заслуживающие доверия люди, — писал Веблен своей знакомой миссис Грегори, — книга еще более «опере­жает» время или, как свидетельствуют читавшие ее друзья, на­писана совершенно не по существу. Называется она «Теория

297

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

делового предприятия», и рассуждать на эту тему мне будет легко в силу плохого знания фактуры»!.

Книга увидела свет в 1904 году. Вне зависимости от фактического наполнения, она была еще более блестящей и еще сильнее лучилась любопытством, чем предыдущая. Дело в том, что защищаемая ею позиция находилась в пол­ном противоречии со здравым смыслом. Начиная с Адама Смита каждый экономист изображал предпринимателя в качестве мотора экономической системы — хорошо это или плохо, но именно на нем лежала ответственность за эконо­мический прогресс. Веблен вновь перевернул с ног на голову устоявшиеся представления. Поместив предпринимателя в центр собственной системы, он отказал ему в функциях мо­тора, объявив его — ни больше ни меньше - главной угрозой ее существованию!

Вряд ли стоит говорить, что такой странный вид мог от­крыться только при изучении общества под очень необычным углом. Веблен не начал, подобно Рикардо, Марксу или вик-торианцам, с конфликта людских интересов, а обратил свое внимание на уровень пониже — на не связанную с челове­ком основу технологии. Его воображение захватила машина. Общество виделось ему подчиненным машине, заложником порождаемых ею стандартов и регулярных производствен­ных циклов; оно подстраивалось под насаждаемые ею акку­ратность и точность. Более того, и сам экономический про­цесс виделся Веблену механическим по природе своей. Ведь экономика опиралась на производство, а оно, в свою очередь, требовало от общества весьма механичных усилий по созда­нию товаров. Разумеется, эта огромная машина нуждалась в уходе со стороны механиков и инженеров — они должны были проводить все изменения, необходимые для наиболее эффективного взаимодействия частей. Несмотря на это, общество больше всего походило на гигантский и абсолютно

1 Dorfman, op. cit., p. 220.

298

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

лишенный фантазии механизм, вроде изготовленных масте­ром часов, которые никогда не сбивались.

Есть ли в этой системе место предпринимателю? В то время как его увлекали деньги, машина вкупе со своим меха­ником заботилась лишь о товарах. Если она хорошо работала и была должным образом смазана маслом, что оставалось че­ловеку, чья единственная цель — получение прибыли?

В идеальном мире он сидел бы без дела. Машину ничуть не заботили стоимость и прибыль, она выпускала товары. Как следствие, бизнесмену не находилось роли, если толь­ко он не становился инженером. Будучи членом праздного класса, он вряд ли был заинтересован в инженерном деле — он желал лишь продолжать накопление капитала. Машина же приводилась в движение вовсе не за этим. Предпринима­тель достигал цели, не встраиваясь в работу машины, но пле­тя интриги против нее! Он стремился не помогать в произ­водстве товаров, а создавать перебои в поставках, так чтобы цены начали колебаться и он получил прибыль, воспользо­вавшись замешательством публики. Для этого поверх произ­водственного механизма, и правда напоминавшего своей на­дежностью машину, он воздвиг надстройку из кредитов, ссуд и создававшегося словно из воздуха капитала. Где-то внизу кипело общество, занятое механичной рутиной, наверху же финансовая конструкция ходила ходуном. Финансовая со­ставляющая реального мира раскачивалась, приводя к не­прерывному появлению возможностей для получения при­были, которые исчезали лишь затем, чтобы появиться вновь. Цена этой погони за прибылью была высока, ведь из-за нее общество постоянно отвлекалось от необходимого для его выживания процесса производства, причем иногда его от­влекали намеренно.

На первый взгляд этот тезис кажется шокирующим. Утверждение, будто предприниматели работают в ущерб ин­тересам производства, кажется более чем кощунственным — оно кажется идиотским.

299

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

Но прежде чем отмести эту теорию как продукт чуда­коватого и озлобленного ума, давайте взглянем на сцену, послужившую источником вдохновения для Веблена. На­помним, речь идет об эпохе в истории Америки, которую Мэтью Джозефсон метко окрестил временем «баронов-разбойников». Мы уже видели ту силу, которой — как и вож­ди племен задолго до них — были щедро наделены титаны делового мира; эта сила позволяла своему обладателю не считаться с правилами и чувством вины. Нам также известно, насколько далеко они готовы были зайти ради достижения своих зачастую хищнических целей. Все свидетельствует в пользу аргументов Веблена, но для подкрепления обвине­ния в саботаже необходимы более весомые улики. Стоит обратить внимание на еще одну провинность «баронов-разбойников»: эти люди не были заинтересованы в про­изводстве товаров.

В качестве иллюстрации — пример из 1868 года. В то время Джей Гулд сражался с Корнелиусом Вандербильтом за контроль над железной дорогой Эри, таким образом подво­дя жирную черту под противостоянием, в рамках которого Гулд со своими людьми был вынужден переплыть реку Гуд­зон в шлюпке, а затем забаррикадироваться в одном из оте­лей в Нью-Джерси. Впрочем, нас интересуют не детали их довольно-таки варварской борьбы, а полное пренебреже­ние по отношению к дороге как таковой. В разгар битвы с Вандербильтом Гулд получил от своего управляющего такое письмо:

Железные рельсы поломались, потрескались и износи­лись так, что починить их будет непросто, и теперь трудно найти участок вашей дороги между Джерси-Сити и Саламанкой или Баффало длиной в милю, что -бы по нему можно было безопасно пустить поезд с его нормальной скоростью. По многим участкам дороги

300

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

можно передвигаться безопасно лишь при снижении скорости до 10 или 15 миль в час1.

Происшествия множились, и один из вице-президентов дороги заявил: «Люди могут позаботиться о себе сами. Я же делаю все, что в моих силах, чтобы позаботиться о дороге», — имея в виду судорожные попытки залатать дыры в финансах предприятия.

Гулд не был исключением. Лишь немногие из героев финансового золотого века Америки интересовались тем, из чего, собственно, состоит вполне реальный фундамент, лежа­щий в основе сложнейших конструкций из акций, облигаций и кредитов. Да, спустя определенное время Генри Форд воз­вестит о приходе озабоченных процессом производства ти­танов промышленности, но Харриманов, Морганов, Фриков и Рокфеллеров увлекала возможность ворочать огромными массами неосязаемого богатства, а вовсе не однообразные хлопоты, связанные с выпуском продукции. Например, в 1883-м все превозносили Генри Вилларда2 как героя — в том году ему удалось вбить знаменитый золотой костыль, симво­лизировавший завершение строительства трансконтинен­тальной железной дороги. Ему аплодировали присутствовав­шие при этом тысячи людей, а специально выпущенный из тюрьмы вождь индейцев сиу Сидящий Бык формально пере­дал железной дороге все охотничьи угодья своего племени. Экономисты же объявили во всеуслышание, что, какие бы грешки ни водились за Виллардом, они отступают на второй план в сравнении с его организационным гением. Возможно, обожатели переменили бы свое мнение, знай они о письме, написанном Джеймсом Хиллом — конкурентом Вилларда в железнодорожном деле. Тот провел собственное обследо-

  1. Josephson, op. cit., p. 136 п.

  2. Генри Виллард (1835-1900) — американский журналист и финансист немецкого происхождения. (Прим. перев.)

301

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

вание империи соперника и пришел к куда менее утешитель­ным выводам: «...линии проходят по отличной местности, части которой богаты и поставляют большие грузы; тем не менее капитализация дороги заведомо превосходит ее реаль­ную стоимость, а выбор маршрутов и наклонов ужасен. Если говорить начистоту, все это нужно будет отстраивать заново»\

Наконец, перенесемся в 1901-й год основания

«Юнайтед Стейтс стил корпорейшн». С точки зрения Вебле-на, стальной картель был огромной машиной, сооруженной обществом для производства стали, скоплением заводов, пе­чей, железных дорог и шахт, находящихся под общим управ­лением ради наибольшей эффективности их деятельности. Те, кто «сделал» «Ю. С. стил», были иного мнения. Гигант­ская компания обладала реальными активами на сумму около 682 миллионов долларов; в счет этих активов было продано облигаций на 303 миллиона, привилегированных акций — на 510 миллионов и обыкновенных акций — примерно на такую же сумму. Иными словами финансовая компания была чуть ли не вдвое «больше» физической, а за ее акциями не стоя­ло ничего более осязаемого, чем трудноуловимая «добрая воля». Впрочем, в процессе создания этих неосязаемых ак­тивов Джон Пирпойнт Морган вместе со своей компанией заработал двенадцать с половиной миллионов долларов, а выплаты людям, осуществлявшим рекламную кампанию вы­пущенных акций, составили 50 миллионов. В итоге для спу­ска финансового корабля Моргана на воду потребовалось 150 миллионов долларов. С этим можно было бы примирить­ся, используйся новая монополия в том качестве, которое имел в виду Веблен, — как потрясающе эффективная машина по выпуску стали. Этого не случилось. В течение тринадцати лет стальные рельсы стоили 28 долларов за тонну, в то время как на производство не уходило и половины этой суммы. По

1 Josephson, op. cit., p. 245.

302

ГЛАВА 7. Дикарское общество Торстейна Веблена

сути, все выгоды, полученные от объединения, были прине­сены в жертву поддержанию шаткой финансовой структуры.

Помещенная в контекст своего времени, теория Вебле­на не выглядит такой уж надуманной. Подавая действия, счи­тавшиеся образцом утонченности, как едва ли не варварские ритуалы, она, конечно, не могла не раздражать, но основные тезисы Веблена имели неопровержимое доказательство в виде фактов. Обязанности капитанов бизнеса и вправду за­метно отличались от функций тех, кто на самом деле управлял производственным механизмом. Бесстыдные манипуляции с финансами в равной степени препятствовали и помогали вы­пуску продукции.

Как ни странно, эта книга не произвела фурора, сопро­вождавшего выход «Теории праздного класса». «Деловое предприятие» так и не сумело проникнуть за границы про­фессии и взять штурмом интеллигенцию, как это сделала его предшественница. Более трудная для восприятия, книга была насыщена специализированной лексикой и даже формула­ми — по-видимому, чтобы доказать академикам, что при же­лании он способен заниматься и «технической» экономикой. Но замысел Веблена трудно не разгадать даже под слоем под­черкнуто бесстрастной прозы. Несмотря на то что предпри­ниматели вместе с их защитниками всеми силами старались облечь свою деятельность в одежды благоразумного следо­вания законам спроса и предложения и предельной полез­ности, от внимательного взгляда Веблена не могла скрыться их хищническая природа. В более позднем очерке «Капитаны индустрии» Веблен дал описание бизнесмена, каким тот ему виделся. В приведенном отрывке дано толкование термина «бдительное ожидание», который использовался при описа­нии функций предпринимателя:

Несомненно, словосочетание «бдительное ожидание» употребляется в первую очередь для описания со­стояния достигшей зрелости жабы, что заслужила

зоз

РОБЕРТ Л. ХАЙЛБРОНЕР

Философы от мира сего

место на оживленной тропинке, по которой множе­ство мух и пауков проходят прежде, чем встретить судьбу, уготованную им всевидящим и милосердным Провидением, но, повинуясь причудливому изгибу нашего языка, оно стало также обозначать и тех вы -дающ