Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Пояснительная записка'
Это методическое пособие рекомендовано для учителей начальных классов. Здесь вы найдете для себя необходимый материал для разработки уроков по теме «...полностью>>
'Доклад'
Пятидневная для первого класса, шестидневная - 2-4 классы, школа работает в режиме полного дня, в классах в среднем по21 ученик, продолжительность пе...полностью>>
'Реферат'
Нормативы, параметры и сроки разрешенного использования лесов для выращивания лесных плодовых, ягодных, декоративных растений и лекарственных растений...полностью>>
'Документ'
Судьи забеспокоились, не создаст ли работа экспертов по анализу конкретного дела опасный прецедент, когда общественность, заручившись поддержкой перв...полностью>>

Карельская Автономная Советская Социалистическая республика на рк национальный архив Республики Карелия пстби православный Свято-Тихоновский институт ук рсфср уголовный кодекс

Главная > Кодекс
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Перечисленными мероприятиями, конечно же, не исчерпывалась «противопанфинская» деятельность в приходах. Действовала переводческая комиссия, руководившая переводами священных книг и служб на карельский язык; дети карел направлялись на учебы в духовные училища, по окончании которых они должны были занять в карельских районах места священников и дьяконов; братства помогали неимущим крестьянам, организовывали библиотеки и аптечки для отдаленных поселений. Трудно подвести итог и, главное, осмыслить результат всей этой деятельности — началась война, и, хотя братства и епархиальные власти продолжали действовать, они уже не занимались выяснением ситуации в приходах. Однако ясно одно — у них было слишком мало времени, средств и сил для того, чтобы переломить ситуацию. А главное — времени, средств и сил недоставало государству для того, чтобы экономически и культурно «оторвать» Карелию от Финляндии и переориентировать ее на российские центры. Почва для «панфинской пропаганды» в карельских приходах сохранялась, и «изживать» ее предстояло уже в новое время и другими средствами.

М. В. Пулькин

(ИЯЛИ КарНЦ РАН)

КАРЕЛЬСКИЙ ЯЗЫК В ОЛОНЕЦКОЙ ДУХОВНОЙ

СЕМИНАРИИ

Олонецкая духовная семинария, открытая в октябре 1829 г., сразу же стала крупнейшим учебным заведением в Карелии, созданным по образцу аналогичных учреждений в Санкт-Петербургской и Новгородской епархиях. В нем преподавались начала 28 дисциплин, включавших науки «словесные, исторические, математические, философские, богословские». Новое учебное заведение должно было переломить ситуацию, сложившуюся в Олонецкой епархии к началу XIX в. Отныне появилась возможность заметным образом повысить образовательный уровень духовенства и учесть при разработке учебных курсов особенности местной паствы. Преподавание карельского языка в Олонецкой духовной семинарии стало спецификой этого учебного заведения и одним из наиболее значимых этапов в повышении роли местного «наречия» в культурной жизни края. По сути дела, семинария стала первым учреждением, обратившим самое пристальное внимание на карельский язык. Учитывая, что, в соответствии со сложившейся в России административной практикой, «каждая семинария руководила духовными училищами в своей епархии», это было, по сути дела, признание важной роли карельского языка в церковном просвещении. Интерес к карельскому языку духовные власти объясняли довольно своеобразно.

Принимая решение об открытии класса карельского языка, епископ Игнатий предписывал: «В семинарии должен быть класс корельского языка не столько для разговора, сколько для навыка неумеющим по-русски жителям здешней епархии, коих очень много, изъяснять истины, до веры и нравов касающиеся, и прилагать оные из Священных книг живым голосом, при чтении для них поучений». Далее следовало откровенное признание епископа, из которого становится очевидным его личная позиция, а также решение губернской власти о судьбе карельской речи. Он подчеркивал, что «язык корельский не имеет книжного бытия», а также «по многим отношениям весьма не надобный». Следовательно, «должен быть в скором времени выведен из употребления, как о сем уже входил я (епископ. — М. П.) в совещание с гражданским правительством, к чему и со стороны сего правительства сходятся убедительные причины». Решение о начале подготовки священников, владеющих языком местного населения, не стало лишь карельской спецификой. С одной стороны, духовные власти в этот период стремились максимально адаптировать приходское духовенство в разных частях страны к запросам и потребностям прихожан. С другой стороны, верующие начинали осознавать свои интересы не только в религиозной, но и в национальной, языковой сфере. Так, в 1826 г. при Санкт-Петербургской духовной семинарии открылся класс финского языка «для определяемых в Финляндию лиц духовного исповедания».

Формирующийся класс карельского языка, судя по инструкции, подготовленной для него в Олонецкой духовной консистории, должен был стать не только учебным, но в значительной степени также исследовательским учреждением. Заниматься в нем должны были только те семинаристы, которые владели карельским языком «по происхождению или навыку», т. е., попросту говоря, в класс набирались только карелы и вепсы. Это требование привело к тому, что число учащихся в семинарии оставалось незначительным. Так, к 1872 г. в карельском классе семинарии обучалось 12 человек. Для прочих воспитанников обучение карельскому языку было организовано на добровольной основе. Обучающиеся в классе изначально были поставлены в особое положение: всем семинаристам-знатокам языка консистория обещала лучшие (наиболее доходные) места «по уездам, где употребляется язык корельский».

В то же время сделать обучение обязательным для всех семинаристов считалось неправильным. Во-первых, для этого требовалось слишком много времени, в ущерб прочим предметам («не без ущерба для предметов, существеннейших в семинарском образовании»). Во-вторых, весьма непросто научиться «языку, не имеющему пособий (т.е. учебников. — М. П.)». В-третьих, сохранялась опасность «перепроизводства» кадров: «не все ученики нужны в уезде, где употребляется карельский язык, а в других уездах был бы язык сей безполезен». В-четвертых, обучение языку рассматривалось как временная мера: «обучение оному предполагается не для упрочения языка навсегда, но только на время, до выведения его из употребления».

Для обучения языку разрабатывались конкретные методические указания. Первый способ изучения языка состоял в повседневном общении. Воспитанники семинарии, изучающие карельский язык, были обязаны жить в одной комнате и в домашнем общении стремиться «наипаче употреблять корельский язык при рассуждении о предметах по своему званию и состоянию, о тех то есть, о коих в поучение надлежало бы говорить потом в приходах». Таким образом, даже повседневное общение семинаристов-карелов посвящалось выработке церковной терминологии. Учитывая, что в семинарии находились воспитанники из разных приходов, в процессе общения вырабатывался усредненный, или, по сути дела, литературный, карельский язык, а семинаристы знакомились с особенностями диалектов, сохраняющихся в разных частях Карелии.

Непосредственно в классе наставник должен был исходить из того, что ученикам известны особенности произношения, характерные для карельского языка. Задача преподавателя, во-первых, заключалась в том, чтобы разработать грамматические нормы языка, соответствующие «грамматике отечественной». Во-вторых, «учащий» был обязан заняться сопоставлением «разных наречий, в уездах Олонецкой епархии употребляемых, как то: собственно корельского, чудского и финского». Таким образом, воспитанник семинарии становился универсальным знатоком ряда диалектов и в идеале должен был излагать слово Божие на языках всех народов, населяющих Карелию. Огромный труд возлагался на преподавателя. По сути дела, его задача заключалась в проведении сравнительно-лингвистического исследования при отсутствии необходимого научного аппарата, трудов предшественников и даже личного контакта с подавляющим большинством носителей языка.

Одновременно предполагалось обогащение словарного запаса карельского языка: «употребление оного, — говорилось в инструкции, — должно быть направлено к тому, чтобы уметь сообщать христианам чистый смысл христианских истин. <…> Для сего нужно начитываться Нового Завета с навыком переводить оный по-карельски». В качестве пособия консистория рекомендовала Евангелие от Матфея и Катехизис, переведенные на карельский язык, рукописи переводов Священного Писания, «кои находятся у некоторых священников из ученых». Предполагалось также пополнение словарного запаса за счет финских слов. Для этого предполагалось использовать богослужебную литературу, переведенную на финский язык. В отношении последнего консистория специально указывала, что финский язык «крестьяне наши довольно разумеют, следственно он имеет сходство с одним из наречий языка корельского».

Все разработанные преподавателем грамматические правила записывались и до начала занятий («классов») раздавалось учащимся, «дабы обучение происходило не наслышкою». Кроме того, в ходе занятий формировался универсальный словарь карельского языка: используемые в учебном процессе слова надлежало записывать в алфавитном порядке («Перевод и значение слов по алфавиту, вроде собираемого словаря, записывается учащимися по очереди, или по особому назначению, и, по пересмотру учащим, отдается к списыванию всем для себя»). В процессе обучения карельскому языку консистория предписывала ни на минуту не забывать, что главная цель, для которой создан класс, заключается в постепенном «выведении оного из употребления у крестьян». Для этого в качестве задачи перед преподавателем и семинаристами ставилось «снискивать навык к сближению онаго (карельского языка. — М. П.) с чистым русским».

Посетив в 1841 г. Петрозаводск, Элиас Леннрот не мог обойти вниманием карельский класс в семинарии. Он отмечал, что многие из семинаристов «говорят на языке ливви», а обучение в семинарии «ведется частично на ливвиковском языке, но в основном по-русски». Вероятнее всего, знаменитый исследователь преувеличивал. Посетивший семинарию в 1872 г. член-ревизор Учебного Комитета при Святейшем Синоде С. Миропольский отмечал, что местное «наречие» используется в семинарии лишь во время уроков карельского языка и преподается только тем учащимся, которые «еще дома говорили на нем свободно; желающих заняться вновь не бывает». Впрочем, сам преподаватель пользовался отличной репутацией в Петрозаводске: местные знатоки карельского языка — из городского духовенства — дали ревизору «благоприятный отзыв о знаниях преподавателя».

Скромно заметив, что оценка компетентности преподавателя ему не под силу, С. Миропольский дал несколько указаний, направленных на дальнейшее совершенствование учебного процесса. Он писал: «В виду чисто практических задач преподавания корельского языка я советовал вообще меньше посвящать времени грамматическому его изучению, а больше заниматься переводом с русского на корельский язык, и упражнениям в беглом разговоре по-корельски». Синодальный ревизор критиковал преподавателя семинарии за непоследовательное использование «практического метода». В отчете он указывал: «С начала года он (священник-преподаватель карельского языка. — М. П.) посвятил несколько уроков теоретическому обзору языка, характеристике его наречий; затем перешел к изучению грамматики и прошел о существительных и их видоизменениях, о прилагательных, числительных, местоимениях, о вспомогательном глаголе олла (быть), о спряжениях, глаголах и наречиях, при чем шел перевод русских фраз на корельскую речь; остальное время было посвящаемо разговору по-корельски и переводу статей с русского по книге “Примеры благочестия”». От этих грамматических штудий С. Миропольский настоятельно советовал отказаться.

Приезд С. Миропольского пришелся на последние месяцы существования класса карельского языка в Олонецкой семинарии. Вскоре класс был закрыт по инициативе местных духовных властей. Столь радикальной мере предшествовало внимательное изучение состава учащихся семинарии, занимающихся в классе карельского языка, а также полемика по вопросу о роли карельского языка в религиозной жизни епархии. Миропольский указывал в своем отчете, что преподавание карельского языка в семинарии ведется по «корельско-русскому молитвеннику Тиханова», который, по словам самого преподавателя, «составлен неудачно, так как при переводе принят был не чисто корельский язык, а смесь с финским, почему здешним корелам он не вполне понятен». Ревизор изложил преподавателю семинарии собственное понимание предназначения карельского языка. Он писал: «задача преподавателя корельского языка заключается вовсе не в его разработке; осужденный силой истории на уничтожение, без письменности и задатков на развитие, он должен исчезнуть, и было бы неразумно и бесцельно поддерживать его искусственно, — это и теперь язык прошлого. Все дело в том, чтобы овладеть речью корела для целей просветительных и образовательных»0.

Высказанные С. Миропольским суждения ощутимым образом повлияли на позицию местного духовенства. Однако восприняты были лишь наиболее негативные суждения о будущем карельского языка. Инициатива синодального ревизора о продолжении работы класса карельского языка не нашла поддержки у олонецкого духовенства. Возможно, здесь определенную роль сыграло изменение национальной политики в России, произошедшее под влиянием восстания в Польше в 1863 г. С этого года «политика на административную интеграцию национальных окраин с состав империи стала всеобщей и форсированной и к ней добавилась языково-культурная унификация в форме русификации. <…> Интеграционная политика выражалась в денационализации школы, в ограничениях издания газет, журналов и книг на родном языке, в ограничении доступа в гимназии и университеты»1. Одновременно в разных частях страны принимались меры по внедрению русского языка в образование. Так, в 1868 г. отменялось преподавание на польском языке в Варшавском университете и вместо польского вводился русский язык2. В Дерптском университете вместо немецкого языком преподавания также стал русский3. Обязательное обучение русскому языку с 1888 г. вводилось в магометанских школах, а кандидаты на духовные должности из числа мусульманского духовенства отныне были обязаны проходить испытания «в знании русского языка»4.

Неудивительно, что в Карелии епархиальный съезд, распоряжавшийся финансами, выделяемыми на подготовку священно- и церковнослужителей, «отнесся к делу (изучения карельского языка. – М. П.) очень равнодушно и не нашел удобным назначить на этот предмет какую-либо сумму»5. Высказанные при этом аргументы приведены в отчете С. Миропольского: «в особом преподавании корельского языка не видится нужды, так как изучают его только те, кто знал его прежде, и практическое знание этого языка для целей проповедничества весьма достаточно»6. В результате преподавание карельского языка прекратилось. В то же время, на короткий период, преподавание карельского языка было введено в Вытегорской учительской семинарии7, но в 1880-начале 1890 гг. преподавание карельского языка во всех учебных заведениях прекратилось8. Лишь в начале ХХ в. губернские власти ощутили потребность в священниках и чиновниках, владеющих карельским языком. Так, в докладной записке олонецкого губернатора на имя П. А. Столыпина предлагалось вновь «ввести в духовной семинарии, в женском епархиальном училище и в учительской семинарии в г. Петрозаводске, из которых выходят учителя и учительницы народных школ, изучение карельского языка для всех учеников и учениц, имеющих в виду посвятить себя деятельности в Карелии»9.

Таким образом, к началу ХХ в. карельский язык исчез из учебных программ Олонецкой духовной семинарии. К этому привел ряд причин. Во-первых, отношение к карельскому языку как к временному средству в образовательном процессе. При этом развитие карельского языка, пополнение лексики и разработка грамматических норм не входили в планы чиновников от образования. Во-вторых, практические потребности повседневной жизни подталкивали к попыткам приучить карелов к использованию русского языка при обращении в органы власти, школьном образовании и богослужебной практике.

Ю. Шикалов

(Университета Йоэнсуу, Финляндия)

КАРЕЛЬСКИЕ ХИХХУЛИТЫ — ЛЕСТАДИАНСТВО

В БЕЛОМОРСКОЙ КАРЕЛИИ в конце ХIX — начале ХХ в.

«В вере, хоть голова с плеч...» 18 августа 1879 г. в селе Ухта, на берегу озера Куйто собирался в путь арестантский конвой. В лодки садились под наблюдением полиции шестеро арестованных. Алексей Пяллиев и Тимофей Тиханов были местными жителями Ухты, карел Василий Маликин был родом из села Войницы. Дополняли группу трое граждан Финляндии: братья Давид и Йохан Венберг и их приятель Каарло Тауриайнен.

Шестеро арестованных и большая группа напуганных жителей села — таков был результат деятельности в Ухте судьи Некрасова. Причиной его расследования здесь послужили доносы в Архангельские инстанции о появлении среди ухтинских крестьян религиозной секты «хиххулитов». Всего за месяц своего пребывания в селе Некрасов допросил 21 человека. Большая часть допрошенных была настолько напугана уже одним вызовом к судье, что отказалась от своих религиозных убеждений еще во время допросов. Но шестеро арестованных стояли на своей вере «хотя бы и голова с плеч». Ухтяне в массе своей отнеслась к происходящему довольно безразлично, а некоторые наиболее религиозно настроенные даже одобряли деятельность судьи.

На счастье арестованных слухи о Сибири в этот раз не оправдались. Путешествие их закончилось в Кеми, в местной каталажке. После проведенного здесь «промывания мозгов» они вышли на свободу уже через два месяца. Причиной столь «мягкого» отношения к «хиххулитам» стало то, что духовная администрация признала в этот раз их вероучение не сектантским, а всего лишь одной из форм лютеранского вероисповедания. На некоторое время «сектанты» были оставлены в покое, по крайней мере, со стороны гражданской власти. Что же это была за вера, за которую они были готовы отдать свои жизни?

Секта или лютеранское вероучение? Под именем «хехулиты», или «хиххулиты», в среде российских чиновников получили известность последователи религиозного движения, которое в Финляндии было более извевстно как «лестадианство». Лестадианами стали называть в финских официальных кругах последователей учения шведского пастора Ларса Леви Лестадиуса, ведавшего приходом в Шведской Лапландии в 1826—1861 гг. Жизнь его паствы, погрязшей в бедности, пьянстве и разврате, оказала сильное воздействие на впечатлительного и глубоко религиозного пастора. В 1846 году пастор испытал «пробуждение души» и начал яростно клеймить в своих проповедях пьянство и разврат, проповедуя спасение души в «истинной вере».

В народной среде последователей этого движения и стали вскоре называть «хиххулитами“, поскольку, как сообщали очевидцы, “они во время своих молений настолько воспламеняются духом, что начинают прыгать в исступлении и во время этого транса издают всевовозможные возгласы, среди которых часто слышится нечто вроде “хих-хух“». Еще и в настоящее время среди лестадиан некоторые пожилые женщины впадают во время проповедей в транс, во время которого начинают криками «благодарить Иисуса».

Сами себя последователи этого учения стали называть и называют до сих пор словом «uskovaiset», что в переводе с финского означает «верующие». Названием они подчеркивают то, что по их мнению только их вера является единственно правильной. Все другие, даже глубоко религиозные члены общества, являются для них «неверующими». Их финское самоназвание укоренилось вскоре и в среде российского духовенства. Например в «Настольной книге для церковно-служителей» это религиозное движение именуется «секта “Ушковайзет“». Таким же термином обозначали священники приверженцев этого движения в исповедальных книгах.

Судя по этим названиям в конце XIX в. лестадианство получило в среде русской церкви статус «секты», да и руководство «церковно-служителям» говорит об этом движении как о «секте подобной штунде». Почему же тогда Тиханов и его сподвижники не были обвинены в сектантсве? Очевидно по той простой причине, что в то время церковное начальство еще не определилось в своих отношениях к лестадианам, хотя самые первые сведения о них, полученные в российских официальных кругах еще начале 1850-х гг. были весьма негативными.

Сам пастор Лестадиус никогда не призывал своих последователей к каким либо действиям, направленным против существующей власти и официальной церкви. Напротив, он постоянно увещевал слушателей быть послушными и прилежно воздавать «Богу — богово, а Кесарю — кесарево». Но, как часто бывает, в среде последователей не обошлось без горячих голов. В 1852 г. в одном из северных норвежских приходов, где лестадианство получило широкое распространение, вспыхнули беспорядки на религиозной почве. Фанатично настроенные «хиххулиты» убили там местного представителя власти — ленсмана и местного торговца.

Известия об этом вскоре дошли до ушей российского дипломата в Швеции, а он в свою очередь сообщил об этом в Петербург. В рапорте лестадианство было охарактеризовано как весьма опасная секта, а также высказывалось опасение о проникновении «фанатичной» секты в Финляндию. Обеспокоенные петербургские чиновники обратились к финским властям с требованием провести расследование. Под их нажимом глава Куопиосской епархии епископ Фростериус произвел дознание, после чего доложил генерал-губернатору Финляндии Меньшикову, что в данном «религиозном движении» нет ничего политического, и что сам основатель этого движения пастор Лестадиус известен как ярый проповедник трезвости и морали. Российские чиновники несколько успокоились, но для пущей верности губернатору Улеаборгской губернии были даны рекомендации провести «тайные мероприятия с целью предотвращения проникновения подобного фанатизма в Финляндские пограничные со Швецией и Норвегией области».

В данном случае дальновидность российских чиновников оправдала себя. Не прошло и двадцати лет с вышеуказанных кровавых событий, а лестадианство уже захватило практически весь север Финляндии, так что финские церковные круги вынуждены были неоднократно рассматривать это явление в высших сферах. Однако отношение к лестадианству в финской церкви продолжало оставаться довольно позитивным до тех пор, пока в 1884 году на место епископа северных провинций вместо Фростериуса не был назначен епископ Густав Йоханссон. По видимому в результате его влияния в 1889 г. лестадианство было отторгнуто из круга дозволенных религиозных движений и объявлено сектантским0. Но уже в начале 1900-х гг. лестадианство вновь приобретает статус одного из «движений пробуждения», т. е. одобряется финской протестантской церковью. В 1909 г. Куопиосская консистория послала в финский сенат рапорт, в котором лестадианство характеризовалось как религиозное движение, уничтожившее пьянство в Лапландии и воспитывающее своих последователей в весьма религиозном духе и которое с большим послушанием относится «к действующим в Финляндии законам и общественному порядку»1.

Угроза с запада. Сомнения по отношению к лестадианству были характерны только для финской церкви. С точки зрения русской православной церкви никаких сомнений не было — лестадианство было и есть секта, а значит явление недопустимое и подсудное в российском обществе. Но почему российские официальные и церковные круги были столь озабоченны в отношении «секты», которая зародилась в чуждых им районах деятельности лютеранской церкви да еще к тому же за границей, пусть даже она и захватила часть империи — княжество Финляндское? Ответ на этот вопрос находим прежде всего в учении лестадиан. В то время как другие так называемые «движения пробуждения» действовали только в лоне лютеранской церкви, лестадианство не признавало границ между христианскими церквами. Последователям учения Лестадиуса было совершенно все равно членом какой церкви является человек, важным было лишь то, чтобы вера его являлась христианской и чтобы он верил в Святое Евангелие «единственно правильным образом». Для этого совершенно не было необходимости переходить в лютеранство. Таким образом принадлежность к православной церкви не давало иммунитета от этой «сектантской заразы».

Для того, чтобы лучше понять, почему учение пастора Лестадиуса столь стремительно захватило большие массы людей (по данным епископа Фростериуса в приграничных с Беломорской Карелией областях Финляндии к концу XIX века практически две пятых населения были в рядах «хеххулитов», а в долине реки Торнио их насчитывалось до 60 % всего населения2), необходимо вкратце ознакомится с основами учения пастора. Как уже говорилось, принадлежность к лютеранской церкви не была обязательным условием для лестадиан, важно было то, что человек уверовал в учение Христа и Слово Божие, записанные в Библии. Правда в начальный период возникновения лестадианства некоторые «радикалы» пытались отвергать и Библию, говоря что чтение ее это все равно «что лизание задницы»3. Однако таких были единицы. Главное, что подчеркивал Лестадиус и его последователи в проповедях, это обретение человеком «истинной веры», которая и определяет затем стремление верующего жить трезво и по законам христианской морали. Для очищения от грехов, «пристающих в пути» даже к «истинно верующим», не обязательно обращаться в церковь. По лестадианскому учению каждый из «верующих» является учеником и последователем Христа, а следовательно обладает данным самим Христом правом исповедовать и очищать других от грехов.

Роль церкви не уничтожалась совсем, а сводилась лишь к формальным исполнениям необходимых обрядов. Поскольку Христос учил послушно исполнять определенные церковные таинства, то таинства крещения и бракосочетание должны были соблюдаться в среде «верующих» неукоснительно. Здесь, кстати, и кроется разгадка того «противоречия», о котором говорят некоторые исследователи4. «Сектанты» становились прилежными посетителями церкви и стремились, например, окрестить своих детей как можно скорее, что в условиях Карелии было совсем не просто.

Лестадиус подчеркивал в своем учении духовную сторону Веры, а посему всевозможные вещественные атрибуты, как, например, иконы, а также некоторые «фарисейские» обычаи, как, например, изнурительные посты и поклоны, отрицались в среде лестадиан. Поклонение иконам они называли идолопоклонством5. Именно эти черты их вероучения, судя по всему, наиболее раздражали православное священство в Карелии6. В то же время, как уже отмечалось, по отношению к мирской власти лестадиане стремились быть законопослушными гражданами, ибо в Библии сказано, что всякая власть дана «от Бога».

Таким образом, лестадиане были одними из наиболее законопослушных и религиозных граждан империи. Посему после некоторых сомнений финская лютеранская церковь одобрила и приняла это движение, направленное на поднятие религиозности и морали народа. Российская Православная церковь естественно была против, поскольку лестадианство, во-первых, попирало многие из основных норм и традиций православия, а во-вторых, очевидно потому, что оно было порождением лютеранской церкви. Это была очередная угроза с запада и посему против нее надо было бороться всеми возможными силами.

Через границу с коробейниками. Местные власти попытались найти виноватых, т. е. тех, кто принес эту «сектантскую заразу» в село. Работавшие здесь трое финских плотников — братья Венбеги и Каарло Тауриайнен как нельзя лучше подходили для роли «козлов отпущения». Лестадианство пришло из Финляндии и в этом не было никакого сомнения, а значит его принесли с собой финны — такова, очевидно, была логика местных священников, когда они рапортовали о «секте». С другой стороны, если бы местные священники признали, что «сектантскую заразу» принесли с собой карельские мужики, это наверняка очернило бы их в глазах епархиального начальства, став еще одним показателем их плохой работы среди населения прихода. Скорее всего именно поэтому ухтинский священник Иоанн Чирков утверждал в 1908 г., что «секта появилась в Ухтинском приходе в 1876 году, занесена финляндцами- плотниками...»7.

Но уже в конце 1890-х гг. появились высказывания о том, что идеи лестадианства принесли с собою в родные деревни сами карелы. Так например, в весьма подробной статье «Секта “Ушковайзет“», опубликованной в Архангельских Епархиальных Ведомостях в 1896 г. неким неизвестным под инициалами А. М-в, автор пишет, что «первыми последователями секты, а вместе и ея пропагатарами были ухтинские крестьяне Григорий Богданов и Семен Васильев Пяллиев», а уже затем «к ним вскоре пристали некоторые другие лица», в том числе и «финляндцы плотники жившие в Ухте... которые, как грамотные — по-фински, сделались главными распространителями секты...»8



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Национальная библиотека Республики Карелия Библиотечный вестник Карелии Выпуск 15 (22) «Безопасность библиотечных фондов» Петрозаводск 2005

    Документ
    Библиотечный вестник Карелии. Вып. 15 (22). Безопасность библиотечных фондов / Библ. Ассоц. Респ. Карелия ; Нац. б-ка Респ. Карелия ; [отв. ред. В. П.
  2. Правовые основы организации и деятельности органов внутренних дел по борьбе с преступностью в карело-финской сср 1940-1956 гг. (историко-правовой аспект)

    Диссертация
    Актуальность темы исследования. В сложных условиях становления новой российской государственности особые требования предъявляются к правовому обеспечению преобразований, происходящих во всех сферах общественной жизни.
  3. Библиографический указатель советской литературы за 1917-1965 гг

    Библиографический указатель
    Предлагаемый вниманию читателей указатель охватывает основную научную и научно-популярную литературу на русском языке по истории, археологии и этнографии Карелии, изданную в СССР за период от Великой Октябрьской социалистической революции
  4. Рочев двухкратный рекордсмен Коми асср и рсфср по лёгкой атлетике, чемпион Коми по летнему многоборью и двухкратный чемпион Республики по зимним видам спорта

    Документ
    В дни празднования юбилея государственности Коми в Ижме будут чествовать людей, которые внесли огромный вклад в развитие района и республики 2006/08/04
  5. Библиотечный вестник Карелии (4)

    Документ
    Проскурякова Е. А., зав. отделом прогнозирования и развития библиотечного дела Национальной библиотеки Республики Карелия, член Совета Библиотечной Ассоциации Республики Карелия

Другие похожие документы..