Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Глобализация диктует новые требования к экологическим и социальным аспектам долгосрочного и сверхдолгосрочного планирования не только на национальном...полностью>>
'Книга'
КНИГА – учение и увлечение!: план мероприятий на 2010-2011 учебный год / Государственное учреждение культуры «Кемеровская областная библиотека для де...полностью>>
'Документ'
1. «Өзін-өзі тану» курсының теориялық-әдіснамалық негіздері. Рухани-адамгершілік білімнің философиялық, педагогикалық, психологиялық, этнопедагогикал...полностью>>
'Рабочая программа'
Цель – формирование у студентов факультета лесного хозяйства и экологии необходимых знаний и умений по биологическим и породным особенностям лошадей,...полностью>>

Тюрки и мир: сокровенная история

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Пятничная Мечеть

Сохранились основные конструкции этой мечети, построенные в 12 веке, а южное (главное) крыльцо и инкрустированный изразцами купол относятся к сефевидской эпохе (15-17 в.в.), северное и западное - к каджарскому периоду (19 в).

раткая информация об остане Кум:

Провинция Кум занимает площадь в 11237 км2. Согласно последнему территориальному разделению 1996 г, район города Кум, столицы провинции, является единственным ее районом.

Город Кум - столица остана. В 1996 г. население провинции составляли около 853.000 чел, из которых 91,2% проживали на территории городов и 8,8% - в деревенской местности. Высота Кума над уровнем моря - 928 м.

Остан граничит с пустынными регионами центрального Ирана и охватывает горные районы, плоскогорья и равнины. Будучи расположенным в засушливых регионах и вдалеке от моря, остан имеет сухой климат с низкой влажностью и скудными осадками. Поэтому в большей части остана сельское хозяйство практически невозможно, тяготеет к берегам соленых озер.

Расстояние от Тегерана - 140 км.

Средняя температура июля +400С, января +100С. Подробнее о погоде в Иране

© Данный текст является оригинальным произведением и защищается законом об авторском праве

  Мурад Аджи
Тюрки и мир: сокровенная история.

Часть II
Под куполом Вечного
Синего Неба

«Варвары» дикого Рима 84
Щедрые плоды Алтая 112
О католичестве, без латыни 140
«Религия второго сорта для простонародья» 167
Еще раз о католичестве, уже с латынью 197
Литература (основные источники) 234

«Варвары» дикого Рима
          
При Константине, когда греки в охватившем их религиозном угаре жгли античные рукописи, крушили древние храмы, лишая себя прошлого, в Западной империи еще не знали Бога Небесного, не молились Ему, до 380 года официальный Рим признавал лишь Юпитера, Юнону, Меркурия и других своих богов. Хотя формально там провозгласили свободу вероисповедания, но иную веру не поощряли и за инакомыслие преследовали.
Конечно, в том был расчет, своя политика, ведь Рим, ненавидя кипчаков, жил с мечтой о реванше, о духовном союзе с обидчиком даже не помышлял. Обиды душили его. Он видел, как угрожающе возвышалась Восточная империя, становясь ему конкурентом, видел, как обновлялось Средиземноморье и весь остальной мир, и в ответ крепил мощь своей армии, готовясь к грядущим событиям. Он хотел остановить колесо истории.
При императоре Валентиниане римская армия полностью пришла в себя после того неожиданного и страшного поражения 312 года, она возродилась, вздохнула, стала сильной как никогда.
Этот император — личность таинственная. Кто он? Как оказался на троне? Известно мало. Едва ли не все современники отмечали его необычную для римлянина внешность: белокурый, синеглазый, «со взглядом косым и жестким». К себе в армию переманивал наемников из Византии, свободно общался с ними. Как? Это и непонятно. Возможно, знал тюркский язык, возможно, в его жилах текла кровь кипчака.
Все вполне могло быть, факты дают повод для подобных мыслей. Родителей же он не выбирал.
А отец его был родом с Востока, «принадлежал к племени алеманнов», пришел в Рим наемником и дослужился до крупного военачальника. Однако их родословная плохо воспринимается без этого важного уточнения: «алеманны» — название тюркского улуса (племени); улус оставил о себе память еще в «персидские» времена. Он арийского семени! Проявился на Среднем Востоке задолго до новой эры, заселив одну из областей, самую удаленную от Алтая, названной потом его именем — Германия. (На тюркском языке названия Германия и Алемания синонимы.)
Важно подчеркнуть и то, что император изумлял римлян «неримским» поведением, его поступки шокировали знать, но ему прощали все. Даже недопустимое. Например, ради возрождения армии он провел жесткие реформы, выгодные «варварам» и низшему сословию. Такого в Риме еще не бывало. И это безропотно стерпели. Впрочем, он не скрывал своего отвращения к римской аристократии, с трудом терпел ее серое, бесцветное общество.
Современников поражала набожность и одухотворенность, определявшая поступки этого человека. Его редкая воспитанность. В Риме он слыл посланцем другого мира.
Однажды депутация римлян попросила его созвать собор, чтобы разрешить один важный богословский спор, связанный с христианством; ответ удивил многих: «Не будет правильным, если я, мирянин, стану вмешиваться в такие вопросы. Это дело священнослужителей, и они, если захотят, могут встретиться по своему согласию». Поступок типичный для тюрка, но никак не для властолюбивого римлянина.
Светский человек в тюркском обществе не мог вмешиваться в дела духовенства. Ни под каким предлогом. Духовные лица, их мнения считались мерилом справедливости, эталоном правильности, они и только они определяли, что верно, а что — нет.
Лишь армия и государство занимали императора Валентиниана, там он чувствовал себя полным хозяином, там не давал спуска никому. Однако и здесь ни одного важного решения без одобрения духовенства не принимал... Тоже тюркская традиция.
Наиболее серьезное испытание белокурому правителю Рима выпало в 374 году, тогда очередная волна Великого переселения народов коснулась Центральной Европы: в Западную империю вошли разведчики Алтая, десяток-другой всадников. Им приглянулись земли нынешней Венгрии, Сербии и Австрии, и они позвали сюда орду. Заметим, земли те, почти незаселенные, считались восточным форпостом Империи и назывались Паннония.

Стараниями западных политиков тюркскому слову орда приписано некое обиходное значение — многочисленное, неорганизованное скопище людей. Толпа. Что совершенно неверно. На самом деле «орда» означала военно-административную организацию, со структурой и строгой управленческой дисциплиной. Позже так называли ставку правителя или военачальника.

Здесь требуется пояснение: фраза «вошли разведчики Алтая» не означает, вошли первыми. Алтайцы знали сюда дорогу и прежде, тому подтверждение — родословная императора Валентиниана. Оказывается, существовал Нефритовый путь, он издревле вел с Алтая в Европу, это подтверждают археологические находки, не оставляющие сомнений у серьезных исследователей. В IV же веке речь шла о разведчиках Великого переселения народов, когда число людей, покинувших Алтай, многократно возросло, и обеспокоенные римляне заговорили о нашествии.
Тревогой с тех пор жил Запад.
Конечно, смириться с массовым вторжением на свои, пусть и незаселенные, земли Рим не мог. Но не за те бросовые территории готовился он воевать, была задета честь. Воинственно настроенных римлян возмутила бесцеремонность пришельцев, они были шокированы ею. Их пыл не остановило даже землетрясение, случившееся на втором году царствования Валентиниана. Море тогда вышло из берегов, выбрасывая лодки и корабли на крыши домов, то был верный знак беды. Но его не приняли во внимание, уж очень хотелось победить.
Однако победоносной войны в 374 году не получилось: в первом же бою римское войско было опрокинуто. Ему дали уйти. Тюрки, желая мира, не уничтожали неприятеля. Им важно было утвердиться, объявить серьезность намерений. Земли, не занятые никем, они посчитали за свои земли. Поэтому война для них носила справедливый характер. Буквально было произнесено следующее: «Война нужна для того, чтобы добиться мира». Эта фраза из кодекса чести «варваров», ее произносили все тюркские полководцы.
Следующий год принес новую войну и победу римлян. Они правильно выбрали момент для удара и победили. Но праздник испортило посольство кипчаков, которое явилось в ставку Валентиниана, не выказывая малейших знаков почтения, и посмеялось над победителем. Как? Точно неизвестно. Похоже, Валентиниан и вправду был тюрком — слишком ранимый и без перевода понимающий иные сочные выражения. Император не пережил именно шуток пришельцев, он задрожал вне себя от ярости, посинел и умер на месте...
А на плодородных дунайских землях утверждались вестники Алтая.
Имя предводителя их орды известно, но оно сохранилось европеизированным, искаженным, зато имена родов дошли в хорошем тюркском звучании. То были роды Балтов (по-тюркски — «секира, топор») и Амалов (тихий, спокойный), что и зафиксировали европейские хроники. Зафиксировали как приход якобы нового «народа» — готов.

Остается добавить, у хакасов, этих носителях тюркской древности, слово «палты» (балту) еще и часть выражения «несговорчивый человек», а «амал» — «дипломатия». Что показывает образность тюркского языка и неизбежную несогласованность понятий в тюркских диалектах, как правило возникших позднее. Сказанное прочитывается и в истории термина «гот», он тоже не раз обретал новые значения.

Это имя объясняли тем, что на знамени орды была ящерка — покровитель рода, источник духа. Конечно, то был не новый «народ», то были тюрки. «Люди ящерки», участники Великого переселения народов, они следовали алтайским традициям в судопроизводстве, в соблюдении похоронного обряда, в письменности и, конечно, в вере. О чем свидетельствовали Прокопий, Иордан и другие великие летописцы той эпохи.

Справедливо мнение исследователей, которые отмечали, что предки готов употребляли слово гот «в форме Guten для обозначения самих себя из желания выразить сознание своей храбрости и коллективной силы», то есть орды. Это выражение восходит к древнетюркскому кут ~ гут ~ гот (жизненная сила, дух) или к еще более древнему годха ~ гот (ящерица).
Один из древнейших тюркских эпосов «Ай-Хуучин» повествует о конфликте готов (народ ящериц) с соседями. Там достаточно подробно, хотя и в мифологизированной форме, рассказывается не только о культуре Алтая, но и о конфликтах, которые бывали среди тюрков. После одной такой кровопролитной ссоры готы ушли с Алтая на Запад.

С некоторых пор готов на Западе причисляют к германским племенам, не вдаваясь в детали родословной самих германцев. Это теперь едва ли не традиция. Между тем и Аммиан Марцеллин (VI век), и Зосим (V — начало VI века), и Патрикий Траян (VIII век) относили их к скифам. А Феофилакт Симокатта (VII век) писал о скифе, родное племя которого гунны. Выходит, раннесредневековые авторы не делили скифов, готов и гуннов на разные народы. Феофан Исповедник (VIII — начало IX века) напоминал, гунны — это тюрки. А Агафий (VI век) относил к роду гуннов и бургундов. Прокопий (VI век) называл бургундов германцами... Редкое единодушие древних, которым пренебрегли потомки.
Попытки же современных исследователей «внести ясность» в этот вопрос привели к окончательной путанице. В результате готы отнесены к германским племенам, и появились славянские «народы», тюркское происхождение которых в Средние века не вызывало сомнений. Например, болгары и сербы (даки — черногорцы), их все средневековые авторы относили к тюркам (гуннам), ныне же они именуются славянами.
Подобная путаница создана искусственно, о том убедительно пишет К. Иностранцев. Разбирая историю гуннов, он очень точно объясняет их «исчезновение» на исторической сцене: «Имя Гуннов совсем исчезло, как это обыкновенно бывает у татар (тюрков. — М. А.), у которых орда, достигшая власти, всегда дает свое имя всему народу... Подобные превращения одного народа в другой встречаются там сплошь и рядом. Не зная этого обычая, совершенно нельзя понять истории этих народов. Тогда придется согласиться с тем, что в какие-нибудь 10 лет народ, занимавший большое пространство, был стерт с лица земли, а на его место водворился новый, до тех пор совершенно неизвестный».
Это ценное наблюдение рассеивает многие несуразности, сознательно внесенные в историю тюрков.

В национальной кухне готов, как и у всех тюрков, преобладали мясные и молочные блюда, конина, которую «ели с особенной жадностью», и вареное тесто. С удовольствием они пили кумыс — хмелящее кобылье молоко. В бескормицу закалывали скот, а мясо высушивали на солнце или коптили. В поход брали шарики сыра, «крепкого творога», который разводили в воде, и им питались. Невзрачное кушанье, как отмечал Э. Гиббон, «в течение нескольких дней поддерживает в этих непритязательных воинах не только жизненные силы, но даже бодрость».
У готов все было тюркское. Их общество делилось на роды воинов, скотоводов и земледельцев... весьма сложное общество, со своими сословными оттенками, с родовыми прослойками... Говорить о его «дикости» нет никаких оснований. Они же рождались иными, чем европейцы, — в другой культурной среде. Были не похожи на них.
И в отличие от римлян и греков, принимали пищу не руками, а с помощью вилки, помогая себе ножом.
Высокомерие, с которым европейцы описывают быт тюрков, скорее, свидетельство их незнания восточной культуры и природных условий степи — родины пришельцев. Там просто не возможен иной образ жизни — без кибиток, юрт, теремов, без ложек и вилок и обязательной опрятности. Это непременное условие выживания. Ведь даже воду, дрова, домашнее имущество надо везти с собой и на себе, тщательно беречь, потому что заменить их не на что. Степь скупа на ресурсы, но щедра на лишения, голод и эпидемии. Лишь сильных людей принимает она.
Там очень суровый климат, самый контрастный и самый непредсказуемый. Погода может меняться пять раз на день. Не поэтому ли природная зона степи была заселена человеком самой последней из всех природных зон земли? Даже Арктика податливее и щедрее...
О тюрках на Западе пишут с брезгливостью, называя их «грязными животными», но тогда хорошо бы объяснить, почему римляне оставались язычниками? Почему они уступали на поле боя? А не была ли культура «варваров» выше, чем у цивилизованных римлян? Впрочем, на каких весах и как западным ученым удается взвешивать «дикость» одних и «цивилизованность» других народов?
. ..9 августа 378 года для Рима не стало исключением. Имперская армия, собрав последние силы, взялась в который уж раз экзаменовать на берегу Дуная тюркскую конницу и вновь переоценила себя. После той проигранной битвы при Адрианополе Империя лишилась армии, и ее можно было брать голыми руками. Но сделали это отнюдь не «варвары», которым Рим, как выяснилось, был не нужен, а византийский соправитель Феодосий I. Он понял: проиграв войну, Запад проигрывал в геополитике. Надо было срочно спасать положение.Имперскую армию в той решающей битве представляли войска Валента, императора на Востоке. Но соединения с западными войсками не произошло в силу ряда причин, одной из них была активность тюркской конницы, которая вела себя последовательно... То поражение в Риме назвали «человекоубийственной резней», «концом света» и расценивали как крах средиземноморской политической культуры. Так оно и было. Римская империя рухнула окончательно именно тогда. Однако о подробностях тех событий чуть позже.

К 380 году Феодосий, став римским императором, провел через сенат закон, осуждающий язычество, потом еще один — о единстве христианской веры на территории бывшей Римской империи. Это сделало императора фактическим правителем Византии и Рима. Утверждая христианство, он росчерком пера подчинил себе соседнюю страну. Впрочем, имея армию и Церковь, сделать это было не трудно, тем более его противник не представлял собой ровным счетом ничего. Былого Рима не было, был пленник своих же противоречий, который попал в цепкие лапы христиан.

Официальной датой обращения Рима в христианство считается 388 год.

Известие о подчинении грекам и Греческой церкви застало «вечный город» врасплох, он забился, как птица в сетях, но... победителей не судят. Византия взяла верх, она вела себя очень уверенно. Пусть греки, решили римляне. Из двух зол они выбирали меньшее.
Император Феодосий повел политику как тонкий дипломат. В 382 году он пригласил еще одну орду на земли Империи, даровал ей богатые поместья, но с условием, чтобы дети землевладельцев служили в его армии. Тем самым он продолжил темное дело Константина по «координации» Великого переселения народов, проще говоря, подчинил его себе. Он действительно умело вел игру. И обстоятельства благоприятствовали ему в большом и в малом.
Его поместья оказались прекрасным изобретением, устраивавшим всех. Тюрков они влекали тем, что были маленькими государствами, где каждый хан себе голова. Там говорили по-тюркски, соблюдали свои традиции, праздники, словом, сохраняли полную свободу и независимость. Люди не подчинялись ни Империи, ни Дешт-и-Кипчаку.
Свобода влекла и пьянила вольнолюбивый народ Алтая лучше выдержанного вина
. Новые семьи устремились в Западную Европу, число тюрков здесь росло стремительно.
Однако латинян известие о поместьях привело в бешенство, особенно после того, как помещиков-римлян обязали треть своей пашни отдать прибывшим кипчакам, а лесные угодья поделить пополам... Политики мастерски стравили граждан, кощунственно назвав ту политическую акцию «Гостеприимством». В императорском указе мелькало именно это слово.

Указ, вышедший в начале V века уже после смерти Феодосия, был продолжением его политики. Но, разумеется, подобная система была не нова, она применялась и раньше, когда Великое переселение народов только набирало темпы. Например, Марк Аврелий (161 — 180) в 171 году поручил новых поселенцев заботам римских землевладельцев.

С тех «варварских» поместий, как известно, начиналась история многих герцогств и княжеств. В Средние века их считали на сотни. Карликовые государства рыцарей были страницей тюркской истории, которую начал писать Феодосий. Ее, эту историю, поныне сберегли самые удаленные гавани консерватизма — провинциальные города и села Запада. И конечно, рыцарский романтизм, который когда-то затмил там тюркское родословие, вошел в литературу, в искусство как самодостаточное явление...

Рыцари и рыцарство — это тоже порождение Великого переселения народов.

Ведь ханов, вернее, хозяев поместий звали gentiles — иноземцы. Они носили «варварские имена», выставляли в кавалерию полки особого назначения. Еще известно, что все они были одного рода-племени.
Родственные связи, происхождение и корни ценились там превыше всего, чужакам среди них делать было нечего, их туда и не принимали. Там все говорили на одном языке, пользовались одними символами и жестами, о чем можно прочесть в рыцарских романах, которыми богата литература. То была каста, жившая по своим — по тюркским! — законам и правилам, Империя их не касалась. Орда есть орда.
По поводу слова «gentiles» мнения специалистов разнятся, но сходятся на одном: имя происходит от «варваров пятого столетия, которые сначала были солдатами на службе у Римской империи, а потом завоевали Империю и гордились своей иноземной знатностью». Версий о слове «gentiles» высказано много, но никто не связал его с теми, кому оно принадлежало — с тюрками. С участниками Великого переселения народов.
Напрасно... Впрочем, на Западе с некоторых пор эти связи не приветствуются.
А в древнем тюркском языке были слово kent (ken), или gent (gen), означавшие «крепость», «замок», и слово il — «анрод». Получалось «народ, живущий в крепости», но то не точное объяснение, здесь непереводимая игра слов, означающая не просто народ, а людей, умеющих постоять за себя. Удальцов. Их жизнь, как крепость, недоступна другим. В их имени звучит и замкнутость, и сила, и гордость, и доблесть. Все сразу. Словом, «люди-крепости».
В пользу такого объяснения говорят названия европейских городов, появившихся тогда (Гент, Генуя, Женева), а также графства Кент (Англия) и десяток других, чья история связана с переселением народов. То и были поначалу те самые варварские поместья. И что показательно, gentiles хранили веру в Тенгри, соблюдали религиозные традиции Алтая, за что христиане называли их язычниками.
Европа, как известно, язычниками называла всех инакомыслящих.

Потом, с годами, образ иноземца переродился, и сложился, опять же по тюркскому обычаю, новый образ. Уже не иноземца. Все-таки сменялись поколения. Слово gentiles переросло в «джентльмен», что дословно значило «благородный человек». И в нем тоже алтайские корни — «men» по-тюркски означает «я», «личность». Потом появились титулы «маркиз», «барон» и другие, и в них виден корень Алтая — градация аристократического сословия была точно такой же, как там.
С ханами, ставшими джентльменами, европейцы обращались бережно, словно с редкими саженцами в саду. Им давали пустить корни, закрепиться. И принести урожай. Время было лучшим союзником Запада.
Конечно, «Гостеприимство» больше устраивало кипчаков, давало им перспективу на новой родине. Они по духу своему были мирные люди, но умеющие постоять за себя. В Риме и Константинополе отлично знали об этом и не перечили новоселам. Европейцы надеялись на время, оно рано или поздно сделает строптивых пришельцев своими. Ибо все течет, все изменяется, а пришельцы очень любили красивых женщин... Мосты любви были неизбежны.
Как выглядели переселенцы 382 года? Свидетельства европейцев о них пронизаны скрытой ревностью и выпячивающей себя брезгливостью, что и понятно. Но если без эмоций, то, например, записи Евнапия повествуют о тюркском духовенстве, с иконами и крестом следовавшем впереди орды. Они были в черных длинных одеждах, шли верхом, неторопливо и торжественно. Потом ехали монахи и монахини, потом остальные — воины, знать, простолюдины в повозках.
То была не дикая толпа, как рисуют «варваров», а всадники, люди с домашним скарбом, отправившиеся заселять новые земли, обретать новую родину. Они ехали не на праздник, пышности в той церемонии не было, это точно.
Кстати, из записок Евнапия видно, что он сам был язычником и не знал назначения религиозных святынь, которые потом войдут в христианство. Эмоциями он сам с головой выдал себя и свое невежество, что даже не удивляет: официальный Рим только-только признал христианство, которое еще не прижилось. Народ империи по духу оставался языческим, а по морали — двуликим.
Перекошенными глазами страха взирал он на мир, казавшийся миром обмана и шаткости. «Стоило им надеть черные одежды, настолько длинные, чтобы волочились по земле, и лукавство их приобретало доверие. Варвары узнали об уважении римлян к этому чину, почему для обмана не преминули воспользоваться и им. Римляне дошли до такого ослепления, что верили варварам», — в отчаянии писал Евнапий. Он даже не понимал, что пришельцы одели не маскарадные костюмы, не одеждой влекли они высших политиков Запада, не за лукавство те давали им поместья. То была едва ли не национальная одежда части тюрков.
Рим и здесь выглядел незавидно, он во весь голос кричал о слабости, о безмерном страхе... Как беспомощный старичок, осуждал цветущего юношу.
Император Феодосий с первого дня отлично понимал настроения римлян, что было не так уж трудно, однако он знал, только тот, чей дух силен, может дать веру другим. Поэтому, приглашая тюрков, их духовенство, император уповал на помощь в укреплении христианства, то есть новой религии, среди римских язычников, а значит, на укрепление власти его лидера — Греческой церкви. Это и было в подлинных планах Византии, которая выходила на роль политического и религиозного лидера Запада.
Ради привлечения тюркского духовенства и задумывали акцию «Гостеприимство». Тем более оплачивалась она за счет римлян, их землями.
Политика Византии той поры учитывала интересы кипчаков до мелочей. И те, простодушные, отвечали миролюбием, которое скорее объяснялось и другим: они тоже искали перемен. Перемен в себе! Поэтому охотно вступали в новую жизнь, позволяя себя приглашать и обманывать. Почему?
Понять это можно из следующего заявления: «Я горячо желаю стереть само имя «римляне» и преобразовать Римскую империю в Готскую (Тюркскую)... Но давний опыт учит меня, что наше неуправляемое варварство несовместимо с законами, а без законов нет государства. Поэтому я стремлюсь к возрождению славы Рима, к ее умножению за счет мощи готов (тюрков). Пусть потомки свяжут с моим именем возрождение Рима, а не его разрушение». Эти слова прозвучали в 410 году из уст джентльмена Атаулфа. В них сказано, кажется, все, что отличало то время. Точнее не скажешь.

Фраза записана историком Орозием в V веке со слов «набожного, степенного и серьезного» жителя города Нарбонны. Они встретились в Палестине, куда отправились для свидания со святым Иеронимом.

Оказывается, о возрождении Рима думали «варвары».
Атаулф был полностью прав. Иные тюркские обычаи выглядели там диковато и устарели настолько, что превращали людей в рабов ненужных традиций. Все-таки в Европе были другие условия жизни. Хан понимал, что обычаи не должны тяготить новое общество, не должны быть ему оковами... Как же точно скажет потом Наполеон: «Обычай осуждает нас на многие глупости, но самая большая глупость быть его рабом».
Только в поместьях, как на воле, жизнь освобождала «варваров» от оков отживших традиций. Позволяла утверждать новые. И это тоже многое объясняет из происходившего тогда... Однако обновляли они все-таки не себя, а Запад, который превращался в их новую родину. Взаимного влияния, взаимных уступок и перемен требовало будущее — жизнь, в которую в IV веке окунулись разом и тюрки, и латиняне. То было сродни акту любви, в котором зачинали новую Европу, «не римскую», как прежде, а именно «европейскую». Конечно, речь не велась об отказе от предков, от их образа жизни, о начале «с чистого листа». Но жизнь — это корабль, экипаж которого в каждом новом порту ведет себя по законам того порта.
И чем дольше длилось плавание кипчаков, тем дальше были алтайские берега... А с ними и прошлое...
«Варварам», разрушившим Рим, посвящены тома исследований, в которых много деталей и подробностей и нет одного — объективности. Привычно заявляя о силе Запада, авторы забывали, что к концу IV века то был вовсе не Рим императора Августа. Западная империя не имела даже армии и представляла собой страну, на пашне которой зелеными побегами всходила новая — христианская! — культура, от нее ждали теперь урожай.
Тюрки возрождали славу поверженного ими же Рима.
Они!.. Из работ, посвященных истокам рыцарства, известно, гостей джентльмены принимали, сидя на ковре, сложа ноги под себя. Спали они в шатрах. Носили усы. Ели конину, пили кумыс. Устраивали конные забавы, проявляя необузданный нрав. Преступников казнили, привязав к хвосту коня и пустив его вскачь. Самых знатных рыцарей хоронили в курганах, вместе с боевым конем и удушенными рабами. В украшениях их оружия читались свои, «рыцарские» орнаменты, удивительно похожие на алтайские узоры. Один к одному.
Неужели всех этих сведений мало для этнографа? А ведь из среды рыцарей вышли первые европейские короли и их свиты.
Тюркское прошлое светских и религиозных правителей выдавала их письменность, они писали алтайскими рунами, справа налево. Потом научились европейским правилам... Документы хранятся в музеях Италии, Франции, Испании. Это не тайна.
Сообщая массу точных исторических подробностей, европейские авторы, видимо совсем не зная об Алтае, не называют тюрков тюрками, придумывают другие имена даже ханам: Бирнарта сделали Бернардом, Арнаута — Арнольдом... Впрочем, помня о цензуре, которую ввела средневековая Церковь, удивляться тому не надо. Хотя признаков «рыцарской» культуры прежде, то есть в римской Европе, не было. Тут для исследователя важны именно мелочи, детали.
Даже то, что в раннем Средневековье лошадь заменила вола в сельском хозяйстве Запада; или что на пастбищах поместий паслись отары овец и табуны лошадей; или что на полях там сеяли просо, овес и рожь... А то были животные и сельскохозяйственные культуры, традиционные для тюрков и новые для Запада. Откуда появились они?
Эластичность Великого переселения народов удивительна: все начиналось будто само собой.
Следуя акции «Гостеприимство», две культуры, Востока и Запада, мирно уживались в Европе. Военные конфликты, конечно, случались, но не они определяли новую жизнь.
Кстати, миролюбие тюрков отмечали и в Азии. Они никогда первыми не нарушали мир, если видели, что встреченное на пути поселение обнесено стеной или забором, то есть имеет хозяина. Например, не тронули Хорезм и другие города Средней Азии, что породило ложное мнение об их неумении брать крепости. Но это не так. Духовенство не давало добро на несправедливую войну, оно следило за порядком в обществе, в политике.
Несправедливой считалась та война, что велась против народов, не причинивших тюркам ущерба... На Алтае существовал свой кодекс чести, о котором знали все воины, с ним, с кодексом, Запад познакомился через труд святого Августина «О граде Божием».
Переселенцев V века отличало именно желание служить Риму. Ради него иные из них меняли национальную одежду, брали латинские имена. И делали это добровольно.

Так, например, поступил предводитель орды готов Теодорих, став повелителем римлян в конце V века. Вступив во власть в Римской империи, он, как пишет Иордан, «снял с себя одежду своего племени и принял новое облачение уже как правитель готов и римлян», это было традицией тюрков. Так поступали их правители, принимая власть в Индии, Персии, Армении. Два условия — и человек становился как бы другим.

Мирный поход джентльменов на Рим очевиден. Там, например, прежде закон не поощрял браки римлян и тюрков, теперь же смешанные браки приветствовали. Латиняне сами отдавали своих лучших дочерей. Рим захлестнула мода на тюркское, даже на одежду, которая была теплее и красивее латинской. Патриции полюбили шерстяные рубашки, штаны, шаровары, накидки-епанчи, сапоги, что отметили едва ли не все историки. Между прочим, от тюрков Запад узнал о фраках и камзолах, и они, оказывается, алтайского происхождения, что доказали находки археологов, в частности профессора С. И. Руденко.
До прихода «варваров» в Риме, как известно, в моде были лишь тоги — кусок ткани, которую драпировали вокруг тела. Ходили без трусов, там вообще не шили одежду. Не умели...
Все теперь смешалось на Западе, латинское и «варварское» стояло рядом. Правда, с новой модой то боролись, то восторгались ею. Порой доходило до смешного. Так, в 397 году за ношение штанов в Риме полагалась пожизненная ссылка и конфискация имущества. А в 416 году запретили носить меховую и кожаную одежду «варваров» даже рабам. Потом запреты отменили.
Шараханья объяснялись переменой политической погоды, весной погода отличается непостоянством даже в природе... Тюрков звали в свиту императора, на ответственные посты в государстве. Разве дикарям доверили бы такое?
Владелец одного поместья, джентльмен Арбогаст, чье имя по-тюркски означало «Рыжая глотка», стал «учителем солдат» римской армии, ее главнокомандующим. Этот громогласный грубиян чувствовал себя при дворе как рыба в воде — слишком свободно, а когда его попытались сместить, он резко бросил императору: «Моя власть не зависит от твоей улыбки или нахмуренных бровей».
Через пару дней императора нашли задушенным в собственной постели.
Современник тех событий оставил полные слез строки: «Титул сенатора, который в античные времена казался римлянам вершиной всех почестей, превратился из-за этих белокурых варваров во что-то жалкое...» Конечно. Иначе и быть не могло: выживал сильнейший, он диктовал правила новой жизни.
Здоровая кровь вливалась в одряхлевшее тело Рима. Запад оживал.
Его хваленые патриции не могли соперничать с кипчаками ни в военном, ни в государственном искусстве, никто из его плебеев не мог так искусно возделывать землю, растить скот, строить защищенные города и красивые храмы. Это и было смешением культур, вернее, взращивание новой. Пришельцы не боялись грязной работы, после нее они мыли руки.
Римляне, изнеженные и слабые, проигрывали во всем, даже в любви, им оставалось лишь ненавидеть «варваров». А что делать? Начавшаяся после поражения 378 года волна дезертирства из армии усиливалась. Молодые латиняне боялись службы, прятались от нее, они увечили себя, чтобы избежать призыва, хотя укрывание рекрутов каралось смертной казнью. Ничто не спасало, а боевого духа в латинянах не было и не прибавилось с принятием христианства.
Массовое бегство из гарнизонов превратилось в явление, латиняне чувствовали себя неуютно среди тюрков, составлявших костяк армии. Выдержать уроки военной подготовки они физически не могли.
Сальвиан, пресвитер Массилии (Марселя), оставил описание обстановки тех лет, исполненное тихого ужаса. Города, не принявшие тюрков, стояли без охраны, даже когда подходили враги, «никто пальцем не двинул, чтобы защитить себя от смерти». Там жили отчаянные трусы... Неудивительно, поведение римлян было традиционно имперским, не все они спешили в новую жизнь. Былая власть и слава развратили их.
К V веку главенство тюрков на Западе стало абсолютным. Империю защищала армия, лишь условно называвшаяся римской армией. Даже военная казна (fiscus) теперь называлась fiscus barbaricus («варвар» на латыни «иноземец»)... Это и дало повод святому Иерониму заявить, что римляне теперь самая слабая нация на земле, поскольку они целиком зависят от того, как за них будут сражаться варвары...
Назвавшись христианами, европейцы ими не стали. «Клобук не делает монахом», — говорили в таких случаях на Алтае. Потому что ненавистью к ближнему жил Запад, тому ближнему, который кормил и защищал. Это и было настоящей его трагедией, которая через века проявила себя в гримасах колониальной политики. Колониализм не мог родиться на пустом месте, просто так, он последствие зла.
Восток побеждал, но побеждал своеобразно. Ему мешал Алтай, его традиции, они, как гири, висели на шеях переселенцев, были тем самым «неуправляемым варварством», о котором с сожалением говорил джентльмен Атаулф. Именно традиции (адаты) не позволили Арбогасту занять трон в Риме, хотя власть целиком была в его руках — главнокомандующий!
По «варварскому» праву он не мог быть императором, то есть царем, потому что не принадлежал к царскому роду. Он мог задушить любого, мог по римским законам стать императором, но... не стал менять традиций своих предков, побоялся Бога. Вместо себя посадил на трон римлянина, которому сам вызвался служить.

Иначе сложилась судьба Теодориха, другого претендента на римский престол. Он, в отличие от Арбогаста, был царского рода, поэтому во власть вошел легко. Сменил одежду на римскую и принял римское имя. И все. Традицию заложили правители династии Ахеменидов в Персии и Солнечной династии в Индии, что подтверждают находки археологов на Среднем Востоке, где эти династии правили задолго до новой эры. Они носили шаровары, а поверх них «чужую» одежду.

Европейцы быстро нащупали эту уязвимую жилку кипчаков, которая связывала сильнее любого каната. Их благородство, верность слову, закону, роду теперь служили Западу черной службой. Правители Рима и Византии, не боясь, приближали «варваров», доверяли им свою охрану, прислушивались к их советам. На власть те не посягали, сами отказывались от нее. Хорошо это или плохо? Вопрос не для обсуждения, но верность адатам заводила тюрков как народ в глухой политический тупик, на вторые роли в покоренных ими же государствах Запада. Восток терял лицо, даже когда побеждал.
Это и было роком. Их роком!
Тюрки слишком долго не брали власть в свои руки, и... открылось еще одно различие народов Востока и Запада. Воспитанность европейцы приняли за слабость, а скромность — за трусость. Начались беспорядки, начинали их уже осмелевшие римляне. Они, христиане, так и не полюбили ближнего своего, граждан, говорящих по-тюркски. Указы императора тут были бессильны, уговоры — тоже. Зависть душила потомков Цезаря. Не желая служить в армии, не желая работать на государство, они уродовали себя, а тюрки — защитники и работники! — стали объектом унижений. Знать Рима требовала даже выслать пришельцев из Империи или превратить их в рабов.
Откровенное безумие отличало Рим, оскорбить «варвара» считали хорошим тоном. На монетах чеканили фигуру императора, наступающего на горло поверженного человека с телом змея. Это выходило за рамки гостеприимства, было позой. В V веке все понимали: кипчаки — неотъемлемая часть Европы, а сама Европа — родина для их молодежи. Ход колеса Истории нельзя изменить ни завистью, ни злобой.
С реальностью надо было считаться.
Трудные начинались времена, подлость окружила людей. Переселенцы голодали, мерзли. А римляне наживались на их бедах: в неурожайные годы меняли продукты на золото и на детей, которых брали в рабство. Новоселы, доведенные до края, не брезговали даже мясом убитых собак, но римлян не трогали. И помощи у них не просили, что тоже принималось за слабость.
После смерти императора Феодосия его сыновья по требованию римской знати попытались отменить «обычные дары войску», то есть поместья. Не вышло, родилось первое поколение латинских тюрков. Тысячи человек. Никто не позволил превратить их в рабов или бездомных, все-таки отцы были не самого слабого десятка.
А беда вызревала больно, как нарыв, и незаметно, она подкралась в 408 году, 25 декабря, в самый большой тюркский праздник — день Тенгри. Римляне начали казни жен и детей кипчаков, служивших в армии. Эдуард Гиббон о том событии написал так: «В один и тот же час и как бы по данному сигналу города Италии были опозорены одними и теми же отвратительными убийствами и грабежами, причем истребляли семейства и имущество варваров».
Тогда пришельцы, «доведенные до отчаяния обидой, которая могла бы вывести из терпения самых кротких и смиренных людей», восстали. Пожар охватил страну.

Греки, которые боялись пришельцев больше, чем римляне, поступили «мудрее». После разгрома при Адрианополе они в том же 378 году собрали на площадях городов тюркскую молодежь, пообещав раздачу «щедрых подарков землями и деньгами», и перебили доверчивых юношей всех до единого.

Последняя капля переполнила чашу терпения. Вспыхнула гражданская война, ее возглавил джентльмен Аларих, не любивший долгих разговоров, он осадил Рим. Кто не понимал слов, тот понял палку.
Лишь тогда горожане одумались, перед тюрками извинялись сенаторы и знать, им щедро заплатили золотом, чтобы они сняли осаду... На следующий год все повторилось вновь. В 410 году кипчаки в третий раз осадили Рим. Теперь его лживым словам уже не верили, город был взят, и воины не сдерживали себя. То был пока первый в истории случай, когда по улицам «вечного города» шли войска неприятеля.
Вражда грозила захлестнуть новое, едва родившееся новое общество Запада, резня была неминуема, но вспомнили мудрого римлянина, который знал, как усмирить стороны. Идею ему подсказало тюркское слово «каталык» (союзник). Появилась «католическая доктрина Церкви», или «католичество». А имя того человека — Дамасий, он был первым христианским епископом Рима.
Это он назвал кафедру епископов «Апостольским престолом». Удивительный человек. Дамасий, как и император Константин, все-таки был политиком, а не духовным лицом. Он тоже шел путем созидания, но прокладывал его не в сторону Палестины, епископ «доказывал», что Рим — оплот веры, выделяя при этом Послание апостола Павла к римлянам. Здесь, в римских катакомбах, Дамасий «искал» и «находил» памятники старины, оставшиеся от сектантов-иудеев.
Он установил памятные надписи, якобы отмечавшие могилы христианских мучеников. Его усилиями история христианства стала «древнее», хотя Рим никогда прежде не был христианским. Истинная датировка захоронений совершенно иная. Но... из «подземелий вырастал христианский Рим — столица католичества», как скажут о том времени западные историки.
С «открытий» Дамасия началось противостояние Рима и Константинополя, этой вражде суждено будет определять политику в Европе на века вперед. У столиц Запада уже тогда, в момент рождения, обнаружился разный взгляд на распространение веры. Так христианство, не успев толком оформиться, стало инструментом политики, встало на путь неминуемого раскола Церкви. Предопределенный свой путь.
Следует заметить, что, приняв сан уже старцем, Дамасий обучался правилам веры у тюрков и в личном общении, и через послов, и через переписку. В окружении епископа были величайшие люди, их потом назовут «докторами Церкви», ее основоположниками. Василий, Григорий Назианзин, Иероним, Амвросий, вряд ли имена этих великих святых что-либо скажут сегодня неискушенному в истории читателю. Равно как имя епископа Августина.
А они вписали страницу в тюркскую историю. Свою. Неповторимую, нетленную.
Христианская история относит Василия и Григория к учителям Восточной церкви, их светские имена забыты, однако известно, что воспитывались они в тюркской среде, возможно, в самом Дербенте. Только там можно было получить высшее богословское образование. О том свидетельствуют даже не их биографии, а глубокое знание основ веры, которую они проповедовали. Религии, корни которой не были связаны с прежними верованиями Греции или Рима.
На это обратили внимание многие исследователи. Только Кавказ с его святым городом Дербентом или в крайнем случае Египет с его «индийскими общинами» могли воспитать их. Нигде более получить столь обширные знания тогда было невозможно.
Неизвестно, были ли они христианами в нынешнем понимании этого термина, но философии Единобожия их обучили прекрасно. Они щедро делились знаниями не только с римским епископом Дамасием. Большое влияние оказали и на Иеронима, дунайского кипчака, который, приняв христианство, стал ближайшим советником епископа, вторым лицом в Римской церкви. Его отличал широкий кругозор, он редактировал и переводил книги с тюркского языка на латынь — титаническая работа в недрах языческой страны, которую представлял собой Рим, не желавший расставаться с язычеством. Но Иероним делал свое дело с успехом.
Священное Писание, известное под именем Вульгата, и есть начало христианской литературы. С него, собственно, на Западе и началась христианская Библия. Двадцать лет работал Иероним по поручению Дамасия над этим великим трудом. В Греции такой книги не было, там акценты в христианстве расставляли иначе.
Вульгата (дословно «простая», «народная») была не переводом алтайских книг. Больше. Она разъясняла простолюдинам, то есть римлянам, Священное Писание о Боге Небесном на понятном им языке. Просвещала их, как в свое время тюркские книги просвещали народы Индии, Ирана, Армении, Египта... Любопытна в той связи и такая деталь: латинский взгляд на сущность Бога уже тогда отличался от греческого, его потом, лишь в 1545 году на Тридентском соборе Церковь канонизировала как единственный в христианстве.

Этому событию предшествовали дискуссии, в ходе которых, по крайней мере, десять раз менялось представление о существе спора. Известно, что было не менее 10 редакций перевода Иеронима. После чего — почти через 12 веков! — Тридентский собор канонизировал текст перевода как «единственно церковный». Впрочем, чему удивляться, если и сам Иероним был в числе тех, кто ратовал за «свободу исследования на пользу Церкви», то есть за изложение христианских постулатов в угоду политике.

Иерониму приписывали изобретение глаголицы, то есть церковной письменности. Вполне возможно. Во всяком случае, в библиотеке Ватикана древняя фреска изображает его с раскрытой книгой, исписанной глаголическими буквами. То был новый алфавит Церкви, который дал развитие латинице и греческому письму.
В то же самое время разновидности глаголицы появились в Египте, в Византии, это убеждает, что тюркская письменность, вернее, ее каллиграфия менялась сознательно. Ей придавали европейский вид, а изменениями руководили из духовного центра. Видимо, центром был город Дербент, где размещался Патриарший престол всех христианских Церквей.
Правда, через века римский папа Иннокентий IV в своем послании 1248 года неожиданно заявит иное, мол, глаголический алфавит придумали славяне. Что было явной натяжкой, ибо в IV веке слово «славяне» никто не знал, такого народа не было, он появился спустя пятьсот лет... Иннокентий упустил из поля зрения исторический сюжет IV века, увековеченный в папской же библиотеке — во фреске, изображающей святого Иеронима.
Ничто не проходит бесследно, Великая культура тем более. И что бы ни говорили папы римские, но восточные корни культуры, которую утверждали на Западе учители и святые отцы Церкви, заметны во всем. Их деяний не скрыть.
В той связи интересна и биография святого Августина, человека, который долго не принимал христианские догматы. Оставался сторонником Единобожия. Его душу заполняла философия «гностицизма». Он проповедовал в Риме учение о Боге Едином.
Христианское писание казалось Августину «детским и грубым», греческие книги возмущали тем, что «приказывали, а не убеждали». «Я убежден, что верить скорее следует поучающим, нежели повелевающим», — говорил он. И в его словах звучала правда.
После мучительных колебаний он в 387 году принял христианское крещение, но понадобились годы, прежде чем этот великий философ стал христианином. И заслуга в том Амвросия, святого кипчака, который убедил оппонента в необходимости возрождать, а не разрушить славу Рима.
В новой христианской Церкви, как и в новой армии, тюрки с успехом находили себя. Им не было конкурентов. Латиняне с их «имперскими» душами отставали во всем. Епископ Амвросий жил по тюркским традициям и не скрывал этого, например, он считал, что император не имеет права подчинять Церковь. «Император не над Церковью, а в Церкви», — говорил он, почти дословно повторяя царя Канишку.
Епископ служил в городе Милане. Под влиянием «неистового Амвросия» (так его называли современники) император в 381 году перенес сюда свою резиденцию. Город на севере стал центром духовной науки, там переводили алтайские книги, сюда везли бумагу с Востока. Тюркская речь была в особом почете, ведь в городе кварталами жили кипчаки.
Впрочем, для Милана то обстоятельство не раз становилось источником несчастья. Именно сюда устремлялись соплеменники тюрков — враги Римской империи, желавшие наказать сородичей за их «измену» белой вере Алтая, как говорили они. Поход Аттилы тому лучшее подтверждение.

Гунны под предводительством Аттилы вошли в Милан (Медиолан) в середине V века, они не оставили камня на камне, а менее чем через сто лет город покорился другому тюркскому улусу — бургундам, пока, наконец, спустя еще тридцать лет кипчаки в лице лангобардов покорили не только Милан, но и большую часть Италии. Тогда и началась незаконченная до сих пор вражда Севера и Юга Италии.

Как справедливо замечено, «постоянная вражда племен несметного варварского мира, неуклонно надвигавшегося на обе части империи, давала возможность последней использовать в борьбе с варварами варварские же силы». В борьбе тюрков друг с другом выигрывал Рим, его возвышение. К сожалению для Востока, эта извечная междоусобица и привела Запад на политический Олимп.
И чем жарче разгоралась борьба, тем глубже пускала корни идея католичества (союзничества), высказанная Дамасием. То были две стороны одной медали. Союз с Римом привлекал иных тюрков куда больше, чем война с соплеменниками. Отсюда яркий расцвет католичества, которым окрашено раннее Средневековье.
...Нет, «варвары» на Западе не походили на бедных родственников, ютившихся в чужом доме: знали, кто силен духом и телом, тот властелин.
Это они в 404 году лишили Рим права на столицу, объявив Равенну главным городом страны. Это они отстроили ее в лучших традициях восточной архитектуры, которых Запад не знал. «В равеннском зодчестве нашли место художественные взгляды, связанные с «варварской» культурой, не имеющие параллели в собственно византийской архитектуре», — справедливо замечено в одной из научных работ.
Автор просто констатировал факт, объясняющий, почему Равенна заняла особое место в истории Италии, почему именно она считалась центром правительственной власти вплоть до половины VIII века.
Конечно, тюрки в зодчестве следовали дорогим их сердцу традициям, потому что других не знали. Не случайно знаменитая церковь Сан Витале, одна из древнейших в Италии, удивительно похожа на храм V века в селении Лекит, что близ Дербента. Купола храмов (прежде их в Европе не было!), мавзолеи, украшенные голубой мозаикой, баптистерий, где крестили язычников-римлян, изначально отличали Равенну.
Был в том городе и второй баптистерий, для поклонников «белой веры», то есть не христиан, а ариан.
Поразительно, Великое переселение народов дало Западу даже архитектурные новшества, с которых начиналась готика (от слова «гот») — художественный стиль, главенствовавший в средневековой Европе...
Самой яркой постройкой был, пожалуй, мавзолей хана Теодориха, здание повторяло свод восточной юрты. Потом появились остроконечные шатровые постройки, они приводили в восторг современников, видевших чудо Равенны... На эту тему есть богатая литература. К сожалению, ее авторы так и не нашли истоков готики и новой римской архитектуры. Как слепые ходили рядом, отмечали факты и... ничего не видели.
Упоминали, например, что в Восточной империи (Салониках или Константинополе) тоже есть здания в стиле ранней готики. А это уже зацепка. Потому что известно, там строили, как записано в указе императора Константина, тюркские мастера, которые оставили свой архитектурный след также в Северной Индии, в Иране. Правда, здания отличались приземистостью, «сырыми» формами, не столь стремительно устремленными в небо. Но они были.
Новая храмовая архитектура, с ее куполами и шпилями, словно луч заходящего солнца, указывала на Восток.
Один из самых древних христианских храмов на Западе — Санта Мария Маджоре. Он интересен тем, что со дня постройки резко отличался от греческих и римских храмов. Он был новым! Иная архитектура, иные строительные решения — ближе к парфянским или кушанским. Храм внешне такой же, как и те, что уже были на земле Кавказской Албании — в горных селениях Северного Азербайджана. В Армении... И это ставит специалистов в тупик, рождает гипотезы.
Но никто, говоря о культовых зданиях Рима или Константинополя, не сравнивает их с более древними храмами Востока. А напрасно. Взять, к примеру, еще один римский храм, Санта Пуденциана, тоже построенный в конце IV века, он примечателен редчайшей мозаикой. Здесь в центре панно, на троне, как утверждают церковные искусствоведы, восседает Христос в окружении апостолов, в облаках над ними парят крылатые фигуры ангела, льва, быка и орла, которых Церковь отождествляет с четырьмя евангелистами. Над головой Христа крест... А что изобразил мастер на самом деле?
Можно ли прочитать сюжет без помощи богословов? Оказывается, можно.
Если вспомнить, что Христа тогда изображали агнцем (его лик появился в 691 году), следовательно, на панно IV века Христа быть не могло. А было подобие образа Бога Небесного, Тенгри. Точно такими же ликами отмечено искусство Востока той поры.
Если вспомнить, что история латинского креста началась с VI века, значит, такого креста там быть не могло, он должен быть равносторонним. И наверняка был таковым до реставрации.
Если вспомнить, что искусство Алтая, Кушанского ханства и тюркского Ирана отличали именно крылатые ангелы, львы, быки, орлы, то сюжет панно в римском храме Санта Пуденциана читается вполне ясно... Это и есть Восток. Чистый Восток. Все-таки тюрки строили те древние храмы, дух Алтая жил в них.
Отдельного разговора заслуживает образ Господа, в котором сегодня видят Христа, его внешний вид, одежда. И здесь след Востока... Возможно, сравнения уже утомляют, но нимб до прихода тюрков на Западе не знали. Нимб — изображение сияния вокруг головы (символ святости) — один из древнейших символов Алтая, он означал истечение жизненной силы, мудрости. Слово древнетюркское, «янимба» — «окружи знаком света», или «высвети», оно звучало наставлением иконописцам... И шаровары, епанчу, поделенную надвое бороду у изображенного в храме Санта Пуденциана можно прокомментировать, и они восточного образца.
...В 411 году римскую армию возглавил Констанций, дунайский кипчак, к сожалению, его прежнее имя осталось неизвестным, подробности родословной — тоже. Как военачальник этот доблестный тюрк прославился в Галлии, но то лишь эпизод его богатой биографии. Самое главное — он переманил новую орду — бургундов, разрешил ей поселиться на землях нынешней Франции. Дальновидный ход полководца. Очень дальновидный.

В то время происхождение бургундов не вызывало сомнений, что подтверждает и Гиббон, повествуя об особенностях их общества: «Различие между системами управления гражданской и церковной было самой выдающейся особенностью старинных нравов бургундов. Их король или генерал носил титул hendinos (от тюркского «хан». — М. А.), а верховный первосвященник назывался Sinistus. Особа первосвященника была священна, а его должность пожизненна, но король пользовался крайне непрочной властью. Если исход войны давал повод обвинять короля в недостатке храбрости или в ошибках, его немедленно низлагали».
Типичное тюркское двоевластие, подобного которому в «римской» Европе не было.

Вскоре появились поместья, названные Бургундией. Теперь руками тех алтайских переселенцев Констанций вел политику в Галлии... Его мудрым старанием точно так начались испанские Каталония и Арагон, огромные «поместья», где тоже говорили по-тюркски. «Варвары» шли в Европу широким фронтом. Шли неотвратимо, как утро после ночи. Они были лучшие. Наступало их официальное признание.

Историки не раз пытались объяснить родословную каталонцев, возводя ее начало и к готам, и к арабам. Однако убедительнее выглядит «готская» версия, она связывает происхождение каталонцев с их национальной культурой, бытом, языком, однако умело уводит в туман из-за неясности происхождения самих готов. Даже в XI веке каталонцы продолжали жить, создавая в городах изолированные кварталы, которые называли «кала» (крепость). На это указывают и Гиббон, и другие авторы.

В 418 году из-за многочисленности поместий на юге нынешней Франции Тулузу объявили тюркским городом, второй столицей Запада. То был еще один новый город в Европе, он вмещал пять кварталов-крепостей (кала)... А 8 февраля 421 года Запад торжественно вручил главнокомандующему Констанцию власть императора, и тот принял ее.
Еще один «варвар» поднялся над Римом.

Щедрые плоды Алтая

Великое переселение народов к началу V века поглотило континент, Запад жадно питался плодами Востока. Античный мир уступал повсюду, устои язычества рушились, Европа входила в новую эпоху — в эпоху Средневековья.
По-разному толкуют теперь то сложное время, всегда не замечая одной важной детали — северные земли, о которых римские историки в I веке говорили как о «неприютной земле», в V веке обрели хозяев. Их заселили! А это означало, что число жителей Европы резко выросло, огромные территории, которые лежали к северу от Рима и Византии, обрели постоянное население. То был остальной европейский мир, заметно превосходивший по площади обе эти страны.
Свершилось событие едва ли не планетарного масштаба, но на него не обратили внимания. А ведь если вдуматься, Римская империя, с точки зрения географа, была лишь полоской земли на берегу Средиземного моря. Глубинные территории континента она не захватывала.
Странное дело, сотни тысяч новоселов — целые страны зародились тогда. Пришла новая «порода» людей, алтайская, она имела строгие антропологические признаки. Ее мораль была иной, чем у европейцев. Европа обрела свои нынешние демографические контуры. Каждый второй ее житель был тюрк!.. И это теперь не принято замечать?!
Тот бурный рост населения одни связывают с «благоприятными условиями для размножения», которые возникли на Европейском Севере. А кто-то — с «резким притоком переселенцев» конкретно из Скандинавии. Но не примитивны ли подобные объяснения? Не слишком ли упрощают события? Тем не менее именно они кочуют из книги в книгу как устоявшаяся истина.
Однако могло ли так быть на самом деле? Чтобы увеличить население вдвое, надо как минимум удвоить продуктивность сельского хозяйства, иначе не накормить, не обуть, не одеть, не сохранить людей. Надо построить вдвое больше городов и сел, расширить пашни и пастбища. А было ли все это в холодной Скандинавии, из которой якобы «вышли» многочисленные полчища новоселов?
Нет, ни одна скандинавская сага не фиксирует «благоприятные условия для размножения», вдруг открывшиеся там. Наоборот, повествует о трудностях суровой жизни. Археологи тоже не фиксируют следов благополучия, вернее, манны небесной... Значит, причина в чем-то другом.
А вот на Алтае «благоприятные условия для размножения» зафиксированы четко. Они, эти условия, и породили Великое переселение народов — отток населения на юг, на запад и на север, что, в свою очередь, отметила географическая карта, которая и есть отражение реальности того времени. Новые города, страны, народы появились на ней.
Известно, зенит Великого переселения пришелся на V век, на годы царствования Аттилы. То время очень точно охарактеризовал римский сановник Ромул: «Никто из тех, которые когда-либо царствовали, не произвел столько великих дел, как Аттила, и в такое короткое время. Его владычество простирается над островами, находящимися в Океане. И не только всех скифов, но и римлян заставил он платить дань. Военная сила его такова, что ни один народ не устоит против нее».
Вот она, информация для географа. Вот канва для его географической карты.
Слова сановника можно не комментировать. В них запечатлен масштаб события, названного Великим переселением народов. Оно воистину было планетарным. Признав власть Аттилы, мир принял и тюркскую культуру! Подчинился ей... И эта культура прорастала даже в Риме, в лице «варваров», приглашенных сюда.
Впрочем, на те события можно взглянуть и с другой стороны. Известно, римляне и греки делили соседей не по этническому признаку, а иначе. Всех живущих к востоку называли скифами, к северу — кельтами или галлами. Так же как русские в свое время всех европейцев называли немцами.
В Европе, говоря о народах, подразумевали население той или иной местности. Отсюда бесчисленность «народов» Евразии. Геродот, Страбон, Птолемей, Тацит, другие античные и средневековые авторы под термином «народ» разумели лишь им понятное. Этнические признаки в термин не вкладывали. Видимо, потому, что о них не знали.

Н. М. Карамзин приводит выразительный пример того, как, опираясь на единые источники — свидетельства Страбона, Эфора, Плутарха, Птолемея и других, — историки позднего времени приходят к диаметрально противоположным выводам о происхождении скифов и кельтов. «Греки, по своему невежеству, именовали кельтами и скифами народы многие и совсем не единоплеменные», — замечает по этому поводу патриарх российской историографии.

В той связи очень точно заключение одного из исследователей: «Из-за презрения, с которым римляне и греки относились к варварским наречиям, они не могли черпать сведения из достоверных источников, и все, что говорят об этом предмете самые лучшие их писатели, или непонятно, или сомнительно». Абсолютно верное замечание. Именно так и рождались заблуждения о «народах». Из-за презрения!
В современной же науке народ и население — совершенно разные понятия.
Иное дело Восток, там жило свое, отличное от европейского представление о географии, о народах, о себе, о чем можно судить по книгам средневековых авторов. Оно не согласовывалось с греческим «глубоким невежеством»: Восток изучал жизнь по-своему. И описывал ее точнее. Страну Скифию называл Дешт-и-Кипчак, выделяя этнический признак как важнейший.
Едва ли не половину Евразии занимали к V веку тюркские земли. Однако их не называли государством — из-за огромных масштабов они были неуправляемы, — их называли страной. Необъятной страной. Всадник проезжал ее с востока на запад за восемь месяцев, а с севера на юг — за шесть. Свою родину тюрки поделили на каганаты, то есть провинции, где выбирали кагана — правителя. А в экстренных случаях, например в войну, каганом был старший, то есть предводитель рода, но только на то время, пока в нем была нужда. Выборы же сопровождала сложная дипломатическая процедура, она задействовала тысячи людей. Участвовало в ней и духовенство.
Великим ханом, или царем считался тот каган, у которого размещал ставку глава священнослужителей — апа тархан. Здесь, в этом каганате, как бы соединялась светская и духовная власть степной страны. Но стоило владыке переехать, как царем становился другой каган.
К сожалению, прошлое Дешт-и-Кипчака покоится за плотными завесами тайн, над которыми старались поколения «ученых» в церковных одеждах. Они задавали тон средневековой науке, они были ее судьями и палачами. Но факты, факты... Факты сохранялись вопреки их запретам, то неуничтожимые золотые самородки. О правде надо всегда помнить. И уметь защищать ее. Она не пропадает!
Скажем, удивительной красоты ювелирные изделия, найденные археологами в курганах Англии, Франции, Скандинавии, Египта, Эфиопии, Украины, Германии, Венгрии, Болгарии. Они удовлетворяют самому взыскательному вкусу. Их экспонируют в музеях, на выставках. И — как бы само собой забывается, что ювелирное чудо сотворено руками «диких кочевников», что это и есть плод их культуры... Факт «осязаемый», не правда ли?
А за ним стоит еще и информация о границах ареала тюркской культуры.
Несмываемые знаки Времени! Не потерянные, лишь забытые. Они, фрагменты мозаичного панно, собирают воедино былое, сводят разрозненное в целое. Собственно, историческая география как раз и занимается анализом прошлого, его реконструкцией. Наука, не терпящая вольностей.
Конечно, информация о прошлом скрыта не только в глубине курганов.
Под знаменем веры в Бога Небесного жила тюркская культура, над ней сиял крест, знак Неба. А это очень много, чтобы бесследно пропасть... В 1799 году в Венгрии обнаружили «клад Аттилы», уникальная находка раннего Средневековья. Среди других там были золотые равносторонние кресты. Точно такие кресты находили на Алтае — с кругом в центре. Это небесные кресты, где круг считался символом Единого начала, от которого, как от солнца, расходятся четыре луча Божественной благодати. На четыре стороны света. Чтобы всем поровну.
Такие кресты обнаруживаются на всем пути от Байкала до Альп, едва ли не в каждом кургане. Но о них запрещали писать. Даже упоминать о них нельзя. Такие же знаки Неба подняли в свое время над буддийскими пагодами, над армянскими храмами, они символы религии кипчаков и их единоверцев. Не спутать... Но и об этом Запад постыдно молчал. И заставлял молчать других.
Культуру Алтая не замечали, ее скрывали, но уничтожить не могли...
Древние тюрки, испытывая беду или болезнь, привлекали внимание Всевышнего тем, что рисовали себе на лбу или на макушке крест. Традиция, за которой следил священнослужитель, потом она перешла в христианство, там после причастия человек получает знак Божий, то есть крест на лбу. Святой водой его рисует священник. Видимо, в раннем Средневековье равносторонний крест появился на головных уборах — на тюбетейках, папахах, камилавках и фесках. Если смотреть на них сверху, Небу виден тот знак.
У тюрков кресты издревле украшали и конное убранство. То отнюдь не дань моде. По древним преданиям, конь связывал мир людей с Небом. Поэтому с покойником хоронили его коня. Самой древней находке креста более двух с половиной тысяч лет, он был из бронзы, то есть еще не железный.
Наличие крестов и их изображений отметило приход тюрков на Кавказ, принятие там веры в Бога Небесного. Большой вклад в изучение этого огромного массива культуры внес азербайджанский ученый Р. Б. Геюшев. Он исследовал памятники с изображениями всадников, крестов. Иногда рядом с воинами стоят священники... Конечно, ученый нашел не памятники, а факты, показывающие истинную, а не придуманную Кавказскую Албанию, ее тюркскую культуру, обосновавшуюся там.
На рисунках видно, что форма знамени у тюрков была едина — со шлыками, с крестами. Она известна по схожим археологическим памятникам Сибири, Казахстана, Саха (Якутии), Исландии, Норвегии, Дании — одинаковая. Такое же знамя на стеле в Хорнхаузене в Саксонии. Изображениям полторы тысячи лет и более... Разве то не пища для пытливого ума? И не яд для лукавого?
По штрихам, по отдельным знакам собирается и копится информация. А о тюрках известно не так уж и мало, сохранились следы их древних городов, храмов, каналов, дорог. Курганы, стелы, каменные изваяния и иные памятники позволяют очертить на карте контуры, выделив культурные ареалы, и — граница таинственной страны, как тень на солнце, появляется, словно сама собой.
Практически любая добросовестная информация полезна географу, потому что культура связана с народом и с территорией. Можно придумать любые небылицы о народе, но территорию придумать нельзя.
Поэтому находки не немые свидетели, их объединяет единство, проступающее в орнаментах, в технологии изготовления, в использовании. Единство, вернее, знак культуры чувствуется даже в пустячной вещице, попавшей в руки знающего ученого. Всюду географическая информация, которую надо лишь уметь читать... Замечено, ум человека проявляется в мелочах. Точно то же относится и к народу.
Памятуя это, уместно спросить: разве ни о чем не говорит поразительное сходство рунических памятников и курганов в Йеллинге (Дания), курганов Конунгов в Старой Уппсале (Швеция), кургана Хильдерика в Туре (Франция), курганов в Кетцендорфе — Нижняя Саксония (Германия)? Они такие, как в Казахстане, в Хакасии, на Алтае, в Дагестане, в верховьях Нила.
Единство культуры здесь заметно даже неспециалисту.
В Англии, в местечке Саттон-Ху, найденные в курганах изделия практически не отличишь от алтайских — тот же «звериный стиль». Откуда сходство? Написаны статьи и книги, а ответа нет. Церковная цензура!
Средневековые церковники, однажды сотворившие «тайну», хотели бы, чтобы она стала вечной. Неудобные то для Запада знания. Их прячут под покров невежества, которым питают народы. Но долго так продолжаться не может, ложь не вечна. Скажем, в Германии, в бассейне Рейна, нашли погребения V — VIII веков и назвали их «пережитком курганного обряда». Мол, то язычники, которых хоронили с конем. Даже золотые кресты не изменили мнения саксонцев и баварцев, которые, очевидно, не знают уже своих великих предков... Печальная истина.
«Пережитки курганного обряда» (так выразились немецкие историки) оказались могилами средневековых джентльменов, их целое кладбище, не язычников, а носителей «белой веры», которые принесли в Европу образ Бога Небесного. В Риме их называли «арианами», «арийцами». В поисках предков немцы отправляли экспедиции на Тибет, а они, оказывается, покоились рядом.
Особый интерес в этой связи представляет захоронение первого короля франков Хильдерика (Килдерика)— основателя династии Меровингов. Истинный тюрк, Царство ему Небесное. В 481 году король обрел покой в кургане, разумеется, обрел вместе с боевым конем, с удушенными рабами. Здесь все было по строгой букве тюркского обряда. Погребение ориентировано на восток — на Алтай, как того требовал обычай.
Могилу в 1653 году случайно обнаружил каменщик, расчищавший место под новый фундамент церкви. До этого место захоронения основателя католической династии Меровингов якобы не было известно, что само по себе странно. Хотя «великий хронист Франции Григорий Турский» много внимания уделял именно погребению знати. Его загадочное молчание становится понятным, если знаешь, кем был «великий хронист» и что значила его работа.
Его «История франков» — главный политический источник истории Франкского государства, а сам автор — епископ Тура в Галлии. Разве мог служитель Церкви сообщать о языческих корнях отца «крестителя франков»? Конечно не мог. И после этого уже не удивляет, что сокровища, найденные в том кургане — золотое шитье, шелковые ткани, оружие, украшения, ювелирные изделия — и хранившиеся в Национальной библиотеке в Париже, были похищены. От коллекции осталось несколько незатейливых вещиц. Пропало даже золотое кольцо, которое украшало палец первого короля франков. Однако сохранились его изображение и гипсовая копия. И этого оказалось достаточно, чтобы устранить «белое пятно» в истории Франции.
На отпечатке ясная надпись, показывающая, что имя короля имеет алтайскую основу, состоящую из двух слов: «килде» (пришла) и «ерик» (власть). Килдерик — имя традиционное у тюрков...
Собственно, все эти забытые «мелочи» и позволяют понять, как заселяли Европу, как алтайцы становились европейцами. Шел культурный обмен, историческое действо, практически не изученное. И разве случайно, что до прихода тюрков обряд похорон там был иной? Покойников сжигали.
Даже перемена в самом консервативном из обрядов говорит о приходе сюда новой культуры.
Без должного внимания покоятся и рунические памятники раннего Средневековья, их много на Западе — от Скандинавии до Греции и Испании. Всюду. Здесь и спорить-то вроде бы трудно: письменность есть письменность, она, как язык, принадлежит народу, причем народу конкретному, своему. Эти письменные памятники изучали, правда, как-то очень уж странно... в отрыве от языка, на котором написан текст. Сами по себе. И — каждый «переводчик» получал перевод, годный лишь для анекдота.
О чем говорить, если не знали, с какого языка переводят тексты?! Зато придуманы «диалекты» и древние «народы», которые вдруг исчезли.
Так история Европы становилась удивительно богатой на нелепости. Это заметно и в топонимике. Например, название Эцельские Альпы утвердилось при Аттиле, там, в районе Инсбрука, была его ставка. «Алп» на древнетюркском языке «суровый», что относилось к горному краю, но и еще «победитель». А не в честь ли победителя Аттилы (по-немецки Этцеля) названы горы?.. И Балканы — от тюрков, дословно «Горы, поросшие лесом». Дунай римляне называли Истер, а тюрки назвали Донубий, или коротко Донай — «большая река, текущая среди увалов, или в холмистой местности», вот что это означало по-тюркски.

В названии Данубий отражена древнетюркская традиция придавать рекам образ мужчины или женщины. Об этом обычае напоминает название реки на Алтае — Бия: от тюркского бий — «господин». И — Катунь, «госпожа».
О первой части названия — дон (дан, дун) надо сказать особо. Распространено мнение, будто слово восходит к иранскому дон (река). Однако это не так. Названия гор и рек, включающие слово «дон», были распространены на территориях, где с древнейших времен проживали тюрки. Например, Дон-Терек в Туве, Донхотан в Южном Алтае, Акдонгал в Казахстане. И река Сырдарья во II веке до новой эры была известна под названием Танаис, то есть Дон. В Иран название пришло вместе с тюрками.

Топонимика — это раздел географии. Порой строго даже не относящийся к самой географии... Выходит, не случайно Византия и Западная империя почти два века платили Дешт-и-Кипчаку дань, раз тот менял им по своему желанию названия их озер, рек и гор.
И тогда по-новому открываются европейские карты. Любопытно происхождение слова «Ингленд» (Англия), и оно, оказывается, из уст кипчака, завершившего англосаксонские походы V — VI веков. Перевод — «Добытая земля». При римлянах, как известно, остров называли Альбион. Приставка «инг» (с носовым звуком) в словах древнетюркского языка означала «добычу». Надо было глубоко вздохнуть и с достоинством произнести «и-ннн-г», то — звук победы!

Об этом очень хорошо и вполне достаточно сказано у Григория Турского. Он сообщает, что саксов в поход на Альбион в V веке вел будущий король Италии Одоакр. А о происхождении Одоакра известно из других источников, уже римских. Его отец гунн Эдико был послом Аттилы в Константинополе в 448 году.

Продолжать можно долго, тема богатая. Так, в древности сердцевина Римской империи, то есть Апеннинский полуостров, назывался Гесперия, однако с принятием христианства и утверждением папства топоним заменили. Надо ли объяснять почему? Ответ в начальных буквах — «апа» по-тюркски «папа», «святой отец», а «ана» (мать, родина). А топоним Италия появился чуть позже, и тоже от тюрков, он связан с последним императором Рима Ромулом Августулом, сыном духовника Аттилы, которого сверг с престола другой кипчак, Одоакр. Тот самый.
«Ытала» — по-тюркски «Отвергнувшая». Тогда в 476 году народ Рима отверг диадему и другие знаки императорской власти, назвав их «украшением трона и дворца», отправил в Константинополь за ненадобностью... То забытые страницы истории. И последним римским императором, оказывается, был тюрк.

Конечно, слово Италия было кому-то известно и прежде. Но тюрки наполнили его новым смыслом. Здесь речь идет о так называемой народной этимологии, широко распространенной в топонимике. Как заметил Э. М. Мурзаев, она возникла «из потребности как-то осмыслить непонятное имя, исходя из фонетической близости к слову родного языка».
Имя Италия стало связанным с Одоакром, отвергшим (ытала-) священные для Римской империи знаки императорского достоинства. Тогда топоним Италия и вытеснил другие названия — Государство ромеев, Гесперия, Западная империя.

Что было, то было... Едва ли не треть географических названий средневековой Европы тюркского корня. Интересна в этой связи и Германия (Аламанния, Альмания), ее прошлое. Согласно официальной истории, топоним вошел в лексикон народов примерно в I веке. Знаменитый римский историк Корнелий Тацит в труде «О происхождении германцев и местоположении Германии» назвал его «новым словом». Возможно и так.

Тацит пишет: «Слово Германия — новое и недавно вошедшее в обиход, ибо те, кто первыми переправились через Рейн и прогнали галлов (здесь и далее выделено мной. — М. А.), ныне известные под именем тунгров, тогда прозывались германцами. Таким образом, наименование племени постепенно возобладало и распространилось на весь народ; вначале все из страха обозначали его по имени победителей, а затем, после того как это название укоренилось, он и сам стал называть себя германцами».
Маловразумительное умозаключение, идущее вразрез с остальным текстом. Очевидно, оно не могло принадлежать перу Тацита.

Очень странное впечатление оставляет труд ученого, когда один абзац отрицает другой, если, конечно, их внимательно читать. Так, земли к северу от Римской империи Тацит назвал Галлией, не Германией, а народ — галлами, не германцами. Как галлы стали германцами? Непонятно. Это иная культура, иной народ. Например, в главе о гельветах и бойях ученый говорит: «оба племени — галлы». Но другие племена, упомянутые в тексте, не отличались образом жизни: воевали пешими, с дубинками (древокольем), не знали письменности, ходили в юбках, были кочевыми скотоводами.
То же самое об аборигенах Европы писал спустя столетия Прокопий Кесарийский, византийский автор VI века: «...они не только никогда не занимались верховой ездой, но и не имели понятия, что за животное такое лошадь». А Агафий в VI веке свидетельствовал о галлах так: «...лошадьми не пользуются, за исключением весьма немногих», «...почитают некоторые деревья и реки, холмы, ущелья и им приносят в жертву лошадей, быков...»
Вроде бы все ясно.
Но текст Тацита о германцах ставит в тупик. На одной странице он говорит об их дикости, жалком убожестве: «...нет у них ни оборонительного оружия, ни лошадей, ни постоянного крова над головой; их пища — трава, одежда — шкуры, ложе — земля». На другой странице, наоборот, есть и кони, и железо, и руническая письменность, и вера в Бога Небесного... Какой странице верить?
Если бы вся Германия действительно была такой, с конями и железом, она, возможно, задолго до Тацита победила бы Рим. Но этого не случилось, потому что ее населял народ, живший при первобытно-родовом строе, о чем известно по археологическим находкам. И авторитет даже десяти «тацитов» не затмит эту истину. Видимо, церковники приписали ученому то, о чем он не писал... Это тоже в традиции западной науки. Чему удивляться, если много раз дописывали и исправляли даже текст Библии.

Эти противоречия у Тацита, которые «разум не в состоянии подкрепить доводами», достаточно подробно разбирает Э. Гиббон, и справедливо заключает: германские племена «сами постоянно изменяли названия, отличавшие их друг от друга, и совершенно сбивали с толку удивленных подданных Римской империи». Правда фиксируя существование необычной традиции, Гиббон не объясняет, где коренятся истоки столь странного, с точки зрения европейца, обычая.

Категоричность здесь уместна вполне... Наверняка Европа слышала тюркскую речь и при Таците, как голос в многоголосом хоре народов Римской империи. О каганате Алман (Аламан) речь, конечно, не шла. Рано. Рим в I веке был в зените славы, он перенес на Рейн северную границу Империи, создал там ряд укреплений. То была целая эпоха, прославившая не одного императора. Но история не зафиксировала ни одной войны римлян с германцами, хотя отдельные серьезные столкновения, несомненно, были.
Земли за Рейном не интересовали Рим, то были «бесприютные земли», как сказал о них сам Тацит. Видимо, укрепляя восточную границу, Империя готовилась к отражению Великого переселения народов. Она знала о нем. В этом убеждает хотя бы то, что при Марке Аврелии, то есть в 171 году, иным неримлянам разрешили поселиться на землях Рима, «как они того желали». Почему? И кто такие были эти люди-всадники?
Стихийным приход алтайцев в Европу называть нельзя. Он нарастал постепенно, год от года. Лишь в III веке утвердился топоним Алман, тогда Центральной Европы коснулся поток Великого переселения народов и появился новый каганат Дешт-и-Кипчака. Самый дальний от Алтая. Его называли Алман — «Дальний». (Тюрки до сих пор отдаленные хутора и селения так и называют — «алманчи».)
Вот когда Рим узнал о «германцах» и о «германской» коннице. Воевать верхом — это искусство, с которым рождались только тюрки. У диких народов Европы, в том числе и римлян, своей конницы быть не могло. Это так же верно, как и то, что Тацит не мог слышать «новое» слово Германия в том смысле, который через два века был вложен в него.

Первый конный отряд из тяжеловооруженных всадников в римской армии создал император Галлиен приблизительно в 264 — 268 годах. Это элитное войско стоило очень дорого, цена одного коня равнялась цене приличного имения... Так Великое переселение народов вносило прогрессивные изменения в военное дело Запада.
Разумеется, традиция привлекать «варваров-всадников» на службу в римскую армию возникла до Галлиена. Уже Октавиан, будущий Август (63 до новой эры — 14 новой эры), заменил своих телохранителей-испанцев отрядом германцев. А Траян (98 — 117) учредил новую стражу из всадников-степняков.

О коннице надо говорить особо. У тюрков ребенка сначала сажали на коня, а потом учили ходить... Чтобы понять, что значил там конь, хватит одного факта: в тюркском языке нет ни одного иноземного слова, которое относилось бы к коню. «Кон» значило «верхом»... Тюрков на Рейн влекли не римские границы и не стражники, а залежи железной руды. Вот что искали ордынские разведчики. «Теринг» назвали они эти земли, что в переводе «нечто обильное».
С железа начиналась Аламанния. В железе причина появления «германских орд». Богатые месторождения железной руды славят эту землю поныне.
А вот галлы не знали железа, как писал монах-бенедиктинец в доносе папе, они, встретив кипчаков, «с удивлением смотрели на людей, превосходящих их телесно и духовно», дивились их одежде, оружию и — «твердости духа». То была встреча людей разных культур и разных эпох, она не могла завершиться заключением союза. Чем угодно, но только не союзом. Союз заключают равные, здесь же равенства не было и в помине.
Поэтому галлы и ушли на запад от Рейна, уступив свои земли тюркам. Они были как бы в другой категории народов...
«Германцы», или «алеманны» — это авары, барсилы, болгары, бургунды, готы, гепиды, саки, саксы, гунны, лангобарды, утигуры, куртигуры... десятки «народов», если, конечно, верить церковной науке. Но их этническую суть проясняет одна-единственная строка византийского текста 572 года: «гунны, которых мы обычно называем тюрками». И все встает на свои места.
А строка эта не единственная, что снимает «германскую проблему», порожденную самим же Западом.

В том, что путаница создана искусственно, убеждает и такая фраза историка XIX века: «Древние писатели, смотревшие на готов как на отдельную нацию, а не как на различные отрасли одной великой расы, придумали для них странные переселения и особую систему языческих понятий, но этим только сбили самих себя с толку и ввели других в заблуждение».
Значит, о странной церковной «этнографии» ученые догадывались всегда.

«Германцы» говорили по-тюркски, любили кузнечное дело, воевали на конях, пили кумыс, носили штаны, а не юбки. Эти факты из их быта известны по их же народному эпосу. Как и то, что их духом-покровителем был алтайский дракон, до XII века красовался он на знаменах «германцев», даже тех, кто служил в римской гвардии... Выходит, спор об этнической принадлежности «германцев» пустой. И даже приписанные абзацы к работе Тацита не спасают его.
Многие просто не знают, что тюрки жили по правилу — улус (род), достигший власти, давал орде (союзу родов) свое имя. Иногда орда брала имя хана-предводителя. А иногда ей придумывали прозвище, если было за что. Название появлялось и исчезало, но с ним не исчезал «германский народ», он брал себе новое имя.

«Забывая» об этом обычае, историки не могут истолковать свидетельство грека Птолемея о гуннах, который писал, что «между Бастернами и Роксоланами — Гунны». Римлянин же Тацит (умер около 117), «один из самых аккуратных наблюдателей», о гуннах вообще не упоминал. Птолемей (умер около 160) сказал о них, правда, без подробностей. Значит, гунны в начале II века были известны только в Восточной Европе.
Заметьте, красноречивый факт. Он говорит о том, что за сорок лет, прошедших со дня смерти Тацита, в Европе на арену истории вышли гунны, то есть германцы. Правда, их появление выглядело скромно. Они были почти незаметны среди прочих племен. Но что-то заставило Птолемея отметить их. Ведь тюрки селились на малообитаемых землях, а потому заселение ими Европы шло мирно, без войн. Это и свидетельствует Птолемей.
Во всяком случае, лишь к IV веку имя гуннов получает широкую известность.

Его обычаи, традиции, род занятий, разумеется, тоже не менялись. Германцы по-прежнему почитали коня, их предводители обращались к коням за предсказаниями. И воевали они с той же, степной тактикой, притворно отступали, потом поворачивали и били увлеченного погоней противника. При нападении, как положено тюркам, кричали «Ура», что на их древнем языке значило «Бей», «Рази» и что враги принимали за пугающее рычание.

«Лишь у германцев, — писал Тацит, не ведавший об алтайских традициях, — в обыкновении обращаться за предсказаниями к коням». Они подолгу наблюдали за их ржанием и фырканьем. И никакому другому предзнаменованию не было большей веры, чем этому.
Тот удивительный обычай сохранялся у тюрков на протяжении веков. Так, более чем через тысячу лет после Тацита другой европеец, Рубрук, попавший к тюркам, с изумлением писал о служанке, которую «госпожа посылала поговорить с каким-то конем и спросить у него ответов». И в XX веке, например, у кумыков бытовало выражение: «Пойти посоветоваться в стойло к коню».

9 мая по традиции германцы собирали всех белых кобылиц в табунах и освящали их, «считая коней посредниками богов». Каждый месяц «варвары» выходили встречать молодую луну, и только в полнолуние начинали они самые важные свои дела — тоже непременный обычай Алтая... Много, очень много было в жизни германцев не европейского. На удивление.
Тот же «германский» народ гепиды или гепанта появились среди них не случайно. Старинная легенда рассказывает о том, как орда переправлялась через какой-то водоем, как отстал один род — его судно застала стихия, и оно пришло последним... словом, «гепид» значит «ленивый». Здесь непереводимая игра тюркских слов, дословно «гепи анта» — «там и сушись».
В европейских хрониках записано: от гепидов «отделились лангобарды и авары».
Но с аварами история иная, ее детали разбирает Э. Гиббон. Орда аваров в VI веке бежала с Алтая в Европу, за ним Великий хан отправил погоню, но неудачно, те скрылись на Кавказе, в крепости Анжи, потом пытались пробраться на службу в Константинополь, не получилось, и они вышли к Альпам. Особого расцвета авары достигли при хане Бояне, который во всем подражал Аттиле, даже поселился в одном из его дворцов.

А до него этот дворец и часть подчиненной ему территории сделал «центром нового государства король гепидов Ардерик». Иначе говоря, «поместье» обретало нового хозяина, а с ним и новое название.

«Авары утвердили свое владычество от подножия Альп до берегов Эвксинского Понта», — отметил Гиббон. Власть взяла уже эта орда, и на исторической арене Европы появился очередной «новый народ». О нем рассказал в VII веке Феофилакт Симокатта, подданный Византии. Авары, а ныне это баварцы, до XVI века говорили по-тюркски. И некоторые из них, как говорят очевидцы, до сих пор помнят, что они тюрки...
Еще пример из истории германских «народов». Сынов одного хана звали Утигур и Кутригур. После смерти отца они решили разделиться, их новые орды назвали «утигуры» и «кутригуры». Одни брили затылок, другие — голову. И это все, что отличало два «народа». Судя по всему, родоначальник орды был из рода уйгур, которые обитали на Южном Алтае и которые, как и все тюрки, соблюдали традиции в прическе...
Этнография — наука мирная, но все-таки наука, которая подтверждает старую истину: не флюгер управляет ветром, а наоборот.
И тем она дает повод не согласиться с абсурдом, которым церковники окружили приход тюрков в Европу. Впрочем, и в Средние века были ученые, говорившие правду о происхождении готов, гепидов, вандалов и прочих «народов». Так, Феофан Исповедник (760—818) писал: «...ничем другим, кроме имени, не отличаются друг от друга, говорят на одном языке». Он же сообщал и о вере германцев в Бога Небесного. Обращение к Нему — Донар, Тор было созвучно слову «Тенгри». Позже оно дополнилось именами Ходай, Ватан.
То было в рамках тюркских традиций, каждый каганат называл Тенгри чуть иначе. Это наблюдается и сейчас едва ли не у всех тюркских народов.
Германцы во всем жили той жизнью, что Дешт-и-Кипчак, и поначалу не строили храмы, потому что храмом Бога Небесного считали окружающий мир, что уместился под куполом Вечного Синего Неба. А купол этот по-настоящему ощущается лишь в степи, утром и вечером, когда в душе после молитвы

рождается чувство защищенности. Редкое по силе чувство. Так же на небе днем в степи можно видеть косые лучи, пробивающиеся среди туч: лучи, словно крылья креста... Природные наблюдения формировали культуру тюркского народа, ее символы.
Они, германцы, строили такие же города, как другие степняки, потому что иначе не умели. Один из них — Кале, по-тюркски «крепость», «город», «укрепленное место». Но поражает в Германии не это, а то, что современные немцы, позорно называющие предков язычниками, оказались единственными в мире, кто в силу врожденного упрямства сберег имя Дешт-и-Кипчак в топонимике. Согласитесь, в их Deutsch отзвук далекого тюркского оригинала, если, конечно, читать слово без сокращений, по буквам.
Для истинного тюрка не было слова теплее, чем «Дешт». Это и родина, и очаг, и изобилие, но и чужбина, и каменистая пустыня. Все сразу.
Слово, как медаль, имело две стороны: для патриота одна, для изменника другая.

Здесь уже говорилось о слове таш. В древнетюркском языке оно значило «камень», а еще и «внешняя сторона», «облик», «переливаться через край», «выходить из берегов».
Возможно, топоним Дешт (Deutsch) звучал камертоном Великому переселению народов, когда кипчаки, объединив иные племена, расселились на огромной территории от Байкала до Дуная. В народной этимологии выражение приняло привычную форму: таштук кипчак ~ ташти кипчак ~ дашти кипчак. В Германии же, где власть переходила от одного улуса к другому, сохранилась только первая часть названия. Слово обрело новый оттенок и стало означать братское соединение орд. «Отсюда название Deuten, — замечает один из историков, — которых римляне называли тевтонами, что значит союзники». Во всяком случае, топоним Deutsch и поныне обозначает место обитания этих орд в Европе — Германию.

В Германии всюду алтайские следы, они на виду, но слепые не видят их. Кельн — «водоем, плавни». Эльба — «союз народов» (буквально «связывай народ»). Ахен — «течение, поток». Забытым словом «аха» по-прежнему называют речки и ручьи также в Голландии, Швейцарии. Еще пример: там, где болота, как известно, строят дамбы. «Дам» по-тюркски «плотина», «стена», отсюда — Амстердам, Роттердам, Потсдам... Такое не придумать. Изданы серьезные книги немецких авторов по тюркской топонимике, но они, к сожалению, удел специалистов, а там сотни примеров.
Бесспорно, топонимика, подобна кургану, который виден издалека, но заглянет в него не каждый. Географические названия хранят информацию о Дешт-и-Кипчаке, о его границах и месте в средневековом мире, они с неожиданной стороны приоткрывают историю тех же англичан, бургундов, баварцев, саксонцев, фламандцев, варягов, датчан, каталонцев и других народов Европы.

В этой связи интересно происхождение слова Германия. «Новым и недавно вошедшим в обиход» оно было для римлян, у тюрков же существовало еще при Ахеменидах. Как пишет Марциан Гераклинский, так именовали территорию, где правили младшие князья из царского рода Барс. Обитателей той области называли: германии, кермании, кармании.
«Персидская» Германия лежала к северо-востоку от Персеполя, одной из столиц Персии, и служила преградой для враждебно настроенных соседей. Возможно, отсюда берет начало и топоним, восходя к древнетюркскому кер- (преграждать, замыкать). Это название сохранилось в Иране, где осталась провинция Керман.
Если так, то, вполне можно допустить мысль, что в этом топониме кроется объяснение, например, «киргизов» и их страны, которые были стражниками Алтая с востока (он относился к предкам хакасов) и с запада (к современным киргизам).

Как же изощренно окрашивали церковники в черные цвета средневековое время, как умело завешивали его окна тяжелыми шторами, через которые не пробивались лучи света. Даже представить трудно, но не заметить — еще трудней. По крупицам убирали знания о прошлом, по страничкам вырывая из старинных книг.
Начинали просто монахи, потом при монастырях появились университеты, которые по воле Церкви продолжили их дело. С тех пор искажение прошлого стало традицией. Более двухсот университетов Европы находятся под властью иезуитов. Здесь свет правды преобразуют во мрак невежества... Порой не желая того.
Кипчаков изображают раскосыми азиатами свирепого вида. Так принято на Западе. Это неправда. Хотя, конечно, среди многомиллионного народа были такие. Современники Великого переселения народов отмечали «жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела» пришельцев. Эти качества выделяли и на Западе, и на Востоке.
Например, китайский путешественник VII века Сюань-цзан отмечал «голубые глаза и светлые волосы» тюрков как их особую примету. В Индии, в Иране, в Северной Африке — всюду была единая оценка их внешности. Европа, разумеется, никак не могла составлять исключения... Просто не могла, и все.

Об этом лучше прочесть в «Синь Тан-шу», где о жителях Алтая сказано, что они «вообще рослые, с рыжими волосами, с румяным лицом и голубыми глазами. Черные волосы считались нехорошим признаком». Буквально то же сообщает «Тайпинхуаньюйцзи»: «Их жители телом все высоки и велики, с красными волосами, с зелеными глазами. Имеющих черные волосы называют несчастливыми». И арабский географ VIII века Ибн ал-Мукаффа, и персидский географ Гардизи отмечают «красные волосы и белую кожу» выходцев с Алтая.
Лишь церковная Европа рисует мир своими мрачными красками.

Среди алтайцев были монголоиды, о чем сообщает археология. Но, исследуя курганы Алтая, профессор С. И. Руденко отметил преобладание останков людей европеоидного типа. А академик М. М. Герасимов восстановил облик ушедших по их черепам. Например, его «гунн из Кенколя» имеет лицо современного украинца, немца, голландца... Возможно, на него был похож император Валентиниан «со взглядом всегда косым и жестким». Такие глаза тюрки называли рысьими.
Сведений о внешности кипчаков собрано достаточно. Чуть скуластые, рыжевато-белокурые, голубоглазые были они, такими их увидел в V веке византийский посланник Приск, отметивший рыжую бороду Аттилы. И сегодня подобные лица не редкость в Хакасии, например. А вспомним упомянутые стоны римлянина о «белокурых варварах», нагрянувших в Рим... Конечно, за века внешность народа из-за смешанных браков менялась, но столетия не могут изменить облика предков. Генетический код не меняется, векам такое дело не по силам. Политикам тем более.
Это доказал в 1977 году прекрасный казахский ученый О. Исмагулов в книге «Этническая геногеография Казахстана». Его работа взрывала стереотипы. К сожалению, тот «информационный взрыв» пришелся на время советской науки, книгу арестовали, автора отстранили от работы, но отдельные экземпляры кое-где остались.
Подобные исследования вели на Украине, в России, но и они легли на архивную полку безвестными. Советские партийные бонзы посчитали их слишком «расистскими»...
А генотипы алтайцев, казахов, каталонцев, баварцев, англичан действительно едины. Биология человека убеждает в генетическом сходстве хакасов и алтайцев именно с англичанами, предки которых тюрки, а не с шотландцами или валлийцами. Исследовав группы крови, ученые пришли к выводу о генетическом единстве народов Евразии, чьих предков волею Судьбы задело Великое переселение народов.
Они родные братья, забывшие себя и свое родство. Это заключение биологической науки, столь популярной и в Англии.

Так, О. Исмагулов пришел к выводу, что «у истоков древнего населения Казахстана... находится хорошо отличаемый, ярко выраженный европеоидный тип без какой-либо монголоидной примеси». Причем на самом первом этапе исследования обнаружилась тесная генетическая связь казахов с алтайцами. О других народах ученый просто еще не догадывался.
Иными словами, неопровержимо доказывалось, что рассказы об «ираноязычных» народах, якобы заселивших древний Алтай и Дешт-и-Кипчак, не что иное, как миф. И если уж быть точным, следует называть иранцев «тюркоязычными», но не наоборот. Часть иранцев заговорила по-тюркски еще до новой эры, так она говорит поныне... Политики меняют народам только имена и память, но не язык и обычаи. И тем более не гены.

Выходит, родство Востока и Запада разрушила Церковь? Ее политики заставили братьев забыть друг друга... Значит, заповедь «Не лжесвидетельствуй» распространяется не на всех?
И о единстве языка Дешт-и-Кипчака забыто, хотя ранние документы бургундов или лангобардов написаны тюркским письмом, они выставлены в музеях Франции и Италии как экспонаты Средневековья, приведены в исторических книгах, их видели тысячи людей, побывавших там. И никто даже не ойкнул.
А между прочим, германцев в средневековых летописях называли еще тенгры, тангры, тунгры. Неужели и это их имя никому ни о чем не расскажет? Даже если сюда добавить, что те народы, как утверждали летописцы, были «лихие наездники»?

...Можно долго рассуждать о Времени, о древненемецком или древнеанглийском языках, об особенностях их фонетики, но без тюрколога результата не будет. Это в ХХ веке и доказал академик В. М. Жирмунский, исследовавший проблемы германского и тюркского языкознания. Изучая эпос разных народов — от Алтая до Европы, — он заметил общее в его сюжетах и образах. Ученый вышел на путь, который вел прямо на Алтай, но... не пошел по нему. Цензура!
Его уникальные труды практически неизвестны общественности.
Впрочем, первым здесь был датчанин, знаменитый профессор Вильгельм Томсен, он в XIX веке открыл тюрков Западу, вызвав переполох в мировой науке. Тайное грозило стать явным. И опять то же цензурное «око»... В России работы Томсена не опубликовали (вышла всего одна статья), побоялись. Еще бы, они отвергают славян, вернее, ставят их на свое историческое место.

Датский исследователь Вильгельм Людвиг Томсен (1842 — 1927) в 1893 году дешифровал рунические надписи, установив их тюркское происхождение. Выдающийся языковед, он в 1909 году стал председателем Датского научного королевского общества. На русский язык переведен его доклад, представленный Датскому королевскому научному обществу в декабре 1893 года. Перевод выполнил российский коллега Томсена, который тоже занимался расшифровкой орхоно-енисейских надписей, найденных на Алтае. Имя его Фридрих Вильгельм Радлов (1837—1918). Немец по происхождению, он с 1858 года жил в России под именем Василий Васильевич. Радлов один из основоположников сравнительно-исторического изучения тюркских языков. Подробно о расшифровке тюркских надписей см.: Аджи М. Европа, тюрки, Великая Степь.

Прав Шекспир, «еретик не тот, кто горит на костре, а тот, кто зажигает костер».
Самые поздние «тюркские» бумаги, обнаруженные в Германии, — это документы графов Фуггеров из Аугсбурга, что под Мюнхеном, они датированы 1553 — 1555 годами, там приведен текст 1515 года, его умело скопировал агент графа. Возможно, то была чья-то последняя фраза, произнесенная по-тюркски. А самая поздняя в той эпохе книга о языке «гуннов» — работа венгерского ученого Телегди, она вышла в 1598 году и вызвала скандал в церковной науке, которая уже господствовала в Европе.
Благодаря Томсену скандал повторился в XIX веке, случилось неожиданное: ученый прочитал рунический текст по-тюркски, и мир узнал, что древние венгерские или германские руны есть не что иное, как алтайское письмо. Вряд ли то было открытием, скорее воспоминанием. До начала инквизиции Запад отлично знал, язык гуннов — тюркский язык. В подвалах Церкви хранятся библиотеки на этом «гуннском» языке.

Вот почему существует отмеченный историками «провал в хронологическом монолите, зияющий между восходящими к VIII веку древнетюркскими надписями и секельскими рунами, впервые появляющимися лишь к началу XVI века».

Инквизиция заставила людей многое забыть. Книги тюрков в Европе с XIII века переводили на латынь, а оригиналы жгли или прятали. В кострах горело прошлое континента, его память. Нелепо исчезали страницы истории, многие навсегда. Та судьба постигла и богослужебную, и светскую литературу... Но «рукописи не горят»!
Например, немецкие «Смерть Альпхарта» или «Песнь о Роланде» когда-то звучали иначе, ведь их сюжет взят из древних тюркских поэм — сходство разительное! До мелочей. Это и заметил академик Жирмунский. Оказывается, знаменитые сказки о Коте в сапогах, Аленьком цветочке, Колобке, Братьях-лебедях знали на Алтае до Великого переселения народов.
Удивительно? Еще бы...
Изучая германский эпос, Жирмунский отмечал особую роль коня. Это помощник героя, его собеседник. Мотив прослеживался от древних сказок Алтая и иранской «Шахнаме» до старофранцузских и старонемецких баллад. Одно и то же. Выходит, западные рыцари всего лишь «копировали» тюркских богатырей?.. Так, поступки знаменитого Роланда точно такие, как алтайского богатыря Улан-Хонгора. Они же близнецы-братья. Лишь имена другие. И время жизни.

Надо сказать, исследователи не раз отмечали это поразительное сходство. «Уже давно было высказано предположение, что сакам (выходцам с Алтая. — М. А.) принадлежит значительная часть иранского народного эпоса и эпический цикл, связанный с Рустамом, — пишет Р. Фрай. — Благодаря открытию в Восточном Туркестане фрагментов согдийской версии сказания о Рустаме сакское происхождение большей части преданий о Рустаме, вошедших в «Шахнаме» Фирдоуси, становится вполне вероятным». И далее: «Имеются данные о том, что именно парфяне придали иранскому эпосу ту форму, в которой он был записан при Сасанидах и дошел до Фирдоуси».
Жирмунский же посмотрел еще дальше, на то, как мотивы сказаний находят свой исток в алтайской сказке и распространяются в «Шахнаме» и далее в старинном французском и немецком эпосах. Этим и ценна его уникальная работа.

Побратимства, поимки и испытания коня, любовь к оружию, выезд героя на охрану границ, женские образы, люди-лебеди обнаруживают удивляющую близость европейских и тюркских сказок. О русских сказках не говорим, потому что они появились в XVIII веке как откровенный перевод тюркских, вспомним хотя бы царя Салтана или богатыря Руслана. Царь Салтан пришел из сказки «Хан с двенадцатью женами», правда, Пушкину не хватило терпения пересказать всю сказку, он взял ее фрагмент. Колобок, Теремок, Золотая рыбка — кутум... все это дары Алтая.
Сюжет Кота-в-сапогах пришел в Европу из алтайской сказки о Лисе-свахе, те же слова, те же самые поступки. Аленький цветочек на Алтае назывался Ак-чечек — Белый цветок, вот и вся разница. Золушка имела прототип на Востоке, в Кушанском ханстве, там вместо феи ей помогла Биби-Сеншанби, покровительница семейного счастья. И Царевна-лягушка, оказывается, когда-то говорила только по-тюркски... Как видим, изменения в западных сказках, конечно, были, но незначительные. Так, чуть-чуть.
Сказки переписывали в литературных традициях Европы. Их новых авторов ни в коем случае нельзя обвинять в плагиате, они следовали древнему, с детства знакомому сюжету и традициям своего народа. И были абсолютно правы в том, что желали улучшить текст, осовременить его, сделать доступнее и краше. Ведь придумать сказку очень трудно, а дать ей вечную жизнь еще труднее. На это уходят века.

Показателен пример со сборником «Тысяча и одна ночь», и эти сказки поначалу звучали на тюркском языке. В Х веке их узнали арабы и перевели на арабский язык, но тюркский оригинал остался в библиотеке Багдада. О нем хорошо знали на Востоке... Однажды один араб решил написать свои «Тысячу и одну ночь». Однако умер от истощения, его хватило на пару сотен сказок, которые никто так и не прочитал, — они были слишком скучны и вторичны.

Слава богу, литературные жемчужины не погибнут. Живут, но в иной ювелирной оправе... Чтобы лучше понять это, как, впрочем, и итоги Великого переселения народов, перескажем одну такую сказку. Очень древнюю сказку — «Совет отца», называется она.
Отец, отправляя сына в далекие страны, учил: когда будешь пить воду на чужбине, поступай так, как там принято. И пояснил: в стране слепых живи с закрытыми глазами. На земле хромых прихрамывай на одну ногу. И еще запомни: скачи на тощей лошади, ешь самое жилистое мясо.
Потом, после похода, сын спросил, почему надо было поступать так. Оказывается, настоящие тюрки закрывали глаза и прихрамывали в чужой стране, чтобы не вызывать недовольство и зависть. Знали, что хорошей лошади не дадут зажиреть, поэтому выбирали сухую — самую лучшую. А жилистое мясо ели, потому что оно дольше лежит в желудке и человек дольше не чувствует голод.
Не этим ли советам отца и следовали кипчаки, придя в Европу? Среди лягушек стань лягушкой, было их правилом...
В Германии Э. Таубе (она ездила на Алтай за сказками) выпустила несколько книг. Но кто знает о них? Исследовательница указала на обилие сюжетов в германских сказках, родственных алтайским. Например, сказка «Старик Эндз Дендз» (в России «Волшебное кольцо») встречается практически у всех европейских народов, вышедших с Алтая, она «столь явственно совпадает с гриммовской сказкой «Верные животные», что можно допустить их общий источник», пишет Эрика Таубе и тем характеризует себя добросовестным исследователем. Она заметила то, что нельзя не заметить.
Железный Ганс, Мальчик-с-пальчик, Братец и Сестрица — и они имели на Алтае родственников, которые вместе с Великим переселением народов передали Европе шапку-невидимку, сапоги-скороходы, другие сказочные вещицы. Первые стихи, первые баллады, первые поэмы и сказки появились на Западе после Великого переселения народов. Это отметили едва ли все добросовестные исследователи, правда оставив свои наблюдения без комментариев.
Возможно, ученые просто не знали, что на планете было время, когда людская река, разлившись половодьем, несла в себе с Алтая все, что могла унести... Кажется невероятным, но ни греки, ни латиняне до прихода «варваров» не умели рифмовать литературные строки. На Западе просто не было поэтов! Современная поэзия с рифмой — это алтайское изобретение. Там рождались поэты.
С кипчаками связана и «Песнь о нибелунгах», так звали воинов, на гербе которых был дракон (на древнетюркском языке «нив» — «богатырь», «лунг» — «дракон»). Потрясающее сходство, но и о нем громко не говорят, хотя сюжет связан с гуннами, бургундами, готами, Аттилой. Пример этой песни интересен даже не сюжетом. Иным.
К XII веку смысл бесшабашных поступков героев поэмы был непонятен читателям, которые давно отошли от тюркских корней и стали европейцами. Они жили в другой жизни, с другой культурой, поэтому старинный текст с неслыханно героическим и даже ужасным поведением богатырей казался «выходящим за пределы всякой разумности». Но непонимание, как ни странно, лишь выше поднимало нибелунгов в глазах европейцев, до небесных высот, делало их национальными героями, потому что в нибелунгах иные видели свое «абсолютное прошлое».
К сожалению, в среде ученых не принято связывать «абсолютное прошлое» Запада с Алтаем. Причина — идеологическая.

Между тем не только поведение, но и имена героев германо-скандинавского эпоса указывают на тюрков. Достаточно обратиться к реальным событиям, в которых они участвовали. Например, «дева-воительница» Брунгильда, знаменитая королева Австразии, праправнучка Аттилы, родилась в 534 году. Ее казнил правитель франков Хлотарь II, привязав к хвосту дикого коня.
Брунгильда, точнее, Бурункильди была дочерью хана Атанагильда (тоже тюркское имя), первым его ребенком. Ее имя означает «пришла первой» или «пришла раньше». Сестра Брунгильды родилась через семь лет и получила имя-напутствие Галсвинта (точнее, Калсевинит) — «оставайся, будь радостной».
Имена многое расскажут о «чередовании ужасов и злодейств, которыми отмечена та эпоха». Так, отец Брунгильды возглавил католиков против ариан-вестготов, в 554 году убил правителя ариан Агила и занял его трон. Убитый носил тюркское имя, означающее «драгоценный»... Как видим, тюрки воевали с тюрками, называя себя католиками или арианами. Так им легче было убивать друг друга.

...Когда в ХIII веке мир узнал о готическом письме, преобразовавшем тюркские глаголицы в немецкие буквы, никто не спросил, зачем и кому понадобилась эта реформа? Промолчали. Промолчали, чтобы потом заявить, мол, появлению поэзии и рифмы мир обязан «германцам».
А почему им? Средний Восток и Индия узнали о поэзии и рифме еще до новой эры, то есть до появления германцев в Европе. Между прочим, слово «руна», которое европейцы теперь переводят как «тайна», в древнем тюркском языке означало «вырезанный знак» — «урун». Вырезанный на камне или на дереве. Было у них и другое слово того же смысла — «буккат» (тайна, скрытая сущность). Те письмена, оставленные Великим переселением народов, и встречаются в Европе, от Скандинавии до Испании.
Сколько же необъясненных «почему» таит история... Они всюду.

О католичестве, без латыни

В раннем Средневековье в Европе выделялись две страны, где творили политику, — Дешт-и-Кипчак и Восточная империя (Византия). Других не было, другие — вассалы.
Конечно, то разделение очень условно, ставить рядом их трудно. Ведь Византия платила дань Дешт-и-Кипчаку, едва ли не на половину состояла из тюрков, которые уверенно чувствовали себя в армейской, государственной, духовной ее жизни. Тем не менее эти две страны в IV веке начинали события, они диктовали условия в политике, определяли баланс сил на Евразийском континенте. Так повелось с 312 года, со дня сокрушительного поражения Рима и гибели его императора Максенция, тогда Восточная империя и вышла в лидеры.
Роковой год. Он подвел черту античной эпохе, а с ней и правлению всех римских императоров, которые тиранили античный мир. Теперь все становилось другим, не Рим произносил последнее слово в политике Запада — Константинополь, которого в 312 году еще не было и которому предстояло появиться как альтернативе античности.
Дешт-и-Кипчак и Византия между собой не конфликтовали, однако и надежного союза не получалось. В сущности, делить было нечего, а трения возникали, и не раз, что объяснялось только одним: к штурвалу политики и там, и там прикладывали руки тюрки, желавшие стать европейцами. Одни стояли на стороне Востока, другие — Запада, но цели и у тех, и у тех были одинаковые: поместья, подходы к ним. Вернее, «укоренение» в Европе, климат которой мягче и благоприятнее, чем в суровой азиатской степи.
Они желали стать европейцами и поступали так, как принято в Европе.
Ту, очень важную, особенность времени надо почувствовать и принять как еще одну грань Великого переселения народов. А приняв, открыть для себя неожиданное: в IV — V веках воевали не греки, «греческие» тюрки. Показывая себя в междоусобицах, возмущавших Византию, они боролись друг с другом за жизненное пространство на Западе. Отвоевывали себе, своему роду, своей орде место под солнцем нарождающейся страны — своей новой родины. Этим объяснялись и внимание Константинополя к Ближнему Востоку, и рост там «греческих» поселений, в которых говорили по-тюркски.
Византии важно было принять и расселить новых людей, закрепить их за собой. Она готова была идти на любые условия. Великое переселение народов как бы входило в свою заключительную фазу — континент был покорен, и волны людской реки, не находя иного применения, начали утверждение новой империи, Византийской... Одна волна словно гасила другую. Или, наоборот, усиливала ее?
Внешне казалось, что два геополитических партнера (Дешт-и-Кипчак и Византия) делили место рухнувшего Рима, его пространство, однако при детальном рассмотрении ситуация выглядела иначе — масштаб событий был куда шире. Без осознания того, что Византия — это сплав эллинского и тюркского, понять иные события, случившиеся тогда, вряд ли возможно. Влияние Востока на Запад там было сильно, его отмечают все специалисты по культуре Византии. Причем доля тюркского вклада ничем не уступала греческой, а может быть, была весомее, потому что армяне, албаны, сирийцы, копты и другие народы, входившие в состав Византии на правах подданных, стали союзниками тюрков.
Византия, выступающая от лица Запада, не считалась страной греков, хотя те и стояли у власти. В ее этническом массиве эллины составляли все-таки меньшинство и были в явной изоляции. Их позиция в «греческом» государстве оставляла желать много лучшего, хотя их руки действительно держали жезл власти. Однако император был безвластен, его действия в IV веке носили скорее показной, ритуальный характер.
Власть — это армия, это — государство, это — религия, наконец. То, чего у греков не было.
Дешт-и-Кипчак же, наоборот, в IV — V веках не знал проблем власти, Небо улыбалось ему. Он был этническим монолитом, центром культурных традиций. Там, в городе Дербенте, размещался Патриарший престол, где ваяли новый образ жизни для миллионов людей, отвергших язычество.
Если смотреть на ту эпоху с «высоты птичьего полета», то можно утверждать: на Западе шло возрождение народов бывшей Римской империи и руководили им тюрки. Пороки античного Рима не исчезли бы сами, без замены их на что-то другое, более достойные культурные ценности, например. Тюрки привлекали к себе европейцев верой в Бога и культурой.
Такое «разделение труда» конечно же не устраивало Запад. Едва почувствовав случай, греки собрали Никейский собор и в 325 году объявили о «своем» христианстве, вернее, о своей новой религии, став тем самым вторым идеологическим центром. Они сами утвердили себя на роль пастыря... То была заявка на раздел Европы.
Пожар большой войны грозил стать делом ближайшего времени.
Судьбу Византии мог решить любой неосторожный шаг, любое оброненное не к месту слово. Греки понимали это, поэтому своих проповедников направили на Ближний Восток, в Египет и в Малую Азию — подальше от Европы. Им важно было «найти» корни греческого христианства не в тюркской среде, придать им иную философскую базу, обогатить мифами. Все это требовало времени и сил. А главное — осторожности.
За христианскими проповедниками шли солдаты, византийская армия расширяла не религиозное, а политическое поле на Ближнем Востоке, превращая соседние страны в колонии. Греки жили будущим, работали на него, потому что настоящее у платящего дань зависимо и печально.
Их желание стать хозяевами своей судьбы по-человечески понятно, но оно не могло не привести к тайной дипломатии, к двойной игре, к двойным стандартам. Или — к политике интриг, которая отличала Византию с первых минут ее рождения. Император Константин, этот первый «христианский император», маску двуличия не снимал с лица, даже когда ложился спать. Его слабость духа проявилась самым неожиданным образом.
Этот основатель христианства первым же и раскаялся в нем, когда понял, что выбрал тупиковый политический путь для страны. После Никейского церковного собора и последовавшей за ним экспедиции на Ближний Восток император осознал, что совершил непоправимое. Понял последствия своего шага в противостоянии Богу! В том была заслуга его сестры, женщины набожной, открывшей брату глаза на природу Бога, она познакомила его с «гностицизмом».
Поворот в сознании императора поразил бывалых людей — «найти» на Ближнем Востоке святыни раннего христианства и отказаться от них? На такое решится не каждый. Но именно тот обман и преобразил Константина. Человек переродился, поняв простую истину, известную любому тюрку: Бога нельзя обмануть. Он видит все.
Еще вчера этот сторонник христианства отправил епископа Ария в ссылку, велел сжечь его труды, а тем, кто упомянет нечестивца, грозил казнью, теперь отказывался от своих слов. События повернулись вопреки приговору. Ария освободили, его ждало торжественное возвращение в лоно Церкви не потому, что он покаялся, отказавшись от своих взглядов на природу Христа. Нет.
Точку зрения изменил сам Константин!.. Он признал ее ошибкой.
Создатель новой религии превратился в ее разрушителя. До конца дней своих «христианский император», так зовут его энциклопедии, боролся с христианством, он не находил себе покоя — совершенный грех мучил его... В последние минуты жизни Константин решил-таки креститься, уже на смертном одре. Но в тюркскую веру! Крестился в 337 году по восточному обряду! Из рук священника принял крест Тенгри. И умер успокоенным.
Несомненно, то был триумф алтайской духовной культуры. Она казалась чудом. Константинополь о Христе вспоминал теперь редко, у его алтаря стояли тюрки, которые понимали, что их вера сильнее. Предсмертное крещение императора сильнее утвердило ту мысль в сознании народа.
Однако бедой для Византии было даже не поругание официальной религии самим императором, а то, что общество раскололось по религиозному признаку. Это был итог, которого не ждали. В стране противостояли друг другу два лагеря — ариане, то есть сторонники епископа Ария, настроенные на объединение с Дешт-и-Кипчаком, и христиане, мечтавшие создать свою независимую империю, чтобы вести свою духовную партию. Значит, и свою политику.
Впрочем, не исключено, что не духовное противостояние, а разброд, начавшийся в обществе, обеспокоил Константина, бороться с ним император не мог. Джинн вырвался на свободу. Правителей-греков теперь отличала неуверенность, они старались сохранить лицо, как артисты при плохой режиссуре.
Понимали, новая вера беспомощна, она не творит чудес. Видимо, поэтому число христиан стремительно падало: в Константинополе счет шел на десятки — приближенные ко двору да примкнувшие к ним. Все. То был скорее фетиш, чем религия. А к 378 году в Константинополе сторонников «константиновой веры» почти не осталось, даже среди придворных... Это зафиксированный историей факт.
Отвернувшись от христианства, народ, естественно, перестал признавать и власть «христианского» императора. Надвигался хаос. Даже дети и внуки не вспоминали Константина добрым словом. Почва уходила из-под ног правителей. Все шло к тому, что страна вот-вот станет каганатом Дешт-и-Кипчака. Или развалится.
Волосок, на котором висела власть, натянулся до звона.
Грекам требовались немедленные действия, чтобы преодолеть кризис и сохранить трон. Но они ничего не смогли предпринять и уступили трон тюркам. Новый император Грациан, сын Валентиниана (того самого «белокурого» римлянина) сразу нашел ключ к спасению. Он закрутил гигантскую интригу, в сетях которой оказалась Европа, лицо Запада было сохранено. Возможно, решение ему подсказал епископ Амвросий, влияние которого при дворе с тех пор стало огромным.
Чтобы расколоть единство «греческих» тюрков, Грациан назначил августом (своим соправителем) полководца Феодосия. Иначе говоря, 19 января 379 года поделил престол с главнокомандующим армии. Причем сделал это добровольно. И с радостью.
Казалось бы, что менялось? Все.
Если помнить, кто служил в армии Византии, на каком языке говорила армия, то многое становится понятным в этом неожиданном решении императора. Получился великолепный политический ход, решивший многие проблемы. Один-единственный указ разрушил единство оппозиции. Началась война, но не против трона, а за право быть ближе к трону. Тем самым угроза от императора была отведена.
Полководец Феодосий притягивал к себе тюрков, как сильнейший магнит, это была легендарная личность, но о ней мало сказали историки. Его роль в истории Запада многократно больше той, что ему отвели, пусть и назвав Великим. Его отец, знаменитый Феодосий Старший, главнокомандующий конницы на Западе, подавив мятеж в Африке, спас Империю, но был незаслуженно обвинен и казнен. Сын, отчаянный всадник и забияка, горел желанием отомстить за отца. И тем привлекал к себе таких же молодцов, которым важны были действия, а не их итог... Они же тюрки!

Любопытно, что победу в Африке ему обеспечило отличное владение тактикой боя. Как отмечает Э. Гиббон, врагов «сбивали с толку его отступления, которые он всегда совершал своевременно и в надлежащем порядке». Речь идет о знаменитом приеме ложного бегства, который неоднократно приносил победу кипчакам. Благодаря этой тактике и неустрашимой смелости отряд Феодосия Старшего, насчитывающий около трех с половиной тысяч человек, победил двадцатитысячную армию.

Вопросы о корнях Феодосия, о мотивах его поступков излишни. Кипчак! Одно слово. Иного нет. И вел он себя как истинный тюрк — непредсказуемо: отдаваясь воле чувств и эмоций, нередко сожалел о содеянном. Но уже потом. То был мудрый и крайне не последовательный политик. Обещал и тут же забывал обещания.
Воистину «по делам их узнавали их».
Ни в Азии, ни в Африке, ни в Европе тюрки не меняли себя, всюду узнавалась их знакомая поступь и поведение. И в военном деле, и просто в жизни, и в умении пировать были одинаковы, чтоб от души и чтоб с шутами да с песнями. Они не любили покой, но умели слушать тишину. Не давали себе жить, всегда находили дела. Не народ, а поток, выворачивающий с корнем деревья, сметающий скалы и получающий удовольствие от собственного буйства.
По замыслу Грациана и его тайных советников, Феодосий, этот «белокурый, с орлиным носом», «являющий пример элегантности всадник», свой необузданный запал должен был вложить в Западную империю, где тогда еще не было религиозных распрей, разложивших Константинополь. Ей было суждено перейти под его власть.
Здесь, в третьей стране, конечно же много слышали и о «греческой вере», и о «тюркской», но официально продолжали религиозные традиции Древнего Рима. Правда, прежнего императора, Валентиниана I, кто-то посчитал христианином, что сомнительно, вряд ли он был таковым. Он не мог еще им быть и проявлял веротерпимость... Словом, на Западе византийцы начали искать будущее для своей Византии. Силами родственников и близких Феодосий I стал утверждать христианство в латинском обществе. Его эдикт от 380 года говорит за себя, а люди, сразу же окружившие римского епископа, лишь подтверждают сказанное. То были тюрки!

Епископ Рима Дамасий поддерживал его политику благодаря своим связям с «языческой аристократией». Она, эта аристократия, желавшая возрождения Империи, и «помогала императору преодолевать высказываемую другими церковными деятелями нетерпимость». Вот почему Рим оставался в своей массе языческим и разноликим. И вместе с тем цельным! Идея возрождения Империи объединила общество, сплотила его вокруг нового императора.

Сам Феодосий стал христианином случайно. Крестился в дни тяжелейшей болезни, когда все перепробовано и ничто не помогало, а жизнь не желала обрываться. Вернувшись с того света, он свято поверил во Христа, в его спасительную силу. Может быть, то был первый в мире человек, который по-настоящему принял Иисуса.
Поверил не по чьему-то приказу, как остальные, а по воле души... Это совсем другое. Вот когда история религии в Европе обрела сторонника и жизненные признаки. Тюрк дал ей право на жизнь. Звучит непривычно, но было так. Не по-другому!
Без государственной поддержки религия не прижилась бы. Римляне прежде не знали христианства, а греки даже в своей собственной стране были бессильны в его распространении. Не верили, и им не верил никто. Рим стал искоркой, перед которой раскладывали костер из сухого мха.
Феодосий и его люди пришли к вере сами. И как люди, по-настоящему преданные ей, вложили всю свою силу в утверждение понятия «христианство». У них получилось! Языческий Рим не знал теологических диспутов, захлестнувших Восточные церкви после смерти императора Константина. Он жил другой жизнью — надеждой. Был чист, как линованный лист бумаги. Вот почему Феодосий, вчера ставший христианином, устремил взор и силу на всю Западную империю, на ее непорочность, решив утвердить здесь Церковь и себя. Ему нужен был полигон для своей Истории.
Формально Римская церковь с 380 года превращалась в «греческий» филиал, она подчинялась Константинополю, который утвердил кафедру римского епископа и его епископат. Но в действительности-то все обстояло иначе: в Риме меньше всего думали о мертвой «греческой вере» и, разумеется, не желали ее воскрешения.
Да, конечно, там теперь звучало слово «христианство», и это, пожалуй, все, что связывало Римскую церковь с Греческой. Лишь одно общее слово, произносимое людьми.

В эдикте 380 года Феодосий заявлял: «Нам угодно, чтобы все народы, управляемые нашим милосердием и умеренностью, твердо держались той религии... которую в настоящее время исповедуют первосвященник Дамасий». Последователям новой Церкви дозволялось принять имя католических христиан.
Современный текст эдикта красноречив не тем, что в уста императора богословы вложили слова и термины, о которых тот не мог слышать (они появились много позже), а тем, что, из документа видно, Феодосий не вникал в богословские тонкости («верьте, как говорит Дамасий»), что он ввел свое понятие союзничества (католичества) с тюрками, что в его терминологии слово «небесный» выступало синонимом слова «божественный». И самое главное — он оставлял за собой последнее слово в решении церковных проблем («небесная мудрость» императора), что тут же стало догмой христианской религии.
Феодосий был именно политиком, Церковь ему нужна как инструмент политики. Его интересовал не тюркский духовный институт, а совсем другой — европейский. То есть христианский. Как в Византии.

В 381 году Феодосий решился на новый, весьма смелый шаг: приказал передать все храмы в стране в руки католических епископов. Более того, заявил об автономии своей Церкви, независимой от Константинополя. Тем он бросил первый камень в Патриарший престол Дербента, который координировал религиозную жизнь Запада.
Но это было его условие спасения христианства.
Епископы далеко не во всем поддерживали замысел императора, предчувствуя новый виток политической интриги с очень далекими последствиями. Но отказать ему не могли. Однако в том молчаливом несогласии Феодосий увидел угрозу своим замыслам и тотчас заключил договор с кипчаками. В обмен на военную службу в Империи дал им право селиться на ее территории — между Дунаем и Балканами. Мало того, переселенцев стал склонять к христианству, зная об их традиции веры в Бога Небесного.
И «варвары» охотно крестились, понимая это как условие служения Феодосию.
Они меняли веру с той же легкостью, с какой меняли имена и одежду, — ради поместий. Иного пути туда не было. Но осуждать их за измену нельзя: обряды новой и старой веры были почти одинаковы. Католическое христианство начиналось с нуля, оно, по сути, все брало у Алтая и руками Алтая. Мало кто из «новых» латинских тюрков вообще понимал, что менялось с того момента, как он становился римлянином и христианином. Все в их жизни оставалось по-прежнему. По-тюркски...
Великое переселение народов — это весна Европы. Тогда зацветали ее сады.
Благодаря мудрости императора в римскую армию пришли «варвары», она (опора императора!) крепла с каждым днем. Вместе с армией крепла и Римская церковь, народ видел ее силу. В том и был тайный секрет политика Феодосия, умевшего выигрывать многоходовые, самые запутанные партии. Он никогда не терял присутствия духа. Вера крепила его... Как отмечали историки Евнапий и Зосим, император палкой заставлял римлян принимать ненавистную им новую веру. Те противились, но перечить не смели. Это было слишком тяжелое для них бремя.
Зато объявившие себя христианами получали отличный шанс, они выходили на первые роли в государстве, им открывались пути в высшее общество... Так искусно Феодосий продолжил Великое переселение народов в Западной Европе. Он утверждал новое общество. И себя в нем. Это общество нельзя назвать ни римским, ни тюркским. Оно было христианским, католическим. Совсем другим, чем в Византии.
Феодосий приближал соплеменников, отдавал им ключевые должности и посты.
То была политика возрождающейся Империи. Политика не римлян, а все-таки тюрков, ставших европейцами. Они внедряли свою культуру — Единобожие. Тюркское слово «каталык» и идея, стоящая за ним, были близки в первую очередь пришельцам, которые католическую идею не обсуждали, сразу соглашались с ней. То была их идея. Она создавала им новую родину в благоприятной с точки зрения климата стране.
...Этих новых европейцев, разумеется, отличала не только натура, но и внешность — они были бородатыми или усатыми, светловолосыми и голубоглазыми, коренастыми, скуластыми и коротконогими. Их лица вполне узнаваемы по сохранившимся портретам и чеканным профилям. Кстати, любопытно в той связи читаются родословные римских епископов, едва ли не каждый второй из них — тюрк, выходец с Востока, о чем говорило его лицо и что подтверждала тамга. «Степная геральдика» особенная, оспорить ее очень трудно. Она консервативна и независима... С тамгой человек рождался и умирал.
Когда же оформились гербы в европейском их понимании, то «визитки» римских пап Иннокентия III, Урбана IV, Климента IV, Иоанна XXI, Николая III, Иоанна XXII, Пия II, Григория XIII и других украшала строгая тюркская символика. Драконы, равносторонние кресты, «алтайские лотосы» (их в Европе назвали лилиями), иные, хорошо узнаваемые штрихи Востока. Даже двойные треугольники — знак перемены веры.
И это не все, что говорит о прошлом католических бонз. Наличие «алтайской геральдики» христианские историки не отрицают, но и не объясняют ее, мол, появилась в Средние века, происхождение неизвестно. Ой ли? В раннем Средневековье у каждого тюркского рода была тамга — знак рода, он передавался по наследству. Герб — это европейская «тамга», в нем точно та же информация, но записанная иначе, с учетом новых культурных традиций... Новинка не была новинкой, ее происхождение, увы, хорошо известно.

Тамги и монограммы, представленные на самых разнообразных изделиях из серебра, камня и на других предметах, находят «от Сибири до Европы, а также в Греции и на древнем Ближнем Востоке», то есть на пути продвижения тюрков с Алтая на Запад. «Для периода I—IV веков такие значки, — пишет Р. Фрай, — служили, очевидно, в качестве личных (семейных) и племенных (или родовых) символов, как и хорошо известные тюркско-монгольские тамги. Каждый царь или правитель в Южной России имел особую монограмму — то же мы находим и у кушан».
Как видим, происхождение гербов и тамги все-таки известно на Западе тем, кому оно интересно. Связь с Кушанами была не случайна.

Каталог папских гербов начинается с герба на печатях Иннокентия III, то есть с XIII века, с инквизиции. Это показательно. Тогда на Западе начали уничтожать все тюркское, была причина. Так уничтожили тамгу. Да что тамгу, инквизиторы поменяли даже одеяние римских пап, правда, поменяли слегка, чтобы дать ей новое название. Тем не менее отход от фасона прежней одежды духовенства был отмечен.
Так, стогообразный колпак (айыр), который в Средневековье отличал римских пап и алтайских камов, католики, чуть изменив, назвали тиарой (от тюркского же ти ары — «постоянно очищайся»), сохранив тот же крест и ту же форму. Тиару по-прежнему одевали в торжественных случаях, а в повседневной жизни носили отороченную мехом бархатную шапку (борик). Копию той, что была на головах тюркской знати. Только теперь называлась она у католиков «манро».
На ногах у папы всегда были не римские сандалии, а тюркские чувяки, расшитые золотом. На теле накидка раба «чекрэк капа», она напоминала о временах, когда папа именовался по-тюркски — «рабом рабов Божьих»... Но самым заметным и отличительным в одеянии папы была белая шерстяная лента на шее. Один ее конец спускали на грудь папы, другой перебрасывали ему через плечо за спину. Это — знак отличия и святости. Палий. На него нашивали равносторонние алтайские кресты из черного материала.
Палий (у греков омофор) — принадлежность высшего христианского духовенства, но прежде он назывался у них иначе, так же как у священнослужителей Алтая, которые издревле носили подобную ленту, — орарь. Слово «орарь» (буквально «ор ары») переводится «завяжи и очистись».
Надевая орарь, священнослужитель опускал его концы вниз и, прочитав молитву, перевязывался им, показывая свою духовную чистоту и святость. И латинские, и греческие священники тюркское его название так и не сменили...

Именно это действие, согласно Библии, предпринял Господь («Я перепоясал тебя»), обращаясь к «помазаннику своему Киру», когда отправлял его нести веру в Бога Небесного «от востока солнца и от запада» [Ис 45 6].

Весьма показательно в «латинской» истории тюрков и то, что, как уже отмечалось, центром духовной жизни Феодосий выбрал не Рим, а Милан — город кипчаков (позже лангобардов), сюда перенес он свою резиденцию. Эстафету Милана приняла Равенна и ее Папская область. Здесь среди тюрков и билось сердце новой религии... Это ли не примета жизни, начинающейся тогда?
В фундамент Католической церкви закладывали самое здоровое и сильное, на чем держался Дешт-и-Кипчак. Иначе говоря, основы веры в Бога Небесного, «гностицизм». Чтобы он сросся с культурными традициями Запада, чтобы одно дополняло другое. Этим и объяснялось присутствие «докторов Церкви» при епископе Дамасии, приглашенных из Дешт-и-Кипчака, а также перевод тюркских богослужебных книг, трансформированных в Вульгату, утверждение «варварских» традиций и обрядов.
Все налицо, все было рядом.
Нарождалась ветвь христианства, лишенная мифов и предрассудков «греческой веры». Ее и задумал император Феодосий. Конечно, медленно росла она, как дерево на утесе. Долго жила в себе — крепла, собирала силы.
...Наконец, в 495 году римского епископа Геласия римляне объявили Наместником Христа. К нему, вслед за коптами, обращались по-тюркски «апа», «папа» (святой отец). Титул алтайский, он пришел в Европу через Александрию. На рубеже II — III веков так в Египте звали главу «индийских общин», то есть сторонников Единобожия. Надписи на коптских иконах сохранили это древнее слово. Оно также относилось к святым и монахам, живущим вне этого мира.

Aпa (aбa, баба, папа) в древнетюркском языке, как известно, означало не только «отец», но и «святой отец», «духовный отец». Слово входило составной частью в титулы духовных наставников: скажем, кул апа (буквально «отец раба Божиего») или кул апа уруну (буквально «знамя отца раба Божиего»).
Хотя «официальная номенклатура, используемая в католическом церковном праве», не употребляет слово «папа», оно фигурирует в церковных документах начиная с раннего Средневековья как общепринятый титул епископа Рима. Можно только догадываться, какое значение играл этот неофициальный титул для его обладателей, если в 1073 году папа Григорий VII заявил, что право носить титул «папа» принадлежит только римскому епископу.

Одним из главных начинаний первого папы был Декрет о принимаемых и не принимаемых церковных книгах (Decretum Gelasianum de libris recipiendis et not recipiendis), им он отверг греческие мифы, которые дискредитировали христианство. Так появилась апокрифическая литература, то есть отвергнутая. Сюда вошли, например, Путешествие апостола Петра, Евангелие от Андрея, книги о детстве Христа и другие. Часть их, заметим, была откровенным плагиатом с тюркских богослужебных книг, дописанных неумелыми авторами.
Иначе говоря, Римская церковь первой выступала за чистоту теории христианства, за освобождение его от языческих традиций. Этот ее шаг отличала дерзкая смелость, все-таки Рим конфессионально подчинялся Константинополю. Греческий патриарх здесь ничего не смог изменить, то была воля папы. И Неба.
За то решение духовенство Алтая, признавшее идею католичества, вручило папе перстень с крестом и рыбой, такой же, как у верховного священнослужителя Алтая. Перстень поныне передается новому папе по наследству, он знак власти в Римской церкви. Знак католичества — союза! Это, пожалуй, самая древняя и самая дорогая реликвия Ватикана, но ее история с некоторых пор не афишируется.

Подобные перстни с такими же символами находили археологи на пути Великого переселения народов. Например, халцедоновый перстень с изображением рыбы найден при раскопках в Маргиане в Средней Азии. Находка датируется рубежом новой эры и относится к периоду Парфянского царства.

Честь возвысить католическое христианство, сделать его религией Европы досталась папе Григорию Великому. Не тюрку, а римлянину! Он родился в 540 году, в семье сенатора, выучился на юриста, занял пост префекта (правителя) Рима, смерть отца принесла ему огромное состояние. Однако юноша не взял богатство, отдал монастырю в Монте-Кассино. И о префекте заговорили как о помешанном.
Но было совсем не так. То был гениальный политический ход, который по своим последствиям не уступал начинанию Феодосия, а, возможно, даже и превосходил его...
Надо заметить, монастыри (и традиции монашества) — особая мелодия духовной музыки, ее латиняне не слышали, она была слишком высока для них. Эти институты духа пришли на Запад вместе с Великим переселением народов, слово «аббат» у тюрков значило «около отца» (абата)... Здесь своя долгая история, она началась до новой эры на Алтае и получила продолжение на Среднем Востоке и в Индии, затем в Северной Африке, потом на Западе.

Вопреки распространенному заблуждению, первые монастыри не были учреждены Церковью. Более того, основатель западного монашества египтянин Пахомий Великий (умер в 348) вообще не был христианином. Известно, что первые монахи, «как и сам Пахом, не знали греческого и не были искушены в богословии». И когда Афанасий Александрийский, печально знаменитый «вождь Церкви в борьбе с арианством», хотел посвятить Пахомия в священники, тот просто спрятался от него.
Основатель монашества в Западной Европе Иоанн Кассиан (360— 435), главный теоретик монашеской жизни, учил: «Вот старинное изречение отцов... монах должен всяческим образом избегать женщин и епископов» (выделено мной. — М. А.). Монастырь на Алтае был неким «наддуховным» институтом, он не подчинялся никому, кроме Бога и собственной совести. Здесь тюрки растили зерна новых знаний, здесь, вдали от мирской суеты, их монахи познавали глубину Божественного учения. Идеи, традиции, книги в древности рождались именно там. Ничто земное не занимало монахов, этих земных небожителей... Ведь из них выбирали духовных наставников правителям.
В раннем Средневековье и европейские монастыри не подчинялись Церкви, они жили той же самостоятельной жизнью, по-своему влияя на становление христианской традиции. Появление монашеских орденов на Западе было не чем иным, как окончательным подчинением монастырей папе римскому, вернее, подчинением свободы мысли общества земному человеку, пусть и названному «Наместником Христа».

В Европе один из первых монастырей открыли в 381 году, сделал это епископ Амвросий, «неистовый» кипчак, служивший в Милане. Его монастырь был знаменит. Собственно, именно этот центр божественности и придавал Милану уникальность святого места. Здесь находилась колыбель теории католичества и его знаменитого монашества.
Подобного Рим не видел и не знал. Даже не догадывался. Монастыри страшили латинян, монастырская жизнь казалась им чужой, пугающей. Поэтому Церковь долго не принимала монастыри в свое лоно, и они стояли отдельно. По алтайской традиции монашеский постриг принимали лишь дети кипчаков, те, которых еще до рождения родители назначали на служение Богу. Таково правило.
Пришельцами крепло ядро Католической церкви. Хотя, конечно, путь в монастырь не был закрыт и для коренных европейцев, однако они долго избегли его. В 451 году монастыри вошли в состав Церкви, о них заговорили в Риме и в Константинополе, но заговорили скорее как о восточной экзотике. Все-таки мало кто понимал их назначение.
Именно «восточной экзотикой» оставались они. Для латинян и греков то была очередная причуда тюрков. Не более.
Однако, став христианскими, монастыри явили собой печальное зрелище, особенно в Византии, они отчаянно бедствовали, и ни о каких духовных исканиях речь там не шла. Мощнейший институт духа жил впроголодь, весь в себе. Ему не находилось места в религии, потому что не пришло время. Европа крестила язычников, силой армии и палки прививала населению вкус веры. Ей было не до монастырей.
В монастырях Дешт-и-Кипчака жизнь шла иначе, монахи там жили отшельниками, отдавая себя молитве и познанию истины. Но опять же по традиции «белой веры», на Алтае искали Божественную истину не все монахи. Были так называемые «служивые» монахи — те, кто наставлял приходивших в монастырь, кто уходил проповедовать на чужбину, — они не вели духовных исканий. Они, добывая хлеб и совершая требы, решали насущные задачи монастырских будней.
Философов же считали по пальцам одной руки, их ценили чрезвычайно. Они — золото народа, его независимый ум... Отсюда — гармония, которая отличала «белую веру», ее удивительная цельность, проявлявшаяся в том, что служба и духовный поиск жили рядом, обогащая друг друга. В алтайских монастырях выковывали тот самый стержень, который придавал религии упругость и стойкость. Отсюда, из этого мозгового центра, следили за стройностью обряда, за правильностью традиций, готовили богослужебные книги — словом, наставляли на служение Богу Небесному... То же теперь делали на Западе. Но уже для католичества.
Феодосий, возвышая Милан, знал, с чего начинается религия, где ее корни — в знании, в чистом, неиспорченном знании, в нем рождается дух.
Разве не любопытно, католики, приняв устав алтайского монашества, следовали ему. Оформил акт монах Бенедикт. Он начал с простого — с детей «новых римлян», их стали воспитывать в традициях католического христианства. Милан и аббатство с тех пор посещали очень важные тюрки — правители поместий, государственные мужи, например, хан Тотила, ставший королем Италии.
Отдать сюда сына или дочь многие считали за честь.
Уже в 530 году Бенедикт объявил о монашеском ордене, за что сам получил имя Нурсийский, позже его причислили к святым Католической церкви, настолько велик был его вклад в новую духовную культуру Запада. Правда, ныне трудно с уверенностью сказать, были ли такие монашеские ордена на Алтае. Кто знает... Возможно, это европейское начинание, оно скорее в традиции Запада, который стремился централизовать духовную жизнь, сделать ее зависимой от личности — от папы или императора. На Востоке ценили свободу, ее ставили во главу всех начинаний. Вряд ли алтайские монахи согласились бы с орденом, то есть с организацией, подвластной не Богу, а человеку...

Строго говоря, то не был еще тот орден, что прославил бенедиктинцев в Средневековье. Ему не хватало организации и конспирации. Но именно Бенедикту принадлежит идея о превращении общежития монахов в «школу служения Господу» и своеобразный воинский отряд, подчиненный «уставу-наставнику» и строжайшей дисциплине.

Конечно, аббатства и ордена могли создать на Западе лишь те, кто знал о них, за кем стояли традиции. Но даже они, эти избранные из избранных, не чувствовали всей той мощи монастырской опоры, которая сказочно усилила потом рычаги власти христианской Церкви.
Провидцем тут был папа римский Пелагий II, тюрк и по родословной, и по духу. Он происходил из благородной семьи джентльмена, управлял Церковью без согласия Константинополя. Пелагий — это самая дорогая жемчужина для христиан и самый губительный яд для тюрков. С него началось возвышение христианства и угасание Дешт-и-Кипчака.
Конечно, он мечтал совсем не об этом, но его беседы с Григорием принесли плоды, которых ждала новая Европа. Это по совету папы префект Рима — второй человек страны! — отдал все свои деньги монахам. И, отринув сладости светской жизни, сам принял сан диакона.
После смерти папы Пелагия в 590 году его, монаха, избрали новым папой.
Приняв папскую тиару, Григорий утвердил строгий порядок в Римской церкви. Назначил экономов, повысил доход с земель, словом, дал Церкви полную независимость от государственной казны. Идеология при нем обрела свободу и закон. С той минуты Римская церковь окончательно превратилась в политическую силу. Она представляла собой некое самостоятельное государство в государстве.
Широкое поле действий открылось для нее.
Западная Европа, которая после Аттилы лежала «ничейной», выпавшей из мировой политики, привлекла взор папы. Сюда обратил он свои замыслы. То был уже игрок на политическом поле. Пусть самый слабый тогда. Но у него была цель — объединение Европы. На арену событий вышла сила, «обреченная» на успех.
В ней сошлось лучшее, что скопил античный мир: терпеливая последовательность и строгая законность. К этому добавились тюркский дух и трудолюбие. Вот он, сплав культур, весь налицо... таким он получился здесь. Главное внимание папа Григорий уделял-таки не политике, а монастырям, в них растил опору, с помощью которой надеялся подчинить и Европу, и мир.
Для укрепления авторитета Церкви он использовал монахов-бенедиктинцев, их устав и принцип абсолютного послушания. Ставку делал не на богословскую теорию, не на боевое искусство, а на подготовку «солдат», которые будут побеждать, не собираясь в полки. И не под звуки походных барабанов. Там в оружие превращали Слово. Готовили агентов влияния.
То были солдаты нового типа, их учили сеять идеи в сознание противника, чтобы он сам, своими руками разрушал себя и когда-то созданное им. Для этого разработали арсенал приемов, их шлифовкой занимаются до сих пор. Это никогда не ржавеющее оружие Запада.
Римским христианам было где и на чем испытать его и себя. К тому времени иные поместья, выросшие на землях Западной империи, переросли в мини-государства, бахвалившиеся друг перед другом карликовыми армиями и карликовой независимостью. Княжества люто враждовали. Их вражда и влекла папу Григория, он понимал: люди, уставшие от карликовых баталий и войн, будут слушать его и монахов, нужно лишь найти подходящие слова. Все-таки это тюрки, которые долго никогда не враждуют. Не хватает терпения.
И папа стал готовить вторжение своих «солдат». Рождался новый вид завоевания — словом Божиим. О подобном не мечтали самые искусные покорители народов. Такого не было нигде. Никто в мире не владел этим страшным оружием, только папы римские, внешне очень миролюбивые люди.
Папа Григорий отправил легата (посланника) к королю Испании, повел диалог с воинственной Брунгильдой — правительницей Австразии (нынешняя Франция, часть Швейцарии, Германии, Австрии). Он атаковал, зная, что их вражда — вражда тюрков, погрязших в обычных семейных ссорах.
Сын короля Испании, арианин, пожелал вступить в брак с дочерью Брунгильды, принявшей католичество. Это и было причиной ссоры двух правящих дворов. В Толедо красавица невеста перенесла унижения и кровавые побои, которые ей устроила будущая свекровь, ее голой бросали в пруд, но веры она не сменила. Лишь обрела ореол мученицы. Уступил жених, позже названный святым Римской церкви, он принял католичество и женился вопреки воле родителей. И тем сделался лютым врагом своего отца, который казнил юношу в цитадели... Завязывалась интрига, достойная пера Шекспира. Но Испания вскоре стала-таки католической, через посредство брата казненного, которому, по тюркскому обычаю, досталась вдова... Число монахов в Испании при правителе-католике сразу выросло.
Вся Западная Европа лежала в поле зрения папы римского. Он, как тигр, замечал добычу всегда чуть раньше, чем она замечала его. Монахи доносили о любом конфликте, о любом происшествии. Папа знал все, но в центр своего интереса он поставил северных соседей Италии — лангобардов.
Кто такие лангобарды? «Германцы», заселившие бассейн реки По, не раз осаждавшие Рим, словом, тюркская орда. О ней известно не так уж и мало. Пришли с Алтая, под знаменами Аттилы. Среди бумаг, случайно уцелевших в архивах Европы, есть документы лангобардов, написаны тюркскими рунами и по-тюркски.
Куда исчезли другие свидетельства? И сами лангобарды? Это глубокая тайна европейской истории.
Но сохранились, скажем, Акты Кремоны, где приведены итоги некой «переписи» лангобардов, по тем спискам можно судить об их именах. Став католиками, люди брали себе римские имена и сохраняли тюркские. А главное, подчеркивали, что живут они по законам лангобардов. Не Церкви. Имена получились двойными, как и жизнь. В Актах, например, встречается имя Petrus Oprandi. Первое четко переводится с латыни, второе столь же четко с древнетюркского: оprandi означает «обносок».
«Лангобард» на Западе выводят от слов «длинная борода» или «боевая секира с длинной рукояткой» (lange barthen). Это грубая натяжка... Как давно замечено, «готовность подчиняться авторитетам» превращает самую сомнительную гипотезу в непререкаемую догму, что и случилось. А между тем в основе названия два древних тюркских слова «лунг» (дракон) и «барс». Потому что во главе лангобардов стояли ханы из царских родов Нагов (Дракона) и Барсов, их знаки и несла на знаменах орда.
Лангобардов увлекала соколиная охота, они привели на луга Венецианской провинции табуны лошадей, о чем писал Павел Диакон. И никогда не допускали итальянских епископов к участию в своих законодательных собраниях... Разве то не факты для размышлений?
Тайна лангобардов окончательно перестает быть тайной, когда узнаешь о деяниях папы Григория Великого и Римской церкви. То был, пожалуй, первый трофей католиков, их добыча в идеологической войне. Они проглотили орду, а она не заметила как. Это событие заслуживает внимания.
...В 592 году, заключив мир с лангобардами, Григорий объявил Римскую церковь Тюркской церковью, а себя — ее настоятелем. Был такой малоизвестный эпизод в истории христианства, настоящий трюк. Папа выучил тюркский язык (греческого он не знал), за что его прозвали Двоесловом. И началась война, в которой молчали трубы. И коней не забирали из табунов. Папа сам, с посохом в руке пришел к лангобардам, он был в накидке раба — капе и до земли поклонился. На посохе сиял равносторонний крест Алтая, это сразу отметили все. Стоя на коленях, папа назвал себя «слугой слуг Божьих», то есть их слугой.
Попросил приюта и помощи. Вот, собственно, и все.
Он знал, к кому обращался — к хану Агилульфу, жена которого красавица Теодолинда была католичкой. Их семья долго испытывала трудности с наследником, и христианское крещение, совершенное по совету папы, помогло женщине избавиться от тревожащих проблем. Новорожденного сына, естественно, желали ввести в жизнь по обряду католической веры. Приход папы Григория, будто случайно, совпал с крещением малыша.
Потом к лангобардам потянулись монахи-бенедиктинцы, они проникли в храмы — к самым святыням. Ведь папа Григорий, не уставая, повторял, что он «епископ не римлян, но лангобардов». Доверчивые тюрки, привыкшие видеть врага с оружием, на коне, кроме этих слов, ничего другого и не желали слышать. Они, решив, что в войне с римлянами победа на их стороне, радуясь, принимали вторичное крещение, а с ним католичество (союзничество!). Как ответный шаг. Если бы...

Одна из тех святынь — «железная корона» лангобардов с крестом Тенгри — хранится ныне в ризнице собора Монца. В раннем Средневековье короны часто жертвовали церкви, где их подвешивали над алтарем. Эта корона, как утверждают, копия той, что в VI веке заказала ханша Теодолинда своему мужу в честь рождения сына. А та, в свою очередь, была копией короны вестготских ханов. Если это так, то тюркская традиция, как видим, достаточно четко прослеживается на протяжении веков.
Короной лангобардов, заказанной Теодолиндой, в 774 году венчали Карла Великого, основателя Франции. Тогда и появилось слово «король» (от имени Карл) в своем нынешнем значении. Употребление же термина «королева» по отношению к Теодолинде, равно как и «король» к готским ханам, по крайней мере, некорректно.
Это важно подчеркнуть, потому что такие же короны были «найдены при неизвестных обстоятельствах около Казани», а потом они загадочно исчезли.

Так же папа Григорий завоевал англичан, и они тогда еще говорили на тюркском языке. К ним он сам не пошел, а отправил монахов-бенедиктинцев во главе с Августином, который стал архиепископом Кентерберийским. Папа велел наладить церковную жизнь, но сделать это с тактом и уважением к обычаям местных тюрков, чтобы без малейших признаков насилия. И там союзницей католиков стала жена хана... Это своя, отдельная история.
В идеологической войне католики побеждали не силой, а словом, вниманием и заботой. На идее католичества взрастала Англиканская церковь, теологически связанная с Римом, будущая его соперница. Говоря о мире, дружбе, монахи-бенедиктинцы склоняли собратьев-тюрков к христианству, а значит, к признанию власти папы. Пусть формальному. По крайней мере, не отрицанию ее. Церковь находила лучшие слова, самые правильные и задушевные, в них звучал призыв к согласию и братству. Ее речи лились сладкой, чуть хмелящей рекой.
В условиях всеобщей вражды, которая охватила поместья джентльменов, слова о мире звучали особенно привлекательно. Все было учтено до мелочей.
И название орден монахам подходило, по-тюркски это «данный сверху». Мол, от Бога мы, братья, пришли с миром к вам. У тюрков отношение к друзьям и братьям всегда было открытым. Так случилось и на этот раз.
«Слуга слуг Божьих» (Servus servorum Dei) с помощью монахов превращался в «величайшего из слуг Божьих», а это уже совсем другой смысл. Средневековая латынь позволяла находить и объяснять новые значения иных слов и выражений папы...
Создав монашеские ордена, Римская церковь получила преданных до фанатизма «солдат», тихих покорителей Европы, они редко убивали, чаще травили. И никогда не повышали голос. Ворота городов и двери домов открывались перед ними сами. Ловцы человеческих душ, они мастерски освоили ремесло ловли... Нигде, ни в одной Церкви подобного не знали, монахи там играли совсем иную роль... Тихо наступал на Западе рассвет христианства. Как свет после затмения. Новое солнце озаряло мрак.
Католики творчески перерабатывали обряды кипчаков. Скажем, ритуальное пение, чуть изменив, назвали «григорианским», в честь папы Григория, который ввел его в христианский обряд. Тюркская та традиция или нет? Вопрос не для спора. В I веке царь Канишка знакомил с нею Восток, а еще раньше это делали его предшественники.
Христиане взяли приемы музыкальной записи — «крюки» (по-тюркски «кёрк» — «образ, изображение»), их потом переделали в ноты. Молитвенные распевы — акафисты, ирмосы, кондаки — были языком религии кипчаков, католики добавили к ним европейские нотки, иначе говоря, осовременили их. И получилось то, что требовалось. Очень похожее, но не то!.. Европа брала свое, ей причитающееся.
Под церковное пение голыми руками побеждали кипчаков-европейцев. Побеждали без боя и атак. Словами. Число христиан росло. Однако главным было, конечно, не это.
Католичество достойно демонстрировало себя. Смолкли междоусобицы, мир пришел в Западную Европу, признавшую власть Римской церкви. Папа Григорий покорял души людей без остатка, то был умнейший человек эпохи, на которого работали величайшие умы. В его свите состояли египтяне, кипчаки, сами римляне, они делал

и очень трудное и важное дело — утверждали мир, создавали веру, которая рукою Рима собирала народы в единую христианскую семью.
Сила католичества изначально была в интеллекте, в знании, в умении говорить и обещать, давать надежду. В том заслуга императора Феодосия, который с первых дней дал Западу то, что отсутствовало в Греческой церкви, — идею «невоенной войны». Самую до сих пор лучшую схему покорения мира. Через союзничество. Через католичество!
Связь между «вчера» и «сегодня» в Римской церкви не прерывалась, что тоже в традиции Алтая. Там хорошо знают всю историю, правда, не говорят о ней целиком. Знают, например, о том, что епископ Дионисий Экзигет, «тюркский аббат», написал «Апостольские правила» — устав, по которому живет Римская церковь, collectio Dionysiana. Знают и то, что он составил для католиков календарь, тот самый, на котором ныне XXI век, его ввели в 532 году, во времена папства Бонифация II, тоже чистокровного кипчака по происхождению и мыслям.

Второе имя Дионисия — Exiguus (Экзигет) переводят с латыни как «Малый», что передает смысл прозвища, но это не совсем точно. Если обратиться к тюркскому языку, то тайна имени открывается во всей его полноте. Буквальный перевод «должен уменьшиться» (окончание «-us» появилось позднее). Второй вариант имени Экзигет на древнетюркском языке означает «сильно (основательно) уменьшайся». В этом слове прочитывается история человека и веры. Помогая католикам, тюрки шли на смиренческий подвиг. Они приносили себя и свои знания на алтарь Католической церкви, понимая слово «католик» именно как «союзник».

В Европе при папе Григории время отмеряли со дня основания Рима. Тюрки же поменяли и это.
В том календаре была одна примечательная деталь, выдававшая познания автором обычаев Востока. Время в нем отсчитывали по алтайской традиции, то есть не со дня рождения Христа, как принято ныне думать, а со дня воплощения в нем святости. Это не одно и то же. Воплощение свершается до восьмилетнего возраста ребенка (среди детей северные буддисты, например, ищут будущего будду).

В северном буддизме высшие духовные иерархи считаются воплощением мифологических бодхисатв. Это существа, стремящиеся к просветлению, принявшие решение быть буддой, то есть человеком, достигшим наивысшего предела духовного развития.

...На благо католической идее работал и другой кипчак — историк Иордан, в 551 году написавший книгу «Гетика», где рассказал о народах новой Европы, к сожалению, многое там написано в угоду Церкви — слишком нелогично. Но... эта человеческая слабость придала сияние автору. Время было такое: кипчаки открывали Христа, их христианство открывало власть над народами, поэтому искажения — знак той эпохи. Все зависело от искренности и старания.
Скажем, лангобарды, став итальянцами, в душе презирали римлян. Показателен их «Свод законов» 643 года, текст сообщает, что коренных римлян они по-прежнему считают своими рабами. И тем не менее они признали христианство, стали католиками, признали римское право, но только подчиненным тюркским адатам. Такие они. В том и состояла немыслимая коллизия Средневековья — столкновение культур, ибо «гордость не умеет прятаться», сказал великий Бэкон.
И она не пряталась. Тюркский дух жил, за католичество он стоял насмерть.

«Религия второго сорта  для простонародья»

Успехи Римской церкви, подобно лунному свету, не давали тепла и ничему не учили остальных христиан. Институт религии развивался лишь в Западной Европе. Греческая церковь, господствовавшая в христианском мире, господствовала скорее по инерции, заданной Константином. Жила, не подозревая, что из наслаждений рождается печаль. Византию влекли имперские заботы, она мечтала христианизировать Иран и весь Ближний Восток, чтобы утвердить там себя.
Что-то из намеченного плана ей удавалось.
Она, увлеченная колонизаторством, не заметила, как затупился ее меч, как рычаги политики стали ускользать. Сытые пальцы быстро слабеют... Рим подчинял себе Западную Европу, Иран успешно отражал атаки Византии, а у греков не находилось сил повлиять на эти нежелательные им события. Они, увлеченные насущными заботами дня, выдыхались. Шаткость положения мирового христианского лидера ощущалась во всем.
Беда состояла в том, что, начав колонизацию Ближнего Востока, он не просчитал последствий. Словно муха, попал в мед. Бросился в политику с закрытыми глазами. Достигая цели, не достигал результата.
Не понимая сути религии, тонкости ее воздействия, Византия к интеллектуалам относилась скептически, великих умов не растила. Ученых-монахов истязала, морила голодом и нищетой, порой уничтожала физически, видя в них конкурентов Церкви. Даже календарь, по которому рассчитывали день Пасхи, главный христианский праздник, Греческая церковь по невежеству своему не осилила и передала его на откуп Египетской церкви, ее ученым, издавна отличавшимся глубокими знаниями.

В XVII веке Антиохийский патриарх Макарий, касаясь истории Византии, замечал, что греческие правители «терзали патриархов, архиереев и весь церковный клир вместе с праведниками и святыми аскетами, хуже, чем поступали идолопоклонники».

Возможно, там, в Александрии, византийцы хотели бы иметь подвластный им научный центр, свой «Дербент». Или «Милан». Возможно, и иное, но о своей школе Византия не думала, ее властные умы куда больше занимали заботы чрева. Ей было не до интеллектуальных исканий. Странное дело... может быть, невежество связано с тем, что византийские правители не были царских кровей? На все бывают причины, порой самые неожиданные.
Так, уже упоминавшийся патриарх Макарий, говоря о греческих правителях, что они «отдавали верующих во власть врагов веры», особо подчеркивал их родословную: «погонщики ослов и конопатчики кораблей и т. п., происходившие не из царского дома и не из царского рода»... Что могут знать простолюдины? Что могут они дать стране? Только сегодняшний день.
Однако факт фактом, деление Церкви на Римскую и Греческую начал Феодосий I, потому что первым понял: разделение неминуемо, ибо термин «христианство» каждая страна понимала по-своему, каждая вкладывала в понятие о вере свой смысл, свою идеологию, чтобы видеть себя (свой народ) первой среди других.
Это — важный посыл, он дает ключ к объяснению многого в истории народов.
В нем причина деления христианства на национальные Церкви — деление, которое всегда пряталось за ширмой теологического несогласия. Пусть не с общим, с частным, с отдельными словами и смыслами учения о Христе. Зная, что сын человеческий без греха не бывает, политики находили повод для спора. И добивались своего. Так было всегда и так будет всегда.
Вот почему ныне существуют десятки христианских Церквей, сотни сект, все они руководствуются Библией, но читают ее иначе. Каждая по-своему. Человеческий фактор в поиске истины определяющий, желание людей здесь главное.
Бог для всех един, но люди, почитающие его, разные.
Мысль о своей собственной Церкви, что проснулась в сознании прибывшего в Рим императора Феодосия, естественно, тайно вынашивали и на Ближнем Востоке. Не могли не вынашивать, потому что и он стал колонией греческих христиан. По сути, повторялась история Западной империи, попавшей в зависимость от Восточной.
Обиженные египтяне, ставшие подневольными своих же единоверцев, наверняка думали о свободе... И это не пустая догадка. Появление в VII веке ислама — новой ветви Единобожия! — дает основания так полагать. Ислам не мог появиться случайно и из ничего. На Ближнем Востоке все-таки жили не язычники, не невежды. И новая религия не была новой, в Европе ее поначалу называли просто «египетской ересью», христианской сектой.
Выходит, у ислама была та же политическая предыстория, что у католичества. Он ветвь алтайской духовной культуры, которая проросла из недр христианской колонии. С той лишь разницей, что на Ближнем Востоке, все развивалось иначе, чем в Риме, потому что там до прихода колонизаторов вера уже была — не христианство, а арианство, или монофизитство, которое и желала подчинить себе Византия.
С приходом греков люди Нила, естественно, не смирились с потерей свободы, они знали Единобожие. И если отбросить мифологическое обрамление, свойственное любой религии, то выходит, что египтяне по примеру римлян развили теорию Единобожия до нового уровня — до уровня своего учения? То есть ислама? Это вполне естественно и даже обязательно в той политической обстановке, в которой они оказались.
Вспомним слово, с которого начинался ислам, оно первое, что услышал пророк Мухаммед: «Читай». Он ответил: «Я не могу читать». Всемилостливый Аллах повторил: «Читай»... А ведь читают, как известно, только то, что написано. И Великий Аллах лучше нас знал о том! Поэтому он и сказал «Читай» — первое слово ислама...
Восток Средиземноморья еще в начале Великого переселения народов проникся учением о Боге Небесном и Его «чистой Церкви», так говорили египтяне о тюркской вере, о ее книгах. Христа за бога там не приняли, его божественную суть отвергли вместе с императором Константином, из-за чего и начался конфликт с греческими христианами, роль которых в Византии резко усилилась, особенно после новаций Феодосия I.
Уже к 397 году христиане взяли в свои руки константинопольский алтарь: тогда по воле императора был избран патриархом Иоанн Златоуст, выходец из Сирии, он отличался от греков и образованием, и искренностью веры. Его литературные труды признаны образцом христианской классики, они удивляют тонким знанием учения о Боге Небесном и обрядах служения Ему, наводят на мысль о связях автора с Алтаем и всем тюркским миром. Иоанн Златоуст был образцом интеллекта и совести. Естественно, такой тонкий человек не прижился в обществе «выродившихся христиан».
Архиепископа выгнали за правильность поведения. Константинопольских честолюбцев не остановили ни его святость, ни заслуги. Их раздражали «высокие достоинства чужеземца» и даже его знатное происхождение. Византии не нужны были его знания, как и он сам. Константинополь, господствуя на Средиземноморье, доказывал свою правду. Доказывал, не понимая, что уступают силе, а покоряются разуму. Вот так и проигрывал он, выигрывая боевые сражения.
Действительно, военные победы ослабляли Константинополь, отталкивали другие народы от христианства. В колониях Византии образ грека-христианина становился неприятным. То было воплощение чванства, которое отличает колонизатора.

Эта неприязнь сохранялась столетиями. Так, патриарх Макарий (кстати, соотечественник Иоанна Златоуста) замечал, что «вследствие... недостатков и пороков греков, кои всегда и везде они обнаруживают, мы решительно нигде не находим людей, им симпатизирующих». И перечисляя их преступления против веры, говорил: «Если так действовали в древности их цари, то нечего удивляться теперь их низким поступкам всюду, где бы они и их архиереи ни находились».

На идейном поле Восточного Средиземноморья с IV века, то есть со времен правления Константина, зрел кризис. Это щедрое поле лежало пустым. Оно ждало пахаря и всходов. Принявшие Единобожие, противясь греческому христианству, назвали его «религией второго сорта для простонародья»... Что-то новое должно было появиться здесь.
А греки усиливали и усиливали давление. В 391 году сожгли Александрийскую библиотеку с бесценными античными рукописями, но так и не сломили оппонентов. Не доказали превосходство над египтянами, чем умело воспользовалась Коптская церковь, ее интеллект и духовный багаж превосходили византийский. Тот ее шаг и есть первый шаг к исламу — к религии свободы.

Показательно, библиотеку сожгли по инициативе тайного противника Иоанна Златоуста патриарха Феофила.

Лишь в теологических диспутах египтяне имели шанс взять реванш за военные поражения, иного оружия у них не было. Только разумом, покоряющим народы, дающим ключи от мира. И копты начали расшатывать корабль христианства, который и так очень неуверенно держался на воде. Завязался тугой клубок политических страстей, узелками обозначивший болевые точки Евразии.
Одна точка была в христианстве — Рим против Константинополя. Вторая около христианства — Константинополь против арианской Александрии. Здесь вызревали эпицентры будущих потрясений. И там, и там расстановка сил складывалась не в пользу греков, их положение выглядело уязвимым. Случись Александрии и Риму объединить интеллектуальные усилия, Византия потеряла бы величие уже в V веке. Ее просто стерли бы с лица земли.
Но беда не сблизила, политики были увлечены собой и своими целями.
Силы собирались немалые, и действовали они врозь. Потому что боролись не за чистоту веры, а за сиюминутную цель — за право присвоить себе монополию на Божественную Истину. Позже католики и мусульмане объединятся для борьбы против Византии, им потребуются века, чтобы созреть для такого союза. Тогда же, в IV веке, вкусив дары Великого переселения народов, три региона бывшей Римской империи возмечтали обладать тюркской духовной традицией, чтобы ее силой подчинять остальных. Им хотелось командовать, для этого и требовалось христианство. Политики смотрели на него только как на инструмент власти.
Быть лидером — отличительная черта Запада, там любили решать судьбу других.
Дешт-и-Кипчак в тех событиях не участвовал, потому что тот, кому платят дань, — хозяин. Он не претендует на место приказчика в своей же конторе. Однако его присутствие в геополитике ощущалось во всем: он же причина начавшихся в мире перемен. Исход части тюрков в Рим, в Византию, на Ближний Восток не мог не отразиться на событиях. Все-таки уходили люди: молодые, полные сил, надежд, стремлений, а с ними уходили опыт и знания, которые шлифовались на чужбине, — враг ковал оружие против тюрков из тюркского же металла... Это вопиющая реальность средневековой эпохи, она утверждалась медленно. Но верно.
Великое переселение народов уже с IV века явно шло в ущерб Алтаю.
Византию беспокоило упрочение католического Рима. И в самом начале V века философ Синесий, будущий епископ Птолемаиды, представил императору доклад «Oratio de regno» («Речь о царстве»), где рисовались ужасы для страны, «чья армия целиком состоит из варваров». Он выдвигал мысль о национальной милиции, о привлечении в нее отрядов от всех народов Византии. Это было началом христианского возрождения. И началом же атаки на «варваров» с их нехристианской религией.

«Речь о царстве» иногда называют «Об императорской власти». В этом документе Синесий писал: «Прежде всего надо устранить иноземцев от всех начальственных должностей и лишить их сенаторских званий, так как то, что в древности у римлян казалось и было почетным, сделалось благодаря им позором... Государю надлежит очистить от них войска, как кучу пшеницы, из которой мы отделяем мякину и все то, что, произрастая, вредит настоящему зерну».

Исподтишка готовили удар по престижу «греческих» тюрков.
Император Аркадий принял мысль Церкви, но понял ее иначе: он устроил «резню варваров», так назвали то событие, которое всколыхнуло Византию. Бойня развернулась в Константинополе и своим сценарием повторила те, что не раз случались в Риме. Проще говоря, греки, как могли, стравливали тюрков, а потом казнили их десятками и сотнями за нарушение закона.
Ответом был бунт, слепой и безумный, попытка государственного переворота не удалась, захватить Константинополь в июле 400 года восставшие не смогли. Начались волнения в колониях. «Одну из арианских церквей, где собрались искавшие убежища варвары с семьями, озверевшие горожане сожгли вместе со всеми, кто там находился», — писал о тех событиях очевидец.
Крови пролилось много, но мало что дала она. Религия не утверждалась!
В отличие от католиков, греки искали обострений в обществе. Не мешкая шли на них. В действиях эллинов не было римской мягкости и дипломатичности. Им было важно обвинить «варваров» в арианстве, чтобы ненависть этническую, которая жила в Византии со дня прихода сюда первого тюрка, приумножить религиозным отвращением.
Враги Единобожия дружно собирались под знамена греческого христианства, они не скрывали себя, не прятались. Противостояние нарастало. Нужна была лишь искра. И она вспыхнула в 428 году. Тогда константинопольским архиепископом стал Несторий из Германикии, человек не греческих корней. Его редкое ораторское искусство обратило на себя внимание сразу, этот новый в Константинополе человек пообещал императору ключи от Неба. И не только это. «Подчините мне еретиков, — заявил он, — и я подчиню вам персов». Но что он вкладывал в слово «еретик», никто не знал.

За обещанием Нестория скрывается очередная страница тайной истории христианства. Те, кого принято звать «несторианами», появились на свет раньше, чем Несторий и даже Христос. Это — ханифы, то есть первые хранители Единобожия на Среднем Востоке. Их история началась с Персии Ахеменидов, получила развитие в Сирии, потом в Византии.
Показательно, что сторонников Единобожия иранские правители не преследовали вплоть до 342 года, пока Византия не начала вмешиваться во внутренние дела Ирана и Армении. Поведение греков было неловким и грубым. Из-за них пострадала династия Аршакидов, рухнула Армения, ее земли вошли в состав Ирана под названием Персармения.
Многолетние войны с Ираном изнуряли Византию. Не меньше, чем ее религиозные распри с Римом или Александрией. Надо ли объяснять, как обрадовался византийский император, когда Несторий посулил ему власть над персами. На это, видимо, и делал ставку император, предлагая Нестория, не христианина, на роль главы христианской Церкви. Он знал, что сторонники Единобожия составляли большинство в иранской среде, и Несторий, выходец из этой среды, вполне мог выполнить обещанное.
Как видим, политика стояла во главе угла и здесь. Это не устроило иранских «несториан», в 499 году они провели свой собор и окончательно порвали с греками, однако имя христиане за ними сохранилось. Почему? Не объяснит никто.

Несторий знал, что хотят слышать от него греки, но начинал он не гражданскую войну, он стремился к миру. Худому, но миру. Желал увлечь людей диспутами, в которых был силен, призывал мечи обменять на слова. И словами сражаться. Но теологические тропинки оказались слишком скользкими и узкими. У христиан не было общепринятой философии, не было учения, разногласия в теологии чувствовались даже в общеизвестных текстах. Христиане не понимали друг друга. Это и выявилось на открывшихся диспутах.
Например, как называть мать Христа? Богородицей или Христородицей?
С точки зрения христиан, вопрос принципиальный. Богородицы быть не могло, «ибо Мария — человек, а от человека богу родиться не можно». А кто же тогда? Несторий в ответах избегал определенности, прибегая к аргументам, которые едва уклоняли его от ереси, зато возбуждали разгоряченную толпу. Ему прощали многое в надежде приобрести многочисленных союзников в лице тюрков, живущих в Иране.
Но в противоречиях все-таки что-то рождалось, по крайней мере, греки задумались о собственной теории религии. В их действиях наметился новый шаг, но они вновь делали ставку на проигрышную карту... Хотя кто знает? К тому шагу их могли подтолкнуть египтяне, славившиеся закулисной дипломатией.
Словом, в 431 году по инициативе византийского императора собрали Эфесский церковный собор, чтобы принять постулаты христианства, то есть его вероисповедную опору — источник высшей истины. Однако тут же выяснилось, что обсуждать предлагали не теорию, а вопрос — греческой или египетской быть вере? Этот вопрос и маскировали политики теологическим пустословием.
Рим играл на соборе роль «третьего радующегося», любой исход событий ему был выгоден. Он ни во что не вмешивался, молча смотрел, как политики в рясах дрались за власть на Средиземном море. Папа прекрасно понимал, Византия заявляла свои права на наследие Римской империи. Католики не препятствовали, им хватало Западной Европы, на которую никто, кроме них, тогда не претендовал.
Однако дележ Средиземноморья каждая противоборствующая сторона понимала по-своему. Египтяне желали победить в богословской дискуссии, чтобы, став религиозным лидером, колонизировать Византию. «На все воля Неба», — говорили они. Их противники думали по-другому... Дискуссия разгоралась, стороны подлили масло в огонь задолго до собора.
Повод для спора нашли в словах константинопольского архиепископа Нестория, предложившего Богородицу назвать Христородицей. Здравый смысл в его предложении был. Он, Несторий, глубоко верующий, все-таки человек Востока, искал путь к Богу, нес подвиг смиренномудрия. Его беда состояла в ином: он был на поводке у светской власти, которой подчинялась Греческая церковь. Она первой и предала патриарха, завидев слабость его позиции на соборе.
Власть действительно не интересовало богословие, ей важно было возвысить свою Церковь, а с ней Византию. Как? Не важно.
Город Эфес выбрал для собора император Феодосий II, внук Феодосия Великого, тоже преданный христианству тюрк. Город связывали с Богородицей, с годами ее земной жизни. Почему? Не ответит никто, эллины любили «чудеса», были падки на них, сами и придумывали, и верили. Видимо, они желали стать избранниками Божьими — народом, среди которого Богородица провела последние годы. Вот почему им важен был собор именно в Эфесе, здесь желали праздновать победу.
Египетские епископы выстраивали позицию иначе, они знали традиции алтайской веры, знали о почитании Умай и хотели перенести ее образ в христианство, представив Богородицей, что в целом повторяло ход новаций императора Константина. В пантеоне христианства, по их мнению, Умай встала бы второй в ряду после Бога Отца. Не Христос, она, Мать. Оригинальная мысль, но как к ней подвести остальных?
Рождалась идея Троицы...
В культуре Алтая Умай — женское земное начало, она не богиня и не супруга Тенгри. Через Умай Тенгри проявлял свое божественное милосердие: посылал людям урожаи, благополучие, достаток. Поэтому тюрки изображали ее с младенцем на руках, то есть с даром Бога Небесного. Над младенцем сиял нимб и Его знак — равносторонний крест. Изображения Умай археологи не раз находили на алтайских памятниках. Издревле о ней рассказывают легенды. Это явление, причем масштабное, в культуре тюрков.

В божественном пантеоне Алтая Тенгри — Бог Единый, а остальные персонажи представлены разными его проявлениями: Ульгень, Эрлик, Умай и другие. Не боги, а воплощения, вернее, ипостаси Единого Небесного Бога. Ведь мир, включая землю со всеми ее обитателями, Его «части».
У Тенгри насчитывают 99 образов, каждый из которых имеет имя, — Ходай, Алла, Бог, Господи (от тюркского Гозбоди — «прозрение глаз») и другие. Есть и сотое имя, но его знают лишь избранные... Понятие «Бог» это целая философия Востока, она развивалась более двух с половиной тысяч лет, библиотеки посвящены ей.

Образ тюркской святыни очень подходил для спора «Богородица — Христородица» и был, по мысли египтян, тайным смыслом начинавшегося собора. Вроде бы обсуждали бессмысленность, памятуя о вечности Бога, но спорили-то о Христе, о его месте в религии. Потому что, если ввести в христианский пантеон Умай, сын отодвигался бы на третье место и идеология Византии теряла бы все. Ее шаткая концепция «бог-человек» рушилась или заменялась другой.
Очень подготовленными были египтяне, начиная теологический спор, названный потом «несторианским»... Кстати, он не окончен поныне, правда, в литературе этот важнейший богословский диалог низведен до примитивного уровня, как и дискуссия об «арианстве». Главенствует «греческая» точка зрения. Тюркский компонент спора вообще изъят.
А будет ли правый в споре, который не рождает Истину? В споре с самим собой?..
Египтян в Эфес привел александрийский епископ Кирилл. «Надо не мудрствовать, а просто верить», — любил говорить он. На сторону Кирилла встал римский епископ, который мечтал ослабить Константинополь, понимая, что пересмотр церковного учения — это пересмотр политики. «Чей Бог, того власть», — витало в воздухе Эфеса и отзывалось эхом после каждого выступления.
Но духовного спора не получилось, глубокие знания Кирилла оценили сразу. Его страстная речь вызвала растерянность у византийского духовенства. Оратору хватило двух ударных фраз, чтобы погубить Нестория, запальчивость которого здесь сослужила ему плохую службу. Сначала Кирилл осторожно назвал легкомыслием «говорить, что тот, кто прежде всех веков пребывает с Отцом, еще имеет нужду родиться, чтобы начать бытие». И потом резко добавил, что акт соединения естеств надо представлять «не так, что прежде от Девы родился человек, а после на него сошло Слово, а так, что Слово, соединившись с плотью в утробе матери, усвоило себе плоть, с которой родилось»... Возразить было нечем и некому. Все смолкли в изумлении, услышав такое.
В сущности он говорил о том же, что и его противник Несторий, разница была в неуловимых оттенках и донельзя запутанной терминологии. Так рождалась христианская философия — слова, уложенные в замысловатые узоры, отличали ее уже тогда.
Искать здесь смысл нельзя. Главное — не возражать... «а просто верить».
Спорный вопрос на соборе уладили в тот же день: никто не сказал лучше Кирилла. Самодовольные епископы разошлись на покой, разуметь и осмысливать заключительную фразу собора, а она звучала еще витиеватее: «два естества — Божеское и человеческое — соединены во Христе нераздельно и неслиянно». Как это?
Если два начала соединены в третьем, то, значит, это третье состоит из двух начал. Или — нет? Слово «соединение» подразумевает две составляющие... Кроме того, рождение есть именно начало! Или тоже нет? Множество вопросов оставил собор. Например, никто не знал, как быть тогда с Рождеством Христа? С большим христианским праздником, который приходился на 6 января?
Лишь проиграв египтянам, греки почувствовали неладное. Речь шла об их религии, значит, об их политике, и им стало не до красивых фраз. Маски были сброшены. Началась ссора. Взаимные оскорбления переросли в откровенную драку, в рукопашную вмешались солдаты, которые растаскивали дерущихся епископов, словно лихих уличных парней.
Волнения перекинулись на Константинополь, пожар восстания зардел в арианском гарнизоне столицы. И тогда Феодосий II решил покончить с истоком смуты. «Пусть Несторий прав, — заявил он. — Но это он поднял народ, с которым нет сладу. При умном дворе не может иметь успеха человек, который создает в народе настроение, опасное для трона». Византийское духовенство, втайне недовольное тем, что в его среду проник образованный чужеземец, с радостью поддержало решение императора.
Нестория, честнейшего человека, заставили отречься от патриаршего сана и после добровольного отречения отправили в монастырь, а затем в ссылку, где он скончался, не пережив унижения, голод и страшные физические мучения, которым греки подвергли его. «Бог покарал патриарха», — говорили византийцы. Но было ли то карой?
Кровью утверждали христианские постулаты. Братского согласия, о коем так много говорят западные историки, документы не фиксируют. С холодных уст политиков приходили и уходили иные «богоугодные» истины. Решения тех же Вселенских соборов иначе как политическими, сиюминутными не назовешь. Не на вечность работали они.
...Египтяне выиграли тогда духовный спор, а не Средиземноморье. И тем более не место в христианстве. Вкусив победу, они стали готовить новое сражение, чтобы развить «теологический» успех. Видимо, Дербент позволил им осмыслить и понятие о Троице, о трех ликах Бога Небесного. Эти новые знания упрочили позицию египтян.
«Единый в трех лицах», — говорили тюрки о Тенгри, имея в виду совсем иное, чем нынешние христиане. На Алтае знали сразу три Его состояния: Бог созерцающий, Бог защищающий и Бог карающий. Един в трех лицах, это так. Потому что Небо над каждым человеком одно — Бог действительно один для всех, но для каждого Он разный. Поэтому и дает каждому разной мерой, но ровно столько, сколько заслужил человек. Люди же по-разному ведут себя.
Египтяне, упростив глубину философского образа, решили ввести в христианство Троицу, чтобы продолжить спор о природе Христа. В 449 году они созвали новый Эфесский собор, который вошел в историю как «Разбойничий», но он не удался. Не было того изящества мысли. Обвинения в ереси звучали грубо и служили лишь предлогом для устранения византийского первосвященника Флавиана. Требуя осудить его, египтяне не представили надежного обвинения, и, видя, что их слова только сотрясают воздух, они призвали на помощь мирян. Толпа ворвалась в зал с палками и начала исправлять «положение». За оскорбления, якобы нанесенные Христу, Александрийский патриарх под прикрытием мирян «осыпал константинопольского собрата руганью, бил его по щекам, колотил кулаками и топтал ногами».

«Достоверно известно, — пишет Гиббон, — что его жертва... на третий день испустила дух от ран и побоев, полученных в Эфесе».

Новая «дискуссия» показала не только горячность епископов...
Слуги Церкви не заметили, как стали игрушками политиков. Иначе чем объяснить, что «соборные отцы» подписали чистый лист папируса, где должен появиться еще один постулат христианской веры? Кто противился, того снова били и кололи иголками. И — появилось-таки решение Второго Эфесского собора, угодное египтянам. Его, правда, быстро отменили: в богословскую дискуссию вмешался император, он и расставил недостающие точки в диалоге богословов. Но то отдельная история.
Политики на Вселенских соборах всегда решали свои задачи, иного для них не существовало. На то они и политики.
...Лишь в 451 году христиане приняли Троицу, но не ту, что была у тюрков, и не ту, что стала у них потом. Сначала получилась «двоица», Византия настояла на ней, было это уже на соборе в городе Халкидоне, там положили конец «христологическим спорам». Константинополь понял: христиане Египта, Сирии, Палестины спорят не о Христе, а о свободе от Христа. Их споры ведут к разложению Византийской империи, потому что церковное инакомыслие — это всегда скрытый сепаратизм. Богословские дискуссии были политикой колонизированного Ближнего Востока, что и дало повод императору Маркиану подвести итог собору: «Никто, какого бы звания и состояния ни был, больше не смеет заводить о вере публичные споры».
В силе его голоса кричала слабость духа... Но ему безропотно подчинились. И стали «просто верить».
На том противоборство Константинополя и Александрии кончилось, больше никто, кроме Рима, не занимался духовными исканиями в теории христианства, однако католики не афишировали свои поиски, они тихо создавали свою Церковь. Их устроило, что Египет сошел с политической арены. Они знали, на берегах Нила и Евфрата поговаривают о новой религии — об исламе, который придет на смену греческому христианству.
Еще не родился пророк Мухаммед, но рождалась идея, которую ему нести...
Теологические дискуссии после Халкидонского собора ушли в прошлое, Церковь теперь выводила от «греческих корней» всю историю Европы, всю историю религии, едва ли не каждое свое слово и не каждый свой обряд. Христианство стало истиной, символом непогрешимости... По крайней мере, в своих собственных глазах.
Однако остались вопросы, которые лежали и лежат вне поля зрения христиан, они выходят за рамки религии. Например, на каком языке общались на церковных соборах? И случайно ли, что едва не все, теперь известные, ранние документы Церкви написаны на древнегреческом языке? Их, этих документов, на самом деле вообще быть не могло, даже теоретически, потому как никто этого языка не знал. Не пользовался им!
Греки знали латынь — язык Римской империи, она была для них родным языком, по крайней мере, пять-шесть веков. На латыни говорил Константин и весь официальный Константинополь. Вплоть до VI века продолжалось так. Впрочем, бытует мнение, мол, ранние документы христианства написаны по-арамейски, потом переведены на греческий язык. Но и тут соглашаться не с чем. Это слишком легковесное заявление.

Э. Гиббон замечает по этому поводу: «Несмотря на похвалы, вызванные красноречием и прозорливостью Константина, трудно поверить, чтобы римский генерал, религия которого возбуждала сомнения», был просвещен образованием или вдохновением. Он не «был способен обсуждать на греческом языке (выделено мной. — М. А.) метафизический вопрос или религиозный догмат». Личность Константина, его происхождение и воспитание требуют к себе серьезного внимания. И первый вопрос в этом ряду: был ли вообще он грамотен? Все-таки незаконнорожденный сын трактирной дамы...

Гипотетические арамейские тексты никто и никогда не видел. Это очередной миф, который живет в веках. Зато науке достоверно известно другое: на греческом языке в то время говорили в двух-трех городках Средиземноморья. И все. Да и то там был свой, особенный диалект, в котором «египетских» слов едва ли не больше, чем греческих.
Способ общения, то есть язык ранних христиан, — важный вопрос не столько для религии, сколько для осознания культуры того времени. Действительно, как понимали египтяне греков, сирийцы римлян? «Александрийский диалект греческого языка», на котором якобы шло общение, имел мало общего с греческим. А язык «новозаветный» отличался даже от «александрийского диалекта»... На каком же языке они разговаривали?!

Об этом свидетельствуют и рукописи из Наг Хаммади. Именно поэтому содержание книг из этой библиотеки IV века остается до конца не понятым. Без знания тюркского языка, который главенствовал в «индийских общинах» Египта, их вряд ли удастся прочесть достаточно точно.

Если греческого языка не знали греки, как спорили епископы?
Ответы есть, но замаскированные, как мины на полях войны. На них подрывались и сами «минеры», то есть христиане, запутавшие историю, чтобы скрыть тюркское начало своей религии. А из других источников известно, что в V веке, то есть во времена Халкидонского собора, в Византии официально звучавшую латынь начал вытеснять «греко-варварский» язык (название утвердилось с VI века). Инициатива принадлежала императору Юстиниану.
Переход от «греческой латыни» к греко-варварскому языку проходил болезненно, о чем рассказал Э. Гиббон в своем знаменитом труде... Надо ли пояснять, кого разумели под «варварами»?

Как пишет Гиббон, император Юстиниан составлял «свои Институты, свой Кодекс и свои Пандекты на языке, который он превозносил как обычный и публичный язык римского правительства, как такой, который употребляется и в константинопольском дворце, и в сенате, и в восточных лагерях, и судах». Но, отдавая дань традиции, «в интересах своих подданных Юстиниан издал свои Новеллы на двух языках» («греко-варварском» и латыни). Этот «тихий переворот» завершился к середине VIII века.
Показательно и то, что Юстиниан «происходил от незнатного варварского семейства, жившего в той дикой и невозделанной стране, которая называлась сначала Дарданией, потом Дакией и, наконец, получила имя Болгарии». Эта величайшая личность раннего Средневековья осталась «одной из загадочных фигур византийской истории». В позднем Средневековье, когда тюркское прошлое Болгарии вычеркнули из ее истории, возникла даже легенда о якобы славянском происхождении Юстиниана...
Кстати, императором Юстиниана сделал его дядя, который ушел из деревни еще раньше, храбро сражался в Империи и стал императором Юстином. Известно и то, что мать этого императора носила тюркское имя Билгена, буквально «мудрая мать», а отец — Сувата, буквально «исток», «отец воды». Здесь комментарии, как говорится, не нужны.

В Средние века в греческом языке насчитывали тысячи тюркских слов, их называли «иностранными». «С тех пор, — пишет Гиббон, — как варвары проникли внутрь империи и внутрь столицы, они, конечно, извратили и внешнюю форму, и внутреннюю субстанцию национального языка, пришлось составлять обширный толковый словарь для объяснения множества слов...» Вот так, оказывается, развивался «классический» греческий язык, которому потом учили дворянских детей в России. То был не язык Гомера.
Шло лексическое усвоение иностранных слов, проще говоря, тюркские слова откровенно коверкали, чтобы придать речи «греческое» звучание. Эти якобы иностранные слова называли то турецкими, французскими, древненемецкими, то протоболгарскими. Называли, не отдавая себе отчета, что корень тех «иностранных» языков один — алтайский, он менялся в разных странах с учетом речевых навыков местного населения, где шло то же самое «лексическое усвоение». По сути, в Европе создавались диалекты тюркского языка, которые все меньше и меньше напоминали первоисточник... Но это же и есть слияние культур.
Та же нелепость имела место и в России, где в 1589 году перешли при богослужении с тюркского языка на русский, вернее, славянский. Там для московской Церкви составили «Церковно-славянский словарь» на основе протоболгарского языка, в котором едва ли не каждое слово тюркского корня, а остальные так называемые «лексически усвоенные»... Появлялся славянский (русский) диалект тюркского языка, он так и назывался «славянский диалект», о котором разговор отдельный. Он впереди.
А пока вновь вернемся к вопросу: как общались на Никейском, Эфесском и других церковных соборах? Как епископы понимали друг друга? Трудно согласиться с тем, что египтяне, сирийцы, армяне, греки, латиняне, тюрки освоили древнегреческий язык, которого никто в мире не знал. Но они же спорили, ругались, обвиняли друг друга?
Как?
Латынь отпадает. Ею не пользовались, этот «бедный и негибкий природный язык не способен дать равносильное выражение» с теми священными словами, которые формулировали «тайны христианской веры». Церковь изъяла латынь из обихода, назвав ее «языческой», еще при Константине.
Изъяла в начале IV века, заменив новым «языком богослужения», что отмечено в истории самой Церкви. Значит, язык общения у христиан все-таки был, правда, о нем перестали вспоминать. Но умалчивание еще не есть отрицание. Достоверно известно, к VIII веку иные поместные Церкви Ближнего Востока в богослужении переходили с «божественного языка» на местные языки. Албанский, сирийский, коптский, армянский, эфиопский языки были освящены, этот исторический факт тоже отражен в христианской энциклопедии... Почему же возникла та необходимость?
Ее объясняют, мол, духовенство решило, «как на Западе, так на Востоке к божеству обращаются на устарелом языке, который незнаком большинству верующих», поэтому его и стали менять... Объяснение, пригодное для грудного ребенка.
С чего бы это стали менять язык веры в целом ряде Восточных церквей? И сразу? И почему новшество не коснулось, например, Католической церкви, где «устарелый язык» был по-прежнему в почете и всем понятен? И сами греки, между прочим, пользовались им?
А не замечается тут главное. На Ближний Восток явился ислам, который расширял свои границы за счет христианского мира. Язык этой религии был еще не арабским, как принято сейчас полагать, а точно таким, как у христиан — языком Единобожия. С ним жил исламский мир до выхода в свет научного труда Абу Мансура Мухаммада ибн ал-Азхара ал-Азхари (891 — 981). Его «Книга исправлений» явилась началом арабского языка, то есть языка ислама.
Коран уже был. И было ему почти триста лет! Это абсолютно достоверный факт.
Написан древний Коран письмом куфи, потому что арабской письменности при Пророке не было. Куфи ученые связывают с письменностью Аршакидов, которые прославили Средний Восток и тюркскую культуру, утвердившуюся здесь. По существу, то была скоропись Алтая, но выполненная в традициях иранской каллиграфии.
Стоит ли удивляться, что Восток и Запад молитвы читали одинаково — по-тюркски? На языке Единобожия. То был тогда единственный язык, на котором обращались к Богу Небесному... Вот она, важнейшая деталь, которую теперь не принято замечать. О ней упомянула энциклопедия, сообщая об отмене «устарелого языка» богослужения, но без уточнения, о каком именно языке идет речь.
Христиане от тюркского языка отказались спокойно, у мусульман отказ от языка Аллаха протекал болезненно. За ним стоял государственный переворот и приход к власти в Халифате династии Аббасидов, которыми тайно руководили манихеи. Эту продавшуюся власть в лице халифа Османа (он оттеснил имама Али!) не раз обвиняли в уничтожении древних Коранов. Особенно громким обернулось дело после сожжения свитка Корана — мусхафа, принадлежавшего бывшему рабу Абдаллаху ибн Масуду, злодеяние случилось в 1007 году, тогда народное волнение поднялось в Кербеле и перекинулось на другие области Халифата...

Ислам как религия возник на Аравийском полуострове, но возник не без помощи ученых александрийской школы и «несториан», о чем свидетельствует археология. Так называемые «йеменские надписи» IV века фиксируют мольбы и благодарности Единому Богу, «господину Неба». Уже тогда здесь начала проявлять себя культура, которая пришла вместе с посланцами Великого переселения народов.
В стране многобожия долго и тщательно готовили почву для новой религии.
Слова Аллаха, положенные в основу новой веры, явились миру из уст пророка Мухаммеда в VII веке, они изложены в Коране, все это известно каждому культурному человеку. Однако мало кто даже из мусульман знает, что появлению «правильной веры» предшествовала борьба идей, которая велась со дня прихода Единобожия в западный мир. И особый накал она получила в период византийской колонизации Востока.
Сегодня не принято говорить, но раннее мусульманство отличалось от нынешнего. Отличалось в первую очередь обрядами, во многом повторяло восточное христианство. Потому что и то и другое следовало алтайским традициям, Единобожие роднило их. Служба, молитвы были одинаковыми, отличались лишь детали. Скажем, христиан Халифата (чтобы узнавать на улице) обязали нашивать на одежду желтый треугольник и ездить верхом по-женски, то есть боком, таков был приказ халифа.
Потом появилась своя особая одежда мусульман и стала знаком внешнего отличия представителей двух религий в Халифате... Одежда — это тоже страница истории ислама и христианства.
Подобных примеров в средневековой истории, пожалуй, наберется немало, если не упускать из виду, что католики и мусульмане веками были солдатами одной армии они: сообща противостояли Византии. Их союз скреплял символ Неба — равносторонний крест, он украшал знамена, стены мечетей и соборов, страницы Корана и Библии. По крайней мере, в 1024 году мусульмане отмечали праздник Святого креста, всенародное торжество открывал сам халиф. И иконы были у ранних мусульман... Словом, многое в исламе, в его окружении выглядело не так, как ныне.
Иначе и быть не могло. Потому что в 615 году Мухаммед отправил своих людей в Абиссинию — в Абиссинскую церковь, он обратился к христианам Северной Африки, назвав их единоверцами. Пророк просил абиссинцев и коптов «помочь правоверным обрести благочестие» и положить на свои плечи иные заботы мусульман. А заботы были связаны с письменностью, так записано в хадисах, где отмечена роль коптского писаря... Светские ученые прекрасно знают тот период истории, знают, что в становлении культуры, которая зовется «арабской», участвовали разные народы, прежде всего тюрки, владычествовавшие не только на Ближнем Востоке, явно или неявно участвуя во всех важных событиях средневекового мира.
Справедлив вопрос: почему же о раннем исламе теперь мало известно? Кому было нужно, чтобы эти знания исчезли, и с ними затерялась роль тюрков в истории Востока?
Ответ — политике. Интересы политики заставили мусульман, которые много веков были колонизированы Западом, переписать к XIX веку всю свою историю, сделать ее такой, какой она остается поныне... О том, как это проходило, оставил свои свидетельства выдающийся датский исследователь Востока Дитлеф Нильсон. Оказывается, манихеи и европейцы специально внедрили в сознание арабов мысль о порочности их предков. Отсюда жуткий термин — «джахилийя», то есть «то, что требуется забыть». Или не знать как язычество.
Именно Аббасиды предприняли первые попытки вытравить из памяти мусульман страницы их доисламского прошлого. Если бы не западные колонизаторы, из этого мало бы что получилось, все-таки ранние мусульмане почитали своих предков, воспевали их героические деяния. О чем свидетельствует литература и народный эпос. Даже в Коране, в 105 суре — «Слон» можно прочесть о том, что делают неверные с памятью народа. Они оставляют ее как «ниву со съеденными зернами».
Поразительно, легенду о джахилийи европейцы использовали в корыстных целях, чтобы раскапывать и увозить с Востока археологические ценности. Так пополнялись знаменитые теперь коллекции музеев Запада... Случайно ли английский археолог О. Лэйярд в XIX веке придумал вереницу легенд и небылиц, рассчитанных на беспамятных и темных арабов, чтобы вывести две фигурки — крылатого быка и крылатого льва, две самые дорогие реликвии прошлого. Символы царской власти. Увоз «идолов» каждый раз выливался в народный праздник... Как видим, смена языка со временем приводит к смене сознания и памяти...
Уже тогда, то есть в VIII веке при Аббасидах, чтобы разделить две религии, христиане Ближнего Востока, которым надоело ездить на коне по-женски, сменили язык богослужения, назвав тюркский язык «устаревшим языком». Они перешли на местные языки, которые в VIII веке и освятили все разом.
То было чисто политическое решение, не имевшее к вере никакого отношения.
Первые изменения утвердили на Трулльском церковном соборе 691 года, там и начали долгое дело — отход от Бога Небесного. Пошли на смену атрибутики и обряда. Иконоборчество, отметившее зенит Средневековья, пожалуй, самый заметный шаг тех перемен.
...Мусульмане для утверждения себя избрали иной путь — долгий и тернистый, они начали создавать язык ислама, добавляя к тюркскому языку слова и фразы кочевников-бедуинов с родины пророка Мухаммеда. То, собственно, и отличало труд ал-Халила, написанный в конце VIII века по заказу Аббасидов, а позже книгу ибн Дурайда (837—933). Эти и другие работы известны ученым-арабистам, потому что с них начинался арабский язык. Лишь в Х веке эти попытки увенчались относительным успехом.
А тюркский язык превратился в устарелый язык как у христиан, так у мусульман. Политики Востока и Запада попросту списали его за ненадобностью.

Знатоков языка уничтожали физически. И это не было новостью. В Хорезме, например, еще раньше халифский военачальник Кутейба ибн Муслим аль-Бахили после захвата города в 712 году приказал уничтожить людей, которые знали хорезмийскую письменность (разновидность древнетюркского письма). Заодно уничтожали и тех, которые «ведали их предания и обучали наукам». Он также «погубил хорезмийских писцов, убил священнослужителей и сжег их книги и свитки, хорезмийцы остались неграмотными и полагались в том, что им было нужно, на память», — пишет Абу Рейхан Бируни. Так тогда «боролись» за господство письменности куфи.

О языке Алтая известно не мало. На Западе он утверждался с IV века с «новыми христианами». Это видно по руническим памятникам. Его учили те, кто желал познать таинства веры в Бога. На нем читали молитвы, его называли божественным также в Северной Индии, в Иране, на Ближнем Востоке, в Северной Африке и даже в Византии.
То — язык Великого переселения народов! С какой стороны ни смотри.
По крайней мере, молитву во славу Бога Небесного с 312 года европейцы читали по-тюркски, потому что никто, кроме тюрков, той молитвы не знал. Вот оно, «варварское великолепие» во всей своей шири... Их богослужебные книги, написанные на «устарелом языке», не исчезли. Иные хранятся, например, в архивах Армении, в Эрмитаже, в музеях и церковных библиотеках как святыни христианской веры. Ее забытые святыни?
Спор о языке здесь отпадает. Тюркологу надо просто прочитать их. И все.
Точно то же случилось с мусульманскими книгами. Древние Кораны сохранились, но арабисты не могут читать их. Понятны слова, а не текст, ниспосланный Всевышним... Страшная символика, не правда ли? Выходит, современный Коран — это не то, что дал Аллах?! Разве нет?.. Вот они, плоды колониализма.
...Вновь напомним: в эпоху раннего Средневековья на континенте царило время Алтая. Появился первый в мире календарь, где время отсчитывали с «новых христиан», с 301 года. По тому календарю жили когда-то Византия и Италия, Египет и Эфиопия. Этот акт знаменовал собой приход и утверждение на Западе тюркской культуры, стержнем которой была религия... Как видим, круг смыкается не только с примерами рунической письменности, появившейся в Европе в IV веке, но и в истории с календарем.
Все логически становится на свои места.

Такое летосчисление сохранялось у коптов и абиссинцев до XVII века, то есть до колонизации их европейцами. Некоторые историки связывают начало этой эры — «эры мучеников» — с датой восшествия императора Диоклетиана на престол в 284 году. Но поскольку «либеральный дух религиозной терпимости» отличал правление этого великого монарха на протяжении всех 18 лет, то неопределенная «эра мучеников» должна иметь какой-то точный отсчет. 301 год, что за дата? Это утверждение союза тюрков и армян, который реализовался в создании Армянской церкви по тюркскому образцу. То есть начало новой эры в истории человечества, когда религия пришла на смену язычеству. Вот что знаменовало то событие!

И что, может быть, самое любопытное, тот христианский календарь — копия алтайского, с одной лишь разницей, что тюрки вели летосчисление не от первых христиан, а со дня сотворения мира. Их календарем поныне пользуется Русская церковь, с ее «запоздалыми» праздниками, вызывающими недоумение европейцев. Сходство полное — двенадцать месяцев, деление на недели (по циклам луны), двенадцатилетние циклы с обозначением животных и растений года. Особое почитание тридцатитрехлетнего периода, когда, согласно алтайскому преданию, время как бы начинается вновь: звезды Солнечной системы завершают цикл движения вокруг Солнца, и Вселенная возвращается к исходному положению.

t В данном случае материальные свидетельства выглядят убедительнее слов: речь идет о кайраках, найденных археологами на территории современных Киргизии, Казахстана, Алтая. Кайраки — это плоские «гальки» с равноконечными крестами и традиционными для тюрков эпитафиями. Надписи на кайраках содержат даты по тюркскому календарному животному циклу, имена усопших и их родителей.
Среди эпитафий есть тексты, обращенные к армянам и сирийцам. Это свидетельствует о присутствии здесь армянского и сирийского духовенства, или «несториан». Еще в позднем Средневековье, до прихода русских колонизаторов, Алтай оставался духовным центром, куда стремились в поисках мудрости проповедники многих народов Востока и Запада.
По преданию, смерть на Алтае «легкая», потому что Алтай оставался в сознании верующих Эдемом, или Раем земным.

Юлианский календарь, принятый в Римской империи, то есть до тюрков, отличался совсем другой структурой: там десять месяцев и четырехлетние циклы, по которым проводились Олимпийские игры. Это был принципиально иной способ отсчета времени.
Христиане выбрали лучший, то есть тюркский. Но в новый календарь они перенесли названия старых «римских» месяцев... что вызывает улыбку. Двенадцатый, то есть последний месяц года, назвали декабрем — «десятым» (deсember от deсem, на латыни «десять»). Ноябрь от novem — «девятым», октябрь от octo — «восьмым», сентябрь от septem — «седьмым».
Странный счет, не правда ли? Когда одиннадцатый называют девятым.
А ведь так и стало в христианстве, где новое восседало рядом со старым. Нарушения смысла порой заметны, но над ними никогда не задумывались. Они, возможно, были допущены по незнанию. Что лишь доказывает — Историю можно исказить, но ее нельзя переделать. Прошлое всегда проявляется там, где его совсем не ждут.
...В 448 году греческие тюрки задумали покушение на Аттилу, отправив убийцу с посольством знатного вельможи Максимина. То был откровенный вызов. Но Аттила узнал о готовящемся покушении и встретил посольство без малейших знаков внимания: «Пусть с вами будет то, что мне желаете», — сказал он вместо приветствия, не слезая с коня. И... тем же днем простил отравителя.

t Кошелек с золотом для убийцы, признание преступника были налицо. Но Аттила с презрением отнесся к отравителю. «Он направил свое негодование на более знатного виновного», — пишет Гиббон. Его послы явились к византийскому императору с вопросом, узнает ли он сей предмет, и предъявили роковой кошелек. Послы передали и слова Аттилы: «Феодосий — сын знатного и почтенного отца, Аттила — также знатного происхождения. Но Феодосий унизил достоинство своих предков и, согласившись на уплату дани, низвел себя до положения вассала. Поэтому он должен уважать человека, поставленного выше его, а не составлять, как какой-нибудь презренный раб, заговоры против жизни своего повелителя».
И все. В этом весь тюрк. Его оскорбительные слова убили бы любого хана, но для европейца они были лишь сотрясением воздуха. Другая культура! Другое значение слов...
Подробнее об Аттиле см.: Аджи М. Европа, тюрки, Великая степь.

Что это, бравада или знак Судьбы? По тюркским меркам он поступил правильно... И таких примеров тысячи, когда дети Алтая становились мишенями и легкой добычей «новых» европейцев. Те знали слабые и сильные стороны сородичей, знали о традиции прощать. Отсюда — из норм поведения! — следовал убийственный вывод: Аттила и его народ должны были погибнуть или переродиться, новая культура была не для них. Они ей чужие. Исповедовали другую мораль, другие правила жизни — уязвимые: не лгали, не прятались, не стреляли в спину.
Христианство сплачивало людей разных культур и разных характеров, тюркские же родовые традиции, наоборот, разъединяли, запрещали принимать чужаков в свое общество, что вело к конфронтации. Новая Европа дышала им в затылок, а они, начавшие Великое переселение народов, сами отдали лидерство, когда позволили грекам потеснить Единобожие, когда отпустили своих людей в чужие страны и брали за них деньги, как за рабов.
Аттила и его предшественники были сильными лишь на поле боя. В жизни они были другими.
Да, они могли постоять за себя, могли ответить на оскорбление, но изменить ситуацию они не могли, даже побеждая всех подряд. Тюрки с их великодушием были обречены — их честность и порядочность ценились только у них самих... Феодосий II, тюрк по крови, конечно, не пережил «самое позорное происшествие в своей жизни», он вскоре упал с коня и умер. Однако войну Запада против Востока начал именно он, Феодосий.
Войну на уничтожение!
Сбор объединенной армии Европы на Каталаунских полях против Аттилы был закономерен, он следствие той политики. Варвары сами, своим поведением навлекали беду. Слишком миролюбивые и прямолинейные. Их благородство — их слабость!
А византийцы, надо заметить, умели нагнетать обстановку. Они чувствовали себя хозяевами Запада, победа на Халкидонском церковном соборе вскружила им голову. Ибо «чей Бог, того власть»... Европейская ржавчина с тех пор разъедала вольное тюркское общество изнутри: рождала предательства. Аттилу отравили, за его смертью последовали междоусобицы... Но не это было самым страшным. «Белая вера» тюрков потеряла лидерство, христианство объявило варваров изгоями Европы. Вот что стало началом их конца. Когда свои пошли против своих.
С середины V века Византия не платила дань и не смотрела на Дешт-и-Кипчак как на старшего, там бурлила «творческая» мысль: придумывали святых, усиливали позиции своей религии. То был византийский вклад. Языческого бога виноделия Диониса сделали христианским святым Дионисием. Деметрия — святым Димитрием, богиню искусств Минерву-Палладу — святой Палладией, языческого бога солнца Гелиоса — святым Ильей и так далее. Идолам придумывали житие.
Каждая новация уводила от Единобожия и превращала христианство в «веру второго разряда для простонародья». Соединив материю с духом, греки получили свой дуализм, что-то среднее между язычеством и религией, и пошли дальше.
Идея церковного лидерства заставила прибирать к рукам и тюркские традиции. Например, в 457 году императора Льва I на трон короновал патриарх, что было новым для Запада и традиционным для Востока. Венчание на царство и миропомазание варвары называли «апишик». Это целый ритуал, он вошел вместе с Великим переселением народов в культуру Северной Индии, потом в европейскую культуру.

Этот обряд помазания на трон бытовал у тюрков с арийской поры и на санскрите назывался «абхишека». В Византии коронацию ввели, разумеется, тюрки. Лев I, которого возвели на престол, был дворецким могущественного военачальника Аспара, тюрка, обладавшего неограниченной властью. Аспар мог бы возложить диадему на собственную голову, если бы согласился принять Никейский символ веры и стать христианином. Но он непоколебимо верил в Тенгри и предложил в императоры своего лакея.
Аспар рассчитывал править империей через Льва, для того и задумал церемонию помазания на трон. В его глазах помазание давало бы законность процедуре передачи власти в руки человека низкого звания. Но все вышло, как и должно было выйти.
Разумеется, Лев, утвердившись, казнил и Аспара, и его сыновей, используя для этого орду исавров, которую приблизил к себе... Вот они, плоды доверчивого поведения!

V век дал христианам и крест. Греки взяли тюркский символ Неба — аджи и изобразили на нем овцу (агнца), выдав его за символ христианства. Но такое самоволие вызвало протест. Тогда, «вспомнив» фразу апостола Варнавы: «В букве Т ты имеешь крест» (Т-образную балку, на которой казнили в Римской империи), они укрепили над ней тюркский аджи. И все.
Получился восьмиконечный крест, знак византийской веры, который передавал смысл христианства — соединение Бога и Христа... Однако крестное знамение осталось тюркским: крест, которым осеняют себя христиане, равносторонний.
Католики поступили иначе. Они удлинили одну сторону равностороннего креста, выразив суть католичества — союзничество. Этот луч указывал на «дорогу открытости», которая вела к кресту, то есть к знаку Бога. Латинский крест появился к VI веку, а после Трулльского собора 691 года на нем «распяли» фигурку Христа — легенда обрела плоть и зримый образ.
Разделение крестов на греческий и латинский предвещало раскол. И новую геополитику. Ведь аджи и такие же иконы были у мусульман. Они сохранились в исламе поныне, разумеется, не везде. Сторонников старого обряда называют нусайритами, их общины есть в Турции, Сирии и других районах Ближнего Востока. А это еще одно доказательство того, что религии начались из одного корня — из алтайского.

Показательно, что даже в ХХ веке (1932) Ватикан говорил о пророке Мухаммеде как о восстановителе «древней веры патриархов и Евангелия Иисуса Христа». Утверждать так ему позволяла история ислама.

...Тюрки говорили: «Кто не может раскусить камень, тот его целует». Разумная мысль. Как и та, что крест не может быть греческим, латинским... Он — Небесный.

Еще раз о католичестве, уже с латынью

Конечно, показная смиренность Западной империи служила ей ширмой, римский епископ не чувствовал в себе сил, позволявших быть на равных с византийским патриархом, он почтительно склонял голову перед старшим. Однако его униженное с первых дней появления Римской церкви состояние ни о чем не говорило. Страна решала тайные проблемы, с IV века по завету императора Феодосия I готовилась к владычеству.
Католики знали, как добиться своего в церковных делах и в политике, опыт власти у наследников великого Рима был огромный.
Политику «смирения во благо», разумеется, не все понимали одинаково, не все принимали ее. Она расколола и Церковь, и римский сенат: одни сенаторы выступали за слияние с византийским двором, за повиновение ему, другие, наоборот, ратовали за возрождение независимого Рима. Свободолюбие и смирение соперничали в Западной империи, поэтому она лишь теоретически была византийской колонией, на деле же оставалась опасной «варварской» страной. Христианская религия утверждалась там, но ничего не решала.
Рим ненавидел греков, не выказывая своих чувств. Он понимал, междоусобицы в Дешт-и-Кипчаке будут долгими, на века. Они ослабят Византию, ибо ведут к переделу Европы.
Но и Константинополь ориентировался в реалиях жизни, он знал главное — никто теперь не угрожает ему. Но никто и не поддерживает... Смерть Аттилы и расстановка политических сил в Европе выгодны были лишь тем, кто задумал создать империю, не уступающую Великой Римской. А таковых было двое — Византия и будущая Италия. И там, и там тюрки, ставшие европейцами, выступали генераторами идей.
Их замыслам угрожали те, кто упорно не желал отказываться от Единобожия. То есть тоже тюрки. Это было коллизией, порожденной Великим переселением народов. Волнения, вспыхнувшие в Сирии и Египте, могли иначе повернуть колесо христианской истории, и византийский император Зенон, почувствовав это, в 482 году издал эдикт о религии. Декрет о единстве был направлен на устранение религиозных разногласий в Византийской империи и, как водится, запрещал все споры в отношении догматов веры.
Задумав примирить христиан Запада, император надеялся усилить Византию и запретить католическую доктрину, которая так не нравилась грекам. Ибо «чей Бог, того власть», этот крылатый девиз передавал смысл эдикта.
Однако вышло совсем по-другому. Римляне, разгадав планы Византии, тут же выступили против императорского декрета. Мало того, назвав византийского патриарха Акакия безбожником, они отлучили его от Церкви. Это прозвучало как взрыв, как удар молнии, подобного христианство не знало. Удар пришелся в самое сердце и был сильнее, чем кулачные «диспуты» с египтянами. Византия пошатнулась, но устояла. В ответ она отлучила римского епископа от Церкви и предала проклятию, чего тот, собственно, и добивался.
Возникший раскол — схизма — был на руку Риму. Любой раздор давал католикам шанс для принятия самостоятельных решений, что мастерски реализовал папа Геласий I. Римлянин по родословной, хитрый, не знающий преград при движении к цели. То был человек, о которых на Алтае говорили: «он и корову заставит мычать себе во благо». Очень целеустремленный. Геласий объявил себя «Наместником Христа на земле». Не много и не мало. Видимо, тогда за римским епископом и закрепилось имя «папа». Он стал отцом паствы, главой христиан Западной Европы. Следуя католической доктрине, папа предлагал союз всем народам, которые примут его взгляды на религию и жизнь, а значит, будут находиться на его политической орбите.
Не религиозные фантазии, как у византийцев, а просветительство поставил папа во главу церковной политики: сам изучал тюркскую теологию, сам приспосабливал ее к условиям христианской Европы. То был крупный политик, ученый, писатель, страстный трибун, он вознамерился создать благообразное лицо не только Западной церкви, но и всему христианству... Знал, красота священника — в слове.
Теоретический багаж позволил Геласию написать научный трактат, который стал связующим мостом между христианством и религиозным учением тюрков. Появилась концепция о роли папы, то есть первосвященника, в обществе, ее развили, превратив в постулат. То была очередная европейская переработка идей Алтая, иначе говоря, один из краеугольных камней в фундаменте Церкви.
В основу своего научного труда папа положил трактат «О граде Божием» святого Августина, «доктора Церкви», который в IV веке просвещал римлян, проповедуя веру в Бога Небесного. То был энциклопедист, знаток «белой веры»... В 387 году Августин принял христианство благодаря епископу Амвросию, тоже тюрку. Церковная история не скрывает, что «достойной формой религии его философствующему уму рисовался лишь гносис — рационально построенное учение». Он первым понял: Единобожие в Европе не останется таким, как на Алтае, ибо нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Нельзя навязать народам чужую культуру и чужую историю: новой вере надо принять что-то из местных традиций, тогда она станет общей и для пришельцев, и для коренных европейцев.

«Реальная обстановка, в какой совершился великий акт (решение креститься в христианство. — М. А.), окутана туманом, — пишет И. М. Греве. — В ранних сочинениях Августин не говорит об этом прямо. В поздних воспоминаниях «Исповеди» ему придается окраска чудесного божественного вмешательства... Когда Августина терзали сомнения в выборе веры, он услышал нежный ангельский голосок, напевающий необычные слова: «Возьми и читай». Августин сердцем почувствовал знамение Божие...
Разумеется, это поздняя интерпретация событий, она мифологизирована, в чем не сомневаются и церковные историки. Но тут обращает на себя внимание другое — приказ «Читай!». Через это «Читай!» приходили потом к истинной вере и другие пророки. Например, Мухаммед.

Что же позволяет называть труд святого Августина тюркским? Сам трактат...
Древние говорили: «если из мешочка с мускусом исчезнет мускус, то запах останется». Так случилось и здесь. Авторский текст Августина уничтожен, язык оригинала зовут «неизвестным», но... «запах остался». Есть сам текст! В нем рассказано об устоях общества, которое было на Алтае и в Дешт-и-Кипчаке.
Иначе говоря, изложено взаимоотношение двух ветвей власти — светской и духовной. Другие народы жили с иным общественным строем, с иной верой. Подобное устройство общества было только у тюрков. Это и отличало их, на что в древности, то есть до европейцев, обратили внимание китайцы, индийцы, персы... А откуда святой Августин и римский папа Геласий узнали то, о чем знать они не могли? Об особенностях жизни Алтая? Больше того, о деталях той жизни?
Свою родину тюрки величали «градом Божиим», что отмечено в произведениях восточных авторов: «Шамбала» — их слово, оно передает именно этот смысл. Тут надо очень серьезно подумать. Известно же, что на гербе алтайского государства красовался двуглавый орел, в чем убеждают находки археологов и наскальные рисунки... Тот самый орел, который «перелетел» в Византию, а потом и в Россию.
Но главное, конечно, не это, а содержание великого творения Августина. Автор уверенно развил мысль о том, что над земными царствами «живет и развивается Богом представленное, чистое царство», объединяющее человечество. И в итоге оно вольется в «вечный покой Небесного царства Всесовершеннейшего Бога».
Но это же о Вечном Синем Небе — Тенгри! Учение сформулировали на Алтае еще до новой эры. С ним шли в Индию и Персию. Как отмечают исследователи, «образ единого благодетельного, всезнающего, правосудного Божественного Неба» и поныне сохранился у тюркских народов. Это бесспорный факт.
Несомненно, святой Августин слышал об Алтае, о родине своих предков, потому что бы

л родом из «индийских общин» Египта, точнее, общин Кушанского ханства, которые к IV веку успели расселиться от верховьев Нила по берегам Северной Африки до Атлантики... Его мать стала христианкой случайно, после трагической кончины мужа, отсюда, видимо, склонность сына к этой религии. Здесь скрыта еще одна нерассказанная история: иначе откуда уроженец городка Тагаст, что в Северной Африке, узнал тайны алтайского богослужения? И проповедовал их в Риме?!
...Собственно, то учение и пересказывал папа Геласий. Причем в пересказе он был на удивление честен, что подтверждает другой источник, о котором папа не знал.
Христиане не ведали, что общественный строй тюрков, о котором рассказано в трактате «О Граде Божием», интересовал и китайцев, причем задолго до папы Геласия. Мысль о двух ветвях власти на Алтае изложена в «Книге правителя области Шан», где любопытны многие детали. Алтай, оказывается, отличался строгими правилами: светская власть там была бесправна на духовных собраниях. Самый могущественный хан был бессилен, его не допускали в дела служителей веры, а если допускали, то в роли слушателя. Он не мог рта открыть и слово молвить.
Собственно, о том же, почти дословно, написал и святой Августин, когда увидел погрязший в грехах языческий Рим. В своем трактате он рассматривал жизнь как борьбу темного и светлого, божественного и демонического, то есть так, как писали о ней теологи Алтая, названные в Европе «гностиками». То была их философия, которую приняли буддисты... Осуждая насилие, они утверждали: «верить скорее следует поучающим, чем повелевающим», вместе с тем признавали необходимость насилия. К тому призывал и папа Геласий. Увы, ничего нового в его словах не было.
Сущность золота в том, что слова ему не нужны... Переписав священные книги тюрков, христиане не уничтожили их содержание, оно перешло в католичество вместе с тюрками. В новых священных книгах был опыт, который Алтай накапливал веками!
То не просто слова, в них жизнь народа, который своим Великим переселением одарил мир головокружительными последствиями. Переписка священных книг была этапом передачи информации, здесь нет ничего предосудительного, в том и состоит «развитие» или «смешение культур». Так поступили иудеи при написании Библии, в Книге пророка Исайи воздавшие должное Алтаю, его людям-кузнецам, их «белой вере».
Точно то же наблюдалось в I веке на Среднем Востоке и в Индии, когда тюркская духовная практика нашла развитие в северной ветви буддизма. И буддисты поняли: высшей целью познания на Алтае являлся Бог Небесный. Он — простое и полное бытие, совершенная истина, идеал добра и красоты, правды и справедливости. Он — судья. С этой верой жил тюркский народ... Его вера не могла исчезнуть вместе с книгами. Даже с самими тюрками.
И мусульмане, познавая Коран, не обошли вниманием ханифов, открывших им истинную веру и таинства Единобожия.
Идея Бога, как сам Бог, вечна. Отсюда Вечное Синее Небо у тюрков. Об этом и не подумала Церковь, отправляя в небытие духовное наследие Алтая. Не могли христиане начать свою религию с чистого листа. Так не бывает!.. Августин, безусловно, великий христианский писатель, его перу принадлежат двести тридцать две книги. Хотя здравый смысл подсказывает, что человеку подобное не по силам («издавать» по восемь книг в год в течение тридцати лет подряд невозможно). Но... всегда ли он был их автором?!
Нельзя придумать то, что существовало до тебя — основы веры. Их создают поколения, а шлифуют века. Обряды, традиции, философия, мудрость приходят народу не сразу. Однако о вере можно рассказывать, вере можно научить, что и сделал святой Августин. В том святость его просветительского подвига: «Возьми и читай!» Он ничего не придумал. Прочитав, пересказал. И все... Разумеется, не еврейской Библией пользовался он...
Его мысли продолжил папа Геласий, уже в другой временной среде.
Теорию о двух властях — светской и духовной! — в приложении к христианству Геласий впервые изложил в послании византийскому императору Анастасию, где мягко, словно в беседе, разъяснил тюркский дуализм: «Славный император, существует два учреждения, которые управляют миром: первое — освященный авторитет высших иерархов, а другое — королевская власть. Бремя, которое несут священники, тяжелее, им приходится давать отчет перед судом Бога и за деяния королей, властвующих над людьми».

Цит. по: Гергей Е. История папства. С. 49.

В духовной жизни, продолжал папа, император подчиняется священнослужителю, в мирских делах — наоборот... А это откуда на Западе? В Византии патриарх со дня создания Церкви подчинялся императору, римский папа — византийскому патриарху. Там, в Европе, было абсолютно другое устройство общества, повторявшее имперское, римское. Геласий предлагал то, что никогда не существовало на европейской земле.
Но было выверено у тюрков Дешт-и-Кипчака. И оправдало себя в Индии, Иране, Египте, Абиссинии (Эфиопии, Судане). Иначе говоря, он предлагал Западу «алтайское» двоевластие. Это — социально-политический итог Великого переселения народов, что историческая наука, кажется, оставила без малейшего внимания.
Назвавшись «Наместником Христа на земле», мудрый Геласий загодя сделал еще один блестящий шаг в своей политике, давший впоследствии папству полноту власти. Он заявил, что Христос, истинный rex et pontifex (король и высший священнослужитель), разделил власть между королями и епископами. Следовательно, «Наместник Христа на земле» вправе вершить суд над каждой христианской страной, над каждой Церковью.
Оставался один шаг до подчинения светской власти. Так позже и стало на Западе. Гениально и просто. Он, папа, утверждал и изгонял подвластных правителей (королей), потому что царь царей — он.
Блестящая европейская новация в теории власти не менялась в Римской церкви вплоть до XI века, то есть до официального раскола христианства на восточное и западное крыло. Красной нитью проходила она через политику Запада, с нее начинались важнейшие события, ради ее реализации Церковь провоцировала войны, устраивала дворцовые перевороты, тайные заговоры, убийства. Примеров сотни и сотни. Вся средневековая жизнь, как известно, утверждала абсолютную власть папы, это и отличало эпоху, пропитанную едким дымом костров инквизиции. Был там и тонкий запах ладана.
И еще одно начинание привнес папа Геласий в христианство, оно не из тюркского обряда, хотя вытекало из него.
Получив свободу действий, которую, как печать, отлили в словах «papa a nemine iudicatur» (над папой никто не вправе вершить суд), он начал составление списков запретных книг, которые нельзя читать христианам. Иначе говоря, ограничил познание. То было явным вторжением Церкви в умы людей, в их миропонимание. И вместе с тем скрытым проявлением ее слабости.
Зачем цензура? Разумеется, не только для того, чтобы оградить католиков от греческих мифов. Важно было объявить себя автором иных начинаний. Чтобы диктовать народам свою волю и свою правду. Чтобы лепить удобных людей... Все-таки, говоря о том времени, никогда не надо забывать, что добрая половина населения Европы состояла из тюрков, с рождения воспитанных на абсолютном доверии к священнослужителю. Они были первыми слушателями папы. Жадными его слушателями.
Духовенство, начиная с Геласия, стало бояться Алтая, религии и себя. Надо иметь много высоких качеств, чтобы, поучая, держать в руках мир, а их, этих качеств, как раз и не было. Наоборот, истина становилась опасной. Чтобы скрыть истоки веры, Церковь превратила себя в цензора. Сама!
Однако хотел кто-то того или нет, а Бог дал средневековой Европе то, что дал, — новую духовную культуру. И никакой папа, никакая цензура или инквизиция не скроют это. Невозможно. Даже если еще кому-то отрубят голову или сожгут на костре, историю все равно не переиначить.
...Конечно, не сразу законы Католической церкви утвердились на Западе. Шла изнурительная борьба за власть: в разное время были разные папы и разные светские правители. Сильный византийский император низводил роль папы до роли чиновника, которого вызывали на ковер, при слабом императоре главенствовал папа. Например, начиная с Агапия I, папы после избрания отправляли императору дань (ввели такой «обычай»), зато папа Николай I вообще не признал византийскую власть.
Поколения христиан сменялись, как день и ночь, вода точила камень, но никогда не менялось одно — залог побед Запад видел в католичестве и жил ради него.
К сожалению, жил не всегда честно. Особенно когда вместе с греками «собирал» текст Библии — глыбу, на которой стоит христианство. Тот сокровенный миг истории, может быть, самый неожиданный... Принято думать, что Библия — «книга книг», но это не так. В ней около восьмидесяти произведений разных авторов, она — «собрание сочинений» анонимов. Текст ее разнороден, а время его «собирания» растянуто на века. О единстве Библии говорить трудно, это совсем не то, что принято считать единством.
В основу сборника (слово, пожалуй, самое приемлемое) легли редактированные Церковью богослужебные и философские книги тюрков. К ним в разное время добавляли сочинения других авторов, в частности греческих, латинских, египетских, еврейских. Текст неоднократно пересматривался с учетом изменений политики.
Библия — это все-таки сборник, в котором нет цельности: ее фрагменты каждый читающий волен понимать по-своему, что, наверное, естественно. Отсюда у каждого свое понимание правильности религии, отсюда сотни христианских Церквей и религиозных сект. Все они строят учение на Библии. И все по-разному!
Для католиков, например, Библия начиналась с Вульгаты, то есть с тюркских книг, пересказанных Иеронимом. А у греков не было той просветительской книги, зато были десятки Евангелий, записанных в IV веке «воспоминаний» о Христе, где, надо отметить, почему-то использованы алтайские сюжеты. Эти заимствования видны в Ветхом Завете, для написания которого якобы взято Священное Писание евреев, но это откровенное лукавство. Потому что у евреев в Библии... эти тексты отсутствуют.

Церковь и не скрывает, что редактирование священных книг повторялось не раз. Это видно на примере Вульгаты, которую начали редактировать едва ли не при жизни самого Иеронима. Так, например, Гиббон отметил, что «старинные латинские переложения существенно разнятся от теперешней Вульгаты, которая была сверена в 550 году римским священником Рустиком с лучшими манускриптами...».
Жизнь никогда не стояла на месте, религия — тоже.

Например, Книга пророка Варуха отсутствует в еврейских Писаниях. Ее текст был известен только на греческом, и, как отмечают церковные историки, «многие отрицают ее подлинность». Сюда же надо добавить Книгу Премудрости Иисуса, сына Сирахова, три Книги Маккавейские, Книгу Премудрости Соломона — их тоже бесполезно искать в еврейских Писаниях. Они включены только в греческий текст, с которого переводили Библию на другие языки... Перечень книг и вставок, которые греки добавили в христианский Ветхий Завет и которых нет в еврейской Библии, довольно обширен.
Мало того, греки дополнили канонические книги еврейской Библии следующими отрывками: в Книге Есфири место, не обозначенное счетом стихов в греческой и славянской Библии; молитва Манассии в конце 2-й книги Паралипоменон; песнь трех отроков в Книге Даниила (13-я глава); повесть о Сусанне (там же, глава 13) и история о Виле и Драконе (там же, глава 14)... Продолжать можно дальше.
Все эти книги и отрывки отсутствуют в еврейской Библии, они были на греческом языке и внесены в христианскую Библию в разное время. Кто их автор? Неизвестно. Очевидно, то были тюркские книги, переведенные на греко-варварский язык, с них в свое время списывали и евреи, и буддисты, и христиане, и мусульмане, составляя основы своей религии.

Так слагали Библию.
Чтобы понять технологию ее создания, возьмем Книгу Премудрости Соломона из христианского Ветхого Завета. И заметим, этого текста не то что нет в еврейском Писании, но и никогда не было. Философия Книги пропитана «гностицизмом», что дало повод исследователям Библии приписать ее авторство человеку восточной школы.
Какой именно? Здесь мнения расходятся... А ведь сам текст указывает на родину автора трактата, по крайней мере, на ее географическое положение. Описание небесных знамений говорит о снеге и льде [Прем 16 22]. Как что-то привычное, упоминаются таяние снега и льда на солнце [Прем 16 27], зимний тонкий иней, разносимый бурей [Прем 5 14]. Эти природные явления не характерны для Александрии или Палестины, но привычны для Алтая, где стали частью поэтики... Собственно, здесь повторяется та же история, что с родиной ариев — Ариил, о которой было сказано в главах, посвященных Индии и Ирану.
Географическая константа! Она непоколебима.
На нее и не обратили внимания богословы. Да, ее можно не заметить, можно перевести на любые языки, приписать любому народу, но от этого снег в Египте не выпадет... И Африка не покроется инеем. Равно как на небе никогда не появятся северные созвездия... На все воля Бога.
Еще деталь — обрядовая. В Книге Премудрости Соломона сказано: при молитве обращайся на восток [Прем 16 28], тоже традиция тюрков, не знакомая евреям до плена. Они узнали о ней от царя Кира, как и о других обрядах, которые приводятся в Книге. Например, о суде Божием, храмах и алтарях. О сотворении мира. О Великом потопе... А железная броня? Шлемы, щиты... разве были они у евреев? Это же не бессмысленная информация, которая приводится в священном тексте.
Много, очень много вопросов пробуждает Книга.
На еврейском языке имя героя звучит Шеломо (без «н»), что означает «мирный». Казалось бы, какие вопросы? «Шелом» еще и еврейское приветствие — «мир вам». Но... это древнейшее обращение было в ходу на Алтае. К людям поныне там обращаются «салам», а к прилетевшим весной птицам — «элем-салам»! То духовное приветствие, оно относилось к помощнику Бога Небесного, мудрецу и пророку, писарю и служителю... Вот почему Иерусалим, вернее, Йерушалайим!
Слово скрывало очень глубокий смысл — целый мир, он отражен, например, в хакасском народном эпосе.
И если бы этим исчерпывались вопросы... Соломон, как известно, построил храм, используя червя, поедающего скалы, которого принес ему гриф из Эдемского сада... Но в преданиях хакасов есть змей, питающийся белым строительным камнем... А еще есть легенда о змеином царе, обладателе волшебного камня «арбыс». Лизнув камень, узнаешь язык зверей и птиц... Но эти сюжеты и вошли в Премудрости Соломона. Зная, где размещался Эдем, совсем иначе понимаешь текст. И не только текст!
Обращает внимание родословная Соломона. Его отец Давид имел необычную для еврея внешность, в Талмуде говорится, он был рыжий, а в книге «Зогар» — глаза Давида «цвета радуги». Из Книги Исайи узнаем, местность, где жил Давид, звалась Ариил [Ис 29 1]. Естественно, комментаторы Библии отождествляют ее с Иерусалимом, но это же грубая и неприличная натяжка. При царе Давиде «Ариил» переводили как «страна благородных», или «страна ариев». От тюркского «арыг ил». И относили к Алтаю, на что указывает титул Давида — «царь»... Нет. Бога действительно не обманешь, даже облачившись в церковные одеяния, титул «царь» отличал только правителей алтайской династии.
И, наконец, философия Книги. У ее автора чисто тюркское воззрение на Бога Небесного, от Которого он получил душу. И, «будучи добрым, я вошел в тело чистое» [Прем 8 19]. Здесь, равно как и в других отрывках текста, нельзя не заметить алтайское представление о вечности души, о ее перерождении. Это — учение, которым проникся буддизм, разумеется, было представлено оно и в «гностицизме». Царь Канишка в I веке проповедовал миру это учение. И мир принял его...
В алтайском эпосе та же философия изложена уже языком народа.
Конечно, христиане сами писали Книгу Премудростей Соломона, что-то переделали, прежде чем назвать ее своей, вернее «еврейской», то дело их совести. Однако у них был первоисточник, с которого списывали, отрицать его невозможно. Собственно, вся Библия подтверждает это. Например, Третья Книга Ездры — ее тоже нет на еврейском языке, и в ней те же неразгаданные тайны.
Комментаторы Библии полагают, что она написана не самим Ездрой, священником иудеев, а какими-то его последователями, и притом много, много позже.
Кто такой Ездра? Первый в мире книжник. Он вел иудейские дела у тюрков при персидском дворе, где в V веке до новой эры получил грамоту, давшую ему право подчинить евреев Закону Моисееву, «признанному Киром в качестве закона для иудеев». Ездра прочитал им Закон... Обстановка провозглашения Закона говорит о том, что то был закон, неизвестный народу [Неем 8 — 9]. Участие тюрков в его проведении означало, что Ахемениды предлагают закон для своих иудейских подданных... Царя Кира в то время уже не было в живых. Евреи, как известно, вернулись из плена в 538 году до новой эры, то есть в VI веке.

В Третьей Книге Ездры рассказывается, как и где обретали евреи священные книги по возвращении из плена [3 Езд 14]. Описанный сюжет почти повторяет тот, что приведен в индийских книгах, рассказывающих об обретении индийцами «Праджняпарамиты» [3 Езд 14 46 — 48].
В Третьей Книге скрыто и объяснение слова «фарисеи». Оно вовсе не греческого корня. Фарисеи — устные толкователи Торы, «ученики мудрости», не относящиеся к духовенству. Вольные служители Закона. Они, как и книжники, получали знания при персидском дворе, в Персии, отсюда — «фарисеи» (фарс ~ фарис), то есть «понимающие фарси».
Остается добавить, Ездра одним из первых узнал о тюркской культуре и религии. С его именем связывали появление «арамейской» письменности, которая была трансформацией (вариантом) алтайского письма... И первых иудейских книг. Но это уже следует из текста христианской Библии. Здесь уместно предположить другое — в иврите, идише и ладино (диалектах еврейского языка) должно быть изрядное количество древнетюркских слов и фраз. По крайней мере, «Тора» по-тюркски — «Закон». «Талмуд» — «Изреченная, то есть устная мудрость» (от «тыл»). Моисей и Майдар одно и то же лицо? Судя по их делам, да.
А если так, то еще одна страница еврейской истории обретает смысл. Становится понятным, почему после избиения и изгнания из Израиля евреи нашли убежище от христиан среди тюрков — своих единоверцев, братьев по духу. В Испании, Германии, Хазарии. Там они стали свободными гражданами.

...Выходит, духовные сокровища Алтая не затерялись и в Европе? Это похоже на правду, ведь католичество находило поддержку в первую очередь у европейских тюрков, среди них расширяло свою географию, люди видели алтайские корни. Душой ощущали их. Будь новая вера пропитана иудейской, эллинской, египетской или иной идеологией, в чем пытаются убедить богословы, нашла бы она отзвук в тюркских душах? Никогда. Потому что народные традиции не меняются со сменой места жительства.
В том крылся величайший парадокс, который венчал эпоху Великого переселения народов: у папы не было иного шанса на будущее, кроме как завоевания тюркских душ духом самих тюрков. Поэтому и обратился он к духовным сокровищам Алтая. Иное не подходило!
С другой стороны, желание мира с соседями толкало «новых» европейцев к папе, к католичеству. То был их путь в будущее. Для сплочения княжеств (бывших поместий джентльменов) требовалась единая власть. Тюркам Запада нужен был папа римский не меньше, чем они ему. Они сами создавали папу, по алтайским лекалам, сами отдавали ему свои духовные сокровища. А он обдуманной политикой утверждался в том почетном качестве, которое отводилось ему.
Разумеется, речь не шла о конкретном человеке, имелся в виду папа как политическое лицо, гарант власти и спокойствия в регионе. Не император и не царь. Ради благополучия Запада старалась паства, отдавая папе себя... То апофеоз Великого переселения народов в Европе.
Став католиками, «новые» европейцы отдалялись от Алтая, отчаянно враждовали со степными своими братьями, потому что защищали уже интересы новых стран, а не старого тюркского мира. Чужие интересы, ставшие своими. Это и есть сокровенная история... Так, незаметно и даже естественно, в Европе начала складываться новая политика — свои против своих. В ней суть Запада, его неоднородность. И вместе с тем цельность.
Конечно, далеко не все потомки пришельцев с Алтая соглашались питаться лягушками и устрицами, иным конина с бараниной доставляли прежнее удовольствие. Эти люди видели: новая Европа уводит народ от корней, от родников веры, от предков, наконец. Им было трудно смириться с той несправедливостью, когда тюркское называли христианским.
Но что они могли предложить взамен? Уйти на Алтай?.. Нет. Только протест.
Усиливая христианство, папа ослаблял веру в Бога. Иначе поступить политик не мог. Борьба Западной и Восточной церквей, продолжавшаяся тогда, подталкивала его. Шел необратимый процесс, который сродни падению в пропасть. Папа и патриарх в яростном споре, кто святее, кто касается колпаком Неба, под сводами храмов создавали институт власти, не увязывая его с делами духовными. Подвластных чиновников, бюрократию в черных сутанах назвали гласом Церкви, символом духа.
И противники христианства, естественно, протестовали.
На серьезные проблемы в раннем католичестве указывает появление независимых Галльской и Тулузской церквей. Как появились они? Какую веру несли людям?.. В западном обществе с приходом тюрков жили раскаяние, печаль и горе. Раскол в Римской церкви не возник сам собой, он был следствием тех человеческих страстей, которыми переполнилась Западная Европа.
Средневековая Церковь напоминала кормящую мать, которая жадна на еду: все хотелось попробовать ей. Католичество, тюркское по духу, становилось европейским (языческим!) по делам, когда начало продавать должности епископов и даже папы. Когда за деньги отпускало грехи... Столкновение двух мировоззрений, восточного и западного, в разноязыком обществе Запада было неизбежно, оно проявлялось всюду, было причиной недовольства.
Причиной, свидетельствовавшей об отходе от веры, от служения Богу Небесному. Церковь превращалась в самый богатый субъект государства, она купалась в золоте, а измученный произволом властей народ нищенствовал.

Не тогда ли христиане и стали менять заповеди Божьи? Например, к трем тюркским заповедям, посвященным Богу, добавили четвертую — про субботу. Заповедь «блаженны нищие по духу» (то есть по велению своего духа, по убеждению способные на лишения ради службы Господу) заменили в Библии на абсолютно бессмысленное утверждение «блаженны нищие духом»? Эту несуразицу заметили и в комментарии к Библии, мол, заповедь относится «к людям, сознающим скудость своей духовной жизни, смиренным, презираемым миром, отказавшимся от погони за земными благами»... Но это же совсем иной смысл, далекий от оригинала.

Забыв, что его богатство — бедность, папа из защитника народа медленно превращался в пожирателя жизни. Институт религии начал отяжелять себя земными благами. Начавшиеся подлоги, обман были плодами сытой мысли духовенства... Конечно, на Западе уже жили не те кипчаки, которых привел Аттила, их арийский дух в тесноте городов сник, потускнел, но что-то же оставалось. Кровь предков не давала уснуть совести.
Чувство веры у иных людей было очень обостренно. Именно веры! Ибо религию, то есть совокупность обрядов, человек может менять хоть пять раз в день, а с верой он рождается и умирает, ее, как родителей, сменить нельзя. В отличие от византийцев, католики принимали Библию с оговорками. Потому что, по мнению некоторых из них, библейский бог был «злым началом, вводящим людей в заблуждение», он — иной, чем всецело духовный (их слова!) Бог Небесный.
Поразительно, в тех суждениях звучала правда, ее христианские епископы назвали ересью, а вот привести аргументы в доказательство своих слов они не могли, чем лишний раз показали силу еретиков.
Верно, в христианской Библии персонажи получились не «всецело духовные». Не алтайские. Христос пришел из греческих мифов, о чем первыми заявили богомилы, которых раздражали вольные сочинения Греческой церкви. Представление о Боге и о Христе у них было свое, строгое.
Кто такие богомилы? Не вполне ясно, достоверной литературы о них нет. Лишь известно, что они «исповедники дуалистического вероучения». Проще говоря, тюркского мировоззрения, но по вере они все-таки христиане. Именно христиане. Люди Запада, с его идеологией. Уже не «варвары». Их взгляды на Христа были проникнуты алтайскими представлениями, теми, которые еще не умерли в душах. Они, как и их предки, верили, что Бог Небесный послал к ним не бога, а Своего сына спасти людей.

В богомильстве было много течений. По одной из их теорий смешение добра и зла произошло до появления видимого мира, потому что существовали Бог добрый, творец невидимого мира и злой дух, создатель мира чувственного. Все это очень напоминало древнеалтайские представления об Ульгене (главе светлых небесных духов) и Эрлике (владыке царства мертвых и демиурге), равно как и создание первого человека, и наделение его душой, и грехопадение, и змея, и потоп — они тоже из алтайской мифологии. Даже низвержение Эрлика и слуг его с неба на землю, оттуда в преисподнюю.
А предание о Спасителе — посланнике Неба жило, оказывается, со времен ариев. Оно гласило, когда земля погрязнет в грехе и забудет Бога, Он пошлет своего посланника... Каждому народу будет послан свой пророк. О том в XIX веке подробно рассказал протоиерей В. В. Вербицкий, который 37 лет вел миссионерскую деятельность на Алтае. Об этом же поведал и другой миссионер, С. Ландышев, потрясенный сходством алтайских и христианских мифов.
Богомилы считали, что Иисус (Сын-Слово) телесный человек, хотя все связанное с телесностью было в нем кажущимся, не реально существующим. Даже его смерть... Об этом же и в алтайских преданиях. Посылая Спасителя на землю, Бог Небесный говорит ему: «Пусть Эрлик убьет тебя, тебе не будет больно и страшно: Я приду, и ты возвратишься назад». В мировоззрении тюрков жило представление о конце света и о Божием суде. Посланник Божий своей проповедью отвратит людей от греха и склонит к почитанию Бога... А потом сойдет с Неба Бог, по его воле воскреснут мертвые, в пламени истребятся грешная земля, сам Эрлик и грешники, а под ней останется чистая, как белая глина, земля. Из нее Бог Небесный создаст новую землю. И верные Богу останутся с ним и будут в Его жилищах... Сюжет поразительно похож на христианский. С той лишь разницей, что своего героя тюрки называли Майдар. Не Христос. И жил он в арийскую пору, когда евреи познавали свою Тору.
О сходстве Майдара и Моисея мы здесь не говорим, это другая тема.

Их религиозное общество оформилось к Х веку на Балканах. По крайней мере, там были написаны дошедшие до нас книги богомилов. Но это вовсе не говорит о географии вероучения и его истории, потому что общины богомилов и раньше (V век) встречались в Европе, на Ближнем Востоке, под именем ариан. Они объединяли разочаровавшихся в христианской Церкви людей. Тех, чьи души тянулись к «белой вере», но на христианской (то есть европейской!) основе.
Те люди не воспринимали христианство из-за его не «всецело духовного вида». Но и не отвергали его! Их протест вспыхнул в V веке, когда иерусалимский пресвитер, грек Исихий назвал Бога Небесного «Богоотцом». То была вопиющая вольность, не имевшая аналогов.
Вроде бы не важное на первый взгляд уточнение, и отцы Церкви внесли в канон (точнее, в богослужебные песнопения) новые слова: «Богоотец убо Давид». Потому что, по легенде, мол, от царя Давида, «от его племени по плоти происходил Иисус Христос». Слова о Богоотце требовалось произносить всем христианам после каждой литургии. Трижды в день... Удачнее способа унизить веру тюрков, пожалуй, не было: в их понимании Вечное Синее Небо, пославшее Спасителя, и земной царь Давид просто не сопоставимы. Как гора и пылинка.
Католики дружно протестовали, не принимали начинания, которыми наполняли христианство. Но в пылу противоборства они отказывались от старых традиций, которые взяла Церковь. Вот почему богомилы не признавали спасительной силы ни за иконами, ни за крестом, ни за крещением водой. Они отрицали церковные таинства, а заодно и саму господствующую Церковь... То была протока, которая отделилась от реки вероучения и потекла в небытие, увлекая в своих водах тысячи людей.
Самостоятельной рекой она не стала, хотя богомилы молились на природе, как древние тюрки, избегали храмов, называя их «дворцами сатаны», говорили слова, в которых отражалось сияние алтайских вершин. Но... в их словах не было прежнего духа, Бога Небесного заслонял Христос. Слишком многое забылось, слишком важные уступки новой жизни сделали они. Поэтому даже правильные слова у богомилов не имели силы и оставались словами. Как и их поведение в обществе, которое они поделили на своих и чужих — посвященных и непосвященных.
Маскарад, где вместо масок мелькали слова, хотя вера их была искренней и чистой. И это отрицать невозможно, они действительно искали правду. Искали, как могли. С завязанными глазами и заткнутыми ушами.

Потеснить христианство богомильской Церкви, конечно, не удалось, ей не хватало знаний, мудрости, времени. На пустом месте новую религию создать нельзя, нужны века и поколения философов. Разумеется, этот вывод относится ко всем христианам, которые в IV веке обрели новое вероучение, философскую систему... А так — вдруг! — не бывает.
На Западе за чистоту веры в Бога выступали предки французов, итальянцев, немцев, испанцев, швейцарцев, их тогда называли «хазарами» (Gazari), «булгарами» (Bulgari), но они тоже были словами-масками на маскараде жизни. Ничем другим. Они не имели своей философии, а значит — лица. Представляли ветвь христианства, не религию... Впрочем, возможно, эта оценка далека от истины, в ней лишь видимая величина айсберга, ведь эти люди хранили свою философию в тайне, скрывали ее. И поэтому казалось, что их учение это ветвь христианства.
Их объединял протест и имя — еретики (богомилы, катары, альбигойцы...). Потому что иначе, как «ересь», христианские епископы их учение не называли. Это слово и вошло в историю на века, хотя, что стояло за ним, мало кто знал.
А за «масками» скрывались алтайские имена и традиции. Показательно в том смысле прозвище катар, например. Принято считать, оно восходит к греческому «катар» (чистый), а «хазар» — испорченное произношение этого слова. Однако так ли это? Известно же, катары лишь повторили «варварское» утверждение о том, что Церковь «свернула с праведного пути... на следующий день после Миланского эдикта (313)», когда стала государственным учреждением. Это целый том ненаписанной истории.
Не признав «греческую веру», могли ли они взять греческое имя? Да никогда. Тем более известно другое: катары говорили на собственном языке, который на Западе окутан завесами тайн и назван мифическим языком «ок»...
В стремлении обособиться от Церкви, погрязшей в грехе, «еретики» проявляли редкую твердость. «Одной из главных забот катарской церкви при воспитании своих священников было укрепление их стойкости в вере, — пишет Ж. Мадоль, французский исследователь религии. — Почти все они предпочитали отречению жестокую смерть»... Не правда ли, с учетом этих слов уже иначе воспринимается и прозвище катары-хазары.

Оно состоит из двух древнетюркских слов: кат- (стань твердым) и ары- (очищайся [от грехов]). В нем содержался призыв к «варварам», формально принявшим католичество, в глубине души оставаться тюрками, хранящими «белую веру» в Бога Небесного.

Причина разноречивой оценки «еретиков» была, конечно, не в епископах, скорее в поступках самих протестующих. Французские катары, например, молились не на Алтай, а на Иран, взяв в основу своей Церкви учение Мани, его философию, с помощью которой пытались примирить христианство с идеей Единобожия.
В чистом виде манихейство для Европы не годилось, и они видели это, но не хотели быть «варварами», последователями их веры.
Почему катары отвернулись от веры своих алтайских предков? По политическим причинам. Манихейство же устраивало их тем, что включало в пантеон Христа, но не того, который был у христиан, а «настоящего».

В своих взглядах на Христа они во многом сохранили алтайские традиции, считая, что посланник не искупил своей жертвой всех человеческих грехов, а «только изложил учение о спасении». Тем не менее катары, как и богомилы, несмотря на яростную борьбу с Церковью, многое усвоили из христианства и не отвергали Евангелия. Их взгляды представляли причудливую смесь вероучений.
Христос для катаров не был «ни сыном Божьим, вторым лицом Троицы, ни настоящим человеком, — пишет далее Ж. Мадоль. — Это ангел, небесный посланец, пришедший указать людям путь к спасению. Его страсти не настоящие, а мнимые». И с удивлением отмечает, что катары, отвергая ветхозаветного Бога, «испытывали великое уважение к пророкам, которые в определенных местах явно говорят не о мстительном и ревнивом Боге Израиля, а о Боге Благом, всецело духовном».
Не подозревая, этот исследователь отметил то, что стараются не замечать сегодня историки. В Ветхом Завете присутствуют священные тексты явно не иудейского происхождения. Их и выделяли катары, обладатели тайного знания, в которое были посвящены только избранные, «совершенные». Не случайно книги катаров, в которых излагалось учение, в большинстве своем «ныне утрачены». Как и не случайна глубокая убежденность катаров в том, что «католическая церковь сумела исказить самые ясные и очевидные понятия истинного вероучения о Боге Небесном».

Даже здесь европейские тюрки оставались европейцами, они искали себя между Алтаем и Атлантикой. Достаточно сказать, что духовным центром катарам служил замок Монсегюр — старинное поместье. Или то, что в тюркских провинциях Италии, Франции, Испании были «катарские» церкви, объединявшие сотни и тысячи прихожан.
Здесь осмысливали духовную культуру, завладевшую Европой — католичество, и резко критиковали ее. Шел трудный поиск идей, не всегда удавался он.
Отсюда, с Запада, уходили паломники на Алтай, контакт с «варварским» миром был, это очевидно, о нем известно по документам эпохи. В частности, по географическим картам (речь вновь идет о Каталонской карте), где указаны монастыри Алтая и выделен один, близ Иссык-Куля, там«пребывает тело святого Матфея, апостола и евангелиста».
Как оно оказалось там? И почему?
Поражает не это, а то, что даже на очаг своих предков европейские тюрки смотрели теперь через замутненные очки христианства. Выходит, что они уже не были «варварами» — людьми Единобожия, вера постепенно оставляла их?
...Церковь уничтожала, убивала «еретиков» доступными ей способами. Виселицей, топором, словом. Например, им позволялось жить среди деревенской идиллии, где память гаснет и кажется, что скоро жизнь изменится к лучшему. Сама. Они брали себе крыльями надежду и страх, но взлететь не могли. Ведь против них стояла не Церковь, не их идейный противник, а государственная машина, которую создал папа римский. Ту машину приводило в движение самое молчаливое в мире войско — монахи, которые брали на себя тяготы идеологической войны. Против этой бессловесной армады «еретики» с их «белой» Церковью были и беспомощны, и бескрылы.
Проповедуя чистую веру, протестующие христиане не шли к Богу дорогой, лежащей через Алтай. Искали обходные пути и не находили, потому что других путей нет. Бог один, и в этом смысл Единобожия. К Нему нельзя ничего добавлять. И убавлять.
Те же альбигойцы во Франции, Италии, Германии открыто ратовали за возврат к «белой вере» в Бога Небесного, они называли христианство «дьявольской силой», отрицали его. В XII веке создали свою Церковь, и что? Государство разрешило им вести уединенную жизнь в сельских общинах, там они проповедовали, там их называли «добрыми людьми». И все. Кроме нравственного примера (что само по себе ценно), ничего иного они обществу дать не могли. И не дали.

В течение XI — XII веков «ересь» получает широкое распространение: в 1010 году катары появляются в Ажане, в 1022 году — в Орлеане, примерно в 1030 году — в Ломбардии. Оттуда «ересь» переходит в Германию; в 1126 году она встречается в Трирском округе, в 1146 году — в Кельне. Но основной ее «территорией» был юг Франции — Лангедок. В конце XII века главным оплотом катаров в Южной Франции становится Альби, отсюда еще одно их название — «альбигойцы».

Поразительно, и здесь алтайские традиции гирями висели на ногах «еретиков». На Алтае же не боролись за веру, там с Богом рождались и умирали. Авторитет духовенства был незыблем, утверждался личным примером. Но такой «безмятежный» стиль жизни не годился Европе, где религия стала политическим средством, а Церковь ее инструментом.
Когда нет нравственного совершенства у священнослужителей, искать правду среди них нельзя, любой, самый громкий, протест превратится в молчание. Даже массовых самосожжений, к которым прибегали «еретики», было мало, чтобы их заметил папа и изменился... Счастье победы приходит к человеку, когда дела прославляют его имя. А дел-то и не было! Их не дозволяли «еретикам». Они жили как бы сами в себе. Дальше сельских общин «ересь» не двигалась.
Папа, сделав ставку на «тюркскую карту», руководил западным миром. Друзей у папы всегда было больше, чем противников. Церковь, владея душами народов, оставляла оппонентам ровно столько свободы, сколько считала нужным. До поры (то есть до XIII века, еще до прихода в Европу Батыя) терпеливо смотрела и на «еретиков», давая им самим иссохнуть.
Папа же непрерывно работал. Даже утопая в роскоши своих дворцов, работал.
Понимая, идеями простой люд не завоюешь, он «христианизировал» тюркские праздники, чтобы подчинить себе и шумные народные гулянья. Например, праздник день Богоявленья (Корачун) — 25 декабря, объявил Рождеством Христа. Объявил не сразу, а через века после «рождения» младенца. Прежде тот день отмечали 6 января, что до сих пор хранят календари восточных Церквей, там по-прежнему день рождения Христа приходится на 6-е число.

«Корачун» (от тюркского кора-) означает «пусть убывает»; восклицание относилось к тьме и сопровождало праздник, с которого начинался солнцеворот. Или день Богоявления. Тогда исполнялись самые сокровенные желания. Отсюда и другой обычай, сопровождавший праздник, — коляды. Слово (кол-ад) переводится как «вымаливай предзнаменование» или приземлено (кол-ата) «вымаливай подарки». Это был целый ритуал, который сопровождался наряженной елкой, хороводами, подарками, обильной едой...
Трулльский церковный собор 691 года (своим 62-м правилом) запретил христианам связывать 25 декабря с Богом Отцом и повелел принять «участие» в нем сына. С тех пор началось вытеснение и забвение древнего праздника, который отмечали на Алтае с незапамятных времен.

Увы, «еретики» отдавали один козырь за другим. Каждый их проигрыш усиливал католичество. Будто нарочно.

...В V и даже в Х веке едва ли не все католики знали тюркский язык, на нем же в христианской Церкви читали молитвы. Это был родной язык для многих в Центральной и Западной Европе, но его называли «народная латынь» или вульгата. То была смесь тюркских и нетюркских слов.

Как и в Византии, где приход тюрков дал «греко-варварский» язык, в Римской империи появилась вульгата, или «народная латынь». Название от тюркского булга- (перемешивать) — яркий пример изменений в жизни средневековой Италии. Язык отразил суть наречия, на котором стала говорить Италия, бывшая Римская империя. Отсюда и второй перевод названия — «народная». Вот почему в народной латыни были «резко нарушены нормы классической грамматики», как отмечают сегодняшние филологи.
В свете этого становится понятным, почему на вульгате написано много документов средневековой Италии. Например, в аббатстве Монте-Кассино, где в начале VI века Бенедикт Нурсийский основал свой монастырь по тюркскому образцу. Там в VIII веке был центр «латино-варварского просвещения». И разумеется, как это бывало в истории тюрков, они сами выработали новый, искусственный, язык, которым пользовались «для записи своих хроник и для богослужения». Хотя их родной язык, по свидетельству Павла Диакона, в начале IX века «был живым языком».
«Народная латынь» продолжала ряд, который складывался от санскрита в Индии, от пехлеви в Иране, наконец, от «греко-варварского» языка в Византии.

Тогда, в Средние века, слово «латынь» передавало один-единственный смысл — речь, язык католиков. Это и вводит сейчас в заблуждение. Классическая, или «римская» латынь совсем иная, там, наоборот, в основе лежит язык аборигенов провинции Лацио, к которому добавлены тюркские слова... Здесь своя долгая история, в которой «еретики» тоже уступили позиции.
На юге Франции тюркский язык назвали «народной латынью» или языком Прованса, он был широко в ходу. Но называть его алтайским неправильно, то был уже европейский диалект тюркского языка, вернее, один из диалектов. Интересны в этой связи наблюдения знаменитого Мишеля Монтеня, потомственного гасконца.
Он жил в XVI веке, родной язык изучал в деревне, куда его, ребенка, отправил отец. Монтень прославился философскими работами, в которых воспел человека и величие исторического факта. Его книгу «Опыты» Церковь приняла в штыки. И было за что. Вот цитата (речь идет о «народной латыни»): «Латинский язык для меня родной; я понимаю его лучше, чем французский, но вот уже сорок лет совершенно не пользуюсь им как языком разговорным и совсем не пишу на нем; и все же при сильных и внезапных душевных движениях, которые мне довелось пережить раза два-три за мою жизнь, особенно в тот раз, когда я увидел, что мой отец, перед тем совершенно здоровый, валится на меня, теряя сознание, первые вырвавшиеся из глубин памяти и произнесенные мною слова были латинскими. Природа сама собой пробивается наружу и выражает себя, вопреки долгой привычке». Фраза очень глубокомысленна.
Из нее видно, как тяжело иные французы становились французами, как тяжело они забывали родной язык... Европейские тюрки напоминали львов, которые смирились с неволей, но стоило им почувствовать запах родины, как открывались глубины памяти... И вырывалась «народная латынь». Как лава из жерла вдруг проснувшегося вулкана.
Наверняка и язык был причиной разлада в среде католиков. Иначе чем объяснить, что во французском языке написание слов и их произношение абсолютно разное? Почему в транскрипции угадываются тюркские слова и фразы? Почему древнефранцузский язык непонятен современным французам? Он им совершенно чужой...
Само так случилось бы?
Церковь с VIII века начала переход на «римскую» латынь, чтобы обойти еретиков, — никто не смог бы тогда читать их книги, написанные по-тюркски, а значит, сомневаться в истинности христианских книг. Папе многое удалось, отход от народной латыни — итог скрытой политики Церкви. Поэтому-то на исходе Средних веков тюркский язык на Западе перестали замечать. Но он был. Язык, который французы знают теперь как диалект «ок».
О том таинственном диалекте написаны статьи и книги, но ни в одной не сказано, откуда он появился и куда исчез. Цензура! Церковная цензура, веками редактировавшая христианскую науку, даже разделы, не имевшие отношения к Церкви. В результате слово «тюрк» исчезло из обихода... Однако и его «запах остался».
Диалект «ок» — признанный язык трубадуров (поэтов-певцов), на нем состязались острословы Испании, Франции, Северной Италии. Традиции диалекта «ок» древние, на нем написаны первые в Европе поэтические труды, которые сохранились, их признала наука. С диалекта «ок» начались прованское, ломбардское, венецианское, генуэзское, каталонское и другие наречия Запада.
Казалось бы, диалект, состязания поэтов, что они расскажут? Многое.
В Римской империи рифмованной поэзии не было, это факт. Алтай же проводил турниры поэтов-певцов, ашугов (по-тюркски «влюбленные»), всегда. Лирика трубадуров очень напоминает лирику ашугов. Пригвоздить противника словом, словно стрелой, на лету сразить подброшенную рифму и приручить ее могли лишь избранные.
«Ок» на тюркском языке означало «стрела». Слово очень точное для искрометной и разящей поэзии трубадура.

Кроме поэтической метафоры, существует и прямой перевод слова «ок». В странах, где говорили на «диалектах старопровансальского языка» (родственный ему «старокаталонский»), «да» произносили как «ок», в отличие от Северной Франции, где оно звучало как «ойль». Отсюда Окситания (Лангедок) — страна языка «ок» и Северная Франция — страна языка «ойль».
Поразительно, но в древнетюркском языке выражение «ок» тоже носило утвердительный характер. А чуваши, язык которых сохранил много архаизмов, еще в прошлом веке отвечали на вопрос так же, как в Провансе: «Ок». Это не совсем «да», скорее, «неужели», «неужто». В коротком словечке, как в капле воды, отражался характер народа, который во всем искал собственное лицо.
Кстати, старинное название Южной Франции Окситания, которое считают «старопровансальским», на самом деле чисто тюркское: ок-ситан ~ ок-стан — «страна [языка] «ок». После этого стоит ли удивляться, что в современных тюркских языках сохранилась и другая древняя форма утвердительного ответа «йа[х]» (хорошо, ладно, да), которая очень близка германскому «йа».

И сам «трубадур» хорошо выводится от тюркского корня, хотя его начинают ныне от французского «trobar» (tro-bar — слагать стихи). Прекрасно. Но как оно попало во французский язык и во Францию? Не иначе как вместе с поэзией трубадуров.
В Древнетюркском словаре есть выражение «tori-bar», значит, не просто «творить», «слагать стихи», а делать это на ходу, непринужденно, например странствуя или бродя. Ну, когда душа поет и сил нет молчать. «Бродячий певец», «бродячий поэт» — вот перевод слова, которое в Южной Франции появилось вместе с ашугами. В тюркских поселениях только и слышалась та мелодия души, рвущейся наружу.
В искусстве «Trobar» было много стилей, один из них в Европе назвали Trobar clus, «закрытая поэзия». То — высшее искусство, утонченная поэзия, предназначенная самым изысканным ценителям слова. Лучшим ее мастером был Арнаут Даниэль из Риберака, его имя гремело с 1180 по 1210 год. Поэт, как истинный тюрк, поражал слушателей редкими и трудными рифмами, его поэмы были хитроумными загадками, в них каждый находил свой ответ.

Двойственность смысла вообще характерна для трубадуров. Не случайно исследователи этой поэзии заметили, что «их любовные стихи... выражают совершенно не то, что, как нам кажется, в них сказано». Не наблюдение — правда. Иные тюркские стихи невозможно перевести на другой язык. Там едва ли не в каждой строчке непереводимая игра слов и звуков. Во всяком случае, за «целиком мирскими помыслами» знаменитой «веселой учености (gai saber) скрывались какие-то иные, очень глубокие образы и символы». О том же свидетельствует древнетюркское выражение «печальное пророчество», «печальная история» — qajgu sab, которое созвучно «старопровансальскому» gai saber. Отсюда и Рыцарь Печального Образа!
Это в духе тюрков, которые даже на похоронах правителей за «дикими» плясками и песнями скрывали свои печаль и горе.

Великий Данте, испытывая уважение к этому поэтическому гению, в «Божественной комедии» в двадцать шестую песню «Чистилища» вложил восемь стихов на диалекте «ок». Петрарка тоже уделил Арнауту место в своих «Триумфах». Чем не исторические документы?.. «Арнаут» по-тюркски означает «стражник», «охранник». Поныне это имя не забыто народом, но о поэте, конечно, люди уже не знают. Отучили. А в Европе имя стало звучать как Арнольд.
Слово «trobar» не французское, оно было в «греко-варварском» языке. Но там, а потом и у русских зазвучало как «тропарь» — молитвенные стихи. Их читал проповедник, аккомпанируя на музыкальном инструменте.
В Германии (в Священной Римской империи) странствующих поэтов и музыкантов называли «миннезингеры» (от древнетюркского минги — «веселье», «радость», джангир — «звучи», «звени»). И они устраивали в точности такие поэтические турниры, как ашуги Дешт-и-Кипчака, Средней Азии, Закавказья или трубадуры Южной Франции, Италии, Испании. То знаки одной культуры, ягоды одной грозди.
Естественно, миннезингеры, жители севера, предпочитали иные мелодии, чем ашуги или трубадуры, но выступления и тех, и тех сопровождали жонглеры и просто бродячие музыканты (акыны) — тоже традиция Алтая. Здесь все очевидно. Просто об этом давно не вспоминали. И не сравнивали. А историки XIX века, рассматривая тот культурный феномен, писали: «Музыка, которую мы теперь знаем, с ее бесконечной негой, с ее удивительной гибкостью, с ее многочисленными средствами выразительности и колорита, эта музыка — варварского происхождения». Только мало кто по-настоящему понял их правдивые слова.
Конечно «варварского»...
Нет, Историю современной Европы все-таки лучше читать, как и книгу — с начала, с поместий джентльменов, которые появились на незаселенной земле Римской империи в IV веке. Римские власти неспроста в V веке объявили Тулузу «варварским» королевством. Здесь и через пять, и через десять веков жил дух Алтая, дух свободы, он пришел сюда на знаменах Аттилы; ашуги, названные трубадурами, воспевали его.
Французы тюркского происхождения свободу почитали. Всмотритесь в портрет Карла Великого, основателя Франции, — это же лицо тюрка. При жизни он носил тюркское имя Чарла-маг (Charlemagne), что означает «зови славу». А Карла Смелого, мятежного герцога Бургундии, звали Темир. Рыцаря Ланселота — Телеги... Чьи это имена? В конце концов, есть же наука ономастика! Наука об именах.
Не принимая христианство, богомилы, катары, альбигойцы читали «Отче наш...». Но против них стояли тюрки, с тем же самым упрямством. Одетые в одежды католических епископов и монахов, они тоже читали тюркскую молитву «Отче наш...». Так и жили.
Церковь, овладевая культурой Алтая, делала ее безликой, придворной, европейской и очень красивой, как менестрели и рыцари.

Литература

(основные источники)
Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. М., 1996.
Аджи М. Европа, тюрки, Великая Степь. М., 1998.
[Алеппский Павел] Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским. Вып. 3. М., 1898.
Ашмарин Н. И. Словарь чувашского языка. Т. 1—2. Чебоксары, 1994.
Бартольд В. В. Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии // Сочинения. Т. V. М., 1965.
[Бартольд В. В.] Книга моего деда Коркута: Огузский героический эпос. Баку, 1999.
Бартольд В. В. Мусульманский мир // Сочинения. Т. VI. М., 1966.
Бедуэлл Г. История Церкви. М., 1996.
Беликов Д. Христианство у готов. Вып. 1. Казань, 1887.
Беляев Л. А. Христианские древности. СПб., 2000.
Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М., 1975.
Бернард де Вентадорн. Песни. М., 1979.
Библия. Брюссель, 1983.
[Бузанд]. История Армении Фавстоса Бузанда. Ереван, 1953.
Бутанаев В. Я. Хакасско-русский историко-этнографический словарь. Абакан, 1999.
Вайнштейн О. Л. Западноевропейская средневековая историография. М.; Л., 1964.
Вебер Э. Руническое искусство. СПб., 2002.
Вербицкий В. И. Алтайские инородцы. М., 1893. Репринт. Горно-Алтайск, 1993.
Виолле-ле-Дюк Э. Э. Жизнь и развлечения в средние века. СПб., 1999.
Виппер Р. Ю. Возникновение христианской литературы. М.; Л., 1946.
Герасимов М. М. Восстановление лица по черепу. М., 1955.
Геюшев Р. Б. Христианство в Кавказской Албании: По данным археологии и письменных источников. Баку, 1984.
Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи. Ч. I —VII. СПб., 1997 — 2000.
Голенищев-Кутузов И. Н. Средневековая латинская литература Италии. Сретенск, 2000.
Готье Ю. В. Железный век в Восточной Европе. М.; Л., 1930.
Грант М. Крушение Римской империи. М., 1998.
Грант М. Римские императоры. М., 1998.
Григорий, епископ Турский. История франков. М., 1987.
[Григорович-Барский В. Г.] Пешеходца Василия Григоровича-Барского-Плаки-Албова, уроженца киевского... Путешествие к святым местам... СПб., 1778.
Грязневич П. А. Развитие исторического сознания арабов (VI — VIII вв.) // Очерки истории арабской культуры V — XV вв. М., 1982.
Губер А. А., Колпинский Ю. Д. Искусство Западной и Центральной Европы в эпоху переселения народов и образования «варварских» королевств // Всеобщая история искусств. Т. II. Кн. 1. М., 1960.
Гуревич А. Я. «Эдда» и сага. М., 1979.
Гюйонварх К.-Ж., Леру Ф. Кельтская цивилизация. СПб.; М., 2001.
Данте Алигьери. Божественная комедия. М., 1986.
Даркевич В. П. Произведения западного художественного ремесла в Восточной Европе. (X — XIV вв.). М., 1966.
Даркевич В. П. Художественный металл Востока (VIII — XIII вв.). М., 1976.
Дашков С. Б. Императоры Византии. М., 1997.
Джонс А. Х. М. Гибель античного мира. Ростов н/Д., 1997.
Дирингер Д. Алфавит. М., 1963.
Добльхофер Э. Знаки и чудеса: Рассказы о том, как были дешифрованы забытые письмена и языки. М., 1953.
Древнетюркский словарь. Л., 1969.
[Евсевий]. Церковная история Евсевия Памфила. Т. I. СПб., 1858.
Жирмунский В. М. История немецкого языка. М., 1965.
Жирмунский В. Народный героический эпос: Сравнительно-исторические очерки. М.; Л., 1962.
Жирмунский В. Сказание об Алпамыше и богатырская сказка. М., 1960.
Задворный В. История римских пап. Т. I — II. М., 1995.
Заднепровский Ю. А. Об этнической принадлежности памятников кочевников Семиречья усуньского периода II в. до н. э. — V в. н. э. // Страны и народы Востока. Вып. Х. М., 1971.
Засецкая И. П. Культура кочевников южнорусских степей в гуннскую эпоху (конец IV — V вв.). СПб., 1994.
Иностранцев К. Хунну и Гунны. Л., 1926.
Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica. СПб., 1995.
Исмагулов О. Этническая геногеография Казахстана. Алма-Ата, 1977.
История Китая. М., 1998.
[Каганкатваци]. История агван Мойсея Каганкатваци. СПб., 1861.
Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. Сретенск, 2000.
[Карпини] Иоанн де Плано Карпини. История Монгалов. СПб., 1911.
Кернс Э. Дорогами христианства: История Церкви. М., 1992.
Кин М. Рыцарство. М., 2000.
Климович Л. И. Книга о Коране, его происхождении и мифологии. М., 1988.
Книга правителя области Шан. М., 1993.
Ковальский Я. В. Папы и папство. М., 1991.
Коран / Пер. И. Ю. Крачковского. М., 1963.
Крывелев И. А. Библия: историко-критический анализ. М., 1985.
Крывелев И. А. История религий. Т. 1. М., 1975.
Культура Византии, IV — первая половина VII вв. М., 1984.
[Ландышев] Стефан Ландышев. Космология и феогония алтайцев язычников. Казань, 1886.
Лебедев А. П. Эпоха гонений на христиан. СПб., 1904.
Лебедев Д. 19-летний цикл Анатолия Лаодикийского: Из истории древних пасхальных циклов //Византийский временник. Т. XVIII. СПб., 1913.
Мадоль Ж.. Альбигойская драма и судьбы Франции. М., 2000.
[Марцелин] Аммиан Марцелин. История. Вып. 1 — 3. Киев, 1906 — 1908.
II Международный симпозиум по армянскому искусству. Ереван, 1978.
II Международный симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1978.
IV Международный симпозиум по грузинскому искусству. Тбилиси, 1983.
Мельникова Е. А. Меч и лира: Англосаксонское общество в истории и эпосе. М., 1987.
Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1996.
Мифологический словарь. М., 1991.
Монтень М. Опыты. Кн. I — III. М., 1979 — 1980.
Мурзаев Э. М. Тюркские географические названия. М., 1996.
Мюллер А. История ислама. Т. 1. СПб., 1895.
Народы мира: Историко-этнографический справочник. М., 1988.
Нейхардт А. А. Загадка «святого» креста. М., 1963.
Осокин Н. История альбигойцев и их времени. М., 2000.
Песнь о Роланде. М.; Л., 1964.
Полевой В. М. Искусство Византии // Всеобщая история искусств. Т. II. Кн. 1. М., 1960.
Полевой В. М. Искусство Греции: Древний мир. Средние века. Новое время. М., 1984.
[Поло] Марко Поло. Книга. М., 1955.
Поснов М. Э. История христианской Церкви: (До разделения церквей — 1054 г.) Брюссель, 1964. Репринт. Брюссель, 1988.
Приск. Римское посольство к Аттиле. СПб., 1842.
[Прокопий] Прокопий Кесарийский. Война с готами. М., 1996.
[Рубрук] Вильгельм де Рубрук. Путешествие в Восточные страны. СПб., 1911.
Свенцицкая И. С. Тайные писания первых христиан. М., 1980.
[Симокатта] Феофилакт Симокатта. История. М., 1996.
[Сирин] Ефрем Сирин. О днях празднования Рождества. Об основании первых церквей в Иерусалиме //Тексты и разыскания по армяно-грузинской филологии. СПб., 1900.
Смирнов С. Филологические замечания о языках новозаветных в сличении их с классическими при чтении Послания ап. Павла к Ефсеям. М., 1873.
Средневековые латинские новеллы XIII. Л., 1989.
Танзаган — отец алтайцев: Алтайские сказки. М., 1978.
[Таубе Э.] Сказки и предания алтайских тувинцев: Собраны Эрикой Таубе. М., 1994.
[Тацит] Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении германцев //Сочинения: В 2 т. Т. I. СПб., 1993.
Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: Извлечения из сочинений арабских. Т. I. СПб., 1884.
Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: Извлечения из сочинений персидских авторов. Т. II. М.; Л., 1959.
Томсен В. Дешифрованные орхонские и енисейские надписи / Пер. В. Радлова // Записки Восточного отделения Русского Археологического общества. Т. VIII. Вып. III — IV. 1894.
Тревер К. В. Очерки по истории и культуре Кавказской Албании (IV в. до н. э. — VII в. н. э.). М.; Л., 1959.
Тревер К. В. Очерки по истории культуры древней Армении (II в. до н. э. — IV в. н. э.). М.; Л., 1953.
Усейнов М. История архитектуры Азербайджана. М., 1963.
Успенский Ф. И. История Византийской империи VI — IX вв. М., 1999.
Успенский Ф. И. Церковно-политическая деятельность папы Григория I — Двоеслова. Казань, 1901.
Фишбейн М. Религиозные традиции иудаизма // Религиозные традиции мира. Т. 1. М., 1996.
Хакасский героический эпос: Ай-Хуучин // Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока. Т. 16. Новосибирск, 1997.
[Хоренаци] Мовсес Хоренаци. История Армении. Ереван, 1990.
Хосроев А. Л. Из истории раннего христианства в Египте: На материале коптской библиотеки из Наг Хаммади. М., 1997.
Хрестоматия латинских текстов средневековых авторов. М., 1956.
Христианство: Энциклопедический словарь. Т. 1 — 3. М., 1993 — 1995.
Чичуров И. С. Византийские исторические сочинения: «Хронография» Феофана, «Бревиарий» Никифора. М., 1980.
Чубинашвили Г. Н. Разыскания по армянской архитектуре. Тбилиси, 1967.
Шебутин А. Куфический Коран Санкт-Петербургской Публичной библиотеки // Записки Восточного отделения императорского Русского археологического общества. Вып. 1 — 4. Т. VI. СПб., 1892.
Штаерман Е. М. Кризис античной культуры. М., 1975.
Эпоха крестовых походов. СПб., 1999.
Якобсон А. Л. Закономерности в развитии средневековой архитектуры. Л., 1985.

Часть III
Под знаком креста и полумесяца

Арианская Европа
      ...Иные потомки кипчаков против католичества протестовали иначе — они родами и семьями уходили на север, подальше от Римской церкви, за Рейн. Дух свободы там жил со времен Аттилы, о чем свидетельствуют исторические памятники той поры и поход самого Аттилы в 435 году. На Европейском Севере он основал новые ханства.
      Те памятники неплохо сохранились, они разные. И вовсе не безмолвные, как ныне принято думать, это курганы и камни с руническими письменами, которые можно читать.
А еще это не забытый, но по-настоящему не прочитанный, народный эпос. И конечно, люди — носители традиций, или генетический и антропологический «материал», подделать который невозможно. Он — в Литве, Польше, Чехии, Германии, Австрии, Дании, Голландии, Бельгии, Люксембурге, Швеции, Норвегии, Исландии... Словом, в народах, не сразу подчинившихся Риму и не сразу принявших католичество. За них, за эти страны, в конце Средневековья шла изнурительная война, с трудом Рим одолел здесь дух свободы.
      С IV века там начала складываться своя культура и своя политика, потому что там стали исповедовать другую европейскую религию, еще одну ветвь Единобожия. Не христианскую. Ученые ее назвали «арианство», она — уникальнейший знак средневековой эпохи, была когда-то соперником католичества и греческого православия. Ее яркий след — протестантизм, который до сих пор определяет модель жизни миллионов людей.
      И он плод Великого переселения народов, еще один плод тюркской культуры, подаренный Европе Востоком.
      Ныне арианство европейцы не знают, забыли, называют язычеством. В том малознакомом слове даже специалисты видят ересь египетского епископа Ария, что абсолютно неверно. Северная Европа, ее старая вера, не имела и малейшего отношения к Египту, к Арию, она лежала далеко в стороне от христианских страстей, бушевавших в Константинополе, Александрии и Риме, начиная с IV века. То был свободный от духа «греческой веры» регион, самостоятельная территория, которая имела лишь некоторые внешние признаки сходства с религией Ближнего Востока... У них был общий исток!
      Здесь, на Европейском Севере, со времен Великого переселения тоже узнали и тоже сохраняли алтайское вероучение о Боге Небесном, но в ином, не христианском, обрамлении. Их, эти зарождающиеся традиции, по-своему вплетали в канву новой европейской культуры, которая получала права на жизнь к северу от Рейна и Дуная. Делали это «германцы», и делали не по указке Константинополя или Рима. Сами. По своему собственному усмотрению.
Закладывалась самобытная культура Центральной и Северной Европы. Новая. Европейская, но другая. Отсюда «арийцы», «ариане» — так христианское духовенство назвало «германцев», «варваров», то есть выходцев с Алтая, которые поселились в Европе и, естественно, не приняли чуждую им «греческую веру» во всех ее проявлениях. Не признали они и главенство Византии в политике. Конечно, христиане не могли посчитать ариан своими единоверцами. Наоборот, смотрели на них как на врагов. Противников. Конкурентов.

      Обращает на себя внимание специально созданная путаница, которой окружено арианство в церковной и исторической литературе. Два независимых и несвязанных друг с другом явления духовной жизни выдаются за одно. Учение связывают с епископом Арием, не отмечая, что оно, это учение, существовало задолго до рождения Ария, по крайней мере, за пять веков. Оно развивалось в общинах Закавказья, Ближнего и Среднего Востока и организационно выразилось в создании в IV веке Армянской, Албанской, Коптской и других церквей, которые называются «монофизитскими», или нехалкидонскими Церквами.
      В Европе же тема арианства совершенно иная, там она связана с непризнанием Христа Богом, а значит, с непризнанием «Наместника Христа», то есть с папой римским. Проблема арианства здесь стала актуальной в связи с борьбой за идейную гегемонию Церкви среди «варварских» народов (тюрков, названных готами, вандалами, лангобардами, франками и т.д.), у которых это учение пользовалось большим влиянием вплоть до IX — X веков.

      Так и было на самом деле. Появились два враждующих лагеря, Севера и Юга, говорящих на одном языке, но исповедующих разную духовную культуру. Отсюда, естественно, еще одно деление на «народы».
      Видимо, здесь надо подчеркнуть, что имя «ариане», или «арийцы» родилось не в Европе и даже не на Ближнем Востоке. Его знали на Тибете, в Персии, Индии еще до новой эры, имя относилось к пришельцам с Алтая. На Тибете, например, есть область Арий, где две с половиной тысячи лет назад осели те самые пришельцы. А в Иране — провинция, нынешнее название которой созвучно слову Германия (Керман, Герман), где издревле, со времен Персии Ахеменидов, обосновались тюрки. О той далекой восточной стране Ариил упоминает и Библия.

       В Туве, например, известен царский курган Аржан VII — VIII веков до новой эры, в нем 70 погребальных срубов со скелетами коней, оружием и другими предметами. Здесь, пожалуй, самый древний «отпечаток» культуры, связанной с ариями. Именно на эту связь указывает имя кургана и находки археологов. Название «аржан» дословно означает «вереск», «можжевельник», используемый для окуривания и очищения от злых духов, оно созвучно древнетюркскому «арыг» (святой, чистый, благородный). Отсюда — арий.

      У европейских и азиатских арийцев тотемные знаки были одинаковы, будто срисованы один с другого, это аджи (равносторонний железный крест) и мандала (ковчег-мощевик). Только так и должно было быть, то — знаки Алтая, которые, по преданию, полагались «хранителям       Вселенной», проповедникам Единобожия.
      Разумеется, европейское арианство, вопреки излишней настойчивости нынешних теологов, не имело отношения к христианству, потому что оно (его традиции!) жило и здравствовало до новой эры, то есть задолго до утверждения императором Константином христианской религии. Сам Арий, от которого выводят арианство, был выходцем из «индийских общин» Египта, отсюда его «алтайские» познания. И неегипетское имя! Оно не встречалось на берегах Нила до прихода тюрков, зато встречалось на Тибете, в Индии, в Кушанском ханстве. У тех, кого называли «ханифами», или «несторианами»
      Отрицать арианство как самостоятельное вероучение глупо. Не видеть в нем следов Востока, а видеть заговор каких-то антихристианских сил неправильно вдвойне. О какой ереси, о каких заговорах речь, если «греческая вера» при Арии ничего собой не представляла. Бороться с ней не требовалось, она была слабее неоперившегося птенца. А то, что ариане, и не только они, были противниками христиан, их соперниками, это бесспорно. Ариане (как потом и мусульмане) отстаивали чистоту Единобожия, кроме Всевышнего, никого над собой не желали знать.

      Примером могут служить и «присциллиане», приверженцы учения, которое набирало силы в Испании и других южных странах. Оно представляло собой некую композицию положений манихейства, гностицизма и местных верований. И их учение было обращено в первую очередь против христиан, но в нем угадывался интерес «иранской» политики в Европе. То был ее «троянский конь». Христиане не смогли дать ему идейный отпор, у них не было багажа знаний. Теологический спор решился на светском суде в 384 году, присциллиан обвинили в магии и проповеди нравственной распущенности, что каралось смертным приговором.

      Такова была их правда. Ариане жили с ней. Стойкость в вере, духовная чистота придавали их культуре и им самим уникальность и своеобразие.
      Огромным авторитетом у ариан пользовался Ульфила (311 — 383), один из основателей этой веры в Европе, ее патриарх. По крайней мере, известно, он совершил тот же духовный подвиг, что его современники, святые Иероним, Августин и другие «доктора» Католической церкви. Они учились и росли в одной культурной среде. Ульфила дал арианам свою «Вульгату», то есть нехристианскую Библию. Очевидно, то был, как и у католиков, перевод тюркской богослужебной книги, однако с иными комментариями. Там, например, не было Книги Царств, где описаны ратные подвиги библейских персонажей, видимо, они, подвиги, были знакомы готам по другим источникам... Этот «неполный» текст и лег потом в основу арианского учения, которое набирало силы на севере Европы.
      Католичество и арианство, судя по всему, родились в одно время, они росли, как братья-близнецы. Их кормили из одних рук и одной пищей...
Той «северной» Библии уже нет, как нет и арианства, папская инквизиция решила их судьбу, но остались отдельные фрагменты и комментарии «Skeirihs» к той Библии, очень странный документ. Он упомянут в книге «Христианство у готов», которая увидела свет более ста лет назад. Кто был автором тех комментариев, неясно, автор же книги обратил внимание на обилие «слов и оборотов речи, которые готскому переводу [Библии] почти несвойственны». Здесь явно какая-то неразгаданная тайна... Видимо, как в Персии, в Византии, в Армении, в Северной Европе существовал язык посвященных в тайны религии — на нем говорили правители, священнослужители — и был язык простонародья. Отсюда столь разительное несходство между «Skeirihs» и текстом Библии, отсюда и та жестокая борьба, которая велась на севере Европы за утверждение арианства: одни ханы склонялись к католичеству, другие, как отметил Гиббон, тех, «которые отказывались поклоняться Богу своих предков, немедленно предавали сожжению вместе со своими палатками и со своими семействами».
      По сути же речь шла о тексте, который разъяснял учение о Боге Небесном, так следует из названия... если его перевести с древнетюркского языка.

      Кстати, начало готской молитвы «Отче наш» звучало: «Atta Unsar...». Слово atta обозначало «сначала главу семейства, потом начальника племени и служило корнем для теперешнего германского выражения Adel, дворянство». Если отбросить удвоение согласных, пришедшее с более поздней традицией, то получится четкое тюркское «ата» (отец). С этого древнего слова начинались и молитва германцев, и корни германской знати. В нем же был и исток европейского арианства, которое позже презрительно назовут «язычеством».
      Выходит, в крошечном «ата», как в волшебном зеркале, отражена сокровенная история германцев.

      Не менее «странно» и другое, в конце IV века, как известно, между католичеством и арианством началась острая конкуренция по выработке «европейского» обряда нового богослужения. Тогда епископ Амвросий сочинил первые христианские рифмованные гимны, которые потом ввели в традицию Католической церкви. Их, эти гимны, читали распевно, они появились, как записано в хрониках, чтобы «конкурировать с арианами» в истинности обряда.

      Здесь историки расходятся во мнении, Амвросий ли начинатель европейской поэзии? В противовес ему приводят произведения Пруденция, который, видимо, был старше, хотя жили они в одно время. Его стихи представляют как пример античной поэзии, но с новыми героями, которые радостно отрясают с ног своих прах старого мира... Странное представление, не правда ли?
Если не было античной поэзии, то были ли ее «старые герои»?.. Тем более воспеваемые автором «Перистефанона» подвижники — не герои-одиночки, это воинство, которое борется, страдает, гибнет, чтобы победоносно воскреснуть вновь. По сути, произведение воспевает Великое переселение народов, с которым соприкоснулась тогда Западная Европа.

      Любопытно, не правда ли? Хотя «конкурировать» не вполне точное слово, потому что речь тогда шла о соответствии тому богослужению, которое вели ариане и тюрки Алтая.
С тех гимнов, между прочим, как отмечено специалистами, началась европейская поэзия! То первые рифмованные строчки, которые услышали латиняне... Впрочем, может быть, и нет — не первые. Время сохранило другие примеры тюркской поэзии, иным ее строкам более двух тысяч лет, они высечены на камнях Алтая рунами. Бессмертные эпитафии.
      Явно не дрожащая рука новичка выводила, например, и эти яркие строки:

Бог создал мир низин и мир высот,
чтоб там всегда вращался небосвод,
чтоб звезды там вершили свой полет, —
там ночь исправно день сменяет.
Бог небесам цвет бирюзы придал,
нефриты звезд по небу разбросал,
созвездие Весов он нанизал, —
и ночь исправно день сменяет.
Скакун Судьбы над миром проскакал —
огонь он высек, и заполыхал
мир травяной: стал жарок, дымен, ал...
И пламя до сих пор не затухает.
(здесь и далее перевод А. Преловского)
Не исключено, что в раннем Средневековье европейцы слышали эти стихи:
Щедрость Господня — она, говорят, самоцвет,
Щедрость Господня — ее драгоценнее нет.
Но драгоценней сапфиров мой Бог — ты,
                    могучий герой.
Но драгоценней рубинов — могучий герой мой,
Бог мой.

      Строки за века не поблекли, не потеряли красоты... их просто забыли.
      ...Говоря о поре становления Католической церкви, надо ли молчать и о том, что император Валент (364—378), который правил до прибытия в Рим Феодосия I, был «твердым арианином»? Традиции Алтая были не чужды ему, писали биографы. Больше того, Валент изгнал из Рима сторонников «греческой веры», которых не переносил на дух... Такова подлинная римская история, не терпящая фальши.
      И думается, совсем нелишне напомнить в той связи, что католики при Феодосии и ариане при Ульфиле обряд посвящения в веру (крещение) осуществляли одинаково — в баптистерии, троекратным погружением в освященную воду. И те и другие повторяли ары-алкын, которому учили в Дербенте. Лишь при папе Григории Великом католики внесли изменения в тот алтайский обряд, о чем папа уведомил в 591 году в письме епископа Севильского Леандра. Его письмо сохранилось.
      Григорий, можно сказать, был последним папой «римского» мира, он обогатил католичество, провозгласив лозунг «разрешение и связывание», с которого, собственно, и начался отход от прежних общественных ценностей и обретение новых, то есть тюркских. Это осуществили в эпоху Карла Великого. Папа Григорий, между прочим, писал свои воззвания на «народной латыни», он действительно неплохо знал тюркский язык. Его прозвание Двоеслов говорило само за себя.

       История щедра на неожиданности. Карл Великий (742 — 814) из династии Каролингов, которого считают основателем Франции, объединителем средневековой Европы, по родословной тюрк, по тамге — тоже тюрк, из рода Балтов. Настоящее имя Чарла-маг (Charlemagne), что переводится «зови славу». Имя весьма распространенное.
      Чтобы скрыть историческую правду, европейцы умышленно придали именам многих исторических персонажей латинское звучание, дабы события потеряли былой колорит. Напомним, знаменитого рыцаря Карла Смелого, герцога Бургундского, при жизни звали Темир (Temeraire). Подобных примеров много. Двойные имена были привычны в Европе, одно звучало на тюркском языке... Но это же еще один бесспорный след Великого переселения народов.
      Так, отца Карла Великого звали Пипин Короткий. Точнее, Pippin Der Kurze, что в тюркском звучании — «Пипин, ставший важным, солидным». Имя появилось в 752 году, когда он, палатный мэр, стал королем... При чем здесь «короткий»? Отсюда, между прочим, «курфюрсты», которые уже к XIII веку слагали свою коллегию в Священной Римской империи.
      «Реформаторы» правды поступали примитивно, они меняли в имени одну-две буквы, и «солидный» превращался в «короткого», «смелый» — в «лысого», «божественный» — в «дьявола» и так далее. Например, отец Вильгельма Завоевателя Роберт Великолепный или Божественный (Magnificent) стал Робертом Дьяволом (Devil, Diable), хотя его имя происходило от Дева — Бога Небесного, о чем упоминает древняя сага.

      Тюркская культура входила в европейские города через разные ворота. Входила с севера и с юга. И приживалась...
      Уже потом, то есть после захвата католиками Северной Европы, словам «арийцы» и «арианство» богословы-политики подобрали значение, очень далекое от изначального: тогда мертвых превращали в живых, а живых — в мертвых. Что объяснимо, начиналась колонизация Востока, уничтожали «тюркский след» в истории Европы. Западная церковь стала хозяйкой жизни, ей не нужны были конкуренты.
      И она, объявив инквизицию, повела атаку на Единобожие.
Нынешнюю историю писали они, победители, в их устах старые слова обретали новый смысл. И мир переворачивался с ног на голову. Тюрки не находили тюркам места в тех писаниях, брат не видел брата. В религиозном угаре, охватившем Европу, людей различали не по родству, а по религии. Это было сродни эпидемии. Тогда появились «кочевники», «поганые татары», за душой которых, как утверждали католики, не стояло ничего, кроме дикости и распутства.
      О какой религии тут речь? О какой любви к ближнему? О каком Единобожии? Родной брат стал лютым врагом лишь потому, что иначе смотрел на мир...
      Однако и ангел на Небе записывал то, что вершили человечки в рясах. От суда Божиего не уйти и им, победителям, знавшим, что арианство — не ересь, не язычество, а вера германцев. Вернее, «белая вера» Алтая, к портрету которой добавлены штрихи обряда, бывшего у северян-европейцев (кельтов) до прихода тюрков. То такая же полноценная религия, как иудаизм, христианство, ислам или манихейство.
      Граница между арианской и христианской Европой, конечно, чувствовалась, она делила континент на два разных мира: один — живой и естественный, другой — придуманный и чопорный. Черный и белый. При взгляде с севера темным был юг, при взгляде с юга — север. Ариане укоряли христиан за поклонение трем богам, за отход от Единобожия, те, как могли, защищались с помощью богословских отвлеченностей, сочинением которых занимались усердные «воины Христа».
      Вера, ее чистота и отличала Северную Европу от Южной.
Отсюда, из духовных противоречий, проистекала та вечная вражда, то непримиримое противостояние «германцев» и их соседей, которое не прекращалось ни в Средние века, ни позже. Это история короля Хлодвига и рода Меровингов, это история Женевского княжества, это десятки других историй, которыми пропитана, как кровью, средневековая Европа: тюрки силой или хитростью навязывали тюркам же свою веру, свою правду. И это, может быть, самое поразительное в их сокровенной истории.
В том противостоянии позиция ариан была честнее. Они не уничтожали католиков физически, наоборот, в любом своем городе, в любой своей стране давали им свободно исповедовать христианство. Католики же действовали иначе, сознание превосходства, которое, видимо, коренилось в их римско-имперском прошлом, довлело, и они не очень утруждали себя диспутами, неизбежными в религиозной войне.
      Шли напролом, уповая на штык, а не на слово.
      Вражда достигла апогея при Карле Великом, которого взорвала независимость ариан: по воле папы он выступил в тот легендарный поход против цитадели арианства в Северной Европе и нанес арианству если не смертельную, то губительную рану.
      Люди в рясах, исправляющие историю, хорошо знают, что с 336 года арианство как религия господствовало на континенте. Ведь император Константин, основатель христианской Церкви, покаялся в содеянном грехе и предоставил все права не христианству, а именно арианству, которое было верой, далекой от политики. Дети Константина дали арианству господствующее положение в учении Церкви, которое формировалось тогда. Эти факты изложены в христианской энциклопедии. Упоминая о них, мы не открываем ничего нового. Лишь повторяем известное.
      Если бы не Феодосий I, величайший политик — он ради католической доктрины, вернее, ради утверждения тюркских орд на Западе пошел против решения Константина — сегодня вряд ли кто вообще слышал бы о Христе. Христианство разделило бы участь присциллианства.
      Сколько трагедий и горя удалось бы избежать. Однако не избежали...

      Когда в христианстве начались трения, иные латинские тюрки, опоясав себя поясом счастья и не желая конфликта с духовенством, меняли благоприятный Юг на неуютный Север, они уходили семьями, чтобы сохранить свободу. Сюда, на северные земли, они несли свои знания и умения, например, выращивать коней, пахать землю, чего аборигены, естественно, не знали. Как не знали черной металлургии, кузнечного дела, строительства из кирпича.
      Арианская Европа взрастала медленно. Она не имела потенциала и опыта власти, который был в странах бывшей Римской империи, не имела и такого населения. Ее климат был иным. Тем не менее. Она располагала природными ресурсами, которых не было у христиан — ни у византийцев, ни у римлян. Это существенно меняло ориентиры в политике, делало северный мир привлекательным.
      Залежи железной руды в Норландии и тюрки, умевшие плавить ее, к IX веку сложили политическое лицо Скандинавии, ставшей лидером арианства.
...Когда алтайцы впервые влились сюда, там учредился союз народов. Их назвали готами. А еще участников того союза называли викингами, норманнами (в России — варягами), в мировой истории одно из первых упоминаний о них относится к 839 году, тогда посольство северян прибыло в Константинополь. То были не новички в политике, не дикари, завернутые в шкуры. Их известность страшила греков и одновременно манила к себе. Еще бы — враги католического Рима, которые завоевывали одну за другой его колонии на севере Европы, и папа даже не противился. Расстановка сил была в пользу северян. И все чувствовали это.

       Показателен Пролог «Круга Земного», книги, собравшей некоторые саги норманнов. По мнению скандинавов, это своеобразная энциклопедия Северной Европы, рассказывающая о легендарных временах вплоть до последней четверти XII века. Время викингов, утверждает сага, началось после того, как правитель Фрейр «был погребен в кургане в Упссале», то — первый курган в Скандинавии. До этого был «век сожжения», когда покойников сжигали. «А после того, как Дан Гордый, конунг датчан, велел насыпать курган и похоронить себя в нем в бранных доспехах вместе со своим конем и всей сбруей и разным другим добром, многие его потомки стали делать то же самое, и тогда в Дании начался век курганов, а у шведов и норвежцев еще продолжался век сожжения».
      К сказанному добавим: обряд захоронения едва ли не самый консервативный, его меняют только с приходом новой духовной культуры. Именно с тех пор, когда появились курганы, в Скандинавии четко обозначилось «присутствие» Алтая. Курганы, кони, оленные камни и другие знаки Алтая не появились здесь сами собой.
      Не менее показательно другое, следующее из «Песни о нибелунгах», а именно появление титула «каган». Хакан, хегни... Этот титул, как известно, носил только правитель тюрков. Случайно появиться в Скандинавии, разумеется, не мог и он. Хокон стало именем собственным.

      Греки, желая быть ближе к норманнам, предлагали им выгодные экономические проекты, в частности торговлю, для которой наладили путь «из варяг в греки»... Наметился новый политический союз, он проявился не сразу. В скандинавских сагах, в этих уникальных поэтических летописях, о норманнах и их жизни в тот период сказано много: «короли» северных морей, первооткрыватели земель. Мужественный народ. Правители там ездили верхом на конях, их от простолюдинов отличала одежда — высокие шапки, отороченные лисьим мехом, сапоги, наделявшие хозяина признаком знатности. Штаны. Короткие кафтаны... Но это же национальная одежда тюрков, только они носили такую!
      Действительно, другие члены норманнского общества одевались иначе и ходили пешком, они боялись коней. Им запрещали ездить верхом, о чем сообщает сага о рыцаре Орваре Одде, он первым из скандинавов сел на коня, случилось это в конце V века. И неудачно. А норманны-правители, наоборот, отправляясь в плавание, брали на борт коней, без них не могли шагу ступить... В сагах всплывает масса любопытных деталей, на которых, к сожалению, еще не останавливался взор этнографа.
      Удивительные подробности... Действительно, откуда в лесной Скандинавии в V веке вдруг появились степные животные — кони? А ханы-правители?
      Здесь явно повторялась история Персии, Кавказа и других регионов, куда приглашали царский тюркский род на правление. Возможно, так было и здесь, на Севере. К сожалению, неясны иные подробности, многое еще не прочитано. Что-то говорит в пользу этой гипотезы, доводов «за» явно больше. Саги открывают прошлое лишь внимательным, их надо уметь читать — читать по правилам Алтая. Иначе никогда не понять, что слово «сага» тюркское, очень древнее — «савга» (рассказывай историю, повествуй).
      Например, сага о Виланде рисует жизнь кузнеца-мастера — чисто тюркский быт. Высвечивается масса этнографических деталей и мелочей, придумать которые невозможно, даже та, что «связывает» Виланда с Чингисханом: тот и другой из черепа врага сделали чашу для вина. Древний алтайский обычай, о котором знали лишь избранные.
      И в саге о Сигурде (Зигфриде) приметы тюркской символики, особенно интересны сведения о богатырях «нибелунгах»... Страница за страницей саги описывают быт, в котором царствовали тюрки. Мудрые алтайцы в таких случаях говорили: «внимательный человек слышит издалека». И были абсолютно правы.
      В Норландии действительно осело много кипчаков. Иначе — откуда там оленные камни, точно как на Алтае? Археологи установили: камни, вернее, рисунки и орнаменты на них на реке Абакан и в Скандинавии неотличимы. А это же послания, напутствия путнику. Пойдешь направо — встретишь то-то, пойдешь налево — встретишь то-то. Право—лево — ориентиры: север—юг.
      Алтайские узоры (обереги) и драконы украшали корабли норманнов. Приметы их новой культуры хорошо узнаваемы на Европейском Севере. Например, у алтайцев, древних германцев и скандинавов была абсолютно одинаковая письменность. Они понимали друг друга без переводчиков. С чего бы? Их язык потом назвали древнедатским, но это ни о чем не говорит. Исследователи признают, что в те времена «различия между языками скандинавских народностей не осознавались».
      Признание стоит многого.
      Оно возбуждает желание спросить: а почему «восточные» драконы в изобилии встречаются и на ювелирных изделиях северян?.. Там всюду молчащие символы Алтая, их язык не понимает никто. Но они же есть! Они не придуманы.
      Если вспомнить, что норманны исповедовали Единобожие, как алтайцы, то драконы и иные древние символы отходят куда-то на задний план. Своего Верховного Бога скандинавы называли Донар, Дангыр, Тор. А это обращения тюрков к Тенгри, они до сих пор не забыты, например, у чувашей, хакасов и у других народов — хранителей алтайских древностей. Они так и произносят имя Всевышнего.
      Единобожие в древней Скандинавии — историческая реальность, оно появилось в одночасье, вместе с пришельцами-правителями. Факт неопровержимый!
И что показательно, северная религия «развивалась» по той же схеме, как всюду от Алтая до Атлантики: тюркская основа, к которой добавлено что-то характерное из местных верований. Саги точно показывают, как в «биографию» религии вплетали сюжеты из местных преданий. Существовала целая «программа», ее результат налицо, он и вызвал споры в научной среде. Как Единобожие появилось на окраине Европы? Как религиозное учение могло развиться здесь, вдали от цивилизованных Рима и Константинополя?
      Загадка? Отнюдь. Серьезные ученые всегда сходились в одном: скандинавские саги отражают реальные исторические события... Иное дело, как их трактовать.
      Например, датский историк А. Маллэ связывал появление норманнов и их религии с Римской империей, мол, оттуда после победоносных войн Помпея ушло с берегов Меотийского озера (Азовского моря) племя готов, которое вознамерилось в Скандинавии, «в этом убежище свободы создать религию и такой народ, которые когда-нибудь сделаются орудием его бессмертной жажды мщения».
      Мысль, конечно, интересная. Но абсолютно необоснованная. Ее легко опроверг Э. Гиббон, который справедливо засомневался, а могло ли какое-то племя быть «обителью богов»? Лишь в мифах случается такое. Тем не менее точка зрения Маллэ получила признание. Хотя, если следовать элементарной логике, противоречие налицо: проповедовать религию мог человек, знакомый с этой религией, речь же шла о Единобожии, о котором в Римской империи во времена Помпея не знали...
      Саги щедро открывают одну страницу прошлого за другой, показывая, что даже созвучие имен Тенгри у алтайцев и Донар у древних германцев случайным не было. И не потому, что у тюркских народов принято по-своему произносить имя Тенгри — Тенгери, Тегри, Тер, Тура, Дээр, Тигир. Тюрки-европейцы тоже могли произвольно произносить это имя. Такой вывод возможен, но он мало что дает.
      Весомее здесь иное, не звучание слов, а образ Тенгри и Донара! Он был един у алтайцев и германцев. Именно образ! И обряд почитания. А это уже никак не совпадение. Это единство культуры, основанной на Единобожии. Даже если отбросить остальное (коней, железо, одежду, обычаи, письменность), единство налицо... Можно спорить о правителях, об их одежде, даже о письменности, но любой спор уже становится пустым: аборигены Европейского Севера в период Великого переселения народов отошли от язычества. Они познали Бога Небесного. Факт, который надо просто принять.
      Со временем обращение Донар-Тор уступило Одину (Водину, Вотану), которого называли еще и «северным Магомедом», настолько много общего было между верой «германцев» и мусульман. Неудивительно, то ветви одного древа: Единобожие царило и на Востоке, и на севере Европы. Бог Небесный правил там.

       Конечно, не все скандинавы приняли веру в Бога Небесного, иные демонстрировали похвальный консерватизм, что хорошо видно опять же в сагах «Круга Земного». В повествовании о Лейве Эриксоне, который в Х веке ушел в плавание на запад на судне «Большой дракон», говорится, что он привез в Гренландию первого священника... Не все к его поступку отнеслись одинаково.
      Показательно, на севере Европы никогда не было института духовенства, типа римского папства. Вера распространялась спонтанно. И в том состояла слабость арианства, а если смотреть шире, то и «белой веры» Алтая, и ислама. В организации религии они всегда проигрывали католикам, которые создали блестящий институт власти — сильный, агрессивный, цепкий. Собственно, он и являлся определяющим в победах средневекового Запада над его идейными соперниками.

      Религия скандинавов — это явление культуры и времени, незаслуженно забытое в Европе, оно тоже представляло собой единение духовных традиций Востока и Запада. Так, в согласии, получала право на жизнь альтернатива христианству (и греческому, и католическому), так, в согласии, складывалось новое миропонимание, которого северные народы прежде не знали... Это абсолютно непознаваемый процесс — рождение новой культуры. В нем вроде бы все понятно, и ничего не ясно.
      Бесспорно, пожалуй, одно, кроме «греческой веры» на Западе существовал другой противовес католичеству, однако он мало исследован. Мешала папская цензура!

      Именно цензура. Ибо «Сага об Инглингах» говорит, откуда пришел Один — из Азии, из страны, лежащей к востоку от Дона (Танаиса). Он был не бог, а посланник Бога Небесного, то есть пророк, обучивший северян тем искусствам, которыми «люди с тех пор владеют». Один, подобно нагу в Индии, обладал способностью перевоплощения: «...его тело лежало, как будто он спал или умер, а в это время он был птицей или зверем, рыбой или змеем и в одно мгновение переносился в далекие страны по своим делам или по делам других людей»... Этим высшим искусством, как известно, владели лишь алтайские камы, о чем свидетельствует народный эпос.
      Один ввел на Севере те законы, которые были у тюрков. Потому что пришел из страны, которая «лежала к югу от Великой Швеции», она называлась «Страной тюрков», так записано в саге... А с этой строчки, между прочим, начинается история Руси.

      Вражда Севера и Юга имела причины. Неприятие «германцами» католиков было обосновано, они иначе видели мир, иначе желали жить в нем. Каждый видел свое солнце на небе... Фактов тому достаточно, они и позвали в дорогу в конце ХХ века знаменитого путешественника, норвежца Тура Хейердала, на поиски родины предков скандинавов. Его экспедиции в Азербайджан, на Дон были лишь подходом к культурным кладам Алтая. Он, плохо знавший о Великом переселении народов, строил маршруты экспедиций на интуиции, не на знаниях, поэтому и не дошел до желанной цели, до родного алтайского очага. Но направление, выбранное им, правильное — тюркский мир.
      Хейердал заявил: у Скандинавии «иноземные корни». А доказать это не сумел, ученому просто не хватило времени.
      О ее «иноземности» убедительнее всего говорит Иггдрасиль, символ, без которого понять культуру северян невозможно. Это — гигантский ясень, являющийся «каркасом» мироздания. Древо жизни. Иггдрасиль, в сознании ариан, определял вертикальную проекцию бытия, в нем сходились различные миры (земля, небо, подземный мир), давая представление не только о цельности, но и о мере прекрасного. То — суть, истина народной мифологии. Эталон бытия.
Девять разных миров соединял скандинавский Иггдрасиль: у его корней покоился дракон Нидхегг и змеи, средние листья щипали олени во главе с Эйктюрмиром, на вершине древа сидели мудрый гриф с линялым ястребом Ведрфельниром. Корни древа жизни питала влага источника Мимира, откуда начинается судьба каждого человека.
      Вечнозеленое древо, словно янтарную смолу, источало священный мед, в его крупинках таились таланты и умения («мед поэзии», это отсюда!).
Страницы саг посвящены живительному древу, которое, кроме прочего, дало Северной Европе Одина — Бога Небесного: саги «Старшей Эдды» и «Младшей Эдды» убедительны и категоричны. Через познание древа жизни можно понять, как Всевышний вошел в мир Севера... В древе жизни скандинавы увидели и образ равностороннего креста, он был знаком их дохристианской культуры, о чем вещают государственные флаги. И художественные орнаменты, конечно.
      Впрочем, о том же говорят и рисунки на знаменитом руническом камне острова Мен (Англия). Там, в бывшей норманнской колонии, письменно — рунами! — запечатлены мысли о древе жизни... Поразительно, оно было таким же, как на Алтае. До деталей. Лишь персонажей его алтайцы называли иначе, по-своему.
      Без древа жизни когда-то была немыслима культура Востока. И Запада.
Это, пожалуй, самая яркая и самая характерная деталь (после веры, разумеется), она позволяет говорить о единстве культуры человечества, о ее неделимости на Восток и Запад. Ибо никто не скажет и не покажет, где начинается одно и где заканчивается другое. После Великого переселения народов мир стал другим — цельным: он принял религию Тенгри, то есть Единобожие. И раскрасил ее своими красками, в каждом регионе оттенки веры неповторимы. Как и народы там.
      Пусть арианство в Европе ныне малоизвестно. Но оно же было... А что, если эта религия не погибла? Что, если традиции ариан продолжили протестанты? Их потомки? Отчасти так и есть. Протестантизм — это духовный мир, который уместился в тени христианства. Строгий и цельный, имеющий прошлое и будущее. То не «отколовшиеся» католики, как их называют, у них есть свое выразительное прошлое, которого не было у католиков.
      Север Европы в Средние века имел... чуть скуластое лицо. Чистое, как алтайское Небо. И оттого, что его очернили, оно не потерялось. Нет.
      Ариане, запутавшись в тончайших сетях папской политики, стали католиками, случилось это на излете Средневековья — в разных странах по-разному. Их заставили отказаться от веры предков и признать Христа, а вместе с ним власть римского папы. Это же было... Но недолго сохранялся мир в новой папской семье. Другая культура не могла просто так умереть в холодных римских казематах, она должна была выразить себя. И выразила. Поэтому сохранилась.
Католики-северяне нашли силы и провели Реформацию в Западной Церкви, до основания поколебав ее.

      «Ересь» богомилов, катар, альбигойцев была продолжена на севере, в Англии, там она, пожалуй, впервые достигла успеха. И заслуга в том Уильяма Оккамы (1285—1349) и Джона Уиклифа (1320—1384), великих теологов, философов и гуманистов Средневековья. Они одними из первых среди христиан сумели научно выразить то, что тайно носили в душе поколения европейских тюрков, правильность «белой веры». Их мысль отличалась предельной ясностью и привлекательностью.
      «Земная деятельность каждого человека», включая монарха и папу, должна быть способом служения Богу в соответствии с духом и буквой Святого Писания. Эту мысль и сформулировали они, что вызвало негодование Рима. Их творчество было не «сельскими грезами» предшественников, бороться с которыми не требовалось, оно оказало влияние на Яна Гуса, Мартина Лютера и других активных сторонников духовной чистоты на Западе.
      Кроме костров инквизиции, Церковь ничего не смогла предложить взамен, а костры уже ничего не решали, ничего не могли изменить... Реформация благодаря стараниям «еретиков» стала неизбежной.

      Словом, добились признания воззрений своих пасторов. Своих, не папских! То был шаг к свободе вероисповедания, он удался. Но лишь к XVI веку завершился тот путь.
      Протест, несомненно, рано или поздно объединил бы северных тюрков, тогда еще помнивших о своем единстве, о корнях прежней культуры, но этого не случилось. Духовенство Рима оказалось сильнее и изворотливее. Отсюда — только «протестанты», они не выразили своего этнического родства, стали течением в католицизме, хотя это и не вполне так. Протест зародился не в недрах Западной церкви, как утверждают теологи, он был протестом народа. Реформация выявила его, она тайное сделала явным. Но не надолго.

      Реформация разорвала цепь авторитетов, которая мешала ханже мыслить по-своему, а рабу говорить то, что он думает. «С этой минуты папы, отцы Церкви и соборы перестали играть роль верховных и непогрешимых судей над всем миром, и каждый христианин научился не признавать никакого другого закона, кроме Священного Писания, и никаких других истолкователей Священного Писания, кроме своей собственной совести», — писал Э. Гиббон.
      Реформация была прорывом в новую культурную нишу... Или возвратом в старую? С протестантами на север Европы вернулись духовные традиции Алтая.

      Когда точки над «i» в Реформации были расставлены, они всех устроили. Папа получил политическую власть на Западе, а протестанты — свою «белую веру», правда, чуть измененную. Что это было? Сделка? Лукавство? Возможно. Но они принесли Западу мир и согласие.
      Те же кальвинисты и лютеране — ядро протестантов — оставили в божественном пантеоне Христа, зато им позволили возродить обряды и общины, которые были до принятия христианства. Они оставались христианами, фактически вновь став арианами. Вернее, почти арианами. Протестанты отрицают посредников между Богом и человеком, то есть папскую Церковь и ее духовенство. Как древние тюрки, поступок ставят во главу поведения верующего. Упразднили поклонения святым мощам, сочтя их за проявление язычества. Отказались от монашества, которое по алтайскому уставу несовместимо с Церковью... Словом, продолжили традиции арианства, не афишируя их...
      Чем не взаимовыгодная сделка?
      Став католиками, они не приняли латиницу, как полагалось католикам, а с завидным упорством отстаивали готическое письмо, которое им оставил патриарх Ульфила. Тот шрифт стал «национальным» шрифтом, в нем сведущий человек находил неповторимый облик древних германских рун. И тайно гордился своим неожиданным открытием. Папа римский с его вездесущими монахами и тут был бессилен: он мог все, даже усыпить людям память, но не мог лишить их предков, а значит, привить им свое понимание правильности и красоты.
      Арианство когда-то собрало часть германцев в народ (норманнов), но оно же и разделило их. «Германцы» с тех пор так и остались разными. Шведы, норвежцы, финны, датчане, исландцы — пальцы одной ладони, народы одной этнической группы, в XI веке они приняли католичество, в XVI веке — протестантизм и раскололись на мелкие общины.
      Протестантизм не напомнил им об Одине, о древе жизни. О духе предков, наконец. Саги жили сами по себе, люди — отдельно от них... Разрыв культуры отголоском вошел в «Сагу об Олаве сыне Трюгви». Там есть эпизод, когда Один, приняв образ одноглазого старика, предлагал герою съесть кусок конины и тем вспомнить былое. Католики, как известно, запрещали прихожанам употреблять в пищу конину, пить кумыс, называя эту еду «сущностью язычества»... Воспоминания о прошлом были невыгодны папе римскому, который разделял, чтобы властвовать. Протестантское духовенство придерживалось тех же взглядов.
      Культ коня, отличавший германцев, вместе с арианством ушел в прошлое. Хотя еще «Сага о Хаконе Добром» рассказывала о веселых пирах, для которых «закалывали всякий скот, а также лошадей». То было славное время, утверждает сага.
      Былое «племенное» единство люди, конечно, чувствуют поныне и не находят ему объяснений, хотя причины очевидны, они в забытом прошлом, о котором напоминает все скандинавское искусство, где сбережен дух того времени. Выразительны, например, так называемые скальдические стихи, почти священные, близкие поэзии трубадуров, — тот же стиль! Та же тайна! Стихи надо просто прочитать, чтобы вспомнить былое.
      Но как это сделать? Никто не может перевести на современный язык и понять те старинные строки из того затерянного Времени...
      Кто знает, а может быть, в названии финского города Турку, который прежде назывался Або (Абай), ключ от тайн арианства? Топонимика наука емкая, с нее начиналось не одно историческое открытие. Очень уж необычно для Севера это географическое название... Оно, как и скальдические стихи, с двойным, глубоким и потаенным смыслом.
      «Генетическое» непонимание отличает Бельгию и бельгийцев, тоже ариан, которых когда-то покорили католики. В этой стране два народа — фламандцы и валлоны, их не сроднили ни время, ни католичество. Предки фламандцев — тюрки, воины Аттилы, они пришли с Алтая в IV—V веке, их национальная одежда, обычаи, праздники, ремесла и утварь, украшения со стриженым лисьим мехом, кухня, в которой чеснок занимает не последнее место, баня... все «алтайское». Особенно узоры и орнаменты, по-прежнему заметные во фламандской деревне, — на крышах домов обязателен конек или лебедь.
      От родного языка фламандцев отучила Церковь где-то к XV веку. Они теперь не говорят по-тюркски, но помнят отдельные слова и фразы, помнят, что у них был свой родной язык. А этот «фламандский» язык мог бы произвести революцию в тюркологии, пока же он — бесхозная реликвия, к которой прививают чужие корни.
      И «арианская» история Дании, Голландии, оказывается, была написана тюркскими рунами — на камнях, по алтайским правилам. И там католичество утвердилось на излете Средневековья. Великий инквизитор Доминик в XIII веке поразился «сходству далекой Дании с язычниками-куманами», то есть с тюрками Дешт-и-Кипчака, и потребовал заново крестить эту «ужасную страну», отвергшую католичество... Но солнце все равно когда-нибудь вернется на датское небо. Чему удивляться, если саги сообщают о том, что народ этот пришел с Дона и назывался данами.

      Обращает внимание тот факт, что к XIV веку руны в Европе полностью вытесняются латинской графикой, становясь уделом европейской периферии. Ими долго пользовались в сельской местности. В XVI веке руны превращаются в предмет интереса интеллектуалов Скандинавии, потом Германии, вспомнивших после Реформации о своей Готской библии, написанной рунами. Ко второй половине XIX века у «древнегерманских» рун появляется «национальность», ученые заговорили, например, о древнеанглийской, секельской и иных знаковых системах записи, которые якобы отличали раннее Средневековье этих стран.
      Здесь весьма показательна книга Э. Вебера «Руническое искусство», в ней даже не упомянуты алтайские (орхоно-енисейские) руны, древность которых превышает возраст любого европейского памятника. Автор дальше Европы историю рун не видел и не пытался увидеть... К сожалению, «германская идея», равно как и любая другая национальная идея, стала определяющей при изучении рун на Западе. Таким нехитрым приемом политики углубляли историю своих стран, придавали этой истории национальную самобытность. И... грешили против Истины.
      Для них, для политиков, и была составлена эпитафия на захоронении (Sparlosa-stenen) IX века: «А тот, кто испортит эти знаки, да будет отверженцем, погрязшим в извращениях, известным всем и каждому». Когда-то скандинавы знали, что «порча рун» наносит ущерб покойному, потом забыли. Как забыли и другие алтайские правила. Сами обратили славу своих предков в собственное бесславие.

      Голландцы и фламандцы помнят о своем родстве, кое-что помнят и о прошлом, но не могут объяснить его корни. Они забыли об Аттиле, об арианстве и о себе. Там не едят конину, не пьют кумыс. Как на «варварскую» дикость смотрят на курганы... Однако у них по-прежнему много общего с тем, что было у предков, например, знаменитые кермесы, на которые съезжаются гости со всей округи. Что это? В переводе с фламандского языка «ярмарка». Но та ярмарка, суть которой передает тюркское слово «керме», что с базаром, с состязаниями борцов и поэтов, с жонглерами и шутами, со скачками и маскарадом. Та, на которой торговля не главное... Словом, народный праздник.
      Был у фламандцев еще праздник, самый важный в году, он приходился на середину зимы и назывался Йоль. День, когда тьма начинала убывать... после христианизации его назвали Рождеством, а этимологию слова «йоль», которое сохранилось в германских языках, объявили неизвестной. Забытой! Однако это не так. Точное название праздника «Йоль Тенгри», что в переводе с тюркского «Бог Судьбы». Праздник ели, тогда наряжали елку, водили вокруг нее хороводы, дарили друг другу подарки... Ель указывает дорогу к Небу, это дерево до сих пор чтят на Алтае.
      Также у всех на виду и эмблема Голландии — тюльпан. А то, что это степной цветок, который первым зацветает в степи, знают немногие. Откуда он на Европейском Севере? Может быть, тюльпан (у тюрков «ханский цветок») напомнит голландцам о чем-то далеком? Без прошлого народ сирота. Символ, как родину, не придумывают и не выбирают, с ним рождаются, он — божественный благовест, который слышат лишь свои, сородичи. Пред ним все прочее пустое...
Люди, забывая о предках, заводят порой ненужные споры, например, о русах и других якобы народах. Незнание уводит очень далеко. Только надо ли начинать спор, не приняв во внимание, что в Скандинавии считали «Русью»? А Русью там именовали побережье около Стокгольма.
Этим же словом норманны называли и свои колонии по другую сторону Балтики, назвали по старой тюркской привычке, давая старые имена новым приобретениям. В Дешт-и-Кипчаке так было повсеместно, географические названия повторялись весьма часто, они же клише для характеристики той или иной местности. Белая Русь, Киевская Русь и другие «Руси» становились оплотами арианства на северо-востоке Европы, вассалами норманнов, утверждавших новую европейскую культуру, которая соперничала с христианством и о которой теперь не принято говорить.

      В России о том первым и, похоже, последним сказал В. Н. Татищев. Его «Гордорики» и «Хуни» есть «земля, междо Ладожского и Пейпуса, или Чуцкого, озер, в которой главный город был Алденбург» (Алтынбур?). Первая российская история не скрывала эти топонимы, они были на слуху, как и особенность той культуры, которая за ними стояла. Однако более поздние историографы оказались свободнее в своих начинаниях... Топонимы, эти важные детали прошлого, оказались проигнорированными.

      А «русы», оказывается, обитали... на Алтае до прихода тюрков в Европу, о чем сообщал в книге «Собрания тюркских наречий» средневековый ученый Махмуд Кашгарский, признанный знаток древнетюркского мира. «Русами» называли гребцов, то есть тех, кто «жил с весла» — занимался этим нелегким промыслом. Причем слово это «этническое», подчеркивал Махмуд Кашгарский.
      В том слове, вернее, в явлении, которое стояло за ним, наблюдается интересный переход: норманны в глазах остальных тюрков превратились в «русов», потому что жили с весла и тем отличались от соплеменников. Да, они брали на борт коней, да, ездили по суше только верхом. Ну и что?.. В курган-то клали вместе с усопшим не коня, а ладью, называя ее «конь вод»! О том можно прочитать в «Саге об Инглингах», где упомянуты курганы в Туне, Гокстаде и — самый замечательный из них — в Усеберге. Они, эти курганы IX века, свидетельствуют о многом...
Потом слову «рус» придали иной смысл, отдалили от Скандинавии, связали с каким-то народом. Однако топоним Гардарики, или Гарды, что встречается в сагах X — XI веков, относился к Черной Руси, к ее столице Холмгард, названной позже Новгородом. Там главенствовали те, кого сегодня называют шведы, а тогда — русские. Взять ту же «Сагу об Олаве сыне Трюггви», вот где ответы на вопросы о ранней истории Руси.
      Олав называл себя Али, он был потомком норвежских конунгов, воспитывался у конунга Вальдамара в Гардарике, того самого Вальдамара, который известен в России как киевский князь Владимир Красное Солнышко, креститель Руси. «Сага об Олаве...» изобилует деталями тюркского быта, которые теперь приписаны славянам, упоминает канлы (кровную месть), приводит другие адаты. Там, в сагах, говорится даже о том, как и кому передавали трон, как складывалась генеалогия правителей, как их приносили в жертву для того, чтобы обеспечить народу процветание... Все это чисто алтайские традиции. На Алтае царь считался носителем сакрального начала.
      ...Осенью 865 года зародилась «Английская Русь», в которой тоже столкнулись арианство и католичество. И тоже не сроднились.
Поход норманнов в Англию прозвучал вызовом Риму. Ведь согласно правилу, ведущему начало с Империи, земли к западу от Рейна считались землями Рима, там сразу признали власть папы, там католики господствовали безраздельно со времен Брунгильды. Скандинавы же своим дерзким вторжением начинали религиозную войну, им важно было доказать свое присутствие на континенте. А значит, и в геополитике.
      Их войско тихо высадилось на туманные острова, вели его два брата, два сына славного Рагнара по прозванию Кожаные Штаны. И первое, что сделали братья в Англии, обзавелись конями. О них исландская «Сага о Рагнаре Кожаные Штаны», неправленая летопись... Конечно, началась именно религиозная война. Не землю делили тогда.
Возможно даже, англичане пригласили норманнов, такое предположение отнюдь не случайно. За ним стоит череда событий.
      В Англии, где аристократия приняла католичество в 597 году, жил интерес к арианству, и норманны тонко чувствовали его. О прежней религии англичан расскажут храмы, которые остаются там ныне: Chapel. Обряд в них отличен от Church, то есть Католической церкви, но такой, как был у ариан-норманнов. И у тюрков Алтая. Веками люд Англии ходит в Church и в Chapel. Утром в одну, вечером в другую.
      Там два алтаря, им поклоняются, это особенность скрытных англичан.
Преданность традиции хранила англичанам веру предков (к шотландцам и валлийцам это не относится). С началом Реформации появилась Англиканская церковь, институт, который соединил два начала — католическое и арианское... В том суть Англиканской церкви. Ариане там уступили католикам, встали в их тень. Ведь у них отсутствовала церковная организация — папство, они не выстраивали свою политику, их общины жили обособленно, действовали по порыву души. И всегда проигрывали... Таково оно, Единобожие. Общине полагался один «профессиональный» священник. И все. Пастырь, который следил за соблюдением обряда, за нравственностью прихожан...
      Многое отличало католический Север от Юга. Там духовенство не знало слепящей пышности, едва ли не обязательной для папской обители, там жила скромность Алтая, его спокойные порядки. Они и остались у протестантов Англии. Рядом с неброскими храмами богатые католические соборы... На Островах «каждый читает собственную Библию», читает по-своему, таково правило Англиканской церкви. Там по-прежнему далеко не все признают посредника между собой и Богом Небесным, не доверяя смертным тайны исповеди, отпущение грехов.
Не это ли и есть классический консерватизм?!
      Островная жизнь не могла не сказаться на поведении англичан, страна долго жила в пространстве двух миров — католического и арианского, испытывая давление то одного, то другого. Родословная первых королей тому доказательство, они были родственниками скандинавских царей. И их также, в случае неудачи, приносили в жертву... И здесь все было, как на Алтае, о чем сообщает «Сага об Инглингах».
      Например, в 1066 году после норманнского нашествия папа римский заставил английскую аристократию перейти на франкский язык, который почти триста лет был официальным языком государства. А простой народ, вопреки воле папы, говорил на своем прежнем языке. Не тогда ли и зародилась ненависть англичан к французам? И становится понятным, почему английская корона одна из первых в Европе рассорилась с папством. Генрих I и Генрих II шли не против религии, а против папы, которому платили дань. Англичанам вдруг стали неприятны иностранцы, которых присылал папа, они владели хозяйством страны и получали доход куда больше, чем английская корона.
      Это очень важное для историка обстоятельство. Приход в Англию норманнов пополнил там силы тюрков: к англосаксам добавилась орда из Скандинавии. В руках тюрков была светская власть, и они начали протестовать против папской колонизации островов.
      Англия поныне хранит дух того прошлого. Взять, к примеру, находки из курганов в Саттон-Ху графства Суффолк — след Алтая в каждой вещице. Однако сравнивать находки с алтайскими экспонатами в Англии не принято. Хотя знаменитый «звериный стиль» отличал именно алтайскую культуру, которая вместе с Великим переселением народов и тюрками путешествовала по свету. Ее след даже в средневековом английском парламенте.
Аристократы заседали на мешках овечьей шерсти. То были не просто мешки с овечьей шерстью, а атрибуты власти в старой Англии. Пусть не покажется обидным, но аристократический титул «барон» пришел от тюркского «баран» — это смирное животное считалось мерилом богатства. Если человек имел более тьмы баранов (десяти тысяч), его называли «бай» или «барын» (всем владеющий), он входил в число знатных людей, которым позволялось сидеть около хана на мешке с овечьей шерстью.
      Именно они, бароны с мешками шерсти, стали первыми вассалами короля, его подданными. Показательно, не в рядок, а кругом сидели они на заседаниях парламента. Как на Алтае. «Барон» по-тюркски еще и «господин».
      И «запутанные» деньги англичан — отзвук того забытого прошлого. Ничто не пропало. Их шиллинг идет от «шелег» (по-тюркски «неходячая монета»), в нем те же двенадцать мелких или ходячих монет. Пенс — от «пенег», то есть «мелкая монета». А стерлинг, денежная весовая единица, у тюрков называлась «сытыр» или «сытырлиг», и равнялась двадцати шелегам. Все сохранили консервативные англичане, гордящиеся своими древними традициями. И слава богу.
      Сходство тюркского «манат» и английского «мани» лишь усиливает наблюдение: и то, и то — «деньги». Тема эта бездонная... Когда появились первые деньги? Где? Почему на одной стороне древних монет чеканили профиль царя, помазанника Божиего, а на другой равносторонний крест? Или иной небесный символ?
      Может быть, вид серебряного пенни Оффы развеет сомнения? На монетке — самой древней в Англии! — тюркские руны. Вот такой, оказывается, в конце VIII века была письменность англичан, такими были их монеты. Они, старинные деньги, — экспонаты Британского музея в Лондоне, есть они и в исторических справочниках, альбомах, но на них всегда почему-то смотрели не теми глазами...
      А золотая монета весом в 72 зернышка (грана) ячменя называлась «марка», стоила она 9 шелегов (шелягов)... И это тоже известно.
      Есть следы арианства в Исландии, Гренландии, их старательно «просмотрела» наука. Рунические памятники, разумеется, по-настоящему не исследованы, а они — доказательство границ, которые имело Великое переселение народов. Границ тюркского мира. Однако есть и другие источники информации, подтверждающие географию средневековой Европы. Например, этническая история Исландии известна по «Книге о взятии земли». Это — сага, она о том, как 400 поселенцев в IX веке ставили по берегам незамерзающих, самых северных в мире рек первые хутора, именно хутора (от тюркского отар!), их имена сохранились.
      Костяк переселенцев составляли правители-норманны и рабы — кельты и бритты. Название «Исландия» наверняка придумано кем-то из правителей.
      Выдает «иси-» — по-тюркски «становиться теплым», иначе говоря, «Теплая земля». Почему нет? Версия «Ледяная земля» для Исландии не убедительна: ледяных островов в Северном океане много, а теплый один. Там, близ городка Аккюрейри, круглый год зеленеет трава, растут цветы. Остров нашли в IX веке норманны, теплым климатом удивил он — вечное лето у Полярного круга. Разве не удивительно? Отсюда и «теплое» название.
      Самоназвание исландцев звучит «ислендингар». Присутствие Тенгри — Дангыра видно невооруженным глазом. Люди алтайской веры!
      А государственный флаг Исландии? Он ли не чудо? Флаг, на котором небесный крест и два шлыка. Вот знамя — «туг», под таким воевал Аттила, под таким шли в бой норманны, ведомые тюрками-предводителями, и древние алтайцы, и войска Чингисхана... Фантастика, которая у всех на виду. Она рядом... Что, какие слова еще нужно добавить, чтобы признать реальное за реальность?
      Может быть, то, что на гербе Исландии дракон (лунг), орел (кушан) и бык (огуз) — символы царской династии тюрков?
      Или, может быть, то, что почетное блюдо для знатных гостей у северян-исландцев — голова барана? Или то, что они, не боясь запрета Церкви, пили и пьют кумыс и айран, ели и едят кызы, пасли и пасут овец, валяли и валяют войлок, разводили и разводят коней, наслаждались и наслаждаются кониной? А может быть, надо добавить, что в исландском языке есть звучные тюркские выражения — «Ак-кюр-ейри», например? Или то, что родство там строится по-алтайски, — с делением на тухумы, с добавлением к имени сына имени отца вместо фамилии? Например, Эйриксон, здесь окончание «сон» означает на древнетюркском «потомство»... Нет, любой пример блекнет перед «тугом».
      Туг — это место, где обитает дух тюрка, везде он потерян, а в Исландии — нет... И в Дании сохранился!
Даже в Америке (штат Миннесота) встречены средневековые исландские памятники. Правда, их не раз объявляли подделкой, слишком неожиданны находки. Но факты рано или поздно придется изучать, чтобы узнать о стране Винленд, открытой Лейвом Эйриксоном в 1000 году. Так утверждает уже упоминавшаяся исландская сага.
      Лейв был сыном Эйрика Рыжего, знаменитого норманна. Вместе с ним в плавание на запад ушел некий Тюрок, невзрачный человек с веснушчатым лицом, крутым лбом и короткими ногами. Он прекрасно знал язык «германцев» (иными словами, чисто говорил по-тюркски), любил мастерить, был сведущ в науках. В Америке этот Тюрок нашел дикий виноград (о нем норманны не слышали), он и дал название новой стране — Винленд.

      Очевидно, требуется внимательное, а главное, спокойное изучение скандинавских имен. В них прочитываются тюркские имена. Или комбинации имен и слов, видимо, прозвищ. Имя Эрик из того числа, в переводе с древнетюркского оно означает «власть». Имя (его вариации) было распространено у «германцев», позже католики его значение приравняли к слову «король» (рик, рига). Хотя оно напрямую связано и с другим древним тюркским словом — «арыг», от которого ведут начало «благородные арии».
      Не исключено, Эрик — европейское звучание слова «арий». Его сознательно исказили, как исказили, например, имя Арнаут, переделав его на Арнольд. Или Али на Олав. Или Баламир на Владимир... То обычный для католиков прием «исторической реконструкции».

      Винленд лежал к юго-западу от Гренландии, он отмечен на старинной карте, где Атлантический океан назван «Тенгыр». На полях той карты написан тюркскими рунами текст об этапах путешествия. Карта долго хранилась в Венгрии, она уникальна тем, что выполнена на бумаге, рецепт которой знали лишь в Средней Азии (в Самарканде). Потом карту взяли в Ватикан, но в Венгрии осталась ее копия.

      ...Как же далеко Судьба разбрасывала по свету тюрков, желавших вырваться из цепких лап христианской Церкви и сохранить Единобожие. Они даже открыли Америку задолго до Колумба, лишь бы не знать папу римского. Свобода духа им была дороже жизни... Вслед за ними, уходящими в мир арианства, тянулись монахи, которые были их тенью и одновременно ушами и глазами папы римского. Они расширяли географию христианской империи, вынося ее за пределы Византии и Рима, с их помощью поле интересов Церкви росло, захватывая новые земли и новые народы. Сведения шли к папе отовсюду, их анализировали, выкладывая в этапы политики.
      Так обозначилась новая грань Запада, отличительная грань — колонизаторство.
      Папа в позднем Средневековье вершил не политику идеологической экспансии, больше. Много больше. Церковь становилась первым межнациональным институтом власти. Не религии. Она обрела несвойственное ей качество — управление обществом. Экономика, политика, суды — все подчинялось ей. Этапы того исторического явления впервые изложил в труде «Церковная история англов» монах из монастыря Яроу, с VIII века идет его хронология. Тогда монастыри Англии и других северных стран стали оплотом католицизма, отсюда доставляли яд для тайных отравлений, кинжал для удара исподтишка. Отсюда потоком текла неправда, которая покрыла тиной Темзу, озера Голландии, заводи Дании... С арианством боролись очень изощренно.
      Монахи и убивали, и травили, и клеветали. И служили Церкви. Всё одновременно. Лишь одно не успевали они — говорить правду, это было условием, при котором религия превращается в политику.
      Ранняя история северных стран, той же Англии, до сих пор не изучена. Запрещала Церковь, которая творила свою «историю». Ее не смущало нарушение заповедей... «Люби ближнего своего», «не лжесвидетельствуй», это же не только христианские заветы. Были они и у ариан... Вот что нарушал Рим, фальсифицируя историю, заповеди Божии.
      Стараниями политиков в рясах добро и зло переплелись, отличить их теперь трудно. Но история Англии — случай иной, здесь рядом с тусклой фантазией монаха лежат книги Эдуарда Гиббона, семь полновесных томов, написанных в XVIII веке. То великий труд великого англичанина, по образованию историка-иезуита, по духу честного христианина-протестанта. Никто о Средневековье еще не рассказал точнее. Сообщив подробности, не свойственные западной науке, Гиббон вызвал гнев Церкви, желавшей скрыть эти подробности, за то и поплатился. «Прошлое Великобритании так хорошо знакомо самым необразованным из моих читателей и так темно для самих ученых», — с печалью признал Гиббон.
      С той поры ничего не изменилось. На Алтае в таких случаях говорили: «У кого нет врагов, тот бесславен». У тюрков же враги были. Всегда... Сами тюрки.

Булгарское славянство

      К сожалению, традиции в искажении истории давние, они начались в IV веке с падения Римской империи и имели массу проявлений. Порой неожиданных.
      Греки, например, приняв федератов, взяли символами Византии алтайских двуглавого орла и крылатого барса, но не стали ближе к Востоку. Наоборот, возненавидели его еще сильнее. Это удел раба, который не завоевал, а которому даровали свободу. Став господином и даже тираном, он по-особому ненавидит прошлое, при случае искажает его. Чтобы возвыситься... За добро рабы всегда платят презрением.
      Поначалу греческое злословие нашептывало, потом кричало. Хотя о чем кричать? Экономика Византии зависела от Шелкового пути, который проходил по земле Дешт-и-Кипчака: богатства Востока везли в Константинополь тюрки. И притом слыли опасными врагами. В VIII веке наметился другой торговый путь, «из варяг в греки», и он был в руках тюрков. Но и он не поменял поведения греков, они по-прежнему вели политику оговора. Не могли забыть дань, которую платили прадеды... А не отсюда ли и рождалось их желание очернить все связанное с прошлым?
Но тот, кто рисовал себя господином и свою историю классической, античной, не понимал, что в сознании раба, и только раба живут рабовладельцы. Свободные люди этого образа не знают.
Так Византия раскрывала себя, свои настроения и характер, она не знала, что нет плохих народов, но есть плохие люди... В истории Византии, пожалуй, был единственный период, когда ее отношения с тюрками вошли в честное русло. Недолгим оказался он. Впрочем, о честности здесь говорить трудно, велась политика, а она честной не бывает никогда.
      ...25 марта 717 года на константинопольский престол поднялась Исаврийская династия. Ее возвеличила армия. То было критическое время, судьба империи висела на волоске, к стенам столицы приближалось несметное войско мусульман, противостоять ему византийская армия не могла. Собственно, армии и не было. Требовалось предпринять что-то граничащее с чудом, чтобы спасти Византию.
      То был итог политики. Непомерные имперские амбиции привели Византию к краху, она потеряла Ближний Восток и Северную Африку, где взрастало новое государство — Халифат. Колонизаторство Запада там породило ислам, который стал врагом греческого христианства. Сторонники ислама успешно теснили византийцев, то была первая победа национально-освободительного движения в Средневековье.
      Миллионы вчерашних рабов, назвавшись мусульманами, стали жить под голубым флагом ислама. Для них господство греков кончилась, а политика Византии — нет.
      Новый византийский император Лев III Исавр был родом из Сирии, из города Германикии, в его жилах текла тюркская кровь, но нецарского происхождения. Это чувствовалось в его политике: правитель стоял на цыпочках, делал все на пределе возможностей, жил, чтобы прославиться делами и подвигами. Не снимая с головы короны, показывал византийцам, что такое мужество.
      Такая политика грекам была не по силам. Но именно ее требовали интересы страны.
Едва став императором, Лев Исавр участвовал в вылазке за стены осажденной столицы.

Сам с шашкой в руке повел отряд мщения, который навел ужас на неприятеля. Но главным в победе было не это, а новое оружие, которое вошло в историю как «греческий огонь». На глазах изумленных мусульман император зажег море. И оно загорелось. Пожар стер с лица воды арабский флот, стоящий в бухте Константинополя и готовый к завтрашнему штурму. То было чудо, настоящее чудо, оно и спасло Византию. Чудо, доставленное с Кавказа, его изготовили из бакинской нефти... Похоже, по Шелковому пути доставляли в Европу не только шелк.
С побед начинали Исавры. С громких побед. И помогала им армия булгарских тюрков, пришедшая на помощь с берегов Дуная, то было первое общение императора Льва с далекими соплеменниками. Булгары положили под стенами Константинополя тридцать две тысячи мусульман... Они решили судьбу Византии и тюрков в ней...
      Название родного города императора, напрямую связанное с германцами, и его первоначальное имя Конон говорили сами за себя, а прозвище сына императора лишь дополняла сказанное: Исавров звали «каваллинами» — «кобылятниками», «лошадниками», они из поколения в поколение разводили коней. За любовь к верховой езде им дали это прозвище. Бесстрашие и необузданная страстность с головой выдавали в Исаврах тюрков.
      Очень талантливо вел Лев Исавр государственные дела, нововведения задумывал с хладнокровием, а вводил с твердостью. Он вернул мир в первые дни своего правления, когда на коне отбивал атаки противника перед стенами столицы, тогда у армии появилась уверенность, и она начала действовать. Потом наладил торговлю, словом, начал «золотое время», как сказали историки. Византия при нем впервые спокойно вздохнула.
      Одним из начинаний императора были Судебники, где утверждались суды и законы, похожие на те, что практиковались в Дешт-и-Кипчаке. «Мы поставили впереди земную справедливость — посредницу с небесным, она острее всякого меча в борьбе с врагами...» С этих слов теперь начинался суд в Византии, с них он всегда начинался у тюрков, издревле веривших в справедливость только Небесного суда. Государственное переустройство было необходимо, страна погрязла в интригах, разложилась нравственно. Оно, это переустройство, показательно еще и тем, что в Западной Европе тюркские Судебники уже имели громкий успех — целые страны и княжества жили по ним.
      Европейцы, приняв алтайские порядки, постигали новые, незнакомые им грани нравственности, морали, поведения, они уходили от традиций языческого Рима, которые не исчезали в Константинополе до прихода нового императора. Речь шла о социальном переустройстве Византии, о возвышении роли закона и суда. Не будет преувеличением, что Лев Исавр совершал революцию, он раздвигал горизонты империи, чтобы страна увидела будущее.
      Византийскую династию теперь отличал неприкрытый интерес к тюркскому миру, к каганатам Дешт-и-Кипчака — Хазарии и Великой Булгарии. Это было принципиальным в ее политике. Новый император, свободный от комплекса неполноценности, перенес центр тяжести своей дипломатии с проигранного Ближнего Востока на северо-восток Европы, к тюркам, что было неожиданным. Ему, свободно говорившему на «греко-варварском» языке, давались великие дела: византийцев принимали там за родных, с ними дружили, с ними роднились.
      Наметился политический союз, перспективы которого до конца не представлял никто. Даже сам император.
      Ради того союза по тюркской традиции Лев Исавр женил своего сына на дочери хазарского кагана, ее звали Чичак (Цветок), она, приняв греческое крещение, взяла имя Ирина и с ним вошла в мировую историю. То была женщина с характером и обостренным чувством правды, о ее достоинствах с завистью говорили в салонах знати. Ее любили и ненавидели, она сама давала повод для ненависти.
      То была коварная женщина, с нею к тюркам Дешт-и-Кипчака пришло греческое христианство, поначалу ручеек, который омыл ступни знати. Но быстро поползли слухи о принятии каганом иудейской веры. Тюрки Великой Степи не отличались глубокими познаниями, для них европейская религия была продолжением их веры в Тенгри: слова «христианин» и «иудей» считались синонимами. Тем не менее измену вере, которую допустила дочь хазарского кагана, заметили все... И простили ее.
      Веротерпимостью жил тюркский мир, жил, не понимая, что в руках колонизаторов религия — это оружие. Очень сильное оружие, которое разит не сразу. Медленно истощает душу народа, делает ее бессильной и зависимой.
      «Камнепад в горах начинается с первого камня», — утверждает пословица, а камень, который бросила Ирина, первым не был. В Восточной Европе с 449 года существовала христианская епархия, названная Скифской, правда, она не имела ни веса, ни влияния, ее создали греки, создали как бы на случай, для своих поселений. Теперь тот случай настал, стрелки политических часов пришли в движение: интерес Византии к Дешт-и-Кипчаку стал стремительно нарастать. Если прежде он был военного свойства (обойтись без наемников греки не могли), то при Исаврах Хазария и Великая Булгария стали для византийцев торговыми партнерами и, более того, опорой в борьбе с католиками и мусульманами. Это было принципиальным в отношениях двух стран.
      Речь шла о смене политических ориентиров на европейском Востоке и... о начале экспансии Греческой церкви в мир тюрков.
      Византийцы были готовы на любые уступки, желая осуществить свои планы. Они, хозяева Европы, не могли поступить иначе, у них на вооружении была религия, которая дала им модель поведения, отлаженную еще при Константине. Христианизация позволяла без войны проникнуть в Дешт-и-Кипчак, разложить его изнутри... Прежде чем направить сюда проповедников, греки включили те земли в состав Антиохийской епархии Греческой церкви.
      Тщетно. Проповеди не увлекли степняков, христиане терпели неудачу за неудачей.
      В руках византийцев было много денег и мало незапятнанной мудрости, они не купили себе сторонников «греческой веры» ни словом, ни золотом: не склонили тюрков Дона, Итиля, Кавказа к христианству, назвали их «ханифами». Повторяем, слово значило не безбожник, скорее, упрямец, который никогда в жизни не помышлял о смене веры. Словом, «варвар», свято верящий в Бога Небесного. Он еще не арианин, не европеец, он жил по традиции Алтая. Вечное Синее Небо куполом накрывало его мир, где правил Тенгри.

      Есть мнение, что созвучие слов «ханиф» и «халиф» не случайно. Возможно, так и было. По крайней мере, халиф в ряде арабских стран означал титул правителя, который имел высшую светскую и духовную власть. В Османской империи этот титул оставался только за духовным лицом (в Турции он сохранялся до 1924 года, до ревизии там ислама). Показательно здесь и другое. Первыми халифами, распространителями ислама и создателями Халифата, были потомки Аршакидов, что отразилось в противостоянии династий Омейядов и Аббасидов в Арабском Халифате. Та борьба имела историю, связанную с доисламским Средним Востоком, тогда слово «ханиф» (то есть единобожник) было у всех на слуху.
      В Халифате при Омейядах отношение к ханифам было благоговейным — люди, принесшие Среднему Востоку веру во Всевышнего, что отмечено в Коране (перевод Крачковского) [3 60, 89 и другие]. Однако при Аббасидах все меняется. В арабских странах слово обретает оттенок насмешливости, становится прозвищем, что-то вроде безбожника, еретика, неполноценного. Надо полагать, это было связано с той борьбой, внешней и внутренней, которая начинала раздирать исламский мир: сюда тайно проникли манихеи и иудеи, которые первыми начали «реформировать» ислам, переписывать Коран, менять его философию... То была целая эпоха вражды. Ее итог — и раскол Халифата, и унижение ханифов. Врагов ислама не остановило, что к ханифам причислял себя пророк Мухаммед, что в своих проповедях он лишь развивал их учение.
      Например, в Коране, изданном в Казани в XIX веке, на странице 47 в примечании к 89-му аяту 3-й суры написано: «Ханиф теперь то же, что муслим», то есть мусульманин. Это было ответом тюркского мира на новое арабское толкование слова «ханиф».

      Надо отметить, политика Византии в Северо-Восточной Европе строилась на личной дружбе, согласии, на династических браках, гостеприимстве, словом, человечности, а не на монахах и монастырях с их тотальным шпионством, как это делал Рим. Информация к византийскому императору шла из дворцов каганов... Любопытно, Исавры, как правило, женились на «варварках», а внук Льва III носил имя Хазар.
      Лев Исавр и его сын Константин V внесли много «кипчакского» в культуру Византии и сами же истово боролись с тюркским миром. Это он, Лев Исавр, велел уродовать иконы с изображением Тенгри в ответ на упрек в их «варварском» происхождении и за то, что точно такие же иконы были в обряде мусульман. По той же «варварско-мусульманской» причине он нанес удар по монастырям Византии. И вместе с тем император стремился взять самое лучшее, что было в исламе, в тюркском мире, за что современники обвиняли его в «сочувствии к мусульманам» и тюркам.
      Возможно, то тоже была политика, не понятая современниками...
Ни в чем не уступил отцу и сын. Он, желая вытравить в столице дворцовые интриги греков, не оставлял никому и малейшего шанса. Требовал одного — соблюдения закона. Тогда лишенная власти греческая элита в злобе стала изображать тюрка-императора барсом, родившимся от семени крылатого змея, сочиняла о нем небылицы одну страшнее другой. Император же отвечал чисто по-тюркски: вводил еще более пышные торжества, чтобы еще сильнее раздразнить греков. На зло он отвечал злом.

       Однако были ли те небылицы небылицами?.. За барсом и крылатым змеем скрывалось многое, о чем знали посвященные. Возможно, таким способом враги хотели унизить Исавров, подчеркивая, что те «варвары» и не царских кровей? Или, наоборот, Исавры сами приписали себе чужие тотемы, то есть родовые знаки династии Ахеменидов, Аршакидов, алтайских царей? Эти вопросы сегодня очень трудны для ответа. Но в самой их постановке чувствуется пульс эпохи.
      Ведь барс и дракон были тотемами у конунгов Скандинавии, следовательно, путь «из варяг в греки» не мог не появиться, его рождение предопределил приход к власти в Константинополе именно тюрков. Союз Византии и Скандинавии был делом ближайшего времени.

      Греки его правление назвали «публичным избиением знатных людей», он и вправду не спускал никому. Заговорщиков ослеплял, отрезал им носы, причем часто делал это сам. Казни и наказания проводил едва ли не чаще молитв, порой по две-три в день. Жестоко? Конечно. А был ли иной способ удержать нравственно разложившуюся столицу?.. Ту, что давно уже не верила ни в Бога, ни в черта?
      И еще одно новшество отличало теперь императорский двор — оргии. Такого обилия плотских забав не знал даже Древний Рим. Сладкие жертвоприношения демонам страсти озаряли дворец каждую ночь...
      Лицо тюрка вырисовывалось и здесь — в непостоянстве поступков, его настроение менялось, как погода весной. Но делал он только то, что хотел: своим поведением Исавры сами уничтожали себя, сами подрывали свой авторитет. Они отчаянно боролись за власть друг с другом, не уступая ни в чем. В желании царствовать сыновья устраивали заговоры против отцов, их ослепляли, лишали языка... Было все, если, конечно, верить написанному. О личной жизни правителей, которые сотрясли мир, всегда и всюду пишут противоречиво. Клевета, как известно, склонна к преувеличениям.
      Однако так или иначе, а дорогу на север из Византии проложили Исавры. Они!
      ...С приходом византийцев степи Европы заполыхали, как огромный костер, непонимание окутало Дешт-и-Кипчак, предательства душили его. Византийцы разделяли и властвовали, улыбка не сходила с их лиц, то, что не удалось им на Ближнем Востоке, наверстывалось в Великой Степи. Шло массированное идеологическое вторжение. Первая его атака, начавшаяся при Исаврах, была разведкой, после нее греки перешли к настоящей осаде.
      Чем опасно идеологическое вторжение? Тем, что не бывает быстрым и видимым, оно, как проказа, тянется годами и десятилетиями, всю жизнь, поражая один орган за другим. Враг не обозначает себя, он может быть в маске друга, лучшим советчиком. Стоять рядом. Его оружие — слово, перерастающее в слух, сплетню, оговор, вражду. И золото, которое рыхлит почву для слухов, сплетен, оговоров, вражды.
      Греки старались вроде бы из самых лучших побуждений. С добрыми намерениями, которыми все колонизаторы оправдывали свои начинания...

      По-настоящему христианизацию Дешт-и-Кипчака начали с детей, их пригласили на учебу в Константинополь, что сходилось с тюркским обычаем отдавать сыновей в чужие семьи на воспитание. Тут преуспела Великая Булгария, ее посланцу Симеону византийцы оказывали особые почести, воспитывали как будущего царя — в императорском дворце, со всеми знаками внимания.
      Как само собой, юноше привили христианское мировоззрение. Вернее, не дали тюркского.

      Вряд ли надо спорить об этнической принадлежности дунайских булгар (не путать с болгарами!). Это — тюрки, верившие в Тенгри. Их быт, обычаи, внешность, имена были кипчакскими, что не отрицает никто из серьезных историков. Например, Э. Гиббон связывает их прошлое с волжскими булгарами. Утверждение в целом правильное, но продиктованное, скорее, топонимическим сходством терминов, чем общим этническим их содержанием...
      У западных историков этнография Восточной Европы выглядит диковато и путано. Понять, кто есть кто, порой нельзя, настолько велико число «племен» и «народов», участвовавших в событии. Эти «народы» неизвестно откуда появлялись и неизвестно куда исчезали. Но, открыв «Гетику» Иордана, нетрудно заметить: под булгарами (Bulgares) он подразумевал тюрков, поселившихся в Причерноморье и пришедших с востока. Этнонимы «готы», «гунны», «скифы», «булгары», «тюрки» в раннем Средневековье не отличались, это один и тот же народ. Об этом вновь напоминает фраза из византийского документа 572 года: «В это время гунны, которых мы обычно называем тюрками...»
      Еще выразительнее, на наш взгляд, имена предводителей булгар. Например, хан Кубрат и его сыновья Батбаян, Котраг, Аспарух. Или такие родовые имена «булгарской орды», как Куригур, Ерми, Кувер, Кацагар, Дуло... Этимология здесь говорит сама за себя, она явно тюркская.

      Став каганом Великой Булгарии, этот ученик вроде бы все забыл. Он не раз беспокоил своих учителей военными походами, разорением (у кипчаков умение добыть военные трофеи не считалось зазорным). Симеону все сходило с рук, ему прощали и недозволительное. Будто специально... Тогда он задумал покорение Византии, нашел союзников у мусульман, решился на осаду Константинополя. Еще шаг, и Булгария достигла бы величия.
      На личном свидании с византийским императором молодой каган продиктовал условия мира. Его выслушали и тихо спросили: «Исповедуете ли Вы христианство? Если исповедуете, то воздержитесь от пролития крови ваших единоверцев... А не жажда ли богатства побудила Вас отказаться от благодеяний мира? В таком случае вложите меч в ножны, протяните руку, и я удовлетворю Ваши желания во всем их размере». И каган-победитель осекся, он уже не был ни воином, ни правителем. Он почувствовал себя тайным подданным Византии, его душа, оказывается, давно была продана, зерна чужой веры лежали в ней, они неудержимо пошли в рост.
      Примирение пообещали скрепить семейными узами...
Так за горсть золота и пару ласковых слов греки оседлали Булгарию, соседа Византии. Вместо бывшего каганата Дешт-и-Кипчака, раскинувшегося от Кавказа до Балкан, вскоре остался клочок земли — сегодняшняя Болгария, которая граничит сама с собой, зато это была христианская страна. Правда, при жизни и после смерти Симеона булгары не раз брались за оружие, кабальный союз с Византией тяготил их, но почва уже была распахана: византийцы, узнав булгар, проникли в их жизнь и беспрепятственно хозяйничали в их душах.
      ...А все началось, конечно, раньше, в 852 году, когда власть в стране оказалась в руках некоего хана Богориса (Богура), отца Симеона. Разумеется, тюрка. Как он оказался у трона? Это очень темная история, к царской династии тот род не имел и малейшего отношения. За его спиной стояли греки, которые знали, что золотые стрелы всегда попадают в цель, — золота они не жалели. В пылу борьбы за власть Богорис (известный ныне как князь Борис) по научению греков провел реформу булгарского общества, уравняв в правах всех своих подданных. Он отказался от сословного деления. Рабы и вольные стали на равных...
      Лучшего способа разрушить страну, пожалуй, и нет. Свобода, равенство, братство — это всегда трагедия, которая дает лишь иллюзию свободы, равенства, братства. В реальной жизни так никогда не бывает.
      Алтай учил: «народ разорится, если богатый и бедный станут равными». Греки руками Богориса били в самое сердце народа. «Демократизация» тюркского каганата лишала его национального лица. Только так греки могли проникнуть в чужую страну, когда все равны и все одинаково бесправны... Народные традиции, оказывается, сохраняют здоровье общества. Или убивают его.
      Сословное деление было защитой народа.
      Естественно, булгары ответили на греческие реформы бунтом, но Богорис стоял наготове, он нашел поддержку у тех, кто вообще не имел прежде прав в обществе и кому эти реформы были выгодны. У вчерашних рабов, у черни. И — бунт захлебнулся. Но народ отвернулся от правителя, вставшего на сторону батраков, гордые булгары были раздавлены обрушившейся на них несправедливостью... Их жизнь перешла на новые рельсы.
      Первой неуют в стране почувствовала бывшая знать, не понимавшая языка и поступков «болгар», она противилась их дикой морали. Тогда правитель обезглавил аристократию: пятьдесят две благородные семьи в одну ночь лишились мужчин. И — у Богориса не осталось конкурентов, он стал властителем, тираном. Руками рабов предатель совершил государственную измену, и ему сошло.
      То был даже не переворот, оплаченный греками, а захват страны идеологическим оружием — словом. И подкупом, конечно.
      Российский академик Федор Иванович Успенский, крупнейший специалист по средневековой истории, сказал о тех событиях очень точно, как о «перевороте, вследствие которого из тюркского ханства образовалось христианско-славянское княжество». Все, что случилось тогда, уместилось в одной емкой фразе: булгарским правам и учреждениям «нанесен был смертельный удар принятием христианства и последовавшим за тем государственным переворотом».
По книгам Успенского можно судить о крушении каганата, о титулах булгарской знати, о ее родословной! Так, титулы «воила», «жупан», «тархан», «багатур» дают представление «о дружинном начале, господствовавшем в древней Болгарии», пишет академик. В переводе на тюркский язык его «дружинное начало» подразумевало «орду»... Обычную орду, из которых, собственно, и состоял Дешт-и-Кипчак.
      Также по книгам можно судить о внешности булгар. Они носили особого типа «прически», что согласовывалось с ордынскими правилами их жизни. Кому-то полагалось отпускать длинные волосы и заплетать их в косички, кто-то, наоборот, должен был брить голову, как велел обычай его орды. Словом, сложившиеся традиции меняли. Меняли, не задумываясь о последствиях: всех стригли под одну гребенку. Вот что отличало то время! В Европе рушили тюркскую государственность и веру, создавали «христианско-славянские», «христианско-романские» и прочие княжества. То был знак эпохи, предшествовавшей эпохе Возрождения.
      Официальной науке прекрасно известны тюркские корни не только болгарских «славян». Едва ли не в каждой «славянской» книге упомянуто о родстве болгар с сербами, боснийцами, богемцами, моравцами, хорватами, чехами, поляками, украинцами и другими «славянскими народами», которых до Богориса не было. Тюрки, их орды, стали «сырьем» для производства славян, от Дешт-и-Кипчака отщипывали по кусочкам. По крошечкам... Никто прежде не знал «славян», то, как выясняется, не этнический термин.
      Если быть точным, слово «славяне» одним из первых употребил Иордан, латинский историк VI века, происходило оно от slave, то есть «раб», в этом значении употреблял его Запад. Поэтому византийцы так и назвали подданных Богориса, у которого двор, то есть аппарат управления, состоял из вчерашних рабов — венедов, поднятых со дна общества, и продавшихся тюрков из числа батраков.

       Slave, как принято считать, происходило от латинского sclavinus, то есть раб. Марк Блок, исследуя в своей «Апологии истории» этот термин, отметил, что он утвердился «только к концу первого тысячелетия на рынках рабов, где пленные (венеды) служили как бы образцом полного порабощения, ставшего уже совершенно непривычным для рабов западного происхождения».
      Образцы «полного порабощения» и стала взращивать Греческая церковь в Булгарии.

      Венеды (венды) — это народ, который издревле обитал в Центральной Европе, о нем писали Тацит и другие античные авторы. Все они отмечали, что те были кочевниками-скотоводами, жили по первобытным законам, одежду шили из шкур, обитали в землянках и шалашах. Словом, смиренные язычники. Профессор Гарвардского университета Ричард Пайпс, исследовавший в ХХ веке их историю, пишет: «Из того немногого, что мы знаем о восточных славянах, следует, что они были организованы в племенные общины... правил патриарх, обладавший неограниченной властью над единоплеменниками и их имуществом». Ничем более доказательным наука об этих предках славян не располагает. То был едва ли не самый забитый и отсталый народ Европы.
      Профессор Александр Иванович Кирпичников в книге XIX века «Святой Георгий и Егорий Храбрый» говорил то же самое. «Исследователи этих жалких свидетельств и остатков в большинстве случаев люди с горячей любовью к делу, с пылкой фантазией, но в силу увлечения предметом способные к поразительно ненаучным натяжкам. Они не жалуются на недостаток материала...» Вот почему литература на славянскую тему очень богата, правда, ее отличает редкая особенность — полное отсутствие научного факта. Доказательства строят на голословных утверждениях и категоричности, будто авторы сами жили в то время и видели его своими глазами.        А надо ли так же безоговорочно верить им?
      Это уже иной вопрос, ответ на который связан с интеллектом читателя.
      Разве не показательно, наука не знает ни одной находки, подтверждающей, хотя бы косвенно, этническую историю славян. Самый ранний памятник их эпиграфики относится к 993 году — надгробная плита с надписью, ее нашли в 1888 году в Болгарии, у селения Герман. Если бы не новгородские находки российского академика Валентина Лаврентьевича Янина, среди которых наверняка есть и славянские, то сегодня наука не знала бы ничего достоверного о средневековом периоде их истории. Только мифы.
      Зато наука всегда знала другое. Родина венедов — Центральная Европа, там их ловили норманны для продажи в рабство. Отсюда — slave. То был фирменный товар норманнов, его поставляли на невольничьи рынки Византии, Хазарии, Великой Булгарии, Средней Азии. Между прочим, на пути «из варяг в греки» венеды составляли львиную долю товарооборота. Несчастных возили судами, толпами гнали по берегу с колодками на шее, о чем писали известные авторы того периода (Ибн Руста, Гардизи и другие).
      С рабов разных мастей начиналось славянство... Поразительно, современные болгарские историки с гордостью отмечают: «...в IX — X веках рабство в Болгарии было редким явлением... в то время число рабов в Византии было значительным». Простите, это даже не лукавство. Или откровенное лицемерие, или полное невежество.
      Куда же в одночасье исчезли булгарские рабы? Те, которых годами привозили норманны?
      Они и стали «народом» — первыми славянами Болгарии. Ведь чтобы утвердиться во власти и порвать с тюркским миром, хан Богорис в 864 — 865 годах навязал своим подданным христианство, крещение давало рабу свободу... и нового хозяина. Хотя как протекало крещение, кто его проводил, неизвестно. Известен лишь факт — объявление о Болгарской церкви и об отмене рабства. И конечно, легенды, придавшие этому факту розовые краски, без них праздник выглядел бы сирым и жалким.
      Не славян и не христианства желал Богорис, а Церкви — духовного института, подвластного ему. Все равно какой, греческой, латинской, арианской направленности. По законам тюрков духовный институт давал кагану автономию в Дешт-и-Кипчаке и титул «царь».
      Выходит, тщеславие, не вера, двигало булгарским ханом. Это понимали все и, как умели, подыгрывали ему. Потому что с титулом «царь» Богорис получал статус, равный императору, чего греки допустить, естественно, не могли. Они знали, царем каган станет тогда, когда архиепископ помажет его на царство. Поэтому и не ставили архиепископа в Болгарскую церковь. Не спешили.
      При крещении булгар нарекали греческими именами, чтобы скорее забывалось их прошлое. Звучит, возможно, и спорно, но шло логическое завершение Великого переселения народов. Воды алтайской реки уходили в землю Болгарии, питая корни славянской культуры, которая нарождалась там. На этническом поле Европы появился народ — болгары. И новая страна — Болгария. Еще один осколок Дешт-и-Кипчака... Точно то же случилось потом в Сербии, Чехии, Польше, на Украине, и там тюркам сменили имена, назвали их славянами. То — итог христианизации, в нем и состояла суть всей политической акции.

      Как же аккуратен Н. М. Карамзин. Осторожно, вроде бы утверждая официальную точку зрения на историю болгар, он опровергал ее в своих же собственных примечаниях, шел на риск, чтобы не убить истину. «Болгары называются разными именами в Византийской истории, вопреки Нестору многие считали их славянами... но болгары говорили прежде собственным языком. Древнейшие собственные имена их совсем не славянские, а подобны турецким, равно как и сами обычаи их».
      Зная, что стоит за этими словами, добавить к ним что-либо трудно.

      Сам Богорис стал Михаилом, в честь византийского императора Михаила III, однако это мало что ему давало. Политика хана зашла в тупик: Болгарская церковь была, но без архиепископа, ее как бы и не было... Коварство греков состояло в том, что христианская Болгария становилась свободной от Дешт-и-Кипчака. Но по 28-му правилу Халкидонского собора превращалась в провинцию Греческой церкви со всеми вытекающими последствиями. А в колонии царь, как известно, лишний.
      Греки платили уступками в приграничных спорах, в торговле. Богорису отдали Загорье, владение, которым расширяло границы страны. Но, отдав, взяли с него согласие на строительство в Болгарии греческих поселений. Вот, пожалуй, все, что досталось болгарам, остальные обещания греки выполнять не торопились. Игра была закончена. Это и побудило болгар обратиться к арианам, потом послать посольство в Рим с той же просьбой о помощи с архиепископом. Мол, есть царство без царя и церковь без патриарха... Болгары, кажется, начали понимать, как крупно их обманули.
      Папа римский Николай откликнулся быстро, он прислал монахов во главе с епископами Павлом Популонским и Формозом Португанским. То было откровенным вторжением в пределы Византии, в ее политику. А что ему оставалось делать?.. Но и католики не стали спешить с рукоположением архиепископа для Болгарской церкви, правда, совсем по иной причине. Они желали обучить булгар христианской вере по латинскому правилу... Словом, начался грандиозный скандал.
      Греки отлучили папу от Церкви и запретили католикам обучать болгар, латиняне привычно парировали удар, отлучив уже греческого патриарха. Спор живо разгорался, он и привел к окончательному разделению христианской Церкви на ее восточное и западное крыло. По крайней мере, был одним из основных тому поводов. Но не причиной.
      Не вдаваясь в детали скандала, которые по-своему красноречивы, обратим внимание на письмо папы римского от 865 года, адресованное византийскому императору Михаилу. «Вы до такой степени раздражены, что негодуете даже против латинского языка, который называете варварским и скифским, желая уязвить того, кто им пользуется. Какая несдержанность, не пощадившая даже языка, который создал Господь и который вместе с еврейским и греческим применен между всеми прочими в надписи на кресте Христа».
      Вот это потрясающее откровение! Больше бы таких.
      Сравнение латинского языка с «варварским и скифским», то есть с тюркским, само по себе уже показательно. Но показательнее то, что, по словам папы римского, тюркская надпись есть «на кресте Христа». Действительно, при прочих условиях она должна быть там, все-таки речь идет о языке Единобожия! О божественном языке веры.
      Латынь тогда была «варварской» и «очень тюркской». Ее реформа началась позже, в XIII веке, греки же загодя провели реформу «греко-варварского» языка, что дало им повод свысока говорить с католиками... В этой связи показательна и такая деталь: болгар уже не называли ханифами — «носителями истины», как остальных жителей Дешт-и-Кипчака. Им дали имя «славяне», которое лучше вписывалось в терминологию тогдашней Европы, и посчитали, что для их Церкви годился бы любой «смешанный» язык. Например, церковно-славянский.
      В те годы политика греков была более удачливой, чем у латинян, они первыми обратили взор на детей болгар и стали их воспитывать, оставив католикам перевоспитание старших. Поэтому будущее Болгарской церкви осталось за греками. Византийцы знали, не меч и деньги властвуют в этом мире, а тот, кому принадлежат души людей. И повели охоту за душами нового поколения.
Царь Симеон — творение той политики, его подданные первыми на востоке Европы изгнали Тенгри. И получили царя. С него начался новый этап крушения Дешт-и-Кипчака.

      Здесь о многом может рассказать топонимика Болгарии — яркая страница истории. Само слово «Булгар» по-тюркски означает «смешанный», то есть «состоящий из разных народов». И подобных примеров сотни, как их ни пытались скрыть славянские политики. Например, Золотые пески на старинных географических картах назывались Узункум (Длинные пески), горная вершина Вихрен — Ельтепе (Ветряная вершина), Жылтец — Сарыкая (Желтая скала), Вратник — Демир-Капия (Железные ворота), Изворец — Бешбунар (Пять родников), Лиса Планина — Сакар-Балкан (Лысые Балканы). Балканы, как уже упоминалось, в переводе с тюркского «Горы, покрытые лесом»... Все настолько очевидно и известно, что продолжать дальше нет смысла, на эту тему можно писать отдельную книгу, материала вполне хватит.
      Болгарская топонимика, разумеется, не имела отношения к османскому периоду истории Болгарии, она существовала задолго до прихода сюда мусульман. С Великого переселения народов, которое сложило Дешт-и-Кипчак и его каганаты. В том числе и Великую Булгарию. Чтение старинных карт обнаруживает Бунар, Акбунар, Острия-Чатал, Кырджали, Казанка, Казанлык, Балчик, Делиорман... А один из самых древних тюркских топонимов Болгарии — река Кубанлык, с которого в IV веке начинался каганат. Здесь были первые поселения кипчаков.

      Еще не высохли чернила на листах с новыми церковно-славянскими именами болгар, как на пороге их страны появились просветители — братья Кирилл и Мефодий, тоже кипчаки, пригретые греками. Им вменили в обязанность научить болгар славянскому языку, славянской письменности, славянской истории, которых не было в природе.
      Эти братья будто созданы из тумана, уж слишком неправдоподобны. Взять, к примеру, славянскую письменность — глаголицу и кириллицу, ее, мол, придумали они. Но это же неверно. Во-первых, зачем славянам два алфавита? Это первое, что приходит на ум, когда прочитаешь о них. К тому же известно, что глаголическое письмо появилось в Европе в V веке, им написан ряд документов, которые сохранились в Италии и других странах. Кириллицу же узнали намного позже смерти братьев-просветителей, те ее даже не видели.
      При их жизни не было славянского языка, о каком письме речь? Что им записывать?
      Древнейший памятник кириллического письма — надпись царя Самуила, а это 993 год, то есть памятник, появившийся через век после смерти братьев. Но и это условно. Отличить кириллицу того времени от глаголицы могут только специалисты. В глаголице сорок символов — по числу звуков в тюркском языке (с добавлением твердого и мягкого знаков). В славянском языке звуков меньше, значит, письменных символов тоже меньше. От братьев-просветителей требовалось изменить глаголицу, иначе говоря, привести ее в соответствие с нормами создаваемого Церковью славянского языка. Что, собственно, и было сделано, но не ими...
      Их миссия состояла совершенно в другом, о чем будет сказано позже.
      Словом, «просветленные» болгары забыли родной язык, назвали его протоболгарским. С тех пор хана Аспаруха зовут славянским князем, даже не отдавая себе отчет в том, что «хан» — это титул тюркского аристократа, их предка... Нет, не в одночасье византийцы покорили Булгарию, закабаление каганата заняло десятилетия и века. Требовалось время, чтобы заржавели шашки, ссохлись луки, чтобы боевые кони зажирели в табунах. Чтобы ушло не одно поколение.
      А точку в христианизации поставил греческий император Василий II Болгаробойца. Он в 981 году, «собрав все ромейские силы», двинул их на Болгарию. Но на дороге к Софии его встретил царь Самуил. Слава богу, еще не проржавели шашки и шлемы, болгары не разучились седлать коней, они победили.
      Летом 1014 года Василий II снова с войском — не с Библией! — вошел в свою церковную вотчину, «с настойчивостью молота обрушивая на противника мощные удары» (так писали о том походе византийские историки). Большей жестокости мир не знал. Горы трупов, сожженные города, разоренные деревни остались на пути христиан. «Жги, круши, опустошай» был их девиз. Но громили не все подряд, а тюркскую прослойку славянского народа. Ее, ненавидевшую государственную Церковь, ее, ищущую утешения в старой вере.
      На нее вели гонения византийцы. Вот почему в Болгарии тогда окрепло богомильство, переросшее в народное движение. Кроме богомилов, появились другие религиозные секты, что свидетельствовало об агонии тюркской культуры в славянской среде. Древняя вера умирала. Ее душили ходившие по улицам доморощенные пророки, проповедовавшие доморощенные истины, в которых Единобожие смешивалось с христианством и с языческими представлениями славян.
      То был хаос, в котором рождалась новая культура...
      Тем же, кто не предал старую веру, император Василий II Болгаробойца приказал выколоть глаза, чтоб не видели неба, отрезать уши, чтоб не слышали пастырей, вырвать язык, чтоб не обращались к Тенгри. На каждую сотню жертв оставляли поводыря — одного человека с одним глазом. А молодых тюрков не уродовали — берегли, прятали в тюрьмах, чтобы увезти на невольничьи рынки Византии. Впрочем, судя по работам болгарских историков, тогда рынки рабов возродились и в Болгарии. Продавали там не венедов...
      Пятнадцать тысяч человек разом были брошены во тьму, их, слепых и беззащитных, силой крестили в греческую веру, и они стали христианами, значит, славянами... О том гласят болгарские летописи, где, кроме описания ужасов тех дней, сохранилось завещание внукам: кроме терпения, им вменялось в обязанность отомстить за случившееся. Или хотя бы помнить о нем.
      До XIX века болгары как-то помнили о прошлом, потом окончательно перешли в славянство, связав свою судьбу с Россией, с такой же обманутой страной. Однако, слава Всевышнему, имя Тенгри в Болгарии не забыто, оно когда-нибудь и проведет болгар по запутанным лабиринтам их истории... Если, конечно, на то будет воля Неба.

      ...В 882 году союзники византийцев, норманны, захватили северные земли другого каганата Дешт-и-Кипчака — Украины, где правил каган Аскольд. То была атака арианства на восток Европы. Появилась Киевская Русь, а с ней — новая трагедия в вольном обществе «ханифов».
      Но правильно ли случившееся звать «трагедией»? Нет, конечно. Шел рост новой европейской культуры: плоды Великого переселения народов проходили жестокий отбор. То была не трагедия, а реальная жизнь во всей ее строгости. Восток и Запад проверяли друг друга на прочность. Без проверок в истории человечества не обходилось ни одно крупное начинание. Иначе не было бы прогресса. И уверенности в завтрашнем дне.
      Кто побеждал? Вот в чем вопрос... Восток или Запад, усиленный Востоком? И было ли это победой?
      Когда точно появилась Украина, не вполне ясно, видимо, как Великая Булгария, в IV веке, она до прихода сюда норманнов хранила в первозданной чистоте веру в Бога Небесного. Лежала в патриархальной тишине Дешт-и-Кипчака. Норманны пришли сюда по примеру католиков и православных греков, чтобы отрезать себе кусок пирога. Их приход расширил орбиту европейской политики.
      Запад уверенно побеждал, он, усиленный тюрками, был сильнее.
Показательно, норманны в Киеве не встретили сопротивления. «Пришли, увидели и победили», киевляне сами открыли ворота, сами позволили взять себя голыми руками. Почему? Тут здравый смысл бессилен, ответа на «краеугольный» вопрос истории Киевской Руси в литературе вроде бы и нет.
      Что, каган Аскольд вызывал раздражение у народа, если его не защищали? Или причина в другом? К сожалению, Киевская Русь, ее появление, едва ли не первая тайна российской истории: с Руси ли началась Россия? Однако если вчитаться в Карамзина... Николай Михайлович был высочайший дипломат, он описал сцену покорения варягами Киева, но сделал это «птичьим языком», понятным не всем. «Аскольд и Дир, не подозревая обмана, спешили на берег: воины Олеговы в одно мгновение окружили их. Правитель сказал: вы не Князья и не знаменитого роду, но я Князь — и, показав Игоря, промолвил: вот сын Рюриков! Сим словом осужденные на казнь, Аскольд и Дир, под мечами убийц, пали мертвые к ногам Олега».
      В этой цитате то, что иные авторы не признают, — горькая правда.
      Даже если не заметить, что Олег и Игорь носили другие имена, даже если забыть, что титул «князь» у русских (норманнов) звучал «конунг», правда налицо: Рюрики были тюрками, принадлежали царскому роду, корни которого на Алтае. Это и подчеркнул осторожный Карамзин, выделяя текст курсивом. Аскольд и Дир — самозванцы, захватившие власть, что считалось грехом, поэтому народ и не защитил их.
      В Киеве жили еще не славяне, а тюрки, которые не могли не принять царскую особу... Это утверждение делает историю Киевской Руси правдоподобной, когда речь заходит о славянах. Иначе непонятно, кто, как, откуда и почему пришел в IX веке на Днепр. Хотя, может быть, разбираться с этим запутанным «лабиринтом» и не требуется.

      Э. Гиббон и другие историки того времени в сомнениях, как мы, не пребывали. «Понятие русские впервые стало известно в Европе в девятом столетии... греков сопровождали посланцы от русского (конунга) великого князя, хакана или царя. Они являлись соотечественниками шведов и норманнов, которые уже успели прослыть во Франции ненавистными и страшными...» «Скандинавское происхождение русского народа... доказывается и объясняется в национальных летописях и общей истории Севера».
      И в «Бертинских анналах» говорится, что в Скандинавии, у русских, был свой каган; что имя Хакан там имя собственное, причем «весьма обыкновенное»... А Густав Эверс писал еще категоричнее: варяги и хазары один народ... В литературе встречаются фразы типа «Рус — Тюрков сын, внук Даудшев». Или — «Урус-бек, сын Казана, внук Огузхана»... того самого Огузхана, что был представителем династии Кушан.
      Подобных утверждений достаточно в мировой науке. Но они неизвестны в России, где с XVIII века господствует иная точка зрения на историю Руси, далекая от истины. Однако и здесь выручает Карамзин: «Святослав, сын Игорев, первый князь славянского имени...» Почему «первый» и почему «славянского»? Эти вопросы принято обходить молчанием, но если знаешь, что Игоря при жизни звали Ингваром, что он был из Скандинавии, то слова, может быть, и не нужны.
      Видимо, это колено царского рода позже назвали Урусовым, по крайней мере, о том говорит герб и история рода. Его представители царствовали «с древнейших времен в Египте», были очень уважаемы в тюркском мире — от Байкала до Балтики. Можно предположить, они продолжали династию Ахеменидов или Кушан.

      Археологи точно знают, действительность была иной, чем ее рисуют историографы. Норманны (варяги) не строили Киев в IX веке, легенда о Кие и его братьях всего лишь легенда. Город жил и здравствовал с конца IV века, он ни архитектурой, ни населением не отличался от городов Дешт-и-Кипчака, тоже был итогом Великого переселения народов. О том говорят исследования ученых, их научные монографии. Скажем, двухтомник М. И. Каргера «Древний Киев», где автор, рассказывая о работах коллег, сокрушенно отметил: едва ли все, найденное археологами в Киеве, потом таинственно исчезало в Москве. А о многих находках вообще запрещали сообщать — они шли вразрез с утверждениями «подцензурной» российской науки.

      Таинственные исчезновения археологических находок — изобретение отнюдь не российское, это прием западной науки, много раз проявлявший себя со времен инквизиции. Взять, к примеру, знаменитую корону лангобардов, которой венчали и Карла Великого, она была знаком власти в Западной Европе, ее привезли в Париж при Наполеоне. Но не долго любовались короной. Ее тотчас похитили, когда стало известно, что под Казанью нашли две такие же короны. Сходство было столь велико, что высказывались предположения об изготовлении их в одной мастерской и одним мастером.
      Мало того, те венцы были удивительно похожи на знаменитую «железную корону» Ломбардии из ризницы собора в Монце. Ту самую, которая, возможно, была копией короны Аттилы... Эти находки говорили слишком о многом, в первую очередь об истоках культуры Запада. А такие научные открытия не угодны Церкви. Естественно, вскоре куда-то исчезли и казанские находки, которые хранились в сейфе Академии наук России.
      Сегодня о тех коронах, обетных венцах, судят по рисункам. Но ведь к этому списку можно добавить и корону украинского кагана. И булгарского. Судьба их одинакова — безвестность.

      В Киеве, оказывается, до прихода норманнов, до «крещения» Руси действовали храмы. Археологи нашли древние фундаменты Десятинной церкви, из хроник известно о храме Святого Георгия, о храме Ильи Пророка на реке Почайне и ряде других... Для кого же служили они, если город и его люд были языческими? Вернее, не было ни города, ни людей... Вместо того чтобы исследовать веру киевлян, придумали «первое» крещение Руси в VII веке, что лишь подчеркнуло бессмысленность всей теории. Если в VII веке не было Руси, о каком же ее крещении могла идти речь?
      Русь — это же страна норманнов... Нелишне напомнить, население Киева говорило по-тюркски, о чем свидетельствуют надписи на стенах храмов. И молитвы киевлян. Прошлое города сохранилось в письменных памятниках, в украинском языке. Там есть слова и выражения, которые знали древние русичи, то есть варяги. Сотни общих слов.
Да что русичи, едва ли не половина словаря Тараса Шевченко была тюркской, а это XIX век!.. Тут и говорить не о чем, «кобзарь» по-тюркски «играющий на музыкальном инструменте — на кобызе». Все кобзари подыгрывали себе на кобызе, а самым великим среди них был Коркут.

       Коркут — это древнейшая мифологизированная личность, первый шаман, покровитель шаманов и певцов. Он изобрел струнный музыкальный инструмент — кобыз. Если угодно, то был первый ашуг, трубадур или миннезингер. С утверждением ислама возник миф о неожиданной смерти Коркута, он умер, как и подобает певцу, с кобызом в руке. Подкравшаяся смерть, приняв образ змеи, ужалила его... тюрки сами отказались от своего вечно живого героя. Сами умертвили его в своей культуре.
      Эпическая книга XV века «Книга моего деда Коркута» рассказывает не о Коркуте, а о его творчестве, о других интереснейших событиях в истории древних тюрков, упоминая в числе прочих и Урус-бека.

      У украинского кобзаря был выразительный язык, который называли «ридна мова», то уже забытая на Украине речь. Ее помнят лишь гуцулы Закарпатья. Российский царь Александр II указом от 30 мая 1876 года запретил украинцам говорить на родном языке, противников ждала ссылка. Гордый Тарас Шевченко стал жертвой того указа...
      Еще туманнее, чем с языком, оказывается, история с крещением Киевской Руси.
      В арсенале науки нет и тени намека, что в Х веке было «крещение». Никто не знает, где оно было — в каком городе, кем совершено, кто стал митрополитом, на каком языке вели богослужение. Все в точности как в Болгарии! Тоже есть несколько бесплодных версий, они и прижились. А это ведь важнейшее событие в истории Украины, оно говорит о ее корнях, о начале государственности.
      В архивах Греческой церкви, из рук которой Киевская Русь якобы приняла «крещение», ученые не нашли и строчки на эту тему. Факт вопиющий.
Однако «булгарская схема» христианизации раскрывает глаза на крещение. Это политический процесс, требующий сил и средств, чего грекам к Х веку уже не хватало. Вот почему нет не только прямых, но и косвенных доказательств крещения Руси греками, которое выразилось бы в появлении новой епархии Греческой церкви, по типу Болгарской. А она не появилась. Структура Церкви не изменилась... Греки даже в XI веке считали Русь языческой. О чем тут дальше говорить.
      Киевская Русь связана с арианством. Украинцы не противились приходу скандинавов, у них была общая вера — с ними, не с греками. Норманны придали патриархальному Киеву чуть приметный европейский лоск. Религиозных войн на Днепре потому и не было, что не было насилия, Единобожию следовали пришельцы и аборигены. И те, и другие были людьми одной духовной и этнической культуры.
      Вот слова их молитвы, ее, как и на древнем Алтае, полагалось произносить, обратив взор к Небу: «Ходай алдында бетен адэм ачык булсун...», что значит «каждый человек должен предстать перед Богом с открытой душой». И далее молитва продолжала: «Творец земли и неба! Благослови чад Твоих; дай им познать Тебя, Бога Истинного; утверди в них веру правую...» Христа не упоминали, он считался чужим богом.
      Только образ Бога Небесного знала Киевская Русь! Ему молилась. Стране служил духовный институт, к которому Греческая церковь не имела отношения. То видно, скажем, в «Повести временных лет», где дан арианский символ веры. Не христианский, а именно арианский, то есть «русский». На эти изящные «мелочи» обратили внимание и теологи, которые отметили, что молитву «Верую» в Киеве читали не так, как в Константинополе или Риме.
      Странно, не правда ли? А ведь слова, понятия и отличали ариан от христиан.
      Это наблюдение привело богословов к обескураживающему выводу: в Киеве, мол, было «полуарианство». Так назвали Русскую церковь той поры. Получился полный абсурд... Арианство — это не «Церкви с элементами демократии, выборности общины», как утверждают теологи. Совсем другое — Церкви, не признавшие Христа за Бога. Иначе говоря, не христианские Церкви. Это то самое «нецерковное христианство», которое отличало «индийские общины» Египта.
Еще «мелочь», наводящая на раздумья, — письма от Константинопольского патриарха в Киев. Они сохранились. Их скрепляет не восковая, как положено, а свинцовая печать, которую греки накладывали на документы, отправляемые в автокефальные (иначе говоря, в чужие!) Церкви или в государственные учреждения... Как видим, утверждать можно что угодно, можно уничтожить или исправить любой текст, любой документ или летопись, можно даже украсть музейный экспонат, а как избавиться от «мелочей», которых много и которые лишь на первый взгляд кажутся незаметными.
      Правду нельзя победить. Любое преступление оставит след, то есть неучтенную «мелочь». Ее надо найти, и тогда ложь умирает.
      Украинцы в Х веке не стали славянами, а их страна — провинцией Греческой церкви. О том говорит Договор 911 года между киевскими князьями и Византией. Он начинался так: «Мы от роду Русского, Карл, Ингелот, Фарлов, Веремид, Рулав, Гуды, Рауль, Карн, Флелав, Рюар, Актутруян, Лидулфост, Стемид...» Вот они, русские, представлявшие Русь на переговорах.
      Если же открыть Договор 944 года, то и там только норманнские имена — почти пятьдесят имен, в которых без труда угадывается тюркское начало. Они и фигурировали в истории Киевской Руси. Правда, московских ученых это не смутило, желая доказать славянские корни Руси, норманнам... исправили имена. Хельга стала Ольгой, Ингвар — Игорем, Вальдемар — Владимиром. Свою славянизацию они назвали «реконструкцией» имен. Не фальсификацией. При этом никто не смутился, не покраснел.
      Хельга и Хельг, Вальдемар, Гуннар, Вермунд, Фаулф, Ингалд — правители Киевской Руси, будь они славянами или христианами, их имена звучали бы иначе. В традициях религии смена имен окрестившихся обязательна. Православные, чтобы отличаться, составили свой список имен, католики — свой, ариане — свой. Равно как по именам различают мусульман и буддистов. Еще раз заметим: существует наука ономастика, там каждому имени дано толкование, история. На эту тему есть книги, из которых можно составить целую библиотеку. Имя — это же судьба человека.

      Взять то же имя Вальдемар. В скандинавских сагах оно звучало и как Вальдимир, Баламир, Балтемир, Балтуэмир. И каждое звучание правильно. Потому что имя передавало принадлежность его носителя к роду Балтов. А окончание «Амыр» в переводе с тюркского означало «спокойствие», «благополучие». Далеко не каждого удостаивали чести носить это высокое, царское имя.

      Тюрки считали, имя ребенку мог дать только добрый человек, тому способствовал целый ритуал. У каждого рода были свои, родовые имена, которые передавались из поколения в поколение. На Алтае порой давали несколько имен, чтобы обмануть злую силу, обрушившуюся на род, а настоящее имя скрывали, его знали близкие родственники, которые произносили имя не прямо, а иносказательно или сокращенно... Там «самозванца» приравнивали к «обманщику», то есть «к человеку, который примерял на себя чужую судьбу», к стремящемуся обмануть Бога. Это было добровольным выбором виселицы... Назвав арианку Хельгу Ольгой, ее «делали» славянкой, христианкой, а Русь — славянской, христианской страной, вернее, греческой церковной колонией.
Но таким примитивом можно обмануть лишь себя.
      Заказчики фальсификаций, очевидно, не знали, нужно быть львом, чтобы одолеть буйвола. Арианского буйвола на Руси одолел католический лев. Не греческая лисица.
      На излете Средневековья киевские ариане стали католиками. Следы того католичества (в том числе и протестантского толка) видны сегодня также в Белоруссии, Польше, Прибалтике, то есть там, где когда-то были колонии норманнов. Союз Украины со Швецией начался именно с Киевской Руси, он был политическим гарантом духовной близости двух стран. Желтый цвет на флагах Украины и Швеции тому подтверждение, то знак их общего духовного прошлого. Тот цвет есть и на германском флаге, еще один цвет Неба.
      Греческое же христианство пришло на Украину вместе с московскими послами в XVII веке, когда началась колонизация Малороссии. Но то своя история, о ней позже.
      С IX века интерес к востоку Европы проявлял и папа римский: политика греков и скандинавов не осталась им незамеченной. Папа тоже учуял патриархальную слабость тюркского мира. Римская церковь, надо отметить, с изяществом обращала людей в католичество, это случилось в X веке на Киевской Руси. На географической карте тогда появились восточные провинции католиков, там слышалась тюркская речь, но подвластная Риму.

      ...Ко времени раскола Церкви, то есть к XI веку, в Европе сложились зоны политики — католическая, греческая, арианская, мусульманская и просто тюркская. Их было пять. Все разные. Там копилась энергия, которая будет вращать колеса истории в ближайшие века.
Дешт-и-Кипчак в то время смотрел лишь на себя, не принимая культуры соседей, не замечая перемен, он «законсервировался». Неучастие в геополитике было его политикой. Фраза звучит как каламбур, но смысл передает точно: Запад, создав из тюркских ханств «христианско-славянские княжества», «латинские королевства» и «варяжские Руси», готовился к переделу мира. Итоги Великого переселения народов его уже не устраивали.
      А Восток молчал.
      Поэтому колонизация Восточной Европы была неминуема, как осень после лета. Церковь открывала эпоху новой истории, чтобы записать все с чистого листа... По-своему!

Восток меняет лицо

      «Греческое» христианство, которое в 325 году объявил Первый Вселенский собор, доживало в XI веке последние годы, завершив свою миссию тем, что создало Церковь — общественную нишу, которая укоренилась, разрослась и слагала теперь политический портрет Запада. Не император, как прежде, был главной фигурой. Она!
      Задуманная для внедрения новой культуры и укрепления светской власти, Церковь подчинила себе и эту культуру, и эту власть, что было новым в истории человечества. Разумеется, новация не могла не иметь последствий — борьбу за политическое лидерство в Европе, которая разгорелась с небывалой силой. Раскол Запада на враждующие партии был практически предрешен. Новый аппарат управления обществом требовал простора, ему было тесно в узких национальных рамках, которые оставил Церкви император Константин.
      Католики побеждали, их гибкая политика вела к переменам жизни на континенте.
      Эти перемены, всколыхнувшие Европу к концу тысячелетия, пожалуй, лучше слов отражала политическая карта, на ней читались итоги событий. Карта фиксировала начавшийся передел мира: Византия уступала. Причем уступала подданному, который оказался мудрее. Ее не спасали «христианско-славянские княжества», вдруг появившиеся в Восточной Европе. «Центр тяжести» континента смещался к Риму, граница же католической империи, наоборот, уходила далеко за восточный берег Рейна, захватив Прибалтику, Карпаты, западную часть Украины. Там теперь лежали интересы папы, его взор обратился к «неримской Европе».
      Поле деятельности Церкви росло стремительно. А с ним росли заботы папства. На целину, которую в IV веке оросили волны Великого переселения народов, принесшие сюда города и села, вторгалась христианская, католическая культура. Шло «одомашнивание» чужаков. Ведь население в новых владениях Рима этнически не менялось, осталось прежним. В своей массе то были потомки переселившихся тюрков, но католики умело меняли им сознание, быт. И те становились другими людьми, уже не «варварами», которых привел Аттила. Своими.
      Кто они, эти новые тюрки? Просто люди, говорящие по-тюркски? Нет.
      Дух становился другим, вот что отличало их! Внешне они оставались прежними, но в душе... Налицо абсолютно неисследованный наукой феномен — распад народа, его духовное перерождение. Что это? Никто не знает, но европейских тюрков постигла эта роковая судьба, религия расколола их на народы и народики, они перестали узнавать друг друга, перестали вспоминать прошлое. Они делились уже не на орды, как прежде, а на католиков, православных, ариан, мусульман и сторонников веры в Тенгри. Отчуждение стало едва ли не главным в их жизни. Свои разделяли своих же, не чувствуя общности и былого родства.
      Церковь руководила ими, она диктовала и будущее, и прошлое.
      Неслыханная настойчивость католиков неудержимо вела их к победе. Европейцы смотрели на Рим и не замечали Константинополь. То был переворот в сознании миллионов, который случился в Х веке, он вел к перевороту внутри самой Церкви, к ее разделению на восточное и западное крыло, это стало неминуемым. В ту пору и началась новая страница истории Запада, ее отличало верховенство духовной власти над светской. Когда и как это случилось? Точно не скажет никто. Но это случилось. Болгария, Германия, а потом другие страны, и Киевская Русь в том числе, тому иллюстрации. Католики всюду чувствовали себя уверенно и не скрывали это. Дорогу на Восток в начале IX века им проложил Карл Великий, его легендарные походы завершили очередной этап политики Рима и открыли новый.
      Византия — страна, несказанно обогатившаяся в раннем Средневековье, бывшая прежде ядром христианской империи, диктовавшая правила жизни другим народам, проиграла и эту войну за Восток. На своем же политическом поле. Надо отметить, что всегда, с IV века, ее политика велась слишком прямолинейно, значит, читаемо. Сначала греков обошли египтяне, которые вышли из-под их власти, утвердив в VII веке новую религию, ислам (Халкидонский собор многому научил философов Александрийской школы). Потом — Рим, который сумел придать своей Церкви статус духовного института и тоже выйти из-под власти византийского патриарха... Карл Великий «перевел» состояние де-юре в де-факто.
      Католики вели свою политику с помощью «варваров» и руками самих «варваров». Так возрождался Рим — благодаря идеологическому оружию, которое он совершенствовал год от года. В 1054 году случилось завершающее событие, к нему Запад готовился пять веков. Папа бросил перчатку византийскому патриарху, чувствуя в себе достаточно сил. Обе Церкви, Римская и Греческая, подписали акт о взаимном отлучении.
      Христианство раскололось. Навсегда.
      Некогда могущественной Византии осталось доживать полный тревоги век, ее годы были сочтены. Ни греки, ни тюрки, ни армяне, которые правили в Константинополе после Исавров, не смогли поднять страну, она чахла от недуга, которым страдала с момента своего рождения, с правления Константина. В стране отсутствовала свобода веры.
      По меркам геополитики в той борьбе за власть над Западом Восток имел самую выгодную позицию: за тюрками стояло полсвета, в их руках были и золото, и меч, и слово — главные рычаги власти. Но... тюрки не понимали друг друга. Говорили на одном языке, а не понимали. Они уже не были единым народом. Дух исчез. Религия размыла их близость. Они жили как призраки былой державы, былого величия. «Если народ лишить прошлого, через два поколения он превратится в толпу, еще через два поколения им можно управлять, как стадом» — эта древняя мудрость не вспоминалась.

      ...Папа Григорий VII, начавший в 1075 году новую политику Церкви, был родом из Тосканы, с севера Италии, где обитали итальянские тюрки. Сильное, чуть скуластое лицо, хищный взгляд ястребиных глаз снискали бы ему прозвище Тогрыл (ястреб), живи он в Степи. Он ненавидел тюрков, его раздражало в них все. Так ненавидят только свои. Этот папа посвятил обильную превратностями жизнь разрушению алтайских устоев, на которых держалась Европа, преображенная Великим переселением народов. Он успел сделать многое. Например, издал Диктат, где записал за собой «право назначать императоров». Это был принципиальный шаг.

      Интересна биография папы. До принятия папской тиары его звали Кильдебранд (Гильдебранд). Имя не случайно. Мальчик происходил из семьи помещика незнатного рода, его дядя по линии матери, очень верующий, поклялся до рождения мальчика отдать его в монахи. Отсюда имя — «пришедший по клятве», так только тюрки решали судьбу ребенка до его рождения, что было обычным в их жизни. Традицией.
      Монастырь, в котором воспитывался послушник, придерживался клюнийского воззрения, то было мощное течение в духовной жизни Европы, начавшееся в 910 году в Бургундии. Оно подчинялось Риму. Братия давала обет молчания, отсюда развившийся у клюнистов язык жестов, который не понимал никто, кроме них. Но действия были хорошо понятны всем, они были направлены против «варваров». Во имя торжества католицизма, который клюнисты понимали по-своему, как «очищение и освобождение Церкви».
      Разумеется, их аскетически-реформаторские идеи первыми принимали тюрки, желавшие стать истинными европейцами. Среди покровителей и сторонников клюнистов оказались едва ли не все важные персоны того времени: французский король Лотарь V, король Англии Вильгельм Завоеватель, император германский Оттон и его супруга, а также Генрих II, Генрих III и многие другие...
      Клюнийская реформа — это тоже страница истории тюрков в Европе.

      Западная церковь объявляла власть над монархами Европы, становилась «царем царей», присвоив себе право выбора правителя. Тем папа ударил в самую болевую точку общества, его удар был просчитан до мелочей: христианские королевства должны знать, в чьих руках власть, кто хозяин в средневековой Европе... Выборы, как известно, были ритуалом Алтая, там правителя выбирали по воле Неба, существовал свой кодекс правил. С выборным правителем поначалу жили и католические страны, те, что выросли из поместий джентльменов.
Теперь власть менялась принципиально. То был конец политической культуры, которая пришла на Запад в IV веке.
      Конечно, не всем понравились решения, что вводил папа Григорий VII. Но они усиливали власть Церкви, усиливали Запад. Протесты были бурные, папу даже едва не убили, а он в ответ показал непреклонность. Войны сменяли одна другую, Европа кипела, но свыкалась с новой реальностью. Власть папы делалась абсолютной, епископы стали важнее королей. Утверждалась новая политическая культура — уже христианская.
      Триумф Церкви начался с эры крестовых походов. С романтического на вид времени, о нем написаны книги — монографии и художественные романы, но о цели походов на Восток всегда говорили скупо... А что стояло за рыцарской романтикой на самом деле? И была ли она, эта романтика?
      Версия о спасении «гроба Господня» придумана для простаков, она беспомощна, потому что окружение папы римского прекрасно знало историю христианства, знало, что гроба там нет и не было. Евреи в гробах не хоронили. Все, сочиненное Константином о Христе и его гробе, Рим прежде не приветствовал, благоразумно отвергая... Значит, что-то иное в действительности легло в основу крестовых походов — не гроб. Что?

      Согласно евангельской легенде, Христос после снятия с креста был погребен в гробнице, которую покинул после воскресения. Гробница находится в Иерусалиме в Воскресенском храме и принадлежит сразу нескольким христианским конфессиональным группировкам. Говорить о ее истинности не представляется возможным из-за полного отсутствия достоверной информации. Скорее, это место паломничества христиан, которое утвердилось к Х веку, тогда ему и придали мифологизированное прошлое.

      Если отбросить словесную, «романтическую» шелуху, то события читаются совсем иначе. Случилась трагедия, большая трагедия, сотни тысяч добровольцев католиков десятилетиями, как безвольные зомби, шли завоевывать Ближний Восток. Они искали себе погибель. Сами. Сознавали это, но новые поколения шли опять.
      Их настойчивость, граничащая с безумием, к сожалению, не объяснена наукой...
Где мотив поведения? Не вера ли, которую требовали принимать, не задумываясь? Не с ней ли и рождалось безумство? Когда мысль становится лишней, такое вполне возможно...
      Версия о вражде католиков с мусульманами ошибочна: католичество и ислам тогда были близкими союзниками. Достаточно вспомнить, например, что Сильвестр II, в 999 году принявший папскую тиару, в молодости учился у мусульман, годами жил среди них, вел дружескую переписку, будучи папой римским. Сам Григорий VII, начавший новую политику Церкви, считался в Европе «знатоком учения Мухаммеда», он заявлял, что исповедует того же Бога, что мусульмане. И то было правдой. Как известно, в минуту опасности папу от разъяренных католиков спасли мусульмане, их отряд пробился к замку, где скрывался папа, и вызволил его. Потом вместе с папой они молились в соборе Святого Петра, в главном католическом храме мулла читал суры Корана... Это же было!

      Надо ли добавлять, что и папа Сильвестр был тюрком? Его имя, которое он потом сменил, получив папскую тиару, звучало как Герберт и было связано с верой — «исполненный веры». На Алтае так называли мальчиков, которых до рождения определяли в монахи. «Врученный по обету, по клятве» — таков смысл имени. Гер (кер) по-тюркски «вера», бер- — «вручать, давать».
      Этот папа был сторонником церковных реформ. По его мнению и по мнению его покровителя германского императора Оттона III, Западу следовало вернуться к алтайской традиции двоевластия, которая тогда сохранялась у части мусульман. Однако оппозиция придерживалась иного мнения... Преждевременная смерть Оттона в 1002 году и последовавшая следом смерть папы Сильвестра положили конец их честолюбивым замыслам.

      Мусульманская версия несостоятельна еще и тем, что добрая половина Северной Италии, Южной Франции, вся Испания исповедовали ислам. Сторонники Единобожия, соседи и друзья католиков, в своей массе были тюрками. Их называли арабами, но араб — это, как известно, не национальность, а имя жителя Халифата, почитавшего ислам. Для римских пап мусульмане оставались отошедшими от Церкви, такими же, как катары или альбигойцы. Но никак не людьми иной веры.
      Не чувствуя этот тончайший нюанс, трудно понять жизнь средневековой Европы.
Возможно, устремляясь на Восток, католическое духовенство строило тайные планы по искоренению ислама в Европе. Но и это маловероятно. У католиков, кроме мусульман, не было иных союзников. Их схватке между собой предстояло случиться через пять веков, во время испанской инквизиции. Пока же они действовали сообща против общего врага — Византии.
И все-таки поход на Восток начали именно католики. Почему?
Ответ не очевиден. Но, приняв во внимание детали геополитики, можно прийти к неожиданному выводу: крестовые походы — это попытка массового манипулирования сознанием верующих. Первая в истории! Так Церковь проверяла свою силу и себя. Ведь папа уже не шел, как прежде, за верующими, а вел их. И они шли.
      Дальновидных католиков пугало стремительное увеличение паствы, появление «новых народов», они чувствовали ненадежность своего главенствующего положения в западном обществе. В любой миг епархии могли стать неуправляемыми, взрывоопасными. Причина тому — новые люди, слишком много новых людей, пришедших в лоно Церкви. Красивых. Сильных. Умеющих думать. Они не принимали слова папы на веру. Не могли. И духовенство решило избавиться от них и от «старой» аристократии, с ее немодными привычками думать и

обсуждать, а также от молодежи, которая не находила себе применения и томилась в безделье.
Папа желал войны — бойни, которая уничтожила бы опасную часть католиков.
Звучит кощунственно, но гибели иных тюрков требовало будущее Запада. Его покой. Чем больше людей, умеющих думать и действовать, принести в жертву, тем спокойнее будет править остальными, рассуждала Церковь. То было суровым испытанием, но от него зависело благополучие будущих поколений.
      В том никто не виноват. Что делать — боевой конь вьючным не бывает. Он не может идти привязанным к хвосту другого коня, его проще убить, чем заставить смириться... Это и есть дух, сломить который невозможно. Такими рождались они, эти ужасные тюрки, поставившие честь во главу своей жизни. И никакой папа был им не нужен — ни римский, ни другой.
      Люди для крестового похода находились сами, то были преданные Церкви, готовые служить и воевать. Отбирали достойных, им отпускали грехи и благословляли на поход «за гроб Господень». Те нашивали на одежду крест из красной материи и объявляли себя крестоносцами — воинством папы римского. Им не полагались ни командиры, ни снаряжение, ни провиант, у них не было даже плана действий. Ничего. Только призывы папы римского... Это и есть манипулирование сознанием, его итог: старший именем Бога приказывал, а верные долгу совести исполняли. Не обсуждая и не задумываясь.
      Они, католики, не просили для себя ровным счетом ничего. Только службу во имя Церкви.
Инициативу вожака в первом походе отдали Петру Пустыннику, жалкому монаху, страдавшему впечатлительностью и утверждавшему, что разговаривал с Христом. И все поверили, потому что первым поверил папа. Это очень характерная для тюрка реакция — верить духовному лицу, не размышляя.

      Этот провокатор, которого Церковь сделала героем народных песен, виден весь как на ладони в «Песне об Антиохии». Там есть, например, эпизод, когда к Петру Пустыннику, якобы пророку, которому сам Христос вручил руководство крестовым походом, обратились люди с жалобой на голод. «Разве вы не видите тюркские трупы? Это отличная пища», и крестоносцы изжарили и съели трупы неверных. И автор добавляет: «Мясо тюрок вкуснее, чем павлин под соусом».
      Эти слова правильнее бы оставить без комментариев, тем более что они написаны после крестовых походов, Европа тогда очищала себя от тюркского прошлого, и все средства для нее были хороши.

      Не войско, а голодная толпа, собранная наспех, двинулась в 1096 году на восток, уничтожая все съестное на пути. Даже трупы людей и собак. Они шли, как во мгле, без географической карты и без разведки, большие города, встречавшиеся на пути, принимали за Иерусалим и бросались на штурм. То были одурманенные люди, которые не ведали, что творили, они слышали слова папы: «Богу так угодно, Богу так угодно». И шли вперед.
      Страшная сила религии делала их игрушками.
      Потомки тюрков верили уже не Богу, а человеку, Наместнику Бога на земле, так он назвал себя сам. Человека они поставили над собой, потому что у него была власть. В этом, пожалуй, и состояла особенность христианства, в котором, в отличие от остальных религий, человек стал отлученным от Бога. От своего собственного «я». От осмысленного поступка, наконец. «Наместники в рясах» вошли в его душу.
      Поведение крестоносцев было именно таким. Отлученным. Его нельзя назвать даже религиозным фанатизмом, фанатизм — это вспышка, взрыв, здесь же иное, чему разум вряд ли даст точное определение. Именно манипулирование сознанием вело к массовому безумию, целые страны вдруг сходили с ума, поведение людей становится необъяснимым.
Возможно, обостренное чувство веры, воспитанное Алтаем в предках тех людей, так нелепо проявляло себя. Возможно, причина в ином. Но ими управляли, словно стадом. И отрицать этого нельзя. Демонстрируя смиренность, они демонстрировали чудовищную силу религии: кто владеет душами людей, тот владеет миром. Их миром!
      Церковь действительно владела Западом... На крестовые походы 1096, 1147 и 1189 годов можно смотреть по-разному, а можно — как на Великое переселение народов, только наоборот. Крестоносцев вели не заселять новые земли, а умирать там. Они тлен времени, пепел общества, рабы (кулы), но не Божии, а папские. Их убивали их же собственными руками.
То были тюрки, только их и привечал папа. Крестоносцев из нынешних Англии, Франции, Италии, Германии объединяла общая речь. Люди общались без переводчиков, что, пожалуй, самое показательное и неожиданное. Их походные песни звучали в Европе со времен Аттилы, это доказанный факт. Потом их назвали «песнями пилигримов», но новое имя пришло к ним позже, когда переписывали средневековую историю. Тогда они назывались именно «походными», «варварскими»...
      Первый крестовый поход завершили успешно: горы трупов остались от папского воинства, «кости христиан образовали холмы», писал очевидец.
Крестоносцев не спас спектакль, разыгранный священником Петром Бартолем (Варфоломеем), «нашедшим» святое копье — орудие вечного спасения. Подложенное им же мусульманское копье, которым якобы пробили тело Христа, чуда не сделало, но дух крестоносцев подняло, они поверили в чудо. И в то, что мусульмане (!) были на Востоке со времен Христа, тоже поверили... Мошенника вывели на чистую воду позже и вывели по-тюркски, проведя «между двух огней», — прием, который знали на Алтае. Сложили рядом два больших костра и заставили пройти между ними, он прошел, но у него обгорели бока и живот. Значит, солгал. Все. Лгун тут же признался в подлоге, иначе заставили бы идти между двух огней еще раз.
      А сколько осталось других, не разоблаченных «чудес»... На них строили идеологию крестовых походов. Чудеса с веками стали достоянием церковной риторики, время и верующие увековечивали их. Это в равной мере относится к трем рыцарям в белых одеяниях, к трем мученикам за веру во Христа — святым Георгию, Феодору и Маврикию. И они якобы представали перед взорами ослепленных крестоносцев. Правда, «видел» их только папский легат Адемар...
Все-таки жалкое время, когда мысль под запретом.
      Хотя кто знает? Не был ли тот запрет сделкой политиков Востока и Запада? Первой сделкой, начавшей тайную дипломатию на уровне духовенства. Вопрос не риторический, за ним факты. Тогда, например, во времена крестовых походов сказочно обогатились торговцы невольничьих базаров Востока, особенно в 1212 году, после детского крестового похода. Караваны судов с детьми шли из Западной Европы в Египет, на невольничьи рынки. В порту за бесценок их продавали мусульманам. Почему?
      Почему тысячи и тысячи крестоносцев стали рабами мусульман, еще не вступив на их землю? Безоружных детей сдавали толпами и толпами. Не была ли то политика, приносящая Церкви доход? И лик духовенства не краснел. Он никогда не краснеет, разве что от переедания.
Впрочем, образ непримиримой религиозной войны, который потом придали крестовым походам, не соответствовал действительности. И не мог соответствовать. В том убеждает история, например, английского короля Ричарда I, который был готов на брак своей сестры с братом султана. Или история французского короля Филиппа-Августа, который в знак дружбы посылал султану в подарок норвежских соколов и получал в ответ арабских скакунов... Примеров нормального, человеческого общения Запада и Востока более чем достаточно.
      До середины XII века их отношения были вполне нормальными, о чем свидетельствует существование в Халифате свободных христиан, религиозные учреждения которых имели сходство с мусульманскими учреждениями. И это, может быть, самое показательное. Восточные христиане, оказывается, не ели свинину, воздерживались от вина, делали обрезание... их называли мозарабами. Мозарабская литургия, исстари употреблявшаяся, например, в церквах Толедо, подвергалась нападкам римских пап. Но их недовольство ничего не меняло там.

      Любопытная подробность. В Католической церкви мозарабов называют по-латыни adscititii, от тюркского «аджи», то есть «живущие со знаком креста». Но не христиане!

      Люди, узнав друг друга, тянулись друг к другу, как родственники, у которых общие предки. Они помнили об Алтае... Конечно, то была тоже политика. Но без религии! Общались единоверцы: ведь и те, и те по-прежнему жили под знаком креста. Отсюда, между прочим, название походов — крестовые: из-за знака Неба заспорили тогда. Короли Франции (Филипп-Август и Людовик VIII) называли Халифат Анжуйской империей, то есть «крестоносной землей», опять же от «аджи» (анжи) — крест.
      О чем здесь вообще говорить, если в Англии при Оффе на монетах чеканили: «Мухаммед — Пророк Бога Единого (Тенгри)»? Или — если отношение к кресту как символу Неба в Халифате было очень почтительным, но не таким, как в Европе? На него не молились, он — память о ханифах, об истоках ислама.

       В Коране (перевод Крачковского) сказано: «Ибрахим не был ни иудеем, ни христианином, а был он ханифом предавшимся и не был из многобожников» и далее: «Правду говорит Аллах! Следуйте же за религией Ибрахима, ханифа — ведь он не был многобожником!» [3 60, 89].
Зная о дохристианском периоде Единобожия, об освобождении евреев царем Киром, можно лишь удивиться, что богословы и историки не обратили внимания на эти слова Корана. В них ответ на вопрос о веротерпимости, отличавшей Восток и Запад до придания религиозным учреждениям статуса политического института.
      Равносторонний крест после крестовых походов из ислама не исчез, его преобразили в восьмиконечную звезду. Если смотреть на ее центр (чуть ниже), крест проступает сам собой. Впрочем, он долго оставался на знаменах мусульман. Об этом свидетельствуют стяги ордынских татар — трофеи XVII века, выставленные в Военном музее Стокгольма.

      Султан Саладин не возвращал католикам крест Господень не из-за своей жестокости или жадности. Совесть не позволяла ему поощрять идолопоклонство, в чем он признался королю Ричарду. Аргументы мусульманина в том диалоге были куда весомее. Это видели и на переговорах о священности Иерусалима, там говорили, хорошо понимая друг друга. Обе стороны демонстрировали общность взглядов на религию... Так что же отличало их — католиков и мусульман? Что вызывало религиозную вражду? Ничего. Только политика.
Маски в той дипломатической игре сбросили в 1204 году, во время четвертого крестового похода. Маскировка была уже лишней, непримиримая вражда с мусульманами отошла далеко на задний план в политике Запада. О ней забыли... Усыпив бдительность греков, слуги папы римского, облаченные в рыцарские доспехи, против обыкновения не пошли освобождать Иерусалим, а задержались в Константинополе. Проще говоря, захватили самый богатый город Европы, назвав его Вторым Римом.
      Неделю грабили храмы и не могли их разграбить. Золото выносили мешками, не зная, куда его девать, суда не выдерживали тяжести груза. То была самая прибыльная военная операция Средневековья, большей добычи не принесла ни одна война... Вот тогда папа и объявил о Латинской империи, о новом государстве Европы.
      Дело, правда, было сделано наспех. Империя просуществовала недолго, однако политическая карта континента навсегда стала другой, потому что открылась новая страница Истории, та самая, в которой взор папы римского был обращен на церковные провинции Византии. Запад стал искать пути и тропы в глубь степей Восточной Европы.
Его влекли также Армения, Грузия, Кавказская Албания, с точки зрения католиков, свободные земли. Но...
      Уже по-другому светило солнце на планете, жизнь менялась не только в Европе. И на Востоке она становилась иной. Там взрастала сила-возмездие, огромная, беспощадная сила, которая угрожающе росла, словно туча на горизонте, имя ей Чингисхан.
Дешт-и-Кипчак просыпался, он должен был дать ответ на агрессию христиан, к тому времени колонизировавших треть его территории.

      ...Надо заметить, после Аттилы тюркский мир медленно умирал, он рассыпался. Вспыхнувшая ненависть убивала его. Европейцы уже не смотрели на Алтай как на родину, они по-другому видели его. Это естественно, века шлифуют память народа, а ежедневные заботы сужают горизонт. От Байкала до Атлантики, от Скандинавии до Индийского океана шла жизнь, в которой не стихали стычки и войны. То тюрки терзали тюрков.
      Едва ли не все войны Средневековья были религиозными войнами, их войнами: во враждующих армиях сражались они. Одни за итальянцев, другие за византийцев, третьи за арабов, четвертые за себя или еще за кого-то... Наймиты демонстрировали настоящий «этнический каннибализм» — сжирали друг друга. Забывшие родство стали жертвой чужой политики.
      Для них Вечное Синее Небо поблекло, их воспаленные глаза не различали мягких, божественных оттенков. Междоусобицы раскололи страну Аттилы, поделив в V веке Европу надвое — на христианскую и арианскую часть.
      Последующие века продолжили страдания одних и возвеличивание других тюркских родов. С чужими именами жили все они. С чужой моралью. Как известно, сила, обращенная против себя самой, рано или поздно иссякает, оставляя тлен. Уходя из этого мира, самые удачливые дети Алтая получали одно — сажень холодной земли. Их имен соотечественники не знали, могилы лежали безвестными. Христианскими. Мусульманскими. Или просто ничьими... Кого хотели тем удивить, отворачиваясь от собственных матерей и отцов? Становясь чужими для своего же народа? Для предков?!

       В этой связи познавательна книга французского историка Шарля Пти-Дютайи «Феодальная монархия во Франции и в Англии Х — XIII веков», посвященная королевской власти. Желая того или нет, автор показывает близкие по культуре государства, с родственными правящими домами. В них все вроде различно, с точки зрения европейца, и все одинаково, с точки зрения тюрка. Психологические портреты королей, лиц, окружавших их, говорят о многом.
      Книгу надо прочитать, и станет ясно, почему короля франков Хильдерика, основателя династии Меровингов, хоронили в кургане, с боевым конем? Почему герб династии Люксембургов с драконом? Почему атрибуты власти там всюду алтайские? Почему в окружении европейской знати забытые теперь тюркские символы и знаки? Да потому, что у тюрков не могло быть иначе, это — их знаки, их быт... Церковь многое запрещала, например, есть конину, пить кумыс, кулачное право. Но все запретить она не могла.

      В те неспокойные века Алтай казался заброшенным островком в океане политики. Запад, став христианским, забывал о нем. И он напомнил о себе сам. Напомнил рождением величайшего тюрка, гения всех веков и народов. Родители нарекли его Темучином. В истории человечества он идет вровень с Аттилой. И даже выше, больших преобразований не сделал никто за всю долгую историю человечества.
      Отец мальчика Есугей-багатур правил в предгорьях Алтая, но враги отравили его. Убили бы и семью, однако на пути встал сын с кинжалом в руке. Тринадцать лет было храбрецу, в его глазах горел огонь мщения, а лицо светилось лучом победы. Убийцы, увидев такое, опешили и опустили руки, это спасло мальчика, ему дали уйти. Он ушел. Собрал отряд и с помощью матери поправил пошатнувшееся положение рода.
      Прошли годы, имя «Темучин» люди произносили с трепетом в голосе — перед умом и бесстрашием юноши склонялись взрослые. Ведь первое, что он сделал — отомстил за отца и тем вернул уважение роду. Таков обычай. Из черепа отравителя заказал кубок для вина, а остальных врагов просто вырезал.

      О родословной Чингисхана написано немало, легенды относят его к древнему царскому роду, однако такое предположение вряд ли состоятельно, в чем убеждает вся дальнейшая история рода. Его предки занимали скромное положение в обществе, они были из рода Борджигинов, который ничем себя прежде не проявил. Обычный род, похожий на тысячи других, впрочем, он мог быть далеким коленом Кушан, о том говорит птица на родовом знамени. Но что за птица? По одним сведениям, сокол, по другим — ворон.
      Арабы, судя по книге Рашид-ад-Дина «Джами ат-Таварих», относили Чингисхана к многочисленному тюркскому роду Кият (Киян), то есть «дальние». По преданию, этот род участвовал в Великом переселении народов, но потом вернулся назад, на место своего исторического проживания.
      Монгольская легенда рассказывает красивую историю о неземном происхождении рода Чингисхана, о непорочном его зачатии. «Потомство этих трех братьев было прозвано Нирун, «безгрешно зачатые», ибо, по монгольскому верованию, они были рождены от света». Такое возвышенное отношение к герою объяснимо, но к реальности оно конечно же не имело отношения.

      Потом Темучин принял власть над Алтаем, и его нарекли Чингисханом, то есть Великим ханом. Другое имя не годилось бы, он задумал возродить забытое государство — Алтай, который сменил бы одряхлевший за века Дешт-и-Кипчак. Нелегкое наследство получил юноша, очень нелегкое, патриархальность отбросила алтайцев далеко назад, христианский Запад и мусульманский Восток, усиленные тюрками, наоборот, ушли вперед, они жили обновленной жизнью. Алтайскому же правителю многое предстояло сделать.
      Не силой решил брать от жизни Темучин, а разумом, это и отличало полководца, казалось бы, в безвыходных случаях... Действительно, как он, не имеющий ничего, кроме ума и веры, собрал самую сильную армию? Как смог завоевать полмира? Внешне это был обычный человек с большими голубыми глазами и рыжей бородой, он меньше всего походил на богатыря, хотя и отличался ростом.
      С чего начинал он, создавая свою державу? Прекратил междоусобицы, мучившие всех, составил свод законов — Ясу, от которой «исходило спокойствие и благоденствие для подданных». В 1206 году ее объявили на курултае (всеобщем собрании народа). Законы охраняли власть Великого хана и каждого из его подданных, они карали смертью за обман, предательство, неоказание помощи воину на поле битвы, воровство, прелюбодеяние, даже за сплетни и подслушивание.
      По Ясе жил сам правитель и его люди, исключений не делали. Даже заклятые враги смолкли, видя справедливость власти Чингисхана, который, не уставая, доказывал, что, если не соблюдать Ясу, «государство потеряется и прервется». Без строгих законов, вернее, без строгого их исполнения властью нет государства, нет страны, нет народа. И это было так.
      Но самым большим государственным его начинанием была не Яса. «Люди разной веры должны жить в мире, — провозгласил Чингисхан. — Мы вновь станем братьями».
      Ни у кого на планете не родилась эта светлая мысль. Всюду религия, превращенная в политику, разделяла, ссорила людей, а здесь объединяла. Поразительно, Запад и Восток, христиане и мусульмане, стравливая народы, выясняли, чья религия лучше, а алтайский тюрк напомнил всем о Боге Едином, сотворившем этот мир.

      Представление о Чингисхане как о «диком кочевнике», о «неграмотном человеке» абсолютно неправильное. Известно, он был весьма образован как в области религии, права, так и в секретах инженерии. При нем всегда были «ученые люди», которые консультировали правителя, давали ему и его близким уроки. Таким учителем был, например, Тата-тунг-Ко (имя из китайского источника и в китайской транскрипции), потом он получил важную административную должность.

      Мир совершенен, когда им правит Всевышний. Вот и вся философии Чингисхана. Но как много стояло за той кажущейся простотой — вера в Бога, которая давала людям правила поведения в обществе, нацеливала их на поступки, ставила честь и совесть во главу угла.
      Она, вера, и собирала под знамя Алтая тех, кому был дорог мир и справедливость. Не «крестоносцев», сбитых в обезумевшую толпу. Люди разных религий сами шли в армию Чингисхана, здесь они ощущали братство: у них один Отец — Бог... К сожалению, мало документов сохранилось о той великой поре, когда один человек, вооруженный Словом, собрал самую сильную армию. Ни денег, ни власти у него не было. Только Слово.
Конечно, Бог помогал ему.
      В западной и восточной литературе встречаются любопытные сведения, абсолютно непривычные обывательскому уху. Служить Чингисхану одними из первых поехали англичане, генуэзцы, франки и другие европейцы, которых давно тяготило католичество. Те самые «еретики», о которых говорилось выше. У него были отряды мусульман, тоже пожелавших воевать за чистую веру, за справедливость. Никаких «диких кочевников» или «поганых татар» там не было! Все знали, Яса Чингисхана обязывала щадить страны и города, покорившиеся добровольно, знали и о том, что Яса освобождала от налогов храмы и монастыри, посвященные Богу Небесному...
Этот выразительнейший пример говорит, чем жил Алтай. И как он жил.
      Здесь нельзя не привести строки из послания папы римского Григория IX, который обеспокоился уходом европейцев на Восток и их недовольством Церковью. Обвиняя Фридриха II, правителя сицилийского двора, который был восхищен Чингисханом, папа писал: этот пагубный царь заявляет, «что мир был обольщен тремя обманщиками, Иисусом Христом, Моисеем и Магометом, и двое из них умерли в почете, третий — на кресте. Мало того, он утверждает, что только дураки могут верить, будто девственница родила от Бога, творца Вселенной; он говорит, наконец, что человек должен верить только тому, что доказано силой вещей или здравым смыслом».
      А мнение Фридриха II разделяли многие в Европе. По замкам герцогов и баронов, по домам простолюдинов ходили запретные стихи категоричного содержания: «Судьба возвещает нам, звезды и полет птиц предсказывают, что впредь будет только один молот для всего мира. Рим, который, идя путем греха, давно колеблется, падет и перестанет быть столицей мира». Разумеется, стихи были на тюркском языке и звучали ритмично. Кто их автор? Может быть, сам Чингисхан или Фридрих II, по крайней мере, они четко передавали смысл слов, сказанных правителем Алтая.
      Значит, связь Востока и Запада не прерывалась и в XIII веке... Значит, карательный крестовый поход против катаров, начатый папой в 1213 на юге Франции и продолженный позже, случайным назвать нельзя. Не отсюда ли отправлялись на службу к Чингисхану?.. Здесь есть повод задуматься: Истина увлекала западное общество, она и в следующие века находила пылких последователей, которые привели, в конце концов, Запад к Реформации.
А мнение Чингисхана, что папа римский лишний на этой земле человек, вряд ли вообще нуждается в комментарии. На это папа отреагировал резко, католический мир был в шоке... Конечно, Алтай имел дипломатические контакты с Западом, евразийский мир знал и о Ясе Чингисхана. О ее первой строке. А она гласила: «Повелеваем всем веровать в Единого Бога, Творца неба и земли, единого подателя богатства и бедности, жизни и смерти, обладающего всемогуществом во всех делах».
      Представить трудно, так думал и говорил тюрк, которого европейцы теперь называют язычником.
Мудрый Чингисхан, уверенный в силе веры в Бога Небесного, разрешал подданным христианство, ислам, буддизм — все что угодно, на выбор, но после общей молитвы Всевышнему. В его армии не возбранялись обряды любых религий, «надо лишь душой верить в Бога, и придет победа», учил он, понявший эту Истину жизни в двадцать восемь лет от роду. За что его назвали Суту-Богдо, или Сын Неба.
      Английский историк Эдуард Гиббон писал по тому поводу: «Нашего удивления и похвал заслуживает религия Чингисхана. В то время как в Европе католики прибегали к самым жестоким мерам, чтобы защитить бессмыслицу, их мог бы пристыдить пример варвара, который предупредил поучение философии, установив своими законами систему чистого деизма и полной веротерпимости. Его главным и единственным догматом веры был Бог, сотворивший все доброе и наполняющий своим присутствием небеса и землю, которые созданы его могуществом».
      Слова историка убеждают в том, что в средневековой Европе был тайный интерес к забытым корням своей прежней религии. И лучший пример тому даже не слова Гиббона, а блестящий труд английского философа Джона Локка, основателя либерализма. В XVII веке, того не ведая, он повторил религиозную концепцию Чингисхана, но иным, научным языком. Слово в слово.
Разумеется, поразительное сходство мысли — до деталей! — отнюдь не случайно, знания ученого копились не в сознании, скорее, в его генах. Кровь заговорила в нем. Вот чего боялся папа римский, вот для чего организовал крестовые походы. Он боялся, что тюрки-католики вспомнят Алтай, веру в Бога Небесного и придут к мысли о ненужности папы и его свиты, которые увлечены политикой, и только политикой.
      Люди, пусть и одурманенные Церковью, опасны тем, что в них рано или поздно проснется генетическая память и они, очнувшись от угара, начнут действовать. Бессмыслица и мифы им уже не покажутся религией...
Чингисхана называют «монголом», рисуют узкоглазым, лицом, одеждой не похожим на тюрка. И это очередной трюк Запада, его науки, умышленно искажающей прошлое. Из-за страха. Алтайский «варвар» и внешне иной, по описанию современников, его отличали большие голубые глаза, утонченное, чуть скуластое лицо, густая рыжая борода, а его отца — зеленые глаза, отсюда прозвище рода — Зеленоглазые (Борджигин), такие глаза тюрки сравнивали с невызревшей смородиной. Внешность отца и сына была в точности такой, как у их предков, которых волны Великого переселения народов доставили в Европу. Европеоиды? Очевидцы утверждали, что да. Политики от науки — нет. Кто прав?
      А столь ли это важно? Человека красят дела, поступки, но не лицо. Чингисхан был самым красивым тюрком на свете, потому что жил с верой в Бога Небесного. И в том был весь человек...
Между прочим, само слово «монгол» появилось при жизни Чингисхана. Может быть, чуть раньше. Как? К сожалению, подробности здесь не вполне ясны. Но в 1206 году правитель Алтая заявил своим подданным: «Народ, который связал себя со мной, против всех; народ, который вооружил мою мощную мысль своей великой силой. Этот народ, чистый, как горный кристалл, я хочу, чтобы назывался кеке-монгол». (То есть «небесное счастье».)
      Вот, оказывается, откуда «монголы».
В устах Чингисхана слово значило не народ, а счастье, которое дарует народу вера. В том был тонкий расчет и никакого этнического подтекста. «Монгол», «монгал» и «могол» в Средние века считались синонимами, за ними стояла национальная идея, которая крепила не отдельно взятый народ, а народы, вставшие под знамя Бога Единого, принявшие Ясу Чингисхана... Веротерпимость отличала Алтай в его политике, в его делах. И это нельзя не заметить.
      Западная церковь плодила «новые» народы, Халифат отказался от национальных корней, назвав мусульман «арабами», а Чингисхан призывал к единству человеческого рода. К родству людей, у которых один отец и одна мать, Адам и Ева. Он искал то, что объединяет и примиряет. Вот что раздражало и Запад, и Халифат — политика Алтая, которая была перспективнее.
      Разумеется, об этнических оттенках слова «монгол» тогда не было и речи.

      ...Первыми силу армии Чингисхана узнали китайцы, которым Алтай платил дань. Император удивился прибытию далеких послов, удивляло их требование. А оно было ясным как день, Алтай назначал дань китайскому императору, этому «самому ничтожному из людей». Услышав такое откровение, китайцы потеряли дар речи. Но им быстро вернули его. Чингисхан вошел в Китай, девяносто городов окружил и взял штурмом. Огромная армия китайцев стонала от собственного бессилия. Всадники наводили ужас, они малыми отрядами появлялись из ниоткуда и туда же исчезали после внезапной атаки. Били и отступали, то была тактика войны тюрков с превосходящим противником.
      Принято думать, что компас изобрели китайцы, нет. Не у них тогда был компас. И здесь не обошлось без гения Чингисхана, он, как выяснилось, знал Китай лучше, чем сами китайцы. Успешно воевать помогали знания, собранные разведкой, а это — географические карты. И разумеется, геодезические инструменты, без которых карту не составить, без компаса и астролябии, они были у тюрков в начале их «степной» истории, то есть с I века.
Войско уверенно продвигалось вперед, разведка — одно из достижений Чингисхана! — в походе была безупречна, предсказывая события грядущего дня. Китайцы получали удар за ударом, всегда неожиданно и в самое больное место. Чиновникам императора ничего не оставалось, как самим пригласить послов Чингисхана и согласиться платить тюркам дань.
      Однако завоеванием Китая эту акцию Чингисхана называть нельзя — неправильно. Алтай и Китай имели слишком много общего, что видно даже из их топонимов. Скорее, то были две части большой центральноазиатской страны, одной единой культуры. Великой Поднебесной империи, родины общих предков: культ Неба сплотил их задолго до новой эры. Они не составили государства в привычном понимании этого слова, потому что в античные времена были свои представления о государстве. Видимо, тогда произошла простая смена правителей, которая со временем бывала в каждой крупной империи...
      Вторым походом Чингисхан взял власть над Северным Китаем. Но полководец не был бы мудрейшим из мудрых, не проявляй он избранность. Бог открывал ему то, что другие не замечали. В хлопушках салюта, устроенного в его честь, он увидел ружье — огнестрельное оружие. И понял, в руках китайцев порох — ключ к средневековому миру, а они, не догадываясь о том, пускали его на хлопушки.
      О непобедимой армии Чингисхана западные ученые пишут как о полчищах «диких кочевников» (в точности как об Аттиле), но о технических ее новинках молчат. Например, о зажигательных снарядах — прародителях артиллерии... Нужна книга, чтобы рассказать о Чингисхане-полководце. То был художник на поле брани, всегда придумывал что-то свое. Скажем, каждому всаднику дал два коня, чтобы тот на ходу менял их в походе, и армия стала вдвое быстрее. Конница Чингисхана появлялась чуть раньше, чем ее ожидал враг. Ее удар был точным и неожиданным.
      В обыкновенной степной колючке он увидел оборонительное оружие — железный шип. Ими срывал атаки неприятеля, сбивал любое преследование, рассыпая шипы перед наступающим врагом. Все в его армии было неповторимым, как в мастерской великого художника.
      ...Следующим после Китая на пути Чингисхана стоял Халифат, мусульманская страна, где жили потомки парфян, бактрийцев, кушан — словом, тюрки, отошедшие от Алтая. У них уже давно не было единства. Самовлюбленный султан Хорезма Мухаммед, царствовавший на землях от Персидского залива и границ Индии до Дешт-и-Кипчака, недостойно повел себя. Не как мусульманин. Он тайно сочувствовал секте исмаилитов, которая по-своему развивала теорию ислама, у нее были иные взгляды на Единобожие, на Коран. Взгляды, подозрительно близкие к католическим, та же самая философия «наместничества».

      Идея наместничества находила сочувствие у представителей разных течений в исламе. Так, багдадская надпись 1221 года, ее приводит академик В. В. Бартольд, неплохо поясняет эту мысль. Халиф Насир называл себя «имамом, повиноваться которому предписано всем людям», «халифом господа миров». Возвеличивание себя становилось нормой духовных лидеров и в Халифате, и в Западной церкви. Видимо, в том и выражал себя процесс разложения духа, который, согласно тюркской традиции, духовенство обязано беречь. Меняя тюркские традиции веры, религиозные лидеры разрушали и саму веру. Так, один из багдадских халифов, принимая «египетского посла, сидел на престоле с плащом пророка на плечах, с мечом пророка на поясе и с посохом пророка в руке; на вопрос пораженного таким великолепием посла: «Не сам ли это Аллах?» — государь будто бы ответил: «Это — заместитель Аллаха на земле его».
      Высокомерие, чванство и показная роскошь духовенства вызывали протест у истинных верующих. Отсюда рост «сект» и «еретических» течений, отсюда несогласия, которые стали отличать мир христиан и мусульман. Вот почему слова Чингисхана о чистоте веры были ясно услышаны и на Западе, и на Востоке.

      Не сразу понял двуликий султан, кто перед ним!
Чингисхан не хотел воевать с мусульманами, он искал дружбы и союза с братьями тюрками, жившими в Халифате, предложил выгодную торговлю на «шелковой дороге». В 1218 году отправил султану караван с дорогими подарками. Однако тот напал на караван, купцов убили, товары украли. Чингисхан потребовал удовлетворения, Мухаммед убил и послов, заподозрив в них угрозу. Тогда оскорбленные мусульмане сами обратились к «великому заступнику всех тюрков», так записано в их обращении. Им стал неприятен султан с душою раба, который ждал момента, чтобы объявить себя арабским «папой римским», то есть наместником Аллаха на земле (Ага-ханом).

      Подробности тех событий прочитываются в «Сборнике летописей» Рашид-ад-Дина, а также в бесценном труде В. Т. Тизенгаузена «Сборнике материалов, относящихся к истории Золотой Орды». Однако читать восточную литературу надо с той же осторожностью, что и западную, — по причине политической предвзятости авторов.
      Очень трудно собрать факты, но куда труднее объективно осмыслить их.

      Ответ осквернителю Единобожия последовал незамедлительно.
Но прежде, как гласит легенда, по традиции предков Чингисхан поднялся на вершину горы и обратился к Тенгри. Три дня и три ночи ждал он ответа, три дня и три ночи крошки хлеба и капли воды не было на его губах, лишь ветер студил тело, утоляя жажду. Когда он спускался с горы, армия знала, что делать. Завидев полководца, воины начали скандировать: «Тенгри, Тенгри». И молиться Ему... Воистину вера очищает сознание.
      Тысячеголосое ура, усиленное раскатами эха, покатилось по земле.

      Возглас «ура» Европа слышала со времен Аттилы и медленно привыкала к нему. Правда, если быть точным, кричали не «ура», а «хурай», что на древнетюркском языке означало «спаси и помилуй». Другое его значение — «бей», «рази», то есть призыв к атаке. Этот возглас вызвал панику в римских войсках в 312 году, не сразу привыкли к нему римляне...

      Под знамена Алтая устремились новые отряды мусульман, собралось семьсот тысяч всадников. В Средней Азии готовились сойтись две великие силы, две культуры, которые тогда олицетворяли Восток. Таких сражений мир не видел и при Аттиле. Небесный Алтай против Халифата, один на один.
      Вольтер, имея в виду то сражение, писал: «Наши европейские битвы не более, как мелкие стычки в сравнении с многочисленностью армий, которые сражались и погибали на азиатских равнинах». Разворачивалась грандиозная батальная сцена, которая достойна увековечения в панораме. Боя, подобного масштаба, мир не знал ни до, ни после. Полтора миллиона человек собрало открытое поле. Битва у реки Сырдарья началась утром, а закончилась ночью третьего дня.
      Чингисхан виртуозно творил Историю, все подчинялось ему. Говорят же, «каждый лекарь лечит своим лекарством»... Самодовольство, оказывается, тоже излечимая болезнь.
В первые часы боя самодовольный султан потерял половину войска, и тогда его озарило, перед ним армия, над которой распластал крылья Ала — ангел-хранитель тюрков: непобедимая армия, сражавшаяся за торжество веры в Бога Небесного. С той минуты он думал уже не о победе — о бегстве.

      Есть основания полагать, что тогда султан и усомнился в том, что правильно понимал слова Корана. В 20-й суре (102-й аят) сказано: грешники на Страшный суд будут собраны «голубоглазыми». Голубые глаза Чингисхана, источавшие гнев, усилили его страх перед неожиданным открытием. Может быть, тогда султан и понял: правоверный не тот, кто окружен властью, пышностью, достатком, не тот, кто дни напоказ проводит в молитвах и в соблюдении обряда. А тот, кто живет по законам Всевышнего, — для людей. Как Чингисхан.
      Истинная вера, она в душе человека, в его поведении, ее не выставляют публике напоказ. Бог видит ее и так.

      ...Боевое знамя Чингисхана называли «сульде» — «жизненная сила», «дух». Отсюда, к слову, английское soul и немецкое seele, в те годы они звучали именно так, по-тюркски. Равно как и слово «султан».
      Сульде и Яса были гласом Неба. Они поднимали боевой дух, давая армии силу и уверенность. Например, в 1221 — 1222 годах, когда отряд разведки под предводительством хана Джебе и его помощника Субутая проник на Кавказ, местные кипчаки сопротивлялись недолго, потому что им сказали о священной войне, которую объявил Алтай. Войне за торжество Единобожия.
      С этого небольшого отряда разведки начинался великий поход на Запад — за правду. «До последнего моря». Поход, вошедший в историю России как татаро-монгольское нашествие. Но это были не дикие орды кочевников... В истории человечества нет даже близкого примера, отряд в два тумена (двадцать тысяч всадников) прошел от Самарканда до Киева, путь, сравнимый с походом Александра Македонского, однако совершил больше, чем вся армия Македонского, если она, конечно, существовала на самом деле. Всадники делали 120-верстные переходы, шли без дневок по двенадцать дней, превосходя в несколько раз все армейские нормы Запада.
      Отряд принимали за призрак, за посланников Неба, встретив его, никто уже не осмеливался поднять глаз на знамя Чингисхана, все склоняли перед ним голову.
      Разведка вошла в Восточную Европу почти без боя. То были больные земли, с IX века греки ссорили здесь местных ханов. Потом в ссору влезли католики... Выходит, высылая отряд, Чингисхан знал, что творилось в тех краях Дешт-и-Кипчака. Знал и о вторжении сюда христиан, об их постыдной политике раздоров.
      И повелитель Востока, укрепив бунчуки на конях, решил восстановить поруганную справедливость, он приказал разведке идти так далеко, пока не встретится последний тюрк. А кто поступил бы иначе? Чингисхан шел не завоевывать чужие страны, он спешил к собратьям, которых постигла беда. Его решения были полностью оправданы.

      В 1223 году отряд достиг границ Западного мира — Киевской Руси. Была ли то самостоятельная страна? Это как посмотреть... Украина к исходу Х века отошла от Единобожия, стала восточным оплотом христианской империи. Но меняет ли смена религии государственный или этнический статус страны? Вопрос, требующий очень серьезной дискуссии.
Здесь, в своей новой колонии, Запад и решил остановить небесное войско. Конечно, не из-за подло убитых в Киеве послов Чингисхана завязывалось сражение, столкнулись два мировоззрения, две культуры, две политики.
      События были соразмерны обстоятельствам: убийство послов прекращало мирный диалог. У христиан не нашлось аргументов для диалога о Боге, они пожелали войны. Киев показывал, Восток ему уже не друг... Впервые отчуждение наступило при Вальдемаре I (князе Владимире Красное Солнышко), тогда русские князья начали свою знаменитую ссору, ее истинные причины лежат за бортом российской истории. О них никогда не говорят. А в ней, в той ссоре, ариане выступили против католиков, ведь Вальдемар ввел католичество в ранг государственной религии Киевской Руси, лишь при выполнении этого условия была возможна его женитьба и последующее княжение.

      Проникновение католиков в Киев шло знакомым Риму путем — через династический брак. Первой в том ряду стояла Хельга (Ольга), ее история известна, за исключением, пожалуй, самых важных деталей. Например, она имела отношения с Оттоном I Великим, германским императором. Какие? Что делал в Киеве магдебургский епископ Адальберт, которого пригласила Ольга? Почему Византийская церковь противилась потом причислению Хельги-Ольги-Елены к лику православных святых?.. Это не легкие вопросы, за ними стоит то, что не принято замечать. И подобных вопросов немало.
      Так, сын Владимира Красное Солнышко Ярослав Мудрый был женат на католичке, дочери Олава Святого. Сестру Ярослава Мудрого, Марию, выдали за польского короля, дочь Елизавету — за норвежского, дочь Анастасию — за венгерского, дочь Анна стала женой французского короля Генриха I... Почему? Ведь межконфессиональные браки были строжайше запрещены Церковью.
Почему сам Вальдемар (Владимир) после крещения Руси получил титул «король», но этим титулом его теперь не называют? Вместо него появился титул «басилей» (правитель), который со временем превратился в имя Василий. Не слишком ли много исключений в этой истории?

      Все шло с тех пор в Киеве по воле папы римского... Так что город стал конечным пунктом похода разведки Чингисхана не случайно.
На 30 мая 1223 года пришлось знаменитое сражение с русскими (норманнами), армия которых, усиленная католиками Европы, в пять раз превосходила отряд Алтая. Все было тогда на ее стороне. Кроме Бога. «Мы вам не сделали зла, — в последний раз сказали монголы. — Бог един для всех: Он нас рассудит!» Но русские упорно молчали.
      Сражение началось. Разведка Чингисхана спешно отступила, христиане бросились в погоню, растянув свое огромное войско на версты. Их преимущество таяло с каждой минутой. Лишь у речки Калки они поняли, что случилось, да поздно. У Калки и началась настоящая битва... То был сущий ад. Маленький отряд наголову разбил огромную армию, на которую поставил папа римский, мечтавший о Втором Риме на востоке Европы.
      Но Бог, как известно, для того и создал ад, чтобы в нем гибли демоны...
      С Калки в России повели «татаро-монгольское иго», придумали «несметные орды», которые навалились с востока. Почему? Объяснения нет. И вообще, что такое «иго»?
      Оно придумано в Петербурге, в дни 600-летия поражения на Калке, то есть в 1823 году. Эти три разных слова впервые соединил учитель гимназии Наумов, и они понравились публике, с тех пор татарами русские пугают детей. Но любая неправда опасна еще и тем, что рождает другую неправду. Следом точно так же была придумана Южная Русь, куда якобы в 1223 году вторглись монголы. Правда, о той стране никто не слышал, нет ни единого документа, где говорилось бы о ней. Норманны к тому времени сходили с исторической арены, еще одну Русь создать они не могли.
      И не создали!
      На географических картах земли, лежащие к югу и юго-востоку от Киевской Руси, назывались «Татария» или «Великая Татария». Народ, живший здесь, назывался татарами. Сегодняшние крымские татары — осколок того времени. Здесь даже спорить не о чем, это все тот же Дешт-и-Кипчак, его народ... Историю Руси искажали намеренно, как искажали историю Болгарии, Сербии, других стран, где тоже из тюркских ханств делали «христианско-славянские» княжества с выдуманным прошлым.
      А слово «игэ», между прочим, совсем не зловещее, оно означает хозяин, власть. Впервые в Европе его услышали в Скандинавии, после прихода сюда тюрков. Новая власть, та самая, что сидела верхом на коне, называлась так. Ее, эту власть, олицетворял Один — Ватан, другое имя которого было Игг, утверждают скандинавские саги.
      Точно такое же иго пришло в Восточную Европу. Иначе говоря, тогда, после Калки, погрязшие в ссорах ханства Восточной Европы признали Сульде и Ясу Чингисхана. Мир пришел на их землю. Вот что случилось тогда... Конечно, иго было! Но какое?
      Новая власть (игэ) дала ханствам новые имена: Золотая Орда, Голубая Орда... «Орда» сменила «каганат», то была всего лишь смена вывесок. Вместо одной административной единицы Дешт-и-Кипчака появилась другая, потому что Чингисхан провел реформу общественной системы, он отказался от выборов правителя, власть велел передавать по наследству. Как в Европе. То была грубейшая ошибка, свидетельствующая о его не царском происхождении, ею «покоритель Вселенной» перечеркнул все, что отвоевал.
      Увы, желание передать власть детям, создать их благополучие — это желание простолюдина: отказ от выборов правителя лишает общество развития, оставляет сильных не у дел... Видно, вправду говорят, безошибочной стрельбы не бывает. Даже у Чингисхана, который отменил ханские турниры, эти поединки за право называться сильнейшим.
      В древности имя правителя тюрков «каган» звучало как «кёкхан», то есть «небесный хан», «верховный правитель». Считалось, что выбор делал сам Господь.
      Кагана выбирали из ханов, право на выборы хан добивался подвигами... Была череда подвигов во имя Бога Небесного и народа... Вот что в XIII веке писал Марко Поло: «Правителей областей они выбирают; выберут достойного и доложат о том великому хану; великий хан избранного утверждает и дарует ему золотую пластину», то есть знак власти. Ярлык. Так стало после Чингисхана. Выборы правителей областей пока сохранялись.
      Но великий хан, или царь лица уже не имел. Он был никто. Да, на трон садился потомок Чингисхана, ну и что? Своего лидера тюрки уважали не за происхождение — за поступки. Все знали, подвиг во имя Бога Небесного делает из батрака хана, из хана кагана... Никто из сынов Чингисхана и близко не походил на отца. Серые, ординарные личности с красными носами. Они решили, страной, «созданной верхом на коне, нельзя управлять верхом», огромное царство поделили на части, что и стало началом его конца. Старший сын, Джучи, взял земли к западу от Алтая, но правил там его сын Батый, которого и ханом-то не называли. Говорили с усмешкой «Саинхан» — «Увалень». Он любил роскошь, долгие беседы за столом, его жизнь была сладкой забавой, от которой народ не видел пользы.
      Поразительно. Чингисхан, властелин миллиарда подданных, обладатель несметных в мире богатств, чуждался роскоши, носил простую одежду из холста, которая до сих пор хранится в музее Пекина, внук же не испытывал интереса ни к государству, ни к войнам. Полный бездельник... Батый воевал. И воевал успешно, но не по своей воле!
Под его знаменем стояли триста тысяч всадников — казаки Днепра, Дона и Итиля, из них «монголов» (то есть пришедших с Алтая) всего четыре тысячи, их прислал дядя Батыя, хан Октай. Он назначил ему и главнокомандующего Субутая. Вот кто был настоящий воин! Почтительно приказывая, Субутай заставлял Батыя шевелиться.
      Так, в 1237 году ордынцы приобщили к Ясе Чингисхана рязанских татар, успокоили русского князя во Владимире. В 1240 году Киев, «матерь городов русских», узнал, какова плата за измену вере. Потом на пути армии были Буда и Пешт, Прага, Краков, Пожега и другие города, вдруг ставшие «христианско-славянскими». Субутай посрамил польских, богемских, тевтонских, венгерских рыцарей, слывших лучшими в воинстве папы. Европа не знала полководца такого уровня... И будь он прям, как стрела, злопыхатели нашлись бы, о татарах пишут лишь гадости. Слишком сильны были они, а такое не прощают.
      Однако факты, факты.
      В руках Субутая сходились нити, которые тянулись из европейских столиц, он — не папа! — вел тогда политику Европы. Впрочем, и папа римский был доступен ему, особенно после женитьбы французского рыцаря Балдуина Гэно на тюркской княжне в 1240 году. Брак был явно политическим, он открывал дорогу во двор французского короля, который настойчиво искал сближения с Востоком.
      Эдуард Гиббон о тех тяжелых для христиан днях писал: «Вся страна к северу от Дуная была утрачена в один день, в течение одного лета лишилась населения, а развалины городов и церквей были усыпаны костями туземцев, поплатившихся за прегрешение своих тюркских предков». Он так и назвал венгров, чехов, поляков «туземцами».
Европа, оказывается, помнила «своих тюркских предков», знала, что Батый следует Ясе Чингисхана — идти вперед, пока не кончится тюркский мир. Знание это и вызывало страх у европейцев, потрясало неотвратимостью расплаты. Ужасная пора. В «нашествии» Батыя прочитывался сюжет Апокалипсиса, люди сами заговорили о суде Божием.
      Первым поплатился венгерский король: ему последовал ультиматум, затем разгром. Поляков громил хан Бандар, он нанес им поражение под Шидловом, потом сжег Краков, Бреславль. Европа стонала. Но верила в справедливость нагрянувшего суда.
      Любопытно, Субутай не вступил на земли императора Фридриха II Гогенштауфена. Того самого... Почему? Этот немецкий император, как известно, враждовал с папой римским, водил дружбу с мусульманами. Но не это заслуживает внимания. А первые пять букв фамилии, которых до избрания на престол (то есть до 1138 года) у династии не было: «гоген» так пишут теперь, «каган» произносили тогда.
      То последние каганы Дешт-и-Кипчака, с 1197 года они правили и в Сицилийском королевстве. Верные Алтаю реликты. Свою державу они упрямо называли Гунния. Вот с кем боролся папа. С Фридрихом I Барбароссой, Генрихом VI, Фридрихом II, предки этих знаменитых немцев были воинами Аттилы, его полководцами, говорили по-тюркски, верили в Вечное Синее Небо. Среди их родовых имен особо почиталось имя Конрад. Субутай поэтому и не тронул земли братьев по крови, он обошел их.

      Подобных земель на Западе было немало. Например, графство Анжу, что в нижнем течении Луары, там тюркская речь звучала особо чисто, реку называли Лу-арык (речка Дракона). Графство прославилось в V веке тем, что сюда сбежала орда из войска Аттилы. Собственно, она и утвердилась на северо-востоке Франции. Какая именно орда? Сказать трудно, но ее тотемом был дракон.
      Топоним Анжу (и другие производные от «аджи») весьма распространен на карте Евразии, он — визитная карточка Алтая. И разумеется, тюрков. Анжеро-Судженск, Аджодаха, Анжи, Анга, Анджана, Андижан, Аджитархан, Аджиюрт... то были места, где укрывались беглецы. Бог хранил их там.
      Графы Анжу были суверенами, как и графы Фландрии, Тулузы. Официально династия, уже европейская, оформилась в IX веке, ее основатели — Ингельгер и его сын Фульк Рыжий, ставший первым графом Анжу. Этот род оставил след в истории и Франции, и Англии, и Европы в целом. Анжуйский дом был очень знаменит в Средние века, его представители вполне могли бы служить эталоном тюркской внешности. Они, как правило, были «высокого роста, широкоплечие, с шеей быка и крепкими руками, рыжие, с грубым резким голосом, со светлыми глазами, очень приятными, когда спокойны, и в минуту гнева мечущими громы и молнии». Это характеристика Генриха II, анжуйского хана и английского короля, он не считал достойным для себя говорить по-английски.

      А 9 апреля 1241 года под Лигницем в бою сошлись две лучшие силы Востока и Запада. Они не могли не сойтись. Вновь численное превосходство европейцев склонило победу к себе. Плотно окружив неприятеля, рыцари приготовились закончить битву. Но Субутай не спешил уступать, маневрируя войском, он наголову разбил сначала один фланг противника, потом другой. Неповоротливые рыцари даже не поняли, что произошло. И как... Больше войска у католиков не было.
      Наступили самые страшные минуты, всадники медленным маршем пошли на Рим и на берегу Адриатического моря встали на отдых. Исход кампании сомнений не оставлял: тюрки-католики должны подчиняться своим правителям, а не папе римскому, так решил Алтай. Здесь показательна фраза, ее прокричал гласник (глашатай) Батыя обороняющимся хорватам и венграм: «Передает вам хан Батый, вождь непобедимого войска, чтобы вы не защищали чужих вам по крови короля и его людей, передайте их в наши руки» (выделено мной. — М. А.).
      Та фраза звучала на «гуннском» языке, понятном и хорватам, и венграм, и самим татарам. Надо заметить, языковых проблем в той войне не было, все понимали друг друга и в прямом, и в переносном смысле.
      Невозможно представить, что творилось в Европе. Царили паника, страх, люди ждали Божиего суда, говорили о нем. Страшили не сами татары, а порядок, который несли они, европейцы боялись Ясы Чингисхана. Боялись ответственности перед сородичами. Западное общество было деморализовано, умер от переживаний папа Григорий IX, за ним последовал вновь избранный папа Целестин, с выбором нового папы возникли трудности. Суеверный страх завладел епископами, они не торопились примерять папскую тиару. Выборы тянулись два года.
Католики, кажется, вспомнили слова Чингисхана о том, что папа — это лишний на земле человек. Словом, Церковь осталась без власти.
      А тем временем отряд разведки Батыя вошел в пределы Австрии и, не встретив сопротивления, разместился на отдых. Безразличие окутало потерявшую себя Европу. Но жители Готландии (Швеции) паниковали откровеннее других, они не ловили селедку, не выходили в море, боясь привести следом Батыя. Рынки закрылись, улицы городов заполняли люди, ослепленные страхом и не знавшие, куда бежать. Вторжения ждали день и ночь, как осужденный на виселицу ждет часа избавления. «Боже, спаси нас от ярости татар», — молили европейцы.
В Англии появилось выражение: «To catch a tartar» (схватиться с татарином), то есть «столкнуться с заведомо более сильным противником».
      Случай спас Европу. В марте 1242 года, перед наступлением, в ставку пришла весть о кончине дяди Батыя, и того словно подменили. Он метался в слезах, ни о каком походе не желал слышать. В трудном положении оказался главнокомандующий: узлы были завязаны, а наступать без хана он не мог, такова традиция.
      Армия, созревшая для победы, стояла на перепутье.
Дел осталось месяца на полтора-два, чтобы завершить одну из самых блестящих страниц в военной истории человечества. Батый на коленях молил Субутая отпустить его домой, ничто не прельщало тщедушного, даже победа. Он бросил армию на произвол судьбы, демонстрируя позорное бегство победителя. Подобное, наверное, не встречалось в истории.
      Однако Субутай знал, мудрость преуспевает во всем. Чтобы сохранить лицо армии, он выдвинул отряд разведки, показывая, что намерения его серьезны. От имени Батыя послал письмо королю Франции, оно начиналось так: «Именем Бога Вседержителя повелеваю тебе, королю Людовику, быть мне послушным и торжественно объявить, чего желаешь: мира или войны?..» Ответ был печальным, но не без вдохновения: «Небесное утешение поддерживает нас! Ибо, если татары дойдут до нас, или мы пойдем за ними, все равно, — мы попадем на небеса».
      Отказ от сопротивления прочитывался в каждой строке. Король желал не мира, не войны, неизбежность надломила одного из величайших правителей Франции... Забегая вперед, отметим, Людовик IX Святой прославил себя общением с Востоком. Его чуть не избрали султаном Халифата, там знали, что он из царского алтайского рода; знали, что предки правящего во Франции дома служили у Аттилы, а когда они перешли на службу к Аэцию, их орду назвали «франками»... Это же о чем-то говорит непредвзятому человеку? И будет говорить всегда. Как говорит и то, что слово sir (по-тюркски «царь») было широко в ходу у представителей французских династий... Карл Великий свой поход на восток организовал, кроме всего прочего, и за короной Аттилы...
      Вот он, «Алтай» в Европе, его Чингисхан и велел переподчинить. Людовика Святого тюрки уважали именно за происхождение. Кстати, он чуть не обратил в христианство Батыя. Однако это случится уже потом.

      К сожалению, найти раннюю версию написания имени Людовика Святого не удалось. В традиции того времени имена европейских тюрков состояли из двух половин — «западной» и «восточной», об этом известно. Как звучало его «восточное» имя? Наиболее вероятно — «сан» (san), что на древнетюркском языке означало «почет», «уважение». Видимо, позже это слово в Европе трансформировали в sanсtus. Не исключены и другие варианты, например, аджи. Во всяком случае «святым» при жизни его называть не могли, а «почетным» или «уважаемым» вполне.
      Показательно, что еще в V веке слово «святой» ни в Риме, ни в Византии не встречалось. Зато оно было хорошо знакомо «индийским общинам» Египта и Северной Африки. Знали его и на Алтае.

      ...Весной 1242 года отряд разведки Батыя громил европейские города, тем временем армия отступала, так хитрил Субутай. Но его военная хитрость не ускользнула от других тюркских глаз, из рода Гогенштауфенов. Там поняли, что к чему, и случай упускать не захотели, «пустили хвост» в след отступающей армии, чтобы ударить ей в тыл... Но об этом чуть позже и подробнее, то был важный момент истории не столько Европы, сколько России.
      Маневр Субутаю вроде бы удался, и он через короля Людовика Святого заявил, что прощает европейцев, отступивших от веры в Бога Небесного.
Лишь тогда Европа облегченно вздохнула.

     Преображая Запад

      К сожалению, о походе татар в Европу не принято много рассказывать, Запад во все века был скуп на иные подробности. И понятно, те эпизоды навевают не лучшие воспоминания. А ведь Субутай спас арианство на востоке Европы, дал ему пару веков жизни, потому что сотрясенной Церкви стало не до восточных колоний, не до идейных противников.
      Она зализывала раны.
      Арианство осталось в Литве, там по-прежнему жила «норманнская» Русь. Островки северной веры сохранялись и на других русских землях — в Новгороде, Пскове, Суздале, Ростове. Древность их храмов и монастырей говорит за себя, все они появлялись с приходом норманнов, то есть с IX века, и назывались по-варяжски. Новгород тогда был Холмгард, его заложили в 859 году, Ростов чуть позднее — в 862 году, Псков звался Алтынбуром... Те неуютные болотистые территории с суровыми зимами считались задворками Европы, о них вспоминали, лишь говоря о мехе, воске и крае света.
      У папы римского не дотягивались сюда руки из-за малолюдности тех земель, где покоилась нехристианская Европа с ее неприметной культурой...
Это немаловажное обстоятельство, оно способствовало тому, что сюда, на островок Единобожия, в начале XII века пришел с дружиной сын киевского князя Вальдемара II (Владимира Мономаха) искать царство, уединение и покой. Юношу звали Гюрги, в историю он вошел как Юрий Долгорукий, основатель Москвы, князь суздальский. Личность не простая, как принято полагать. А скорее, не раскрытая. Или — не понятая.
      О нем и его матери практически ничего неизвестно. Даже дата рождения. Зато о его мачехе, католичке, дочери английского короля Гаральда, известно куда больше. Равно как и о его сестрах и братьях, тоже католиках.
      Надо полагать, римские порядки, вторгнувшиеся в Киев, были чужды Юрию, и он покинул отчее гнездо... Как? Возможно, по негласной воле отца, желавшего видеть одного из сынов арианином. Не исключено, что причина в ином. Но приход Юрия Долгорукого на Север ознаменовался переносом столицы Зеленой Руси в 1125 году из Ростова в Суздаль, то был политический ход, дававший династии Рюриковичей шанс на будущее. Ведь при католичестве ее судьба зависела от воли папы римского, который назначал на власть, теперь папа был не опасен правителям Руси, принявшим католичество, потому что хотя бы один из них всегда оставался свободным от католической тирании.

      Очень дальновидный поступок... Он, например, заметно смягчил обстановку в Восточной Европе, которая сложилась уже к 1254 году, когда папа Иннокентий IV прислал на Киевскую Русь, князю галицкому и волынскому Даниилу Романовичу, королевскую корону и объявил его своим слугой. То был итог закулисной политики Запада, но Рюриковичей он не задел. Удар был загодя отведен...
      Уход одного из членов правящей династии ради сохранения самой династии наблюдался с первых лет Великого переселения народов в Индии, на Среднем и Ближнем Востоке, в Закавказье. Это был отработанный прием самосохранения царской власти у тюрков, он много раз оправдывал себя.
      Оправдал и на этот раз. В Киеве Рюриковичей могло и не остаться, но династия продолжилась бы, дав начало, скажем, Московской Руси.

      Это — поворотное событие в русской (норманнской) истории, вернее, пока еще все-таки в ее предыстории, потому что спор между восточноевропейскими князьями только-только разгорался. Папа ловко стравливал их... Юрий Долгорукий, сын норманна, носитель традиций Алтая, выступал против католического Киева, но не против сородичей, захват им в 1155 году города тому лучшее свидетельство, его жизнь — борьба за сохранение рода. О чем это свидетельствует? О том, что причины братоубийственной вражды, которая разрушила Киевскую Русь, не изучены. В ней, в той вражде, недооценена главная фигура конфликта — папа римский, логика которого была проста и понятна. Враждуя, династия разоряет страну! И себя.
      Церковь изменила правила престолонаследия, и все. Началась вражда...
      Вражда, которой добивались те, кто мечтал о продвижении христианства на Восток. Таким был, например, киевский князь Изяслав, сын которого по старому правилу не имел шансов на престол, но он поехал в Рим и уговорил папу. В результате появился документ папы Григория VII, в котором «слуга слуг Божьих» в 1075 году объявил сына Изяслава Regi Russorum, то есть правителем Руси. Пока еще не королем, просто правителем.
      Подробностей тех событий сохранилось много, они известны и здесь не нужны, однако иные исторические сюжеты теперь обретают совершенно новые, едва заметные прежде оттенки. Так, Юрий Долгорукий велел своему сыну Андрею тайно увезти из Киева икону Умай, которую чтили ариане, и тот вывез эту бесценную святыню тюрков, потому что знал, католики к иконам равнодушны, они портят их. Та икона с XVI века, со дня появления христианства (!) на Московской Руси, зовется Владимирской Богоматерью, она особо почитается Русской (точнее, Греко-Российской) церковью, зародившейся после Софьи Палеолог.

      Это наше утверждение может показаться не вполне корректным. Известно немало свидетельств тому, что папы римские давали весьма резкий отпор иконоборчеству. Но эти свидетельства показывают еще и двойственность позиции Рима. В отношениях с Византией он действительно выступал против иконоборчества, разрешая иконы в католических храмах. Внутри своей Церкви его позиция была совершенно иной, о чем свидетельствуют решения Франкфуртского собора 794 года или Парижского собора 825 года, где служение перед иконами объявлялось идолопоклонством.

      Об арианстве на Зеленой и Черной Руси остались разные свидетельства, их немало. Например, в 1238 году здесь, на подходе к Новгороду, войско Батыя повернуло назад. Почему? Батый увидел: население исповедует Единобожие. Землю обложили данью и ушли. За Москвой-рекой и Окой в XIII веке кончался тюркский мир, его вера, дальше к северу тянулись земли финно-угорских народов и арианство... И выражение «обложить данью» слух тогда не резало, оно означало «заключить договор о сотрудничестве», так сегодня бы поняли его.
      Дань по тюркским традициям скреплялась договором и служила свидетельством того, что его условия соблюдаются.
      Чингисхан завещал защищать мирных соседей, и Батый защищал любой город, где молились Богу Небесному, он слыл стражником Неба, перед ним горожане сами открывали ворота, его ждали русские (ариане), которые не боялись татар. Наоборот, видели в них защиту, потому что правитель у русских сам был «из татар», из рода Рюриковичей.
      Действительно, при Чингизидах Русь построила храмов и монастырей больше, чем за все прежние века. То были не христианские храмы и монастыри — арианские. Как когда-то в Скандинавии. Яса освобождала их духовенство от податей в обмен за молитву Богу и за признание хана. Молитва Богу и есть та «дань», которую платила Русь.
      Вот за что сражались татары — за чистую молитву Богу... За нее воевали они.
Разве не показательно, своих правителей на русские ханства Батый не посадил. Ни одного! Потому что не посмел теснить царскую династию Рюриковичей. Правда, каждого русского князя испытывал на преданность вере и Ясе, прежде чем дать ярлык на правление. Но это же и есть управление «субъектами федерации», как посчитали бы теперь. Строгости требовала Яса Чингисхана, а как иначе?.. Дань обязывала Батыя выделить даннику войско, которое охраняло князя. В случае агрессии Орда защищала его силой своей армии, но уже за отдельную плату — за оброк. Скажем, Новгородские земли опекал хан Алискандер, наместник Батыя, он собирал с русских оброк, следил за миром на границах Руси. В его распоряжении и был вооруженный отряд, который назывался «жандармским».
      Судьба хана Алискандера легендарна, она ярче других показывает то светлое время, когда тюркская и русская культура стояли рядом, отстаивая право на жизнь. Враг у них был один — Запад, он и сближал. Потомок Рюриковичей и ордынской княжны, Алискандер был молочным братом сыну Батыя, Сартаху, под тюркские песни росли оба мальчика в ханском дворце... Отец Алискандера первым из русских (из норманнов) признал Ясу Чингисхана, взял в жены красавицу степнячку, назвался Батыю братом...
      Ныне того наместника зовут Александром Невским, славянином, полководцем, но таковым он не являлся. Не мог. Он и «Невским» не был.
      В знаменитом Ледовом побоище весной 1242 года хан Алискандер не участвовал, в сборщике оброка там не было надобности. «Псов рыцарей» на льду озера громил отряд разведки Золотой Орды. Он! Немецкие рыцари, эти хитрые лисы, как хищники, крались вслед отступающей армии Батыя, желая ударить ей в тыл и сорвать военный трофей, столь желанный для тюрка. Император Фридрих II Гогенштауфен искал случая отличиться, он делал красивый с точки зрения военного искусства ход. В его поступке проступала тюркская натура. Но за продвижением немцев зорко следила разведка Субутая, которая в военном искусстве была на две головы выше, она и решила исход всего похода на Запад. Поставила последнюю точку на льду Чудского озера.
      Все-таки главнокомандующий Орды Субутай определял политику в Европе, он командовал. И побеждал тоже он... При чем здесь сборщик оброка, которому приписана чужая победа?.. Конечно, к Руси события на озере не имели отношения, отправлять рыцарей в поход, да в тяжелейшее время, когда по Европе смерчем шел Батый, разумеется, никто бы не стал.
      К тому же у русских не было собственного войска, их молодежь служила у Батыя, таково условие дани... Могли ли они разбить немецких рыцарей? Без войска?
      Для информации: наемная армия (стрельцы) появилась у «московских» русских при Иване Грозном в 1572 году, а регулярная — при Петре I. Все ее ранние «сражения» и «победы» неприлично придуманы... Александр Невский — придуманный «герой», это два человека в одном лице, две судьбы в одной жизни. Его сделали «Невским», христианином, русским святым, полководцем в XVIII веке, когда западные ученые, приглашенные Петром I, упражнялись на историографии России. Сочиняли, не удосуживаясь согласовать «события» друг с другом. Они предлагали абсурд. Стыд был им неведом... «Невским» и тем более «полководцем» Алискандер быть не мог, потому что не участвовал и в Невской битве. Ее вообще не было!
      У реки Ижоры сошлись русские (шведы, которых вел зять короля Биргер) и финны, между ними был бой з

а право пути на Ладогу. Александр «Невский» стоял на другом берегу Невы и даже не видел битву, а видел, как сообщает летопись, исход ее — шведы загружали на баржи раненых и трупы. Он имел конный дозор в тридцать шесть человек, для полководца войско маловато, а для сборщика оброка вполне достаточно.
      Даже Н. М. Карамзин отметил эту нелепость, цитируя летопись: «За рекой Ижерою, где совсем не было сражения, нашлось множество шведов, убитых без сомнения Ангелами».
Конечно, ангелами. Кем же еще?
      Но осторожный Карамзин вышел и из этой щекотливой истории, написав буквально следующее: «Современники ли наименовали Александра «Невским»? В описании дел его и в Летописи Новгородской нет сего прозвания...» Вот так. Нет! О Невской «битве» и ее герое тогда даже не слышали. И заботы князя Александра и его сына о благе Руси, о чем хлопотливо повествуют былины и поэмы, тоже простодушная выдумка для простаков, появившаяся через века.

      Очень выразителен здесь Н. М. Карамзин, он проворен, как лисица, рассказывая в основном тексте одно, а в комментариях совершенно иное. Любопытно, например, сообщение о походе дружины новгородского князя Дмитрия, сына Александра Невского, в 1277 году на Дагестан. Дружина присоединилась к войску хана Мангу-Тимура, который вел войну против кавказских народов. «Князья наши завоевали Ясский город Дедяков (в Южном Дагестане), сожгли его, взяв знатную добычу, пленников, и сим подвигом заслужили отменное благоволение Хана, изъявившего им оное не только великою хвалою, но и богатыми дарами». То был не единственный их совместный поход.
      Интересно, что влекло новгородских князей на чужбину? Не сами же они шли на Кавказ?

      Зато известно, как этот «народный заступник» собирал оброк. Как выслуживался перед ханом. Как отрезал уши, вырывал глаза и носы у подданных... Даже «варваров» поражала его жестокость. Он стал в российской истории великим князем Владимирским, героем, а русские тогда им пугали детей: «придет Александр и заберет тебя». Карамзин не скрыл и это... Может быть, угрызения проснувшейся совести заставили этого «народного заступника» незадолго до смерти принять монашескую схиму и новое имя — Олекса? Отсюда и имя Александр, которое вошло в историю...
      Впрочем, с именами в российской истории явная неразбериха, как правило, они идут в «славянской» транскрипции. Ярицлейв, сын конунга Вальдемара, становится Ярославом, сыном князя Владимира. Богорис — Буреславом, потом Святополком. Имена меняются с удивляющей легкостью, как и сама история. Но есть «Сага об Олаве Святом», там Русь и ее люди выглядят куда правдоподобнее. По крайней мере, честнее.
      Александр Невский был усердным наместником. Знал, за преданность дают пряник, за самовольство — кнут, словом, жил по Ясе Чингисхана. По ней жила и матушка-Русь во времена татаро-монгольского ига. «Злее зла честь татарская», — говаривали русские, а делать ничего плохого не могли, ибо Закон есть закон, над всеми он тогда был одинаковый.
      Нелегка «честь татарская», правды и честности требовала она от всех...
      Еще большее недоумение вызывает то, что Алискандер стал святым Русской церкви, в то время как не был христианином! Не мог он быть православным. В лучшем случае — католиком, как другие князья, его братья... Здесь и сказать-то нечего, ибо это даже не случайная ошибка.

      Да, Киевская Русь и, например, Зеленая Русь — русские государства, там правили представители одной династии, но о духовном единстве между ними не было речи. То разные страны, с разной духовной культурой. Вера различала их И хотя слово «Русь» относилось к землям Рюриковичей, эти земли этническими узами связаны не были: русские говорили тогда на разных языках, в прямом и в переносном смысле. Правители и население. Так, во Владимиро-Суздальской Руси русскими назывались варяги-правители и финно-угорские народы: марийцы, мордва, коми. В Новгороде — варяги-правители и венеды, еще там жили вепсы, финны, карелы, которые говорили на своих языках. В Тверском ханстве обитали тюрки, еще один язык Руси... Ее этническая палитра пестрела акварельными тонами, которые едва различались на слабозаселенной земле. Требовалось время, чтобы все эти языки «смешались», и русские, сложив одну страну, стали бы понимать друг друга. Это случится только в XV веке.
      На Киевской Руси, наоборот, жило однородное население, диалект там получался другим, в нем яркая тюркская основа... он и есть забытая «ридна мова» украинцев. Здесь заслуживает внимания и такая «деталь». Киевский князь Даниил, русский король, явился на поклон к Батыю последним, а это говорит о том, что интерес папы к Востоку пропал, что Католическая церковь отвернулась от киевского короля в минуту опасности, и тому ничего не оставалось, как вспомнить «татарское» Единобожие и язык.

      В той связи особо интересна и показательна история святых Бориса и Глеба, которым Россия посвятила множество храмов. Это первые русские святые, младшие сыновья киевского князя Владимира, крестителя Руси, убитые в 1015 году по приказу старшего брата Святополка... Таковы данные энциклопедии, но как много и искусно скрывают они.
      Во-первых, само крещение Киевской Руси, оно было католическим, что неоспоримо. За него князь Владимир причислен к лику святых Католической церкви! И не он один.
      Во-вторых, скрывают деяния его сына (усыновленного племянника), князя Святополка, пытавшегося нести дальше на восток идею славянства, в которой слышались отголоски политики греков. Этот русский князь первым из русских назвал себя славянином. Но католическим славянином! Его прозвали Окаянным, осмеяли и не поддержали даже братья, Борис и Глеб, за что поплатились жизнью, но стали святыми опять же Католической церкви. Борис в Риме известен с 1071 года как Роман Русский, а Глеб — Давид Польский (таковы были их церковные имена).
      С тех пор политику Киевской Руси лихорадило при смене каждого правителя, назначенного папой римским. Государство, которое отказалось от своих традиций престолонаследия, было теперь открыто всем ветрам и ураганам, оно походило на судно в океане, потерявшее руль и ветрила. Идея славянства пускала корни, и государственный язык, соотносясь с политикой, постепенно менялся. Так продолжалось не один век.

      В начале XIII века граница христианского мира лежала у Киева, вернее, у правого берега Днепра, потом отодвинулась на запад. На северо-восток Европы она придет лишь в XVI веке, когда Церковь завершит инквизицию и миссионеры Рима вновь обратят взор к востоку. Наступали века затишья, на них и рассчитывали Ярослав, Юрий Долгорукий. И те, кто стоял за ними. Они, эти века, позволили династии Рюриковичей довершить свой срок пребывания в истории.
      Срок, отпущенный Богом до Ивана Грозного.
      Вместе с Рюриковичами продлился и век арианства, старой верой зовут его теперь в России. А в иных областях Руси исстари была «вера кусту», и она сохранилась, ее до сих пор помнят потомки финно-угорских народов. Там, на Севере, тоже не было христианства, о нем знали понаслышке.

      Показательна так называемая Правда Ярослава, которая появилась в начале XI века, после его победы над своим братом Святополком и воцарения в Киеве. Святополк был сторонником «католического» славянства на Руси, он опирался на помощь своего тестя, польского короля Болеслава, и потерпел поражение. Ярослав, князь новгородский, защищавший позиции арианства, был его противником, ему помогали норманны. Те, которые сами боролись с христианством, нагрянувшим в Скандинавию. Столкновение двух мировоззрений — западного и восточного — очень хорошо и прочитывалось в Правде Ярослава, в его политике.
      Ярослав Мудрый правил разумно, но был ли он христианином? Конечно, нет. Он, как известно, строил города в арианской Руси, там искал и находил поддержку. Повелениями крепил мосты между регионами Руси, объединял их в одно государство. Усилия правителя имели частичный успех, были недолгими, тем не менее арианская вера при нем стояла непоколебимо.

      Старообрядчество, или русское арианство, это абсолютно не знакомое науке явление духовной жизни России. О нем вообще мало кто знает. Тем не менее... Жена хана Алискандера была «староверка», от христианской партии он отказался, хотя папа римский Иннокентий IV в письме от 10 февраля 1248 года уверял Алискандера, будто его отец, князь Ярослав, перед смертью поклялся принять новую веру. И сын, мол, обязан стать христианином, дабы «найти тишину и славу под сенью Западной церкви». Далее в письме написано: он «должен, как верный страж христиан, немедленно уведомить рыцарей Ливонского ордена, если татары снова пойдут на Европу».
      Ответ папе был краток: «...мы знаем истинное учение, а вашего не приемлем и знать не хотим». С него, с этого ответа, начинаются новые «тайны русского двора». Тайны, которые хрустят на зубах, как камушек, попавший вместе с мукой в хлеб. Об него ломают зубы, придумывая «полуарианство», греческое крещение или что-то еще. А следов греческого христианства на Киевской Руси нет как нет. Совсем.
      Это отметил и Карамзин, сказавший: «Даниил (русский князь) несколько раз дружился и ссорился с Папою. В 1249 году он выгнал епископа Альберта, коего Папа Иннокентий прислал быть главою духовенства на Руси»... Так, оказывается, читаются иные страницы истории Руси. Папа римский, не греческий патриарх, благословлял главу Русской церкви. Вот он, камушек, хрустящий на зубах, но его упорно не замечают.
      Под оком папы после Х века жили Скандинавия и Киевская Русь...
      История России полна недомолвок. Их десятки и сотни, больших и маленьких, они хрустят на зубах, как камушки в хлебе... И Батый в этом хаосе абсурда получился «двойным» человеком. Он совсем не тот, за которого его выдают.
      Миссионеры-католики под видом венецианских и генуэзских купцов побывали в Сарае, у Батыя, они склонили недалекого хана к христианству: он первым в Орде усомнился в вере отца и деда. Его поведение люди приняли за предательство, то был взрыв Орды, но хана он не смутил. Батый заставил креститься жену и сына. Сам же, уже перед священником, когда все было готово, креститься отказался, узнав, что тот только что отпел покойника, а он до обморока боялся покойников.
      Конечно, то была выходка человека, желавшего обратить на себя внимание. Тюркский Герострат. Только сжигал он не храм Артемиды, а Золотую Орду, которая с Батыя больше уже не заявляла о себе. Она болела и чахла, микроб католицизма проник в ее тело: тогда на границе Европы и Азии появилась первая колония католиков, форпост христианской империи.
За предательство предков, за измену вере ордынцы презрели Батыя, в их глазах он потерял лицо, стал никем. Вначале хан терпел, не замечал непочтительность, потом пожаловался дяде и, не найдя у того поддержки, от бессилия начал уничтожать ненавистных ему людей. Казнил подряд. За улыбку. За молчание. Любую шутку принимал в свой адрес.

       Находящегося на вершине славы Батыя считали своим долгом оскорбить даже младшие братья, они открыто говорили: «Батый — не мой начальник. Он — старая баба в бороде, которую можно повалить одной пощечиной». Его грозились побить палкой или привязать к одному его месту «деревянный хвост».
      Ни одним завоевателем не помыкали так грубо, как безвольным Батыем.

      Первой пострадала аристократия. Она была ближе к хану... В Орде возник неразрешимый конфликт: предателя и убить не могли, и видеть не желали. Однако не смели тронуть, традиция власти считалась священной.
Был один-единственный путь, по нему и пошли: знать стала покидать родину. Одни ехали на Кавказ, другие — в Центральную Европу или Среднюю Азию. Иные подались на север, на земли Руси, неподвластные лично Батыю. Уезжали лучшие из людей, Золотая Орда выдавливала их из себя. К сожалению, так продолжалось и после Батыя... Пора заката длилась век, океан горести разливался перед тюрками, которые уже никому не казались носителями прогресса. Их не приглашали на царство.
      Страшное время. Чужбина не давала иного выбора, как стать «другим» народом. Вернее, сродниться с чужими обычаями, получив взамен иллюзию спасения. Оставить родину — это трагедия, которую вынесет не каждый. Тюрки переживали ее не раз, собственно, вся их история тому свидетельство. Куда только не бросала Судьба посланцев Алтая, делая из них правителей, военачальников, духовных лиц, ученых для других народов. Их беда всегда давала человечеству приплод. И большую радость.
      Это действительно так. Едва ли не все царствующие роды Европы состояли из них... В том списке и папы римские, и короли Англии, Франции, Германии, Швеции, Норвегии. Вот портрет одного из них: «Это человек с рыжими волосами, среднего роста, лицо у него львиное, четырехугольное, с глазами навыкате, наивными и кроткими, когда он в хорошем настроении, и мечущими молнии, когда он раздражен. Его ноги, какие бывают только у кавалериста, широкая грудь, руки атлета выдают человека сильного, ловкого и смелого». Такой, оказывается, был английский король Генрих II, это еще один его словесный портрет.
      Те же самые слова подходят для Аттилы и других полководцев, царей. У всех тюркская внешность, от которой не уйти. А скуластое лицо и кривые, короткие ноги — простите, едва ли не национальное отличие. Как кимоно у японцев или сомбреро у мексиканцев... Здесь можно опять напомнить, что английский король Генрих II не понял бы и пары фраз из современного английского языка, он говорил по-тюркски, то есть на «народной латыни». Однако особо стоило бы напомнить еще раз об Анжуйском доме, который на Западе в Средние века считался эталоном благородства и рыцарства. Тогда, может быть, станет понятнее обстановка, что начала складываться в захолустном городишке Москов, который лежал во Владимиро-Суздальском княжестве, у Рюриковичей.
      Там шло повторение истории, пройденной Европой в V веке, а Индией и Персией тысячелетием ранее. Один к одному. Сюда, в Москов, бежали от Батыя, как когда-то в Анжере спасались от Аттилы. Свои от своих. Или в Аджодаха (Айдохье), в эпоху ариев. Все одинаково. На русской земле зарождались ростки нового общества, составленного из беглецов, которое было пока еще тюркским.
      И уже не тюркским!..
Московская Русь принимала, вбирала в себя великую ценность — аристократические роды, знатные и образованные, им давала приют. Они, изгнанные Батыем, приняв «чужой устав» и чужое солнце, становились русскими. Аксаковы, Булгаковы, Годуновы, Кутузовы, Куракины, Нахимовы, Суворовы, Тургеневы, Толстые, Юсуповы... Сотни фамилий, сотни родов. Да каких! Они говорили на тюркском языке.
      С них, с этих драгоценных осколков Золотой Орды, начиналась Россия, ее дворянство. Известно же, «История России — это история дворянства», хотя такое утверждение правильно лишь отчасти. Без бояр дворяне были ничто. Как тело без головы.
Бояре — совершенно особая тема. У тюрков так называли самых уважаемых людей из аристократических родов, аксакалов, представлявших род на собраниях старейшин. То были носители знатности, мудрости, добропорядочности и почета. Знать знати. Соль земли. Эти их качества подчеркивала одежда, приметная, но крайне неудобная для повседневной жизни — очень высокие папахи, кафтаны с рукавами до пола. По обычаю, боярам нельзя было ничего делать руками, за них все делали слуги. Обязанность боярина думать и давать советы. Длинная, окладистая борода подчеркивала древность корней его рода. То были фигуры, вхожие к царю без доклада, они заседали, сидя вокруг царя на ковре, сложив под себя ноги. Как и у английских лордов, у них были подушки с овечьей шерстью. «Тума» (дума) назывались по-тюркски их заседания, а они сами — «тумские» (думские) бояре, они и выбирали царя.
По-тюркски боярин — родоначальник (бой эр), человек знатного происхождения. А «тумский» боярин — особа, приближенная к царю («тума» — защита)...
      С XIII века из Орды лишь уезжали, это отметили родословные книги и гербовники российского дворянства. И не только российского. То траурное время отразил в своей монографии «Русские фамилии тюркского происхождения» и Николай Александрович Баскаков, великий тюрколог. Его труд — библиографическая редкость, интереса огромного, он иллюстрирует самоуничтожение алтайского народа: был такой-то человек и исчез, был такой-то род и тоже исчез... Показательно, о боярах в его монографии нет ничего, бояре в России считаются людьми, «родовое происхождение которых ничем не объясняется». Обсуждать это устоявшееся мнение не с кем.

      «Тому, кто против тебя, плати верностью», — учил Алтай. Это знание помогает на чужбине. Ужасный своей правильностью совет был тюркским адатом, лучше бы его не знать. Но приближенные Батыя знали. Они молча терпели и молча платили. Терпели то, что в ханский дворец зачастили вчерашние враги. Платили рыцарю святой Марии Альфреду фон Штумпенхаззену, которого рекомендовал французский король Людовик IX Святой, тот стал советником Батыя и патроном новой ордынской Церкви.
      Жизнь перевернулась с ног на голову, что случилось, словами не объяснить. Патриархальность и бессилие сдавили Орду, слова «так принято» звучали теперь слишком часто, это понимали многие. Но от явно устаревших законов не отказывались: слишком довлел авторитет Чингисхана, не находилось никого, кто решился бы менять Ясу... Тюрки, лишенные выборной власти, жили, топчась на месте. Мир менялся, а они — нет. Иллюзии правили Ордой, государственное устройство давало сбои. За неудачами в политике пришла дряблость духа, которая тоже уводила достойных и сильных людей, не желавших прозябать. На ту вселенскую катастрофу Батый, в 1243 году объявивший себя Великим ханом Золотой Орды, даже не смотрел. Он не понимал или не замечал, что творилось вокруг. Жил в свое удовольствие в придуманном его дедом мире.
      Никто не разрушал Орду — сама, своими порядками... «Каждый корабль умирает по-своему», — говорят в таких случаях моряки.

      ...К чести европейцев они достойно вышли из труднейшего положения, в которое их поставил Субутай. Запад показал гибкость, жизнестойкость, папа повернул-таки Судьбу в свою сторону. Заставил ее улыбнуться. Такова, видно, была воля Неба, католики оказались умнее.
После победоносного похода татар 1242 года в Риме царил хаос, епископы боялись занять место умершего папы. Наконец, они собрали конклав, который избрал генуэзца по рождению, потомка рыцарей, кардинала Синибальдо Фиески, графа делла Лавенья новым папой римским. За дело взялся человек с крутой тюркской кровью и необозримым масштабом, он вошел в историю как папа Иннокентий IV. Редкого ума человек. Юрист, не теолог. Он задумал обратить татар в союзников Церкви, для чего составил смелый, можно сказать, даже выдающийся план. Для начала папа решил политику вести с чистого листа — забыть о поражении. Его настойчивый интерес к Киевской Руси и Батыю имел серьезные основания, то было не праздное любопытство.
      Он не желал повторения едва не свершившихся событий.
      В 1245 году на Лионском соборе папа начал готовить крестовый поход против татар, объявил сбор средств, тайно отправил посла, монаха Джованни дель Плано Карпини, в столицу «монгольской» империи, город Каракорум. Цель — союз против мусульман, их принес папа в жертву своей политике. Католики меняли союзника. А с ним — политику. Они открыли новую страницу европейской истории, ее, эту страницу, будут писать целых пять веков, за это время погибнет Киевская Русь и Золотая Орда, на их месте появится послушная Риму страна — романовская Россия...
      Папа Иннокентий был величайшим стратегом.
Не войну, а союз предлагал он Востоку, чтобы Алтай и Запад встали рядом. Это спасало Европу от нового нашествия. Предвидение событий, которое демонстрировала Церковь, и есть искусство настоящей политики. Однако и татары были не так просты, они раскусили хитрость сородича, в отличие от правителя Золотой Орды, были умные и трезвые люди. Ответ хана Гуюка обескуражил папу, зато показал позицию Востока.
      То был приказ, посланный великому папе, «чтобы он его знал и понял», ответ хозяина геополитики, который не нуждался в попутчике на дороге Времени. Уверенный ответ.
Письмо начиналось по-тюркски со слов «силою Вечного Неба» и переходило на персидский язык, тем самым хан Гуюк показывал «главе королей Европы» откровенную брезгливость. Поначалу осудил его за вольное обращение с Богом, которое возмутило в свое время Чингисхана: «Каким образом ты знаешь, что Бог отпускает грехи и по благости жалует милосердие, как можешь ты знать Его?» Никто, кроме Бога, не отпускает грехи, всегда считали на Востоке.
Потом в письме аккуратно подчеркнули, что Яса Чингисхана по приказу Бога начала священную войну за возрождение тюрков: «Ты сам во главе королей, все без исключения предложите нам службу и покорность. С этого времени мы будем считать вас покорившимися. И если вы не последуете приказу и воспротивитесь, то станете врагами».
      Папа римский, этот Наместник Христа, центральная фигура Запада, в глазах Востока выглядел невыразительно. Отсюда уничижительный тон послания... Казалось бы, письмо — штрих на полотне истории, но как много стоит за ним. Как ясно просматривается эпоха.

      Письмо обнаружено в 1920 году в архиве Ватикана, его исследовали крупнейшие востоковеды мира, которые признали подлинность послания и отметили особый характер языка и графики. Выражение «по-персидски» означало «по-сарацински», то есть было написано письменностью, которой пользовались и мусульмане Ирана. Показательно, «сарацинскую» его часть писал толмач Темир, подданный Ярослава (отца Александра Невского).
Но главное, конечно, не это. В письме прочитывалась и цель похода войск Чингисхана в Европу, речь шла именно о священной войне за торжество Единобожия. В Киеве послы Чингисхана зачитали «приказ Бога», за что и убили их. Это письмо, а оно не единственное, позволило совершенно по-новому прочитать давно известные события, о которых прежде судили на основе всякого рода предположений и измышлений.

      И не нужны горы книг, видно так — высокомерие подвело Восток. Он переоценил себя, не учел, что против него стояли такие же тюрки, которые тоже желали победить. Но у них было оружие, о котором не знал Восток, — Церковь и ордена монахов, рыцарей духа, способных на невозможное. Запад предлагал бой. Продуманный до деталей, беспощадный бой. Как у Давида с Голиафом.
      Восток о таком не знал. Он полагался на армию, считая, что соотношение сил и знаний в его пользу. Достаточно вспомнить об огнестрельном оружии, которое в Европе видели далеко не все, там все еще стреляли из луков... Вот эпизод разговора Марко Поло с ханом: «Как вы хотите, чтобы я стал христианином? Вы видите, христиане невежды, ничего не делают, а наши священнослужители делают все, что пожелают. Я сижу за столом, а чаши, полные вина, сами подступают мне в руки, их никто не касается. Дурную погоду наши ученые прогонят, куда захотят. Если я стану христианином, мои подданные спросят, зачем я принял веру Христа? Какое могущество и какие чудеса Христа видел я?»
      В Средневековье ощущению силы решающее значение придавала вера, поэтому едва ли не все ученые работали в тиши монастырей, жили отшельниками. В монастырских центрах начинались школы Востока, союз религии и науки был там неписаным правилом. Правой верой считалась та, которая творила чудеса, давала открытия. И знак «белой веры» (равносторонний крест) на Востоке творил чудеса. «Крест благ и творит только доброе, справедливое», — рассказывал хан собеседнику, Марко Поло.
      И тот, испугавшись своей смелой мысли, подумал, что у христианского креста тех качеств нет, он — орудие пытки и смерти. Плаха, на которой убивали людей...
      Запад когда-то во всем был слабее. Это и заставляло европейских тюрков искать необычные пути в политике, в жизни, только экстраординарное, из ряда вон выходящее спасало их. И Церковь задумала план, который подсказывала сама Яса Чингисхана, если, конечно, ее внимательно прочитать. Гениальный план, названный инквизиция.
      Суть дела проста: чтобы избежать атак с Востока, надо стереть следы Востока в Европе. Рим понял, Яса объявляла войну не европейцам, а тюркам. «Идти вперед, пока не встретишь последнего тюрка», обязывала она. Батый не пошел на Константинополь, там смолкла тюркская речь. Она увязла в новогреческом языке, сблизившем народы Византии. Папские советники, к их чести будет сказано, были на высоте положения, нашли-таки единственное продолжение в, казалось бы, полностью проигранной партии.
      Тюркский ум, оказывается, надо лишь озадачить, решение он найдет сам.
...Об инквизиции впервые заговорили на церковном соборе в Тулузе (1229), после поражения русских на Калке. Потом — в Лионе (1245), уже после похода Батыя на Европу. Решение предложил монах Доминик, принадлежавший к знатному роду огузов (Guzman), который был царского колена. Великий потомок Алтая, отличавшийся редкостным пониманием действительности, загодя, еще в 1220 году, в разгар войны с катарами, предвидя события, задумал создать монашеский орден для инквизиции. Не той, что уже была в Церкви, а другой, настоящей — грозной и могучей. Чтобы ей подчинялись суды, чтобы она вела розыск виновных, сама проводила следствие и дознание. Словом, суд и палач в одном лице.

      Показательно, поначалу за образец для подражания Доминик взял традиции самих катаров, с которыми боролся, их же оружием желал он победить. Его монахи должны были вести себя в точности как катарские пастыри, ходить скромно, без всякой роскоши, в простой одежде и проповедовать католическое учение. То есть быть внешне противоположностью официальному духовенству... Сам Доминик закончил Валенсийский университет, начинал простым миссионером среди мусульман, его опыт жизни был огромным.
      В создаваемом им ордене многое было почти одинаковым и с мусульманами, и с катарами, с той лишь разницей, что за босоногими монахами, лазутчиками католицизма, стояла гигантская власть Римской церкви.

      Так появился орден доминиканцев, народ валом пошел сюда. Сам... Что за люди?
Предположим, это неизвестно. Но борода, башлык, перья на шляпе, епанча, сапоги были обязательны для воинствующих монахов. Их униформа. Сюда же надо добавить, название «орден» по-тюркски означает «данный сверху», так они назвали себя. Портрет, пожалуй, готов. Конечно, то были лучшие из европейцев, они шли бороться с врагами, с тюрками... шли, потому что в душе сами были непримиримыми тюрками.
      На герб ордена доминиканцы поместили псов, вынюхивающих ересь, чтобы все видели, пыток и казней жаждали они, эти оскаленные псы, а не благообразные монахи. Им, этим псам, вынюхивающим ересь, подчинили всех. Декрет папы Иннокентия IV обязывал католиков «помогать доминиканцам». Это значило следить друг за другом денно и нощно, чтобы дети доносили на родителей, а родители — на детей. Запад начал тотальную слежку за самим собой, не забывая «заботу о душах», «научные занятия» и другие красивые слова, которыми прикрывался орден, ставший самым жестоким воинством Церкви. Особо выделялись орденские организации «Братство веры» и «Рыцари Иисуса Христа», там собирали откровенных садистов.
      Но другого лекарства не было, лишь тюркская кровь, море крови спасало Европу от нового вторжения с востока... Инквизиция — это не столько казни, пытки и виселицы, которые отличали средневековую Церковь, сколько нагнетание ужаса, чтобы страхом сломить людей, их психику. Страхом же усыпить память, остудить дух. Выходит, костры на городских площадях освещали и грели заблудших людей, для их же блага бросала Церковь дрова в огонь.
      Это уму непостижимо. Однако, сжигая одного «еретика», спасали тысячи.
      Конечно, не всем нравилась инквизиция, в большинстве стран Европы духовенство осудило доминиканцев. Но она устраивала дальновидных политиков, в числе которых был король Франции Людовик Святой. Он подал пример, взяв содержание инквизиции в своей стране, что давало ему возможность защищать интересы папы и защититься от Церкви самому. Уничтожая тюркское, он сохранял его. Вернее, маскировал. В том состоял еще один исторический абсурд, ставший достоянием средневековой Европы.
      Главным инквизитором Людовик поставил Роберта Малого, которого прозвали Бугром, он был обращенный в католичество катар, по крови болгарский тюрк. Историки не знают, был ли то маскарад или злое намерение? Этот инквизитор преданнее других служил папе, согласно его отчетам он буквально покрыл кострами Бургундию, Шампань, Фландрию, катары и другие еретики при нем вроде бы исчезли. И вместе с тем остались. Они не выпячивали себя, а тихо пережидали бурю... Кто скажет, не был ли сам инквизитор Бугр спасителем катаров? Научившим их правилам новой европейской жизни?
      Разумеется, европейцы не могли отказаться от своей культуры. Это невозможно. Они прятали ее корни и себя. Примеров тому сотни и сотни, самый выразительный — творчество Данте Алигьери, которое пришлось на разгар «инквизиторского времени». Интересна его «Божественная комедия», в которой поэт и философ призывает к очищению культуры и духа, причем делает это в традиции алтайского эпоса, от которой он не мог отойти! Но еще выразительнее, пожалуй, трактат «О народной речи», где Данте выступает одним из создателей нового итальянского языка и итальянской поэзии.
      Новые языки в Европе — это тоже след инквизиции.
      Речь идет о культуре, которая шла на смену старой, тюркской... Пес, избавитель Италии, не случаен у Данте, он победит тюркскую волчицу, мешающую общественному устроению. Ты должен выбрать новую дорогу, говорит поэт в «Божественной комедии», но чтобы одолеть волчицу и подняться на отрадный холм, требуется посетить загробный мир — ад и чистилище, а это вновь алтайский сюжет, он много раз встречался в эпосе Алтая и хорошо известен исследователям.
      Все переплеталось, и ничего не пропадало, вот что отличало папскую инквизицию. В кострах горели, не сгорая.

      Образы, взятые Данте, очевидны... Известно же, что «варвары» в свое время переделали символ Рима — капитолийскую волчицу, они поменяли фигурки, напоминавшие младенцев. Убрав «все лишнее», памятнику придали знаменитость и узнаваемые поныне очертания фигур Ромула и Рема. То была капитальная работа по реконструкции символов Рима, после ее завершения памятник уже не называли «римским». Ромула, основателя Рима, назвали по-тюркски — царем (кесарем).
      А в псе-избавителе, скорее всего, Данте вывел монахов-доминиканцев, с которыми европейцы связывали свои тогдашние надежды.

      Не все понимали замысел Церкви, задумавшей преобразить Европу. Были жертвы. Много жертв. Кровавых и жестоких. Инквизиция — это все-таки еще и политика, она, словно наводнение, все сметала на пути, давая начало новой жизни. Европейцы, как могли, вычищали себя! И делала ту грязную работа, разумеется, не Церковь, а светская власть. Духовенство не проводило казни, оно устраивало их, чтобы спасти остальных.
      Тюрки-европейцы, не пожелавшие быть примерными католиками и забыть родной язык, объявлялись еретиками. То были упрямые из упрямых, они не могли поступить иначе, сами обрекали себя на худшее, шли на самоуничтожение. То была удобная форма расправы над самим собой, чем тут же воспользовались другие, и король Людовик Святой в их числе. Еще бы, инквизиторы получали состояние жертвы, потому что дети еретиков лишались прав на звания, имущество и почести.
      Вот почему аристократы подвергались гонениям первыми: они были и самыми упрямыми, и самыми богатыми. Замки и поместья пустели, в эпоху инквизиции исчезли рыцари и рыцарство как образ жизни, отличавший тюрков, ведь то было общество, жившее по закону орды.
      Исчезли они не из-за проигрыша татарам, их одолели монахи, давно враждовавшие с рыцарями. То была вражда аристократа и простолюдина, который взял в руки власть. Опять тюрк против тюрка. Крест ли, меч ли был в их руках, все равно. Не случайно именно простолюдины рвались в орден доминиканцев. Иных сюда толкала возможность подпортить жизнь прежним хозяевам. То было очень мрачное время, когда религия превращалась в оружие проходимцев, желавших запустения замков и поместий, ибо они, мол, были источниками «тюркской заразы» и ереси на Западе. В каждой епархии появился даже специальный епископ, ведавший только делами инквизиции, ему помогали светские люди, из числа особо доверенных Церкви.
      Аппарат репрессий рос у всех на глазах. И это не пугало.
      Новая кровь пролилась в 1229 году. То был пробный шар, но еще не настоящая инквизиция. Пострадал юг Франции, поместья которого «кишели ересью», там вслух, громко говорили о священной войне Чингисхана, о желательности его прихода в Европу. Те слова, как показало время, были пророческими.
      Тогда, 1229 году, Церковь орудовала руками рыцарей-крестоносцев, монахи пока не обрели силу. Орден доминиканцев лишь примерял на себя монашеские сапоги... Удар пришелся на владения герцога Тулузского, потомка Аттилы. «Выгоните его, — кричал папа, — и его сторонников из замков, отнимите у них земли, пусть правоверные католики займут владения еретиков». В словах папы и крылся ответ на иные тайны инквизиции. Услышав их, католики выстраивались в очередь, чтобы стать «правоверными» обладателями замков.
      Сделать это было проще простого, потому что отличали «еретиков» от правоверных без особого труда. Папский легат Арнольд Амальрик сказал: «Убивайте всех подряд, Господь отличит сам своих от чужих». Надо было лишь убивать. Подряд. И много. Чтобы стать «правоверным».

      Как точно подметил Ж. Майоль, в той битве «одни полагали, что сражаются за веру, хотя в действительности воевали за мирские богатства, а другие бились за то, что нельзя назвать иначе, как Родина». Именно новая Европа становилась родиной для миллионов европейцев, предки которых были с Алтая. За нее воевали они с особым ожесточением. Господь сам отличал «своих от чужих».

      А еретиком могли назвать каждого. Не надо все-таки забывать итоги Великого переселения народов, которые оставались реалиями Европы: предками любого второго европейца были тюрки... О чем тут говорить, если даже слово еретик — тюркское, им называли тех, кто отвергал взгляды Церкви. По-тюркски «ереси» — «то, что следует отвергнуть». Дословно! Буква в букву.
И ордалии, появившиеся тогда, изобретение Алтая. К сожалению, то не удивляет, против тюрков действительно всюду выступали тюрки. И ничего иного, даже нового слова или новой пытки придумать они не могли. Одежда инквизитора или наряд кардинала не меняли им натуру, их мир и знания оставались прежними... Люди лишь внешне меняли себя, чтобы называться благоверными католиками, православными, мусульманами. Братья сознательно становились чужими друг другу.

      Ордалии это система допроса, ее цель — выявление истины. Самый распространенный путь к истине на Алтае был через два огня: разводили два больших костра, между ними проходил подозреваемый. Обгорел, значит, виноват. Нет — Бог миловал... К костру прибегали, когда уже исчерпывались все обычные средства суда. «Божьим судом» называли его.
      Практиковался также жребий, присяга, судебный поединок. Потом сюда вошло кулачное право, которое быстро получило всенародное признание. Потом — вызов на поединок, дуэль. В Европу Божий суд пришел вместе с «германскими племенами» и был только у тюрков... Все это можно прочитать у Марко Поло или Рубрука. Но самым верным считалось испытание крестом. Истец и ответчик становились у креста с поднятыми руками, кто первым опускал руки, тот объявлялся виновным.
      Испытывали также освященным куском хлеба или сыра. Если кусок застревал в горле обвиняемого, тот обязан был признаться в преступлении... Был целый ритуал, который назывался «ордал» (прими сверху). Его и взяла на вооружение инквизиция, разумеется усложнив и доведя до кровавого конца, но ничего нового она не придумала. Лишь «усовершенствовала» старые приемы дознания, заменив испытание пытками.

      Инквизицией католики маскировали Европу. По-человечески их действия понятны и объяснимы. Европейские тюрки искали место под солнцем, чувствуя себя обладателями своей культуры. Их новое идеологическое оружие действовало безотказно. И чаша весов стала медленно клониться в сторону Запада... Он побеждал.
      Церкви надо молиться на то письмо хана Гуюка, в котором Восток отверг ее. Это письмо сделало Европу сильной! Ее уязвленная гордость заговорила во весь голос и заставила действовать.
Татары — братья, сознавали европейцы, но переселяться назад в их юрты они не спешили. Уходить от мягкого средиземноморского климата — тоже. В татарах они видели людей другой культуры, не европейской, другой природы, не средиземноморской. Значит, чужой! А в ней раздражало буквально все, даже ее правильность.
      Чужие братья? Конечно. Они отличались друг от друга, как принц и нищий. Но каждый думал, что принц — это он... Чтобы назваться народом, мало говорить на одном языке, мало быть похожими друг на друга, нужна общая культура, общие мысли, а их уже не было: дух Алтая, то есть вера в Бога Небесного, стараниями католиков и ариан за века стала частью культуры Европы.
      С изменениями, но стала!
      Однако это в Европе не замечал никто, настолько органично и цельно образ Бога вошел в быт Запада. Его принимали уже за достижение своей культуры. При инквизиции Алтай перестал быть Эдемом, раем, о нем европейцы помнили, но помнили как о далеком, сказочном, пришедшем из детства. А вот о языческом Риме не вспоминали, он давно им стал чужим... Не европейским!
Инквизиторы видели, в одном уязвим Запад, он сохранял языковые следы, которые зримо связывали с Алтаем, с тюрками. Требовалось изменить язык, придумать новый, что было несложно в гнетущей обстановке всеобщего страха. Как показала история народов, речь менее консервативна, чем принято думать. Достаточно двух-трех поколений и сотни-другой новых слов, чтобы появился диалект языка. А если язык искажать намеренно, то он еще быстрее становится не похожим на себя.
      Существует целая наука по запутыванию речи, созданию диалектов и сленгов. Даже школьники упражняются в ней, придумывая «язык», не понятный родителям.
      Это хорошо видно в современной России, где американские слова уже подменяют собой русские. Идет тот же процесс, что в средневековой Европе, рано или поздно он даст новый диалект русского языка... При Петре I так было с тюркским языком, его по воле политиков дополнили словами и выражениями из словаря финно-угорских и иных народов, чтобы получить желаемый славянский диалект тюркского языка.
      Опыт в этом деле наработан огромный, методики отлажены до совершенства, они начались при инквизиции для обновления «народной латыни», которую обогащали словами из других языков. Совершенство делу придали иезуиты, целый орден работал на Церковь, ему подчинялись десятки университетов и школ. Теперь лишь тонкое ухо уловит тюркские звуки в речи французов, германцев или англичан. А их немало.
      Еще один путь искоренения языковых следов — ввести новый язык, назвав его «языком света». Что опять же было в России, перешедшей при Петре на немецкий, потом на французский, чтобы отказаться от старого, тюркского... И эти «опыты» шли из Европы, от инквизиции, давшей удивляющее обилие диалектов в двух, по сути, базовых языках — в романском и германском. Тогда же, при инквизиции, появилась «классическая латынь», а много позже — эсперанто, искусственный язык с латинским алфавитом.
      Не потому ли из-за этих «опытов», француз теперь не понимает языка франков и бургундов, своих предков, а англичанин — языка бриттов и саксов?
      Не потому ли именно после инквизиции остались «бесхозные» литературные произведения? Например, сказки. Тот же Шарль Перро брал известные, но анонимные сюжеты, отсюда удивляющее сходство его сказок с алтайскими. Он сам так и называл их: «Сказки былых времен с поучениями».
      Видимо, этим же объясняется и удивительное сходство творений Шекспира с тюркским эпосом...
Первый удар инквизиции, как уже говорилось, пришелся на Южную Францию, она с IV века отличалась своей «тюркской» самобытностью. Особенно провинция Лангедок, где часто вспыхивали бунты, в 1242 году, например, там забили насмерть инквизиторов, чудаческий был край. Знали, бунт вызовет волну репрессий, а ничего поделать с собой не могли. Терпели. Проходило время, все начиналось вновь... Много крови впитала земля Лангедока. Стена там всегда шла на стену, вал на вал. Когда силы иссякали, «еретики» уходили в села, где пережидали инквизицию и все на свете. А Окситания, или Южная Франция, страна диалекта «ок», оставалась.

      1242 год был выбран не случайно, тогда у границ Италии стояли войска Батыя, с которым катары связывали особые надежды. Никогда их Церковь не была столь активна и сильна, как в тот год. Отважные южане сражались за религиозную свободу, но видели в ней свободу политическую. За независимый Лангедок, за свободную Окситанию отдавали они жизни, сжигая себя в 1243 году в замке Монсегюр, после поражения, связанного с позорным бегством Батыя из Европы.

      Правда, родной язык там назван «провансальским», родственным «каталонскому». Зато это все, чего добилась инквизиция. «Еретические» очаги во Франции были всюду — от севера до юга. Родной язык французы забывали, а дух свободы — нет. Он отличал их...
В Италии инквизиция свирепствовала в «тюркской» Ломбардии, там французский сценарий повторился почти целиком. После убийства слуг Церкви начинались гонения, и вновь спасала провинция... А в Венеции, «городе еретиков», руки инквизиторов были слишком короткими. Равно как в Неаполе, они ничего не сделали... Только посеяли страх. Но этот страх множили не костры инквизиторов, а слухи, которые распространяла Церковь, желавшая подавить народ, сделать его послушным.
      И на земле нынешней Германии «настоящей» инквизиции не знали, там все прошло по своему сценарию. В Гуннии, или Германо-Римской империи, агенты папы чувствовали себя неуверенно, им пришлось бы уничтожать всех подряд. Церковь ограничилась тонко спланированным отравлением Манфреда, сына императора Фридриха II. Последнего же наследника рода, шестнадцатилетнего Конрадина, внука Фридриха II, казнили на костре. Его сначала подвергли анафеме, назвав «ядовитым королишкой, потомком змеиного рода Гогенштауфенов». Сделал это с дозволения папы Карл Анжуйский, отомстивший за своих родственников, которых в свое время казнил Аттила. На костре инквизиции закончилась императорская эпопея последних каганов Европы.
      В Германии наступил период «Великого бескоролевья» (1256—1263), самые черные годы. Церковь утверждала принципы христианской теократии, что сродни новому крещению. Светская власть вела это темное дело, затеяв грандиозную гражданскую войну, вспыхнувшую после трагической смерти императора. Короли и антикороли годами истово дрались за власть, они и развалили Гуннию. На берегах Эльбы тюркская речь смолкла сама собой, «ересь» победила себя без помощи папы. А новая династия Габсбургов, с 1273 года захватившая престол, правила так, как велели нормы, учрежденные Римом.
      В Чехии инквизиция протекала вяло и поздно. Несколько устрашающих процессов, вот, пожалуй, и все. Самая яркая фигура — Ян Гус, ректор Пражского университета, удивленный «святой простотой» народа. Он выступил против торговли индульгенциями, отпускавшими верующим грехи за деньги, был сторонником за возвращение к принципам раннего христианства, то есть к алтайской традиции. Его сожгли... Всюду забывали прошлое по-своему. Часто сознательно подбрасывая хворост в костер.
      А на Балканах обернулось иначе, там инквизиция дала обратный эффект: христиане повернулись к исламу. Бесчисленные казни в Боснии принесли пугающий результат. Он и остановил Церковь, убоявшуюся, что Босния заразит Европу, все-таки едва ли не треть населения Запада тогда исповедовала ислам.
      Папа понял, что зашел далеко. И остановился.

      Что показательно, инквизиция не уничтожала всех «еретиков» подряд, Церковь стремилась не к этому, она упрятывала их, а они, словно острова в бушующем океане, скрывались под водой, оставаясь в Европе и указывая на то, что следы Великого переселения народов вечны. Никакая буря, никакой шторм не уничтожат их. В лучшем случае накроют водой. Спрячут.
Разумеется, оставались «еретики» среди духовенства, однако и они менялись вместе с прихожанами. То были тайные монахи и епископы, хранители древних знаний, которым предстояло заявить о себе в период Реформации. Не исчезли и общины, не принявшие порядков инквизиции, они назывались по-прежнему: богомилы, альбигойцы, катары, оливиты, эвхиты, иоахимиты. Упрямцы были против папы, против несправедливости, которая царствовала в Европе, им отрубали головы, их сжигали на кострах, а они жили. Не умирали. Как русские староверы, на которых с XVII века охотилась власть.
      К сожалению, понять психологию тех бесстрашных и упрямых людей вряд ли удастся. Их мера жизни была иной, не понятной современному человеку.
      Мало что осталось от них, удивлявших своими странностями. Их книги сожжены, об их философии судят по пересказам инквизиторов. Тем не менее время показало, «еретики» к концу Средних веков переродились, стали христианами, то есть настоящими европейцами. Это было великим достижением Церкви, вернее, достижением всей западной культуры, на которую работали многие, в том числе и король Франции Людовик Святой со своим главным инквизитором из катаров.
      Старые «ереси» таяли, словно снег весной. Они иссыхали, подобно дереву, лишенному влаги. По-своему объясняя зарождение мира, веря в переселение душ, «еретики» равняли Христа с Богом. Как остальные европейцы. Прошли терзавшие их предков сомнения в божественности Христа. Не отказывая традициям Алтая, они теперь не отрицали христианскую молитву, как таковую, но вкладывали в нее смысл, отличный от того, что вкладывала Римская церковь. Пусть.
Ересь порой состояла в том, что указывала на пороки католического духовенства, а не религии. Религию не трогали. И это, может быть, самая показательная победа Церкви, она консолидировала Запад. Не весь. В Европе остались мусульмане и евреи, но их век уже кончался, в 1480 году грянуло насильственное крещение — «новая инквизиция», которая окончательно сплотила Запад.
      Недовольные, конечно, остались и среди христиан, они будут всегда, однако эти люди не представляли собой в обществе ровным счетом ничего. Их, например, возмущали «слуги Божии», которые купались в роскоши и разврате. Блага, которыми пользовались епископы, — это доля Бога, достояние мертвых, помощь бедным, считали «еретики». С ними соглашались. Их возмущали порядки, которые несли инквизиторы, хорошо, папа и это принимал к сведению и прощал, потому что главное было достигнуто. «Еретики» вошли в христианскую Церковь, стали ее паствой... Им отвели место «семейного урода», едва ли не обязательного для любой приличной семьи.
Так преображалась Европа, искореняя прошлое, создавая настоящее.
      Кто-то из еретиков предавался нищенствованию, отказывался от «всего земного», как восточные дервиши, и это позволялось. Для них открыли специальный монашеский орден. Другие находили протест в философствовании, и их не неволили... В той мутной и спокойной среде, как в болоте, зарождался исток Реформации, которая в XVII веке приведет к расколу католичества.
Реформация — следствие инквизиции, спасшее алтайское инакомыслие европейцев.
      Протестанты, позже кальвинисты, англикане, баптисты, адвентисты, русские староверы в своих воззрениях, несомненно, были связаны с Алтаем, с его философской школой. Они хранили философию Востока, насколько позволяла их новая, европейская «упаковка». Вопреки сложившемуся мнению, среди еретиков встречались далеко не глупые люди, они искали свое, бунтарское место в новой культуре Запада, порой наивно подбирая христианское звучание деяниям тех или иных алтайских героев. Так, Эрлик стал Люцифером, Сатанаилом, а Ульгень — Христом, Сыном-Словом... На эту тему написаны книги, где видно, как теория и практика еретиков менялась во времени, от места действия, от подготовленности читательских умов. Каждый автор искал свой путь к ответу на «вечные» вопросы жизни. В их числе Вольтер, Гиббон, философы XVI — XVIII веков. Даже Лев Толстой.
      Недостатка в единомышленниках у них не было, потому что в инакомыслии на Западе всегда ощущалась потребность: Европа была великолепной губкой, готовой впитать любую ересь, лишь бы та была хорошо обоснована философски... Не в этом ли проявлялась ее тюркская натура, от которой ей никогда не избавиться? Новые религиозные течения отличали Запад и после инквизиции, там все осталось почти прежним, лишь акценты расставили иначе.
      Вера менялась вместе с людьми — незаметно.
      В той связи заслуживает внимания факт, который приводят едва ли не все серьезные историки: до инквизиции «еретики» имели тесные связи с Востоком, с Эдемом. Их духовная жизнь оживлялась оттуда. Это доказывает не столько существование понятного всем «божественного» языка, объединявшего единоверцев, сколько то, что проповедники Востока питали Запад идеями и духом. Питали на правах старшего, более опытного.
      Вспомним труды Августина по теологии. Или других «докторов Церкви», заложивших основы католичества. Самые первые святые Запада и есть посланники Алтая. В том нет малейшего преувеличения, христиане сами заявили: «Свет начинается с Востока». Фраза, ставшая их девизом на тысячелетия: Ex oriente lux. Это потом, чтобы скрыть тюркскую веру, Церковь назвала алтайских проповедников манихеями, «распространявшими зороастризм», что абсолютно не соответствует правде.
      Хотя доля истины в тех словах, возможно, и есть... Но при чем здесь Иран? Его духовная культура?
      Зороастризм и манихейство это все-таки разные религии, они отличаются друг от друга, как игра на кобызе от игры на виолончели, хотя то и другое — игра на струнном музыкальном инструменте. Их история началась на Среднем Востоке. Манихейство — разновидность алтайской веры в Тенгри, его, как уже здесь отмечалось, распространяли среди огнепоклонников, то есть зороастрийцев. Основатель учения, пророк Мани, родился в начале III века в тюркской семье, учился в Палестине, побывал на Алтае и в Индии. В его сознании удачно сочетались алтайские и иудейские знания, отсюда сходство манихейства с христианством и учением Тенгри. Но только внешнее сходство. Не более. К слову, за свое учение Мани, был распят в 277 году и назван Спасителем... Не отсюда ли появился сюжет Евангелия?!

      Вот слова самого Мани: «Тот, кто имеет свой храм на Западе, он и его паства никогда не достигнут Востока. Тот, кто выбрал себе паству на Востоке, никогда не достигнет Запада. Но моя надежда заключается в том, что мое учение пойдет и на Запад, и на Восток... Моя церковь распространится по всем городам, и мое благовестие затронет все страны».
      Так думал Мани и делал все, чтобы осуществить свою идею о вселенском учении... Собственно, эту идею вселенского учения и взяли католические епископы, проводя инквизицию. Слегка изменив, они положили ее в основу политики христианской Церкви, что позволяло им начать колонизацию Востока!

      Тему истока европейской «ереси» лучше все же начинать не с манихейства, а с истории несториан, самой загадочной «христианской секты». Ее появление связывают с IV веком, с константинопольским архиепископом Несторием, но вся пикантность ситуации в том, что «секта» благополучно существовала задолго до Нестория и христианства вообще. Она началась с прихода Аршакидов к власти в Парфии, потому что Аршакиды первые, кто свел Восток и Запад. Эти цари начали распространять Единобожие, а с ним тюркскую культуру за три века до новой эры.
      Очевидно, в то время ни христианство, ни манихейство существовать не могли.
      О несторианах известно немного. И вместе с тем, когда к власти пришли Сасаниды, они начали гонения на них, своих идейных противников, что привело к рассредоточению «секты» по Среднему и Ближнему Востоку, ее география привела к образованию Церкви несторианского толка. То есть духовного института, связанного с алтайским Единобожием.
      Видимо, в природе было что-то, позволившее христианам назвать эту древнюю Церковь христианской. Может быть, то, что при крещении там три раза погружали в воду? Может быть, равносторонний крест причина столь странного утверждения? А может быть, Иоанн-креститель, от которого, согласно Библии, принял веру Христос? Иоанн-креститель был именно из этой Церкви... Здесь явно есть о чем задуматься.
      Знакомство с несторианами, с их обрядами, с их философией и географией привело автора этих строк к мысли о них, как о людях алтайской «белой веры», которых в других литературных источниках называли «ханифами» или «тюрками». Ареал их расселения — «от Монголии до Индии и Цейлона, от Сирии до Китая», иначе говоря, территория Персии Ахеменидов и Парфии Аршакидов. Обряд — бесспорно алтайский, тот, на котором строилось Единобожие. Время появления — Великое переселение народов. Сходится все, даже язык службы.

      Правда, язык их богослужения принято называть сирийским, но... такого языка тогда не было. И слова «Сирия» тоже не было. Если быть точным, в древности говорили кирийский, то есть язык царя Кира, на нем евреи, познавшие тайны учения, написали свою Библию. Это был язык богослужения древнего мира.
      Евреи тот язык назвали арамейским, но новое название мало что объясняло: арамейские тексты не сохранились, видимо их просто не было в природе. А тюркские сохранились вполне, о чем рассказывалось выше, они, кроме того, известны по истории монастырей акимитов, где обитали несториане. Первый их монастырь построен на берегу Евфрата, потом он играл главенствующую роль в монофизитских спорах и нес в народ учение Тенгри.
      Иными словами, речь шла о языке, который фиксировала скоропись Ахеменидов, потом Аршакидов. То есть о тюркском языке. И то, что греки назвали его сирийским, вызывает лишь грустное сожаление. Известно же, «изменение одной буквы Священного Писания может означать уничтожение всего мира», записано в Талмуде.

      Среди несториан были разные толки, один из них — мандейский. Сюда входили «суббатеи» и «христиане святого Иоанна», они сохранились, что, собственно, и навело автора этих строк на столь неожиданные выводы. На древнетюркском языке «суббат» — «погружайся в воду», «манды» — «окунули», отсюда названия «суббатеи» и «мандеи». «Тармид» (так мандеи называют священников) — «сеятель», то есть учитель, выступающий в роли просветителя... Все это термины алтайской «белой веры».
      Главная их книга называется сидра-рабба (большая книга) или гинза (сокровище), это трансформированные за века тюркские слова. От «кызнак» — «сокровище», «казна». Или от «сыдра» — «выжимать», в смысле «говорить о сути». Отсюда, между прочим, и «сутра» в религиозной философии древней Индии... Продолжать можно дальше.
А вывод один. Терминология «ранних христиан» подозрительно тюркская. Вся. Причем то подтверждают данные из разных уголков Евразии, вроде бы абсолютно не связанных между собой, там звучало имя Тенгри. Только наличие странствующих проповедников объясняет это удивляющее единство. И верно, среди несториан были «елкессеи», от тюркского «странствующий» или «проповедник». Европа их назвала «гностиками»... Кажется, круг сомкнулся, не правда ли?

      Еще в IX веке мусульмане помнили фразу Всевышнего, не стесняясь, повторяли ее: «У меня есть войско, которое Я называю тюрками, и поселил на востоке; когда Я разгневаюсь на какой-либо народ, Я даю моему войску власть над этим народом». Прекрасные слова, на удивление точные. Их приводил в своих книгах великий ученый мусульманского мира Махмуд Кашгарский, в них вся история Великого переселения народов.
      Здесь и Апокалипсис, с которого началось крушение Римской империи. Здесь и Аттила, которого язычники называли Бич Божий. Здесь ислам, на который христиане смотрели как на кару Божию. Здесь сами тюрки, забывшие Тенгри: французы, англичане, скандинавы, немцы, русские... Ведь самой заметной жемчужиной в коронах десятков народов были как раз они, эти потерявшие себя дети Алтая.

      Выходит, еще до новой эры был центр Единобожия, он размещался на Востоке... А не отсюда ли воззрения катаров во Франции, которые неотличимы от воззрений суббатеев в Месопотамии? Не отсюда ли враждебное отношение к христианству ариан Скандинавии и мандеев Нижнего Евфрата?.. В том центре растили знания, мысли, учения, философию. И конечно, людей веры!
      Когда инквизиция ограничила передвижение алтайских проповедников по Европе, центр потерял свое влияние на Запад и «ересь» засохла, потому что засохла пуповина, которая связывала рожденное дитя с его матерью. Слов нет, в Европе тем эликсиром Востока наслаждались избранные. Самые изысканные ценители мудрости. Философы. Вот почему учение богомилов и катаров о Боге совпадало с тем, что знали на Алтае и в среде северных буддистов. Исток один! Он питал Восток, был традицией, с которой жили и католики, появившиеся на свет в IV веке.
      Возможно, причина откровенного неприятия христианами алтайской матери в том, что она ближе к Богу, головой касается Неба... Что, если теологические разногласия тут вовсе ни при чем? И дело в человеческой зависти? Судя по литературе, инквизиторов не отличала осведомленность в теории религии, они как мясники, работали не головой, руками.

      Шла борьба, жестокая, принципиальная, во всех странах Запада история хранит ее следы. И то, что победила Церковь, ни о чем не говорит. Историографы, подвластные папе, написали свою историю, но это всего лишь рассказ одного из участников событий. Здесь важно выслушать мнение другой стороны. А его нет...
      Решения Истории выносит Время. Не папа. К счастью, Церковь поняла это в ХХ веке и развела под собой костер совести. Папа римский Иоанн Павел II на рубеже третьего тысячелетия извинился за инквизицию, за сотворенную трагедию. Он, видимо, осознал, что на кострах горели не люди — культура средневековой Европы. Бесследно исчезали библиотеки потому, что были на тюркском языке.
      Однако исчезали ли они? Или только теряли хозяина?
      Те книги хранятся в Ватикане, на специальном хранении, оно зовется иезуитским. Сюда доступ имеют члены иезуитского ордена, правда, иногда заходят и нелегалы. Из любопытства. Часть книг переведена и издана на латыни, они — культурный пласт средневекового христианства.
      «Бесхозные» книги на непонятном языке есть во всех великих библиотеках мира, они не востребованы. Балласт... Среди них случайно открыли труд венгра Телегди — о тюрках Европы, книга издана в 1598 году. Она, видимо, последняя на эту тему.
      То даже не книга, а стон человека, у которого умирала родина: треть территории Дешт-и-Кипчака тогда навсегда перешла к Западу.

Литература

(основные источники)
[Абу-л-Гази]. Родословное древо тюрков // Соч. Абуль-Гази, хивинского хана. Казань, 1906.
Аджи М. Европа, тюрки, Великая Степь. М., 1998.
[Алибеков]. Адаты кумыков / Пер. Т.- Б. Бейбулатова; Запись М. Алибекова. Махачкала, 1927.
Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.
Бартольд В. В. Ислам // Сочинения. Т. VI. М., 1966.
Бартольд В. В. <Ислам на Черном море> // Там же.
Бартольд В. В. К вопросу о полумесяце как символе ислама // Там же.
Бартольд В. В. К вопросу о сабиях // Там же.
[Бартольд В. В.] Книга моего деда Коркута: Огузский героический эпос. Баку, 1999.
Бартольд В. В. Коран и море // Сочинения. Т. VI. М., 1966.
Бартольд В. В. Культура мусульманства // Там же.
Бартольд В. В. Мусульманский мир // Там же.
Бартольд В. В. Сабии и ханифы // Там же.
Бартольд В. В. Ориентировка первых мусульманских мечетей // Там же.
Баскаков Н. А. Русские фамилии тюркского происхождения. М., 1993.
Беликов Д. Христианство у готов. Вып. 1. Казань, 1887.
Беляев Л. А. Христианские древности. СПб., 2000.
Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М., 1975.
Библия. Брюссель, 1983.
[Бируни] Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. 1. Ташкент, 1957.
[Бируни] Абу Рейхан Бируни. Индия. М., 1995.
Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986.
Бутанаев В. Я. Хакасско-русский историко-этнографический словарь. Абакан, 1999.
Вебер Э. Руническое искусство. СПб., 2002.
«Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI — XIII вв. М., 1987.
Вербицкий В. И. Алтайские инородцы. М., 1893. Репринт. Горно-Алтайск, 1993.
Виолле-ле-Дюк Э. Э. Жизнь и развлечения в Средние века. СПб., 1999.
Виолле-ле-Дюк Э. Э. Русское искусство: его источники, его составные элементы, его высшее развитие, его будущность. М., 1879.
Водов В. Рождение русского христианства: Обращение киевского князя Владимира и его последствия. XI — XIII вв. (Обзор концепции)// Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Гергей Е. История папства. М., 1996.
Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи. Ч. I — VII. СПб., 1997 — 2000.
Голенищев-Кутузов И. Н. Средневековая латинская литература Италии. Сретенск, 2000.
Грант М. Римские императоры. М., 1998.
Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников. М., 1989.
Гуревич А. Я. Походы викингов. М., 1966.
Даркевич В. П. Аргонавты средневековья. М., 1976.
Даркевич В. П. Художественный металл Востока (VIII — XIII вв.). М., 1976.
Дашков С. Б. Императоры Византии. М., 1997.
Дирингер Д. Алфавит. М., 1963.
Доклады Международного конгресса, посвященного тысячелетию христианства на Руси — Украине (Равенна, 1988 г.) // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Древнерусские города в древнескандинавской письменности: Тексты, перевод, комментарий. М., 1987.
Древнетюркский словарь. Л., 1969.
Егер О. Всемирная история: В 4 т. Средние века. СПб., 1904. Репринт. М., 1999.
Заборов М. А. История крестовых походов в документах и материалах. М., 1977.
Заборов М. А. Крестоносцы на Востоке. М., 1980.
Задворный В. История римских пап. Т. I — II. М., 1995.
Ингстад Х. По следам Лейва Счастливого. Л., 1969.
Иностранцев К. А. К истории домусульманской культуры Средней Азии. Пг., 1917.
Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica. СПб., 1995.
Исландские саги. Л., 1956.
Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973.
История Китая. М., 1998.
Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. Сретенск, 2000.
Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I — ХII . СПб., 1842 — 1844. Репринт. М., 1988.
Каргер М. И. Древний Киев. Т. 1 — 2. М.; Л., 1958, 1961.
[Карпини] Иоанн де Плано Карпини. История Монгалов. СПб., 1911.
Кин М. Рыцарство. М., 2000.
Кирпичников А. И. Святой Георгий и Егорий Храбрый. СПб., 1879.
Климович Л. И. Книга о Коране, его происхождении и мифологии. М., 1988.
Ковальский Я. В. Папы и папство. М., 1991.
Концепция истории Древней Руси в синтезирующем труде немецких историков «Руководство по русской истории» // Русь между Востоком и Западом: культура и общество Х — ХVII вв.: К ХVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Коран / Пер. И. Ю. Крачковского. М., 1963.
Крывелев И. А. История религий. Т. 1. М., 1975.
[Ландышев] Стефан Ландышев. Космология и феогония алтайцев язычников. Казань, 1886.
Лебедев А. П. История разделения Церквей в IX, X и XI веках. СПб., 1999.
Мадоль Ж. Альбигойская драма и судьбы Франции. М., 2000.
Матузова В. И. Английские средневековые источники IX — XIII вв.: Тексты, перевод, комментарий. М., 1979.
Мельникова Е. А. Меч и лира: Англосаксонское общество в истории и эпосе. М., 1987.
Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения: Тексты, перевод, комментарий. М., 1986.
Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1996.
Мифологический словарь. М., 1991.
Мурзаев Э. М. Тюркские географические названия. М., 1996.
Мюллер Л. Крещение Руси. Ранняя история христианства до 988. года. Фрагментарный перевод // Русь между Востоком и Западом: культура и общество Х — ХVII вв.: К ХVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Народы мира: Историко-этнографический справочник. М., 1988.
Никитин А. Б. Христианство в Центральной Азии (древность и средневековье) // Восточный Туркестан и Средняя Азия. М., 1984.
Осокин Н. История альбигойцев и их времени. М., 2000.
Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993.
Пигулевская Н. В. Ближний Восток. Византия. Славяне. Л., 1976.
Пигулевская Н. В. Культура сирийцев в средние века. М., 1979.
Подскальский Г. Христианство и теологическая литература в Киевской Руси (988 — 1237): В честь 1000-летнего юбилея (988 — 1988) крещения св. Владимиром своего народа: (Анализ концепции) // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
[Поло] Марко Поло. Книга. М., 1955.
Поппэ А. Зарождение культа Бориса и Глеба: Фрагментарный перевод // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Поппэ А. Политические причины крещения Руси. Византийско-русские отношения: Фрагментарный перевод // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
[Преловский]. Поэзия древних тюрков VI — XII веков / Пер. А. Преловского. М., 1993.
[Преловский]. Шаманские песнопения сибирских тюрков / Пер. А. Преловского. М., 1996.
Пти-Дютайи Ш. Феодальная монархия во Франции и в Англии X — XIII веков. СПб., 2001.
Райт В. Краткий очерк истории сирийской литературы. СПб., 1902
[Рубрук] Вильгельм де Рубрук. Путешествие в Восточные страны. СПб., 1911.
Русь и «степь»: Обзор работ Ч. Дж. Гальперина «Джордж Вернадский и евразийство», «Русь и Золотая Орда: монгольское влияние на русскую средневековую историю» // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XV

III Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Смирнова О. И. Места домусульманских культов в Средней Азии (по материалам топонимики) // Страны и народы Востока. Вып. Х. М., 1971.
Стеблин-Каменский М. И. Мир саги. М., 1971.
Стеблин-Каменский М. И. Скальдическая поэзия // Поэзия скальдов. Л., 1979.
[Стурлусон] Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980.
Татищев В. Н. Собрание сочинений: В 8 т. (5 кн.): Т. 4: История Российская. М., 1964. Репринт. М., 1995.
[Тацит] Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении германцев // Сочинения: В 2 т. Т. I. СПб., 1993.
Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: Извлечения из сочинений арабских. Т. I. СПб., 1884.
Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды: Извлечения из сочинений персидских авторов. Т. II. М.; Л., 1959.
Тысяча лет христианства в России: к тысячелетию крещения Киевской Руси: (По материалам Международного симпозиума в Тутцингене, 7 — 10 мая 1987 г.) // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Тысячелетие крещения Руси: Международная церковная конференция «Богословие и духовность». Москва, 11 — 18 мая 1987 года. Т. 1 — 2. М., 1989.
Успенский Ф. И. История Византийской империи VI — IX вв. М., 1999.
Успенский Ф. И. История Византийской империи: Период Македонской династии (867 — 1057). М., 1997.
Хара-Даван Э. Чингис-хан как полководец и его наследие. Элиста, 1991.
Хёш Э. Культура восточных славян: Фрагментарный перевод // Русь между Востоком и Западом: культура и общество X — XVII вв.: К XVIII Международному конгрессу византинистов (Москва, 8 — 15 августа 1991 г.). Ч. I — III. М., 1991.
Христианство: Энциклопедический словарь. Т. 1 — 3. М., 1993 — 1995.
Цултэм Н.-О. Искусство Монголии с древнейших времен до начала ХХ века. М., 1986.
Чичуров И. С. Византийские исторические сочинения: «Хронография» Феофана, «Бревиарий» Никифора. М., 1980.
Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908.
Шахматов А. А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919.
Эпос Северной Европы, пути эволюции / Под ред. Н. С. Чемоданова. М., 1989.
Эпоха крестовых походов. СПб., 1999.

Часть IV
Московия и Россия

«Русская карта»

     Пожар, зажженный инквизицией, успокоился лишь к XVI веку, доминиканцы выполнили свою миссию: уничтожили следы присутствия тюрков в христианском мире.
     На смену им пришел другой орден Церкви — иезуиты, которые, словно маляры-штукатуры, зачищали пробоины и пятна крови на стенах Европы. Это они подчинили себе все университеты, создали новые языки и архитектуру, переписали книги и картины, освободили архивы от «ужасного варварского следа»... Словом, по-своему переустроив европейскую культуру, сделали ее фасад таким, каким он известен ныне — без Бога Небесного и без тюрков. О Тенгри мало уже кто помнит.

     Появлению ордена иезуитов в середине XVI века Запад обязан Игнатию Лойоле, этому гению интеллектуальной войны. По сути, Лойола сделал то же, что Чингисхан, он придумал принципиально новые тактику и оружие, которые позволили немногочисленному монашескому ордену подчинить себе Запад, Церковь, а потом и остальной мир. Иезуиты — это, без преувеличения, вершина тюркской духовной культуры, полоненная и трансформированная католичеством. Звучит спорно, возможно, даже оскорбительно, но...
     Нужна отдельная книга, чтобы обстоятельно раскрыть это не очевидное, кроющееся в родословной и имени Лойолы, в устройстве и принципах его знаменитейшего братства. Он, как известно, был уроженцем «варварского» поместья в Испании, самой католической из всех католических стран. Знал родной язык, был прекрасным всадником, отлично фехтовал, играл на комузе. В переводе с тюркского его фамилия означает «вести, сопровождать дракона», род относился к числу тех, кто сопровождал выборы царя. То есть бояре... Мать Лойолы, донна Марианна Саес де Ликона-и-Бальда была из очень древнего и знатного рода Балтов, о котором здесь уже говорилось... В основу ордена он положил алтайский монастырский устав, однако преобразованный и доведенный до такого немыслимого совершенства, что получился «механизм» для уничтожения тюркской культуры.
     Тюрки Европы, придумывая самые что ни на есть изощренные способы, всегда пытались избавиться от своей собственной тени, но это им ни разу не удалось, поэтому и нужна новая книга об иезуитах, на обложке которой была бы змея, пожирающая свой хвост.
     Что делать, если их вера стала другой, а заветы остались прежние?

     Иезуиты провели интеллектуальную инквизицию, назвав ее туманно Возрождение. Но возрождение чего? Не уточнили... Тогда же планетарных масштабов достигла и «эпоха» Великих географических открытий, задевшая судьбу целых континентов. Это громкое название скрывало в себе идеи манихейства, которые довлели в политике Церкви. Мечту о неограниченной, вселенской власти несли они. Появление венецианских, генуэзских, испанских, португальских колоний продвинуло границы христианской империи еще дальше, уже за берега Европы.
     В обретении колоний состояла цель открытия новых земель и новых времен.
     То были две грани политики Запада — самозащита и желание мирового господства. Возрождение и географические открытия обнажали тайны Рима, которые уже ни для кого не составляли тайны. Впрочем, их и не скрывали, на что указывает вся история позднего Средневековья.
     Колонии росли, потому что Восток позволил себя колонизировать. Потомки Чингисхана развалили, прокутили все, что собрал их великий предок. Дальний Восток, Средний и Ближний Восток — все потеряли. Силы, способной дать христианам отпор, уже не было. Стоял трухлявый пень, напоминая о древе, под сенью которого недавно лежало полмира. Не духа, не желания, лишь труха. Особенно это почувствовалось после 1396 года, когда по Золотой Орде смерчем прошел хромой Тимур и, как невесту, обесславил ее... Тюркская держава, изменившая вере предков, умирала. Иного будущего у нее и быть не могло. Только мучительная смерть, на которую она сама обрекла себя.

     Показательна история Хубилая, внука и любимца Чингисхана. Ему в наследство достался Китай, но дело обернулось печально, как и у остальных Чингисидов. Уже в 1271 году, после долгой дворцовой интриги, Хубилая заставили вернуть китайскую письменность в канцелярии, китайский этикет при дворе, самому принять буддизм и взять китайское имя Шицу, а династию назвать Юань. Как правителя его уже не признавали.
     В ответ внук Чингисхана попросил засеять газон со степной полынью перед окном своего дворца. И вечерами, глядя на крошечный луг, он говорил детям: «Помните о ваших предках, берегите этот луг, это — трава скромности».
     Но полынь детям ни о чем не говорила, их воспитывали китайцами.

Чингисхан своим новым порядком престолонаследия отпугнул ангела-хранителя тюркского мира. Исход духа из степной страны был неизбежен... Род нецарских кровей, стоящий у власти, не мог дать царя, об этом знали и прежде, собственно, с этим правилом тюрки жили всегда. Тем отличалось их общество в Персии, Индии, Закавказье, Северной Африке, Европе. Всюду. Никому не дозволено менять то, что дал Бог, даже Чингисхану, сколь ни велик он был. Однако ж...
     Рядом с утихающей Ордой нарождалась новая жизнь, где все слагалось иначе, по-старому, там крепла Московская Русь — затерянная жемчужина прежнего Востока. Она, приютившая ордынских аристократов, помнила былое и тем все больше занимала Рим. Еще не страна (правителя ей утверждал великий хан), у нее не было своей истории, но была головокружительная перспектива, ее и уловил цепкий взгляд Запада.
     Церковь заметила, на арену политической жизни Восточной Европы выходит новое общество — тюрки, порвавшие с тюркским миром. Изгнанные из Орды, служившие варяжской династии Рюриковичей, они шли к вершинам власти на востоке.
     Эти люди носили новые имена, но родной язык не забывали, ревностно сохраняли национальную одежду, обычаи, что, собственно, отличало их и Московскую Русь вплоть до XVIII века, то есть до разгула Романовых... Здесь повторялось известное, создавали новое царство по старому, алтайскому образцу. Оно крепло, Москов становился главным городом Руси, столицей еще не созданной страны. Особенно это почувствовалось с 1325 года, с правления Ивана Калиты, внука Александра Невского, тогда московиты вызвались быть сборщиками оброка для Золотой Орды, ее баскаками.
     Казалось бы, служить другим Алтай считал позором, однако московиты почему-то пренебрегли тем адатом. Они поняли, у каждого Времени свои правила чести, баскак — это прибыльно и нужно... Почему так? Как могли изменить своим принципам те, которые ими всегда дорожили? Здесь много вопросов.
     Но так, с вопросов, начиналась Московская Русь.
Немалая доля оброка «со всея Руси» с тех пор оседала в Москове, что-то уворовывали, что-то брали сверх меры, не без этого, но добро шло на благо Рюриковичей, оно крепило будущую царскую династию. Очевидно, «новые русские» знали об алтайских корнях московского князя и смотрели на своего правителя как на единственную законную власть. Ей присягали на верность и служили. Ее укрепляли они!.. Вот почему из Орды семьями шли на Русь и после Батыя.

     О родословной Рюриковичей известно мало, ее будто специально утаивают, но, как сообщают летописи, например Бертинские анналы, в IX веке их называли каганами русских, скандинавские саги Х века — конунгами. По-русски это вроде бы то же самое — великий князь, правитель области, княжества. А по-тюркски — нет, в тех титулах были очень важные оттенки, которые многое открывают... Как уже отмечалось, у тюрков правителем такого уровня могло быть лицо царских кровей, такова воля Бога. Правитель с неограниченной властью и обязательной ответственностью. За неудачи он платил собственной жизнью... Чингисхан лишил власть ответственности перед обществом и тем убил его.
     Становится понятнее, почему в Орде исчез титул «каган» и почему о нем вспомнили на Руси. Выражение «кёк-хан» (кок ган ~ коган ~ каган) значило «небесный хан», то есть «посланный Небом во власть». Однако правильнее его объяснение и перевод будут, если учесть, что слово «хан» на древнетюркском языке означало еще и «кровь». Правитель голубых (небесных) кровей. Таков дословный перевод титула... Вот откуда выражение «голубая кровь», которая упомянута даже в стихах скандинавских скальдов и французских трубадуров.
     Точно та же лингвистическая калька видна и в другом известном выражении «белая кость». «Аксюек» по-тюркски называли родственников кагана, его приближенных и высшую знать. «Аксюек» означает «белая кость», но еще одно его значение «благородный»... Здесь игра слов. Не пояснив ее, историю зарождения Московской Руси понять трудно, она теряет логику, а ее события — смысл.

     Оброк позволял подчинить другие русские земли: кого уступками, кого страхом или хитростью. Добычей московитов стало и само Владимирское княжество, на территории которого размещался Москов, с 1328 года потеряло оно себя. Это привело к переезду русского митрополита в новую столицу, к Ивану Калите. Тем самым московский князь становился великим князем, что соответствовало тюркской традиции двоевластия.
     Москва брала много, жила богато под защитой ханского войска, город баскаков других промыслов не знал. И не хотел. Иван Калита тихо, без войн, расширял влияние, утверждал себя уверенно, его признали великим князем, то есть главой рода Рюриковичей.
Хорошо ли, плохо ли, но от него зависело благополучие Владимира и Суздаля, Новгорода и Пскова, Ярославля и Твери — всех русских данников Орды. Князь неторопливо подминал братьев-соседей, его дело продолжил сын, Иван Красный, другой «собиратель русских земель». Их доход рос, был стабилен, отсюда и влияние, и уважение. Серьезную конкуренцию Москве составляли лишь Тверь да Казань, где обосновались такие же отверженные ордынцы. Между собой они и враждовали.
     Враждовали отчаянно. Можно утверждать, распря русских княжеств в эпоху Золотой Орды велась за право на жирную кость, падавшую со стола великого хана. Тверской или московской ей быть. Иных причин для вражды не было. Только власть, приближавшая к ханскому столу. Точнее, к заветной кости.
     Власть давали меха — собольи шкурки, они занимали и московитов, и тверян, они стравливали русских конунгов (князей). Других сокровищ, кроме меха, на Руси не знали, их и брали... Озираясь, мягкое золото потом «переливали» в желтое золото, во власть. То стоило риска и беспокойства, ведь ни Москва, ни Тверь до середины XIV века не имели собственных денег и рынков, не было у них своей торговли, потому что ничего не производили, через Орду ездили тогда русские купцы за товарами в Иран, Индию. Путь долгий и опасный не только для контрабандного меха.
     Их внимание стал притягивать Запад, напоминая о себе полулегальной торговлей и случайными сделками. Не Восток. Европа желала скупать русские меха, давала золото, а с ним — надежду. Та торговля позволяла втайне от Орды продавать излишки оброка со «всея Руси». То был нехитрый житейский расчет, на который Запад, собственно, и рассчитывал, он начал подталкивать Москву, напоминая ей о былых традициях Новгорода.
     Они, эти традиции, открывали московитам лазейки на рынки Европы, отдаляли от гнетущей Орды, но все надо было узаконить, сделать легальным. А это что требовало подчинить Великий Новгород, дабы Ганзейские торговые конторы, которые контролировали рынки Северной Европы, могли без опаски высылать суда за московской контрабандой.
Затевалось темное дело, экономической войной его назвать нельзя, могущество Новгорода было несравнимо. Интервенцией тоже. Шанс Москвы на победу в той стратегической операции был ничтожен, она могла победить, но не силой, а политикой. Неожиданным маневром, например. И она победила, блестяще разыграв «русскую карту».
      Что это? В двух словах — вид идеологического оружия для манипулирования людьми, чтобы влиять на их сознание, поведение, роднить с чужой этнической средой. Еще можно сказать, это цепочка шагов во внутренней политике «всея Руси», направленная на создание Русского государства и новой русской культуры. Короче, идея, позволявшая Москве объединить Русь и стать во главе ее, отодвинув и Новгород, и Тверь, и всех других своих конкурентов далеко в сторону.
      Изобретение не новое, работавшее еще в эпоху Римской империи. Его обновили византийцы в Болгарии и Сербии, взяли на вооружение католики в Западной Европе. То были слова и указы, которые меняли людям национальность, кандалами приковывали к политике нарождающегося государства. Венедов, вепсов, часть финнов, марийцев, тюрков, варягов — всех разом назвали русскими.
     Новым народом. Прежде имя относилось к варягам (норманнам). Теперь ко всем. Русский значило житель Руси, подданный Рюриковичей.

     Согласно Бертинским анналам, скандинавским сагам и другим рукописным источникам того времени, термин «русский» (рус) относился к царскому роду. К Х веку его значение расширилось, потому что изменилось само понятие «рус». Прежде Русью называли и побережье к северу от Стокгольма, где была царская вотчина, но появились вотчины норманнов на другом берегу Балтики, и русскими стали называть уже всех подданных норманнов.
     Эта трансформация обычна у тюрков. Так, подчиненных роду Кира со временем назвали киргизами, подвластных роду Барса — барсилами или парфянами, роду Кушан — кушанами и так далее.

     Термин был без малейших этнических признаков, без намека на духовное или кровное родство, на общую культуру. Один голый смысл. Он относился к населению. Но... делал всех своими. Братьями. Согражданами. То была политическая удача Москвы, ни Киевская Русь, ни Новгородская республика до такого изящества мысли не дошли. Решение просто гениально.
     Слово, всего лишь слово, объединяло разноязыких вассалов Орды, давало им шанс на создание государства...
     Русский значило не ордынец! Для ордынцев, прибывших на Русь, того оказалось достаточно, их новое имя позволяло прижиться в чужой этнической среде, вписаться в новое общество и почувствовать себя как рыба в воде... Караси и щуки плавали теперь рядом. Безвинное на вид словотворчество открыло удивляющие горизонты. Разумеется, никто не видел в том руки Запада.
А это было первое прикосновение Рима к политике Москвы, христианство начинало атаку на арианство, на его последний оплот в Европе, который оставался только на Руси.
Конечно, со стороны все выглядело не как борьба двух религий. Совсем иначе. Сама собой «собиралась» Великая Русь; московский князь завоевывал соседние земли; сама собой зарождалась новая русская культура. Но так — самостоятельно! — ничего в жизни не рождается. Все имеет причины и следствия. Москва своей «русской картой» повторяла известное с эпохи ариев, здесь закипал «котел», где плавились и варились культуры разных народов, но на этот раз у «котла» стоял повар с папской тиарой на голове. Он готовил блюда и меню, он сервировал стол и угощал ариан едой, приготовленной по христианским рецептам...
     Политику Европы теперь вел все-таки Рим.
Брак московского князя Ивана III и греческой принцессы Софьи Палеолог, который состоялся в 1472 году по инициативе папы римского, на многое в тех случайных событиях открывает глаза. Многое объясняет. Софья, воспитанница папы, правила в Кремле, она утверждала решения!
     «Русская карта» привлекла Рюриковича тем, что позволила московским ордынцам проникнуть в Новгород на правах брата и развалить новгородское вече. Рим через свою воспитанницу умело водил руками московского князя... Конечно, не в один день вершились события. Даже не в один год. Ослабляя доверчивых новгородцев поборами и оговорами, увеличивая им оброк, Иван III действовал через семейные узы, через правила династии. Он провоцировал события, как только мог, пока в 1478 году не явился в Новгород собственной персоной. И город покорился «всей его воле».
     То была чистая победа русской Москвы над русскими же. Иных новгородцев, кто из Рюриковичей, взяли в Москву, кто проще, отселили в глушь, чтобы ослабить варяжский клан на Руси и усилить московский.
     В Новгород прислали ставленников московского князя из служивых людей. Тогда город, видимо, и стал полноценным Новгородом, а не Холмгардом.
Перемены наступали большие, на политический небосклон Руси выходили новая столица и новый правитель, правда, подчиненные Орде. Из Новгорода вывезли не только родственников князя, но и вечевой колокол, символ свободы Северной Руси, его повесили в Московском Кремле, на колокольне, чтобы «с прочими колоколы звонити»... Русское братство, собранное из «прочих», и колокольному звону придавало значение.
     Чтобы каждый знал, где ему звонить. И как.
     Ради сплочения народа были заложены новые монастыри арианского устава. Вернее, алтайского. Один из них — Калязинский монастырь, там игуменом служил сын боярина Кожи, с юных лет принявший монашество и имя Макар (Макарач), что по-тюркски значило «великий правитель», «великий арий», его имя потом переделали на «греческий» лад, на Макарий... Тогда же отношение к религии на Руси было серьезным, ведь арианство не только объединяло разноязыкие народы, но и давало право московскому князю в скором будущем стать царем.
     И хотя имя «русский» все еще означало данник Москвы, оно не смущало. Наоборот, казалось естественным, потому что жизнь менялась в пользу нарождающейся Московии. А вот «Господин Великий Новгород» терялся в суете новой жизни. Вскоре северный порт Руси стал заштатным городом. Он, потом Псков... Здесь своя долгая, еще не написанная история, но их падение — итог продуманной политики Рима, который имел свои интересы в Скандинавии и на Европейском Севере. Эти города были ему конкурентами.
     Умом, и только умом, побеждала Москва, другого оружия не было... Удивительно, захват Северной Руси протекал на глазах Орды и не вызывал подозрений! Почему?
     Потому что там события восприняли совсем по-другому, чем в Новгороде, там видели старания московского князя. Иван III захватывал один за другим: Ярославль, Новгород, Тверь, Вятку, Пермь, другие города-княжества, а ордынцы его приветствовали как приверженца великого хана, верного слугу. Благодарили подарками. Это, пожалуй, красноречиво показывало не успехи московской политики, скорее, близорукость ордынской власти. Она уже не умела ничего замечать.
     Строго говоря, серьезных проблем с Московской Русью у Орды не было до 1497 года, пока там не приняли Судебник, в котором прописали нормы суда и аппарата насилия, утвердили исполнительную власть, единую на «всей Руси». Иначе говоря, пока Русь не отошла от Ясы Чингисхана. Документ провозглашал Русское государство, субъект права, но и это не заметили в Орде. Там были заворожены Москвой, ее успехами.
     Видимо, тот восторг — плод оценок папских советников, которые со времен Батыя осели в столице Золотой Орды и влияли на ее политику... Сомнительно? Нисколько. Хотя и кажется сомнительным. В Сарае был огромный «западный квартал». И не один. Пятую колонну утвердил в Орде сам Батый.
     А московский Судебник стал юридическим памятником эпохи, хотя на своих страницах он излагал тюркское право, которым пользовались в Европе, на Ближнем Востоке, в Китае. Московиты, того не ведая, продолжили традиции Дешт-и-Кипчака на Руси. Иначе поступить они не могли. Опять-таки брали то, что знали... В этом скрыта тайна человеческой натуры, она проявилась и в «русских тюрках». Где бы они ни жили, всюду поступали так, как велели традиции предков. Разумеется, те традиции старались изменять с учетом условий новой жизни, но, как говорится, «запах мускуса оставался». Всегда.
     Не сама родилась и московская юриспруденция, в ней были «ордал», судебный поединок, или «суд Божий», а главной считалась камча (кнут) — «мать порядка», на которой строилось «московское право». Иного тюрки не признали бы... Документ не расходился с Ясой Чингисхана, но отличия в нем, конечно, были. Например, Иван III себе взял титул «Государь всея Руси и великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Пермский, и Югорский, и Булгарский», что тоже в тюркской традиции. Титул показывал численность «орды», то есть тех, кто стоял за ним. Еще шаг, и правитель становился царем арианской Руси, но для этого требовалось время. И воля Всевышнего.

     Есть основания полагать, что на самом деле титул звучал иначе, в нем фигурировали слова «каган» и «хан». Установить это ныне не представляется возможным, ибо документы того периода «подчищены» либо уничтожены, но из того, что не тронуто цензурой, видно, князей на Руси называли беками и ханами. Так, например, писал тверской купец Афанасий Никитин в конце XV века о правителях Руси. Эти же обращения есть и в других документах той эпохи.
     Равно как, судя по тем же источникам, в молитвах к Богу на Московской Руси обращались: Тангры, Алла, Худай, Дангыр, Гозбоди... Случайными подобные обращения не назовешь.

     Разумеется, «собирание Руси» шло всюду по-разному, но единая рука, вершившая дело, чувствовалась. В 1463 году пало Ярославское княжество, в 1474-м — Ростовское. Зимой 1478 года обессилили Великую Пермь, потом Тверь и Вятку. Одни князья сами отдавали Москве земли, поручая ей опеку своих детей. Другие, продав все, шли на службу Кремлю. Третьи, обеспечивая спокойное княжение при жизни, завещали ей земли после смерти... Решалось семейное дело Рюриковичей! Сильнейший брал власть, он объединял не Русь, а свой тухум. Так точнее.
     На Руси княжества были не самостоятельными, а удельными, «уделом» называли долю члена княжеского рода в родовом владении. Управлял уделами член великокняжеской семьи, то есть глава рода Рюриковичей. Это — правила тюркского юрта.
     Русские князья были родственниками... Но они волею судеб вошли в российскую историю под разными фамилиями. Например, Шуйские, их родовое гнездо размещалось в Шуе (отсюда фамилия), приходились московским Рюриковичам, видимо, двоюродными братьями. Этот род играл заметную роль в Русском государстве — виднейшие бояре. Его представителей звали Шуйские, Скопины-Шуйские, Глазатые-Шуйские, Барбашины-Шуйские, Горбатые-Шуйские, потом приставка «Шуйские» от фамилии отделилась. И ветка царского рода как бы начиналась заново.

     Татищев в своей «Истории Российской», цитируя западных историков, пишет о Шуе следующее: «Русь... она же Хунигард именуется, для того, что там первое поселение гуннов было. Ее стольный град был в Шуе... Русов стольный град... есть Хива или Шуе». Эти слова ценны тем, что написаны в XVIII веке, когда к исправлению российской истории только-только приступали. Как видим, сведения о Руси и русских были совсем другими, чем изложенные по указке иезуитов в более поздних российских «историях».

     Собственно, в двойных фамилиях и их разрыве состояло «запутывание», вернее, деление рода на колена. Чем больше колен предков, тем родовитее человек, носитель имени, это известно. Вместе с тем дробление маскировало царский род, его молодую поросль, то было уже самосохранение, оно проявилось у Ахеменидов, Аршакидов, самих Рюриковичей, у их близких родственников, например, у того же Вильгельма Завоевателя и других норманнских правителей, которые были представителями той же царской династии, давшей начало иным европейским аристократическим родам.

     Скажем, во Франкском государстве первая королевская династия Меровингов имела те же корни, что и Шуйские. Только в отличие от последних, их родовое гнездо было не в Хиве (Шуе), а в Мерве. Отсюда и прозвище этих королей, голубоглазых, белокурых, как их сородичи с Алтая. Тюркское происхождение этих франкских королей настолько очевидно, что епископ Григорий Турский в «Истории франков» предпочел не упоминать имени Меровингов. Хотя, возможно, эти имена потом вычеркнула церковная цензура.
     Имя (по-тюркски им — «знак», «пароль») есть знак судьбы, пароль предков...

     Так со времен Алтая сохранялся священный род царей. Его делали бессмертным.
     Москва Ивана III мужала, становилась зажиточной. Были там воеводы с дружинами, однако защитить город они не могли, на армию Русь не имела прав, их ограничивал договор с Ордой... Здесь вновь проступает очередная «тайна» российской военной истории — как Москва, не имевшая войска, собрала Русь, вела войны и побеждала?! Возможны два ответа. Либо не было войн, либо они придуманы! А их действительно не было.
     Той же Куликовской битвы, например, в 1380 году.

     Легенда о Куликовской битве придумана в XVIII веке. Ее идею дал немец Кранц, который в XV веке написал книгу «Вандалия», где упомянута битва русских и ордынцев осенью 1380 года на реке Синяя Вода. Победили русские, они увели много скота... Вот и все сведения, что нес тот «летописный источник», на который ссылаются иные историки. Эпизод, которых тысячи, с него и началась легенда о Куликовской битве, о монахах с языческими именами из Троице-Сергиева монастыря и о многом другом.