Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебное пособие'
(История западноевропейской литературы. XIX век: Англия: Учебное пособие для студентов филологических факультетов высших учебных заведений / Л.В. Сид...полностью>>
'Анализ'
Согласно данным Управления Федеральной регистрационной службы по Москве (УФРС), число сделок с жилой недвижимостью, заключенных в январе — августе 200...полностью>>
'Документ'
Уважаемые туристы и туристические агентства, рады Вам предложить каталог апартаментов, вилл и отелей горнолыжных курортов Словакии в сезоне 2011/2012...полностью>>
'Литература'
Прочитайте и прокомментируйте главы «Любани», «Спасская Полесть», «Едрово», «Хотилов», «Торжок», «Медное», «Городня». Соотнесите содержание этих глав ...полностью>>

В. Ф. Эрн. Борьба за логос опыты философские и критические

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

утверждения - что возможна такая точка зрения, при которой путем системы

отрицательных суждений снимается равная ей по объему система каких-нибудь

утвердительных суждений, так что, с одной стороны, уже больше утвердительных

суждений не остается, с другой, это "снимание" совершается без всякой помощи

новых утвердительных суждений. Мы видели, что это невозможно, невозможно с

такою же необходимостью, с какой невозможно из двух отрицательных посылок

вывести какое-нибудь заключение.

Не входя в детальный разбор целой массы логических несообразностей,

вытекающих из этой основной нелепости скептицизма, мы вправе теперь сказать,

что философское сомнение, ничего общего не имея с скептическими системами,

не может иметь той противоречивой отрицательной сущности которую имеют эти

последние, и должно заключать в себе некоторую положительную природу.

Всякая философия, всякая система воззрений (а не чистых аффектов), всякая

(не патологическая) интуиция есть непременно группа высказанных, усмотренных

или иным путем в мысли осуществленных суждений о том "нечто", которое всем

предстоит, о том X, в котором все находятся, о той неизвестной

"действительности", которая прямо или косвенно является субъектом всех

возможных суждений, ибо все суждения состоят или в предицировании этого X

как субъекта, или в предицировании других субъектов, всегда обусловленных

своей подчиненностью, своим внутренним тождеством с этим X. Но мы только что

установили, что всякое суждение по существу утвердительно, что не может быть

суждения всецело отрицательного. В таком случае не может существовать и

группы суждений, в которой бы отрицания было бы больше, чем утверждения.

Другими словами, всякая точка зрения, всякий тип миросозерцания или

мирочувствия в силу природы самой мысли неизбежно и необходимо что-нибудь

утверждает об X, т.е. о том "нечто", о той неизвестной действительности,

которая, как сказано, прямо или косвенно предицируется в каждом суждении.

Нет двух типов мировоззрений, из которых одно утверждает, другое отрицает.

Это благочестивая выдумка - pia fraus , пущенная в оборот скептиками и с

удовольствием поддерживаемая так называемым критицизмом. Возможен только

один тип мировоззрения - утвердительный. Все сначала что-нибудь об X

утверждают, и только что-нибудь утвердивши, получают возможность строить

дальше системы мнимого отрицания истинного знания (скептицизма) или системы

мнимофатального ограничения знания (феноменализм). Конечно, эти

первоначальные доскептические (а также послескептические и докритические), а

также послекритические утверждения так тщательно и заботливо скрываются от

посторонних глаз, что сами auctor'ы их о них забывают и с полной невинностью

неведения сознают себя истинными скептиками и истинно трансцендентальными

философами. Но это после всего вышесказанного не помешает нам понять

коренную неосуществимость всех попыток путем некоторых скрытых утверждений

уничтожать самую идею положительного знания.

Если, как мы показали, всякое суждение по природе своей утвердительно,

если всякое мировоззрение, состоящее необходимо из группы суждений, прежде

чем начать отрицать или ограничивать, уже нечто об X утверждает, тогда

существенная разница между положительными системами воззрений и

отрицательными, с точки зрения будто бы большей критичности последних -

совершенно исчезает. Тогда вся разница между ними сведется лишь к одной

внутренней содержательности.

Всем системам приходится что-нибудь утвердить. Субъектом этого

утверждения необходимо является то X, то неизвестное, тот загадочный мир,

который и скептиков, и догматиков, и трансцендентальных философов окружает

одинаково загадочным, одинаково безусловным и непостижимым образом. Всякое

утверждение прямо или косвенно, но всегда всецело относится именно к этому

X, и суждение, которое чего-нибудь об этом Х не утверждало - прямо

немыслимо, невозможно - есть ens rationis, ens imaginationis .

X мира одинаково перед всеми. От него отвернуться нельзя по самой природе

судящей мысли. Всякое утверждение, для смертных неизбежное, есть та или иная

разгадка этого X; что бы ни утверждал философ, мало ли, много ли, хорошо или

плохо, возвышенно или низменно, глубоко или поверхностно, наконец, явно или

скрыто - задания у всех одинаковы.

Каковы бы ни были результаты, к чему бы ни пришли философы - все это не

может превысить величины самой задачи, необъятности самого факта наличности

Сфинкса перед сознанием человека, неизбежной данности X'а.

Размеры загадки - есть безусловное данное, нечто первичное, нечто такое,

в чем находится мысль, чего мысль не может создать уже потому, что сама

мысль есть один из моментов этой загадки. Но если так, тогда всякое

утверждение (неизбежно утверждение), лежащее в основе какой угодно группы

суждений об этом Х (т.е. какой угодно философии) - есть не что иное, как

разгадка вселенского X, есть не что иное, как притязание быть тем Словом,

тем мудрым постижением, от которого Сфинкс должен свалиться в бездну

небытия. Священные Фивы, около которых залегло чудовище, требуя или

непрерывных человеческих жертв, или разгадки - это не есть случайное

измышление религиозной фантазии греков - это есть основной и первичный факт

человеческого сознания; это есть нечто, безусловно присущее мысли как

таковой; это есть то темное основание, тот таинственный корень, из которых

оно вырастает и в которых оно себя находит в первый же миг своего

зарождения.

Каково бы ни было по характеру первоначальное утверждение и каковы бы ни

были те группы суждений, которые на основе его вырастают - все они,

неизбежно являясь мировой разгадкой - одинаково притязательны, ибо все

притязают быть решением той задачи, размеры которой безусловно даны и

неизменны. Скептики и критицисты пребывают в жестоком самообмане , думая,

что они более скромны и умеренны в своих притязаниях. Дерзновения и

притязания у всех одинаковы. Очевидно, дело не в величине притязаний,

никогда не могущей превысить величину безусловно данной и при всякой мысли

неизбежной задачи, а в том соответствии сил и творческой мощи, которая

существует между величиной задачи, между бесконечным многоразличием

отдельных сторон и видов мировой загадки и теми попытками разрешить задачу,

которые в идее должны всесторонне охватывать и покрывать все ее бесконечные

стороны.

IV

Теперь мы можем подойти ближе к определению положительной природы

философского сомнения. Его истинная задача не в том, чтобы суживать рамки

философского искания, не в том, чтобы уменьшать размеры и величину задачи,

стоящей перед философом. Истинная природа философского сомнения заключается

в вечно живом искании такой философии, которая соответствовала бы размерам

загадки. Корень такого сомнения в все более глубоком проникании в сущность

загадки, в растущем удивлении перед противоречиями всего данного, а два

ствола такого сомнения - творчество положительных взглядов, созидание все

новых постижений - и идущая рука об руку с этим критика всех существующих

мировоззрений как недостаточно охватывающих мировую загадку, как

недостаточно ею проникнутых, как не вполне адекватных этой загадке. Задача

философского сомнения чисто положительная: в каждом данном вопросе, в каждой

детали проблемы - устранять и разбивать положительные воззрения, свои или

чужие, лишь для того, чтобы заменить их другими, более гибкими, более

обширными, более живыми. К негативу вселенской загадки нужно найти позитив.

Ложность того или другого позитива не в том, что он позитив, а в том, что он

не соответствует негативу, недостаточно с ним считается, искаженно его

воспроизводит. Но сама идея позитива есть та идея, без которой нет

философии, и всякая критика позитива какой-нибудь философской системы есть,

в существе, созидание нового позитива, попытка на почве, расчищенной другими

философами, возвести новое здание, создать новое положительное

мировоззрение. И только созидатели новых положительных мировоззрений суть

истинные философы. И только в их руках и в их творчестве становятся ценными

и годными к употреблению те "сомнения" и те "ограничения", которые имеются в

скептических или критических системах воззрений. В последних эти сомнения не

имеют самостоятельной, безотносительной ценности потому, что испорчены своей

логической зависимостью от тех скверных, скрываемых позитивов, которые

необходимо имеются в философских карманах каждого представителя

архискептической и архикритической системы воззрений.

Итак, "что" сомнения состоит, как и каждый умственный акт, в сравнении

данной, готовой формы утверждения с тем идеально-полным и совершенным

утверждением, которое требуется размерами и характером вселенской загадки. В

то время как созидается утверждение, сомнение изнутри, музыкально, проникая

его, направляет внимание на оценку, на взвешивание, которые масштабом своим

имеют идеальное утверждение, лятентно содержащееся в мысли как единственной

потенции истины. Вот это-то взвешивание и есть истинное содержание сомнения;

оно носит положительную природу, ибо, необходимо являясь переходным

моментом, оно полно семенами новых утверждений, оно есть зачатие новых,

более совершенных положительных концепций. И в существе своем это

взвешивание, эта оценка есть зарождение нового суждения. В этом отношении

разум совершенно подобен совести, а сомнение раскаянию. Раскаяние полно

положительного содержания. Если осуществленный акт воли не удовлетворяет

совесть, то раскаяние, в котором осуществляется неудовлетворенность совести,

есть не простое отрицание уже совершенного, а некоторое начало нового

действия (хотя бы в идее). "Сомнение" скептиков так же относится к

философскому сомнению, как "отчаяние" к покаянию. И поскольку отчаяние не

есть истинное отрицание совершенного (отречение от него), постольку и

"сомнение" скептиков не есть истинное отрицание не удовлетворяющих высшего

разума утверждений. Как скверное действие истинно отрицается лишь хорошим

действием (т.е. актом воли, хотя бы и чисто внутренним), так и скверное,

недостаточное утверждение истинно отвергается лишь новым актом суждения,

новым, более совершенным и внимательным утверждением. Известную фразу

итальянского ученого - i veri cotinuatori di una dottina sono coloro che la

negano - можно перевернуть обратно: истинно отрицать - скажем общее -

какую-нибудь мысль может лишь тот, кто ее развивает, кто ее продолжает.

V

Обратимся теперь ко второй половине вопроса: какова природа скрытого

корня философского сомнения, его подземного "как"?

Если отвлечься от всякого содержания, от всякого "что" и "почему", в

каком виде предстанет нам чистая энергия философского сомнения, его

несмешанное, основное качество? его, выражаясь прекрасным стоическим

термином, t?noj ?

Статично или динамично сомнение? Проспективно или ретроспективно? Куда

обращено в процессе философского испытывания вещей: вперед или назад?

Скептикам хотелось бы представить силу сомнения как силу лишь

воздержания. Сомнение, обратная сторона увлечения, созидания, веры. Если

творческий порыв мысли, выходя как бы из берегов, подымается в своем

увлечении кверху, то сила сомнения вызывает обратный процесс - понижения,

задержки и остановки. Пока сомнение замедляет, понижает и останавливает, оно

- реальная, позитивная сила. Но, осуществив эту функцию, оно никуда больше

двигать не может, ибо в себе самом, в сущности оно не имеет и не может иметь

"начала движения" - ?rc?n t?j kin"sewz. Подобно тормозу, существо сомнения

негативно. В себе самом оно призрачно, меонично, и сила его лишь в поедании

положительных ростков мысли, но, поедая, хотя бы бесконечно, положительное,

оно не приобретает само положительной сущности подобно тому, как тощие

фараоновы коровы, поедая тучных коров, остаются по-прежнему тощими и

безнадежно призрачными . Эта отрицательная концепция сомнения может ли быть

принята для объяснения природы философского сомнения? Не противоречит ли она

его существенным признакам?

Если t?noj сомнения отрицателен, тогда t?noj'а у сомнения просто нет;

сомнение не имеет конституирующего его качества, т.е. сомнения как сомнения

не существует. Этот нелепый вывод есть reductio ad absurdum отрицательного

понимания сомнения. Если сила сомнения существует - если действительность ее

в философии неоспорима - сомнение необходимо должно иметь свою

"специфическую энергию", свое определенное и потому позитивное "как". Если б

сомнение, будучи в себе отрицательным, т.е. некоторым m? ?n'om - могло

поглощать в каком угодно количестве положительные результаты философского

исследования - оно было бы абсолютно чудесным явлением, ибо являлось бы

прямым нарушением положения: ex nihilo nihil fit . Тогда nihil сомнения

непостижимо порождало бы из себя те реальные силы, без наличности которых

немыслимо переведение реальных, уже существующих результатов философского

исследования в чистое, абсолютное небытие. Но nihil, порождающее из себя

реальные силы, которые, исполнив свою функцию в мире реальностей, опять

превращаются в nihil, т.е. в ничто - это или чудо, разом опрокидывающее все

законы мышления, или фокус, и недостойный, и недостаточно ловкий.

Подобный взгляд опирается на абсолютную фикцию. Тут сомнение искусственно

отвлекается от процессов познания, становится чем-то внешним по отношению к

живым актам мысли, движет их не изнутри, а извне, не силой влечения, а силой

толчка. По этой концепции, сомнение трансцендентно процессу познания -

нелепость, подобная античному богу qe?j ?p? mhcan?j . Как оно в таком случае

движет познание? Чем познание движется, если сомнение вне его? Если это

"вне" берется всерьез, как сомнение может изменить направление мысли? Как

оно может осуществиться? Если оно действительно вне - остановить или

изменить течение мысли оно может только насильственно, только как сила

внешняя, посторонняя, но тогда сомнение есть величайший враг мысли, своей

наличностью просто уничтожающий мысль. Если оно действительно вне, если

мысль по природе своей, во внутренней сути своей сомнения не заключает,

тогда, чтоб хранить мысль в ее чистоте и свободе, нужно оберегать ее от

всякого вмешательства инородной стихии сомнения, совершенно так же, как

нужно охранять свободную жизнь мысли от гнева, от желчи, от чисто

аффективного, т.е. внешнего состояния раздраженности.

Тогда сомнение только психологично и ценности гносеологической

представить не может. Т.е. это значит отрицать сомнение до конца и лишать

его всякого философского смысла. Итак, отрицательная концепция, созданная

как будто бы для упрочения сомнения, на самом деле сводит его на абсолютное

"нет", превращает в лишенное всякого интереса и смысла nihil.

Мы должны отбросить лживую фикцию. Сомнение внутренно связано с мыслью.

Оно не вне, а в самых глубинах мысли. Оно внутренно проникает всякую мысль,

музыкально присутствует в самомалейшем движении мышления; оно имманентно

процессу познания. Не там больше сомнения, где скепсиса больше, а там, где

сильнее энергия мысли, не там сомнение доведено до высших степеней, где

настроены очень скептично, а там, где движение мысли потенцировано до

молниеносных сверкании. Где нет сомнения - там просто нет мысли; где

содержание мысли не охватывается скрытым огнем сомнения и не плавится им

непрерывно, где мысль не течет расплавленной массой реального созерцания -

там нет мысли, там суррогат, подделка, воспоминание о мысли или предчувствие

ее - но не сама мысль in actu , живая, божественная, спокойная или бурная,

всегда горящая. Сомнение, будучи имманентно актам познания, будучи заложено

в самой природе философской мысли, есть то, чем движется мысль, оно есть

pr?ton k"no?n философского мышления. Без движения нет мысли, но движется

мысль сомнением. Сомнение это то внутреннее, абсолютно неотделимое,

имманентное мысли влечение, которое конституирует философскую мысль как

явление sui generis, занимающее совершенно самостоятельное место среди

других типов человеческой мысли и не сводимое ни на что другое.

Каково же определение t?noj'а этого влечения?

VI

Всякое философское размышление стремится с поверхности вглубь. То, что не

затрудняет обычное сознание, то полно трудности для философа. То, что для

взгляда, равнодушно скользящего по гладкой лицевой стороне данного, не таит

никаких проблем, никаких вопросов, то для философского ока полно самых

неожиданных поворотов, изгибов, провалов и увлекательной сложности. Сомнение

как неизбежная составная часть философского размышления есть та сила,

которая влечет философа к трудностям, к апориям, которая интенсифицирует

философское исследование тем, что в самом простом обычном вскрывает

неожиданно сложные наслоения X'ов запутанные переплетения неизвестностей.

Без различения X'ов, без углубления в трудности Неизвестного философия даже

немыслима. Это прекрасно понимал Аристотель, так гениально умевший

чувствовать философские апории. В начале II-й книги Метафизики он говорит:

"Желающим что-нибудь хорошо разрешить (e?upor?sai), необходимо сначала

хорошо затрудниться (diapor?sai), ведь всякое действительное разрешение

(e?por…a) есть распутывание (L?sij) прежде скопившихся затруднений (t?n

pr?teron ?poroumљnwn). Распутывать же не могут те, кто не познал узла (L?ein

de o?k њstin ?gnoo?ntaj t?n desm?n)". И тех, кто хочет философствовать, не

умея находить трудностей и вскрывать апории - Аристотель не без иронии

сравнивает с теми, кто хочет идти неизвестно куда или кто хочет найти

неизвестно что .

Итак, пафос сомнения прежде всего - "затрудниться", овладеть апориями

данной проблемы, впутаться в "узел", проникнуть в детали той связанности и

сложной переплетенности, которую неизбежно таит каждая вещь.

И этот момент нисхождения, момент отказа мысли от всего, что в ней есть,

подвиг самоотверженного сораспятия мысли трудностям данного есть момент

необычайно характерный для самой священной сути философского сомнения.

Тут в сомнении обнажается существенно-двойственная природа. Оно сразу и

сила и слабость, и мощь и бессилие. Нисходя и падая в апории, безвольно и в

резиньяции путаясь в "узел" данного, сомнение как бы таит в себе какую-то

нищету, какой-то неутолимый голод. И в то же время, уже сойдя и овладев

апориями, уже впутавшись в сложность "узла", оно вдруг обретает внутри себя

силы, которые его преображают. Нищета становится изобилием, алкание

насыщается. Состояние затрудненности переходит в спокойное состояние роста

тех философских зачатий, которым оплодотворилось это нисхождение в апории.

Тут как бы вечно действителен в мысли платоновский миф: в день рождения

Афродиты Порос, опьяненный нектаром, сошелся с Пенией, и та зачала от него

Эроса .

Философское сомнение в последнем определении своем есть платоновский

Эрос, сын Изобилия и Нищеты. Поэтому так подходит к определению t?noj'а

философского сомнения то, что Платон говорит об Эросе. "…Он всегда беден и

вовсе не так нежен и красив, как думают многие. Он груб и грязен, бос и

бездомен… имея природу матери, он вечно терпит нужду. Но, по отцу, он

стремится к добру, красоте, он мужествен, силен, отважен… он всю жизнь

философствует (filosof?n di¦ pant?j to? b…ou)… в один и тот же день при

удаче цветет и полнится жизнью, при неудаче вянет, вновь оживая благодаря

природе отца…" .

Подобно Сократу, высшему носителю Эроса по Платону, сомнение похоже на

тех силенов, которых "изображают обыкновенно с флейтами или свирелями в

руках. Раскройте их и вы найдете внутри божество" . По наружному виду, в

аспекте Пении, сомнение тяжело, трудно, безобразно. Оно требует только

отречения и не дает взамен ничего. Но внутри, в аспекте Пороса, оно таит

величайшую силу и изобилие. Оно волнует так же, как Алкивиада Сократ: "Когда

я слышу его, мое сердце бьется сильнее, чем у неистовствующих корибантов , и

из глаз моих невольно льются слезы" .

Эрос, окрыляющий философию трепетом и волнением, и есть то божество,

которое скрыто находится в силенообразном сомнении.

Итак:

Философское сомнение должно быть мыслимо как имманентное процессам

познания. И в своем "что" и в своем "как" оно носит положительную природу.

По своему содержанию оно всегда есть снятие какого-нибудь ограниченного

утверждения во имя безграничного - идеального. По своему t?noj'у оно

совпадает с сыном Пении и Пороса, зачатым в день рождения Афродиты .

НЕЧТО О ЛОГОСЕ, РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ И НАУЧНОСТИ

ПО ПОВОДУ НОВОГО ФИЛОСОФСКОГО ЖУРНАЛА "ЛОГОС".

'/Esti 'd, ?j ™mo€ doke‹, o? per€

?nomatoj ? amfisb"thsij.

Plato, Res p<ublica> VII, 533 D .

На обложке изображение Гераклита, орнамент из Партенона и крупными

греческими буквами написано: "L?goj" .

Что это?

Читаю статью за статьей, за крупным шрифтом мелкий, за мелким рецензии,

за рецензиями анонс второго выпуска и широкие обещания дальнейших

многочисленных благодеяний варварскому народу русскому - и с изумлением

вижу, что обманут во всех своих ожиданиях: никакого Гераклита, никакого

L?goj'а, ни одной пылинки с священного Партенона.

Из-под греческой маски, наскоро и неловко одетой, всюду красуется

знакомое: Made in Germany.

Чтобы попасть в Афины, необходимо "перелететь"

"…на крыльях лебединых

Двойную грань пространства и веков…"

Это далекое и трудное путешествие составителям нового философского

альманаха показалось, очевидно, "несовременным". "Крыльям" они предпочли

билеты II-го класса, "двойной грани" русско-немецкую границу, античным

Афинам современные: Фрейбург, Гейдельберг, Марбург, Вюрцбург и прочие

университетские города несвященной Германской империи. Запасшись там

философическими товарами самой последней выделки, они приехали в Россию и

тут, окруженные варварством, почувствовали себя носителями высшей культуры,

обладателями той единой, в себе согласной, столь блестяще в Германии

разработанной, научной философии, во имя которой все бывшее в России

объявляется не бывшим, все настоящее не настоящим, а будущее признается лишь

в той мере, в какой философская Россия успеет запастись германскими

фабрикатами и преодолеть ими, как неким лекарством, свою хаотическую,

стихийную иррациональность.

Мы вовсе не против свободы "передвижения". Всякий волен, особенно в

период "Lehrjahre" и "Wanderjahre" , вояжировать как угодно: Фрейбург

предпочитать Афинам, Марбург - Александрии. Но к чему маскарад? К чему

греческая маска - величайшего значения - на малозначительном современном

немецком лице?

Скажу больше: я даже не против маскарада. При хорошем режиссере и

маскарад может быть интересен, значителен, нужен. К сожалению, за бледной

греческой маской, впопыхах надетой, составители "Логоса" являют лицо

угрюмое, неоживленное, скованно-проповедническое. У них нет свободы

движения, талантливой легкости проявления. Расин тоже маскарад. Но его

"Федра", несмотря на всю "ложноклассичность", по справедливому признанию

Достоевского, изваяна из мрамора . Составители "Логоса" с первой же строчки

забывают о греческой маске и "маскараде" и с заученной тяжеловесностью

наставляют, выговаривают, учат, морализируют, зарывают в могилу живое. Они

ничего не творят, ни в одной из статей не дают ощутить in actu того, о чем



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Составление и общая редакция игумена андроника (а с. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С

    Документ
    Два имени — подобно двум кризисам в жизни от­дельного человека — разграничивают возрасты европей­ской мысли. Платон и Кант — вот эти два водо­раздела, отделяющие неведомое, теряющееся в космого-ниях седой древности начало философии
  2. П. А. Флоренский Столп и утверждение истины

    Документ
    «- Не позазрите на мя, господия мои и бpaтиe яко юнейший аз всем вам, и дерзаю писати о чудесех святаго. Вемъ бо и аз свою худость и зазираем бываю совестию и худоумием своим; паче же и греха ради моего многа тягостно ми сие великое дело есть.
  3. Н. А. Бердяев философия свободы

    Документ
    Заглавие этой книги требует разъяснения. Философия свободы не означает здесь исследования проблемы свободы как одной из проблем философии, свобода не означает здесь объекта.
  4. Флоренский Изъ «Сказания о новоявленном кладези»

    Документ
    «- Не позазрите на мя, господия мои и бpaтиe яко юнейший аз всем вам, и дерзаю писати о чудесех святаго. Вемъ бо и аз свою худость и зазираем бываю совестию и худоумием своим; паче же и греха ради моего многа тягостно ми сие великое дело есть.
  5. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый

Другие похожие документы..