Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Решение'
Настоящее положение о членстве (далее - Положение) разработано в соответствии с законодательством Республики Казахстан, Уставом, Положением о биржево...полностью>>
'Программа'
Комплексная методика оценки термоусталостной прочности сварных конструкций. Студент Наумов Г.М., гр. Т-105. Научный руководитель ассистент Аборкин А.В...полностью>>
'Документ'
У зв’язку з підвищенням цін та тарифів на платні послуги і необхідністю покращення матеріально-технічної бази дитячої музичної школи ім. М.В.Лисенка,...полностью>>
'Документ'
1.1 .Положение о механизме взаимодействия в образовательном пространстве школы по работе с участниками «группы риска» является составной частью норма...полностью>>

Петербургской Императорской Академии наук до середины ХIХ в. Созданная по указу Петра Великого Академия наук отвечала насущным задача

Главная > Задача
Сохрани ссылку в одной из сетей:

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ
ИМ. С. И. ВАВИЛОВА

Н. И. Кузнецова

СОЦИО-КУЛЬТУРНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ФОРМИРОВАНИЯ НАУКИ В РОССИИ
(XVIII середина XIX вв.)

Москва
1999

Издание осуществлено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда по проекту 98-03-16121

Кузнецова Н. И. Социо-культурные проблемы формирования науки в России (XVIII — середина XIX вв.). – М.: Едиториал УРСС, 1999. – 256 с.

ISBN 5-901006-76-3

В книге рассматриваются социо-культурные проблемы формирования и становления российской науки — от "стартового" периода создания Санкт-Петербургской Императорской Академии наук до середины ХIХ в. Созданная по указу Петра Великого Академия наук отвечала насущным задачам модернизации страны, однако находилась в противоречии со сложившимися традициями древнерусской культуры. Новый социальный институт был сформирован в неблагоприятной социо-культурной среде. Объективно Академия служила важным катализатором развития российской культуры. Но на примерах жизненных судеб первых российских академиков хорошо видно, сколь трудным был процесс "культурной прививки" науки в российскую реальность XVIII столетия. Изучение условий существования науки в рамках национальной культуры создает новую исследовательскую программу, которую с полным правом можно назвать "экологией науки".

Книга адресована широкому кругу специалистов и любознательных читателей — историкам науки, философам, всем, интересующимся историей Отечества.

ISBN 5-901006-76-3 ©Кузнецова Н.И., 1999

Светлой памяти моего отца —

Ивана Васильевича Кузнецова,

философа и историка науки,

главного редактора издания

"Люди русской науки"

Введение
ПРОБЛЕМЫ «ЭКОЛОГИИ НАУКИ»

Современные историко-научные и науковедческие исследо­вания словно поставили своей целью раскрыть глубину замеча­тельной метафоры Лазаря Карно:

Науки подобны величественной реке, по течению которой легко следовать после того, как оно приобретает известную правильность; но если хотят проследить реку до ее истока, то его нигде не находят, потому что его нигде нет, в известном смысле источник рассеян по всей поверхности Земли.

Рассмотрение «филиации» научных идей в истории науки было принято дополнять историей социальных институтов науки — историей деятельности научных школ, обществ и учреждений, т. е. восстановлением определенного «организа­ционного» контекста, в рамках которого порождались эти идеи.

Мало-помалу все более актуальным становилось исследование форми­рования национальных научных сообществ, а также культурной среды, в которой функционируют научные сообщества и порожда­ются определенные научные представления. Можно даже сказать, что некоторые направления современной истории науки и науковедения занимались и занимаются изучением окружающей науку «среды», а следовательно, — «экологией науки».

Мы используем словосочетание «экология науки» в несколько метафорическом смысле, однако ныне широко распространенный термин «экология» позволяет достаточно точно и емко определить тот круг представлений, в рамках которых легко указать на новые исследовательские программы для истории науки и науковедения в целом.

Термин «экология культуры» ввел Д. С. Лихачев.

Экологию, — писал он, — нельзя ограничивать только задачами сохранения природной биологической среды. Для жизни человека не менее важна среда, созданная культурой его предков и им самим. Сохранение культурной среды — задача не менее существенная, чем сохранение окружающей природы... Убить человека биологически может несоблюдение законов биологической эволюции, убить человека нравственно может несоблюдение законов экологии культурной1.

Нам представляется, что так понятое экологическое изучение культуры может разумно и емко сформулировать задачи переориентации тради­ционных направлений в области историко-научных и науковед­ческих исследований. Историко-научное исследование в этом плане становится культурологическим.

Такая ориентация вполне очевидна, когда речь идет о возможностях развития науки в различных регионах мира. Для культуры и общества, связавших свой путь развития с научно-техническим прогрессом, наука — важнейшая компонента социаль­ной и культурной жизни. Для многих стран Азии и Африки, Латинской Америки вопрос о необходимости перенесения научной традиции в контекст национальной культуры, «прививка» западно-европей­ской традиции экспериментального иссле­до­ва­ния приро­ды, критического рационального мышления, к автохтонным культурным традициям — это вопрос сложный, болезненный и ответственный.

Но даже если государственные и общественные деятели данных регионов признают это перенесение и заимствование необходимым, встает вопрос о принципиальной возможности такой пересадки, такой культурной прививки.

«Специфика текущего момента», — писал М. К. Петров, — состоит в том, что до недавнего времени вопрос о возникновении науки волновал только малочисленную группу специалистов по истории и социологии науки. Теперь же это вопрос иного ранга. Многие страны, не имевшие ранее науки в наличном наборе социальных институтов, стараются сегодня привить ее на своей почве, видят в этом одно из условий перехода из «развивающегося» в «развитое» состояние. В процессе таких попыток накапливаются огромные массивы информации о строительстве науки и трудностях такого строительства, о том, что именно строится, как оно сочленяется в целое2.

Подчеркнем: опыт подобных попыток приносит нам важнейшие знания о социо-культурном, т. е. экологическом, пространстве существования науки. Действительно, наука включает в себя целый комплекс часто не отрефлексированных и даже не названных предпосылок, прежде всего ценностных ориентаций данного социума и конкретных людей (ученых). Поэтому современные историко-научные и науковед­ческие исследования ставят проблему «наука как целое» в новом ракурсе, включают в традиционную проблематику новые вопросы и новое содержание.

В социуме, развитом во всех отношениях, наука автономна в том смысле, что границы ее заданы особенностями целеполагания, ценностных ориентаций, профессиональных умений людей, особым образом организованных. Тогда и в научной рефлексии возникает представление о возможности чисто имманентного развития науки. Важно подчеркнуть, что появление науки как особого института — это показатель социального и культурного развития всего общества. Необходимость создания (форми­рования) определенных социальных, экономических, политических, культурных условий явно обнажается тогда, когда наука признается предметом полезного «импорта».

Несоблюдение законов экологии науки может привести к угасанию соответствующих традиций, к тому, что в некоторых регионах при внешне налаженном функционировании института науки не удается воспроизводить «дух» научной деятельности. Почему это возможно?

Как убедительно показал М. Полани, научная традиция покоит­ся на «неявном» знании, т. е. на знании нерефлексивном и невер­ба­лизованном. На первый взгляд, это кажется пара­доксаль­ным.

В современной европейской культуре «наука» представлена не только непосредственными образцами экспериментальной дея­тель­ности, не только в виде учебных курсов и обобщающих моно­гра­фий, но и в виде многочисленных правил — методо­логических норм и предписаний. Все перечисленные феномены не имеют, казалось бы, континентальных и государственных границ. И тем не менее культурологи — что является очень важным результатом для дальнейших размышлений — обнаруживают здесь незримые, но довольно четкие границы.

Хотя содержание науки, заключенное в ясные формулировки, — пишет М. Полани, — преподается сегодня во всем мире в десятках новых университетов, неявное искусство научного исследования для многих из них остается неведомым. Европа, где 400 лет назад зародился научный метод, до сих пор является более продуктивной в плане науки, несмотря на то, что на некоторых других континентах на научные исследования выделяется больше средств. Если бы, с одной стороны, не существовала возможность для молодых исследователей учиться в Европе, а с другой — отсутствовала миграция европейских ученых в другие страны, неевропейские исследовательские центры едва сводили бы концы с концами3.

Нерефлексивность и даже невербализованность предпосылок становления и развития науки — это специфическая проблема, с которой сталкивается историк, имеющий интенцию на экологическое изучение науки. Речь идет об исследовании «ментальности», «менталитета» социо-культурной, национальной среды.

Методология исследования «менталитета» восходит к французской школе «Анналов»; в отечественной литературе она развивалась в работах С. С. Аверинцева, А. Я. Гу­­ревича, Ю. Н. Афанасьева, Ю. Л. Бессмертного и других.

Реконструкция духовного универсума иных эпох и культур, — отмечал А. Я. Гуревич в своей книге «Категории средневековой культуры», — характерная черта современного гуманитарного исследования в отличие от традиционного. Историей идей, как и историей художест­венных творений, занимаются очень давно. Однако читатель... не может не заметить, что в книге нет ни истории идей, ни истории художественных творений, будь то литература или искус­ство. Внимание направлено на изучение не сформули­рованных ясно, не высказанных эксплицитно, не вполне осознанных в культуре умственных установок, общих ориентаций и привычек сознания, «психологического инструментария», «духовной оснастки» людей средних веков — того уровня, интеллектуальной жизни общества, который современные историки обозначают расплывчатым термином «ментальность». Это особый уровень жизни и отражение ее...4

В экологии науки большая группа вопросов связана с реконструкцией «текстоневыразимых» ситуаций (по крайней мере, в собственно научных текстах, взятых в качестве исторических источников, мы не найдем попыток такой вербализации и описания). Это — специфическая методологическая трудность, но осознание этой трудности позволяет избавиться от иллюзии, что можно искать в анализируемом тексте, который можно использовать в качестве историко-научного источника, все, что нам нужно знать для решения поставленных задач.

Экология науки — это прежде всего изучение культурной, семиотической среды, в которой формируется и живет ученый, изучение явных и неявных правил (предпочтений) выбора будущих профессий, традиций пользования книгами и другими источниками информации; это реконструкция явных или неявных представлений о смысле жизни, об отношениях с людьми — вне круга профессиональных обязанностей и с коллегами, определенное понимание общения, видение долга и ответственности человека перед людьми и обществом.

* * *

Цель данной работы, как хотелось бы подчеркнуть автору, состояла в том, чтобы попытаться спроецировать в единое изображение отдельные, воссозданные в совершенно различных контекстах фрагменты описаний исторического пути развития российской науки.

В последнее время появились блестящие, можно сказать — захватывающе интересные исследования как в области общей отечественной истории, так и в области истории российской науки. Невозможно кратко перечислить эти работы и их авторов. Список этот обширен. В научный оборот введены новые источники, исследованы разнообразные архивные документы, предлагаются совершенно неожиданные интерпретации и версии прошлых событий, совершенствуется категориальный аппарат исторических описаний. Появился целый спектр новых исследовательских идей и подходов, а также новой тематики, т. е. вопросов, которые ранее не ставились, не обсуждались, не анализировались. Естественно возникает потребность собрать из отдельных отрывков целостную картину, для начала хотя бы и неполную и не везде проясненную. Работа исследователей идет, как нам представляется, в каком-то общем русле, и надо отдать себе отчет, что же в конечном итоге является «невыявленной предпосылкой» этого потока исследований на современном этапе, выявить внутреннюю логическую связь этого мощного поиска. Необходимо также, чтобы результаты различных работ усваивались, аккумулировались, создавая некоторое целостное видение развития российской духовной культуры, где естествознанию принадлежит весьма существенное место.

Набросок общей картины развития российской науки в социо-культурном контексте и выявление в этой связи новой историко-научной тематики было основной задачей, которая ставилась автором в данной работе. Хотелось бы, чтобы именно на это обратили внимание заинтересованные читатели.

В частности, можно указать, что для самого автора центрами кристаллизации нетрадиционной тематики были такие вопросы и проблемы, как

  • развитие науки в рамках импортной модели ее заимствования и укоренения («индигенизации») в данной культуре;

  • соотношение развития собственно науки и того, что называют просвещением. На несовпадение этих процессов и траекторий развития соответствующих социо-культурных институтов впервые, как нам представляется, обратил внимание В. И. Вернадский. Тема эта была не осознана или забыта и никогда не обсуждалась в развернутом виде;

  • исследование общественного аксиологического пространства, в рамках которого формировалась российская наука, воспитывались первые русские ученые и профессора — так сказать, общественный аксиологический менталитет;

  • различие и «разновекторность» траекторий развития общественной оценки российской академической науки и ее собственной рефлексии о своих профессиональных целях, задачах, конечном назначении;

  • исследование информационной среды российской науки, которая обычно не попадала в поле традиционного историко-научного анализа. И к этой тематике наше внимание привлек В. И. Вернадский.

Еще одно предварительное замечание: данную работу следует рассматривать не более как черновой набросок общей «экологической» картины развития российской науки — предварительное, пилотажное культурологическое исследо­вание, которое автор надеется продолжить и углубить.

Глава 1
СОЦИО-КУЛЬТУРНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ
ФОРМИРОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ НАУКИ

1.1. Роль социальных экспериментов и реформ Петра I

В русской культуре конца XVII — начала XVIII вв. Петр I выступил в роли своеобразного «сталкера» — человека, завезшего ряд инородных, чужеродных социальных организмов, которые — не без долгих усилий со стороны энтузиастов-сподвижников и преемников — стали жить собственной жизнью и постепенно преобразовали традиционную русскую культуру.

Конечно, подчеркивая заслуги великого исторического деятеля Петра I, мы вовсе не хотели бы сказать, что сам русский народ, русский этнос не принимал участия в этом сложном процессе модернизации своей культуры. Еще С. М. Соловьев писал по этому поводу:

[Великий человек], сын своего народа, не может чувствовать и сознавать того, чего не чувствует и сознает сам народ, к чему не приготовлен предшествовавшим развитием, предшествовавшей историей. Великий человек дает свой труд, но величина, успех труда зависит от народного капитала, от того, что скопил народ от своей предшествовавшей жизни, предшествовавшей работы, от соединения труда и способностей знаменитых деятелей с этим народным капиталом, идет великое производство народной исторической жизни1.

Характеризуя XVIII столетие в русской истории, В. О. Ключевский подчеркивал:

История России в XVIII в. производит впечатление каприза, неустойчивости, непоследовательности... Что же так осложнило русскую жизнь этого века?

Реформы, начатые предшественниками Петра I и им продолженные. Эти реформы были предприняты под влиянием Западной Европы и исполнены при содействии людей той же Европы. До той поры русское общество жило влиянием туземного происхождения, условиями своей собственной жизни и указаниями природы своей страны. С XVII в. на это общество стала действовать иноземная культура, богатая опытами и знаниями. Это пришлое влияние встретилось с доморощенными порядками и вступило с ними в борьбу, волнуя русских людей, путая их понятия и привычки, осложняя их жизнь, сообщая ей усиленное и неровное движение2.

Итак, самый общий диагноз происходящего в XVIII столетии — преобразование древней Руси, возникновение новой культуры России. В этой оценке сходятся мнения самых разных историков и культурологов. В своем обзоре Ханс Баггер отмечает:

У ученых, стремящихся дать этим преобразованиям всеобъемлющую оценку, общим является мнение о петровских реформах как об эпохальном перевороте в истории культуры России, а о годах правления Петра I — как о периоде властного вторжения в русскую действительность новой системы ценностей или новой культуры, именуемой ими «новой русской культурой» или «культурой молодой России»3.

В частности, для нашей темы важно отметить появление в 1711 г. на арене российского социальной истории Сената как правительственного учреждения, созданного для контроля и управления государственной жизнью. Конечно, время Петра I — это прежде всего воздвижение абсолютной монархии, утверждение империи. Многие историки сходятся в том, что заменив Боярскую думу контролируемым сверху Сенатом, Петр навсегда освободился от притязаний бояр на верховную власть, равно как заменой патриаршества Синодом он сделал невозможной политическую конкуренцию со стороны церкви. Наконец, манифестом 1722 г. о престолонаследии он узаконил власть монарха в той области, которая ранее была вне контроля русского самодержца4.

Однако в этом видимом укреплении личной власти содержалась одна тонкость, ясно замеченная культурологами. Петр копировал административный аппарат Западной Европы, прежде всего — известные ему шведские образцы. К тому времени западноевропейская политическая мысль легитимировала государство прежде всего с позиций Разума, что отчасти дополнило прежнее религиозное обоснование власти, отчасти даже подменило его. «Государство» как понятие отделялось ныне от личности правителя, который рассматривался как первый слуга государства5.

Американский исследователь М. Раев в споре с коллегами-историками подчеркивал, что весьма распространенные упреки, состоящие в том, что петровские реформы управления были чисто внешними, поверхностными, — несостоятельны, хотя бы и потому, что в данном случае форма чрезвычайно сильно влияла на содержание, что новый «институциональный стиль» имел большое значение, в частности, для духовного развития российского дворянства XVIII в.6 Можно сразу отметить, что и создание российской науки происходило в «институциональном стиле» — создано было именно учреждение, институт, и это событие имело весьма широкое значение, которое затрагивало отнюдь не одно только дворянское сословие.

Для нас также важно подчеркнуть (по крайней мере, сегодня это ясно выражено в ретроспективном прочтении), что появление такого института, как Сенат, косвенно отделяет в сознании людей того времени власть царя (хозяина) от власти государства (учреждения, созданного для «блага подданных»), и это для русского культурного сознания начала XVIII в. было весьма актуальным и значимым достижением. Система светского, секуляризованного просвещения — школы, университеты, Академии — естественно функционируют только в рамках государственного, а не «вотчинного» устройства социума. Властителю, тирану или ничем не ограниченному самодержцу, нужны жрецы, хранители «сакрального знания», а не ученые-исследователи, культивирующие свободное познание, не признающие других авторитетов, кроме самой Истины.

Свободные искусства и науки исторически не появляются в сельских местностях, не получают стимулов для развития иначе, чем в городских условиях. Уже С. М. Соловьев указывал на это:

Горожанин развитее сельского жителя потому, что круг, в котором обращается горожанин, шире, общество людей многочисленнее; одиночество останавливает развитие; общение с другими людьми, уясняя мысль, условливает развитие; но чтоб плодотворно меняться мыслями, надобно о чем-нибудь думать; надобно, чтоб мысль возбуждалась широтою круга и разнообразием предметов; город дает именно эту широту и разнообразие, и потому горожанин развитее сельчанина7.

Городская среда, несомненно, создает необходимую для развития индивидуальной духовной жизни семиотическую избыточность. Петр дал образцы строительства новых для традиционной Руси городов — с новой планировкой, новыми смысловыми акцентами (Петербург, Таганрог, Петрозаводск и др.). Под влиянием новых образцов отчасти перестраивались старые города, например, Москва.

Новые акценты хорошо выражены: в городском центре отныне главенствует не традиционный Кремль, церковь-крепость, символизирующий надежность обороны от врагов и твердость православной веры, а учреждения другого характера и назначения. В Санкт-Петербурге, например, — Адмиралтейство (символ выхода к морям и важности нетрадиционных типов профессий), Фондовая биржа (могущество торговых связей), сам царский дворец — отнюдь не за высокими стенами, совсем рядом с ним — император­ская Академия наук с ее залами для собраний и занятий, музеем, обсерваторией, анатомическим кабинетом, библиотекой, Университетом. Теперь городской центр призван демонстрировать новые социальные и культурные ценности — информационную открытость и деловитость.

Символическое значение Санкт-Петербурга в духовной истории России вообще огромно. Столица государства — всегда символ, она кратко представляет не только устройство данного государства, но и понимание всего остального мира, всемирной истории. Сравнительно недавно культурологи и историки начали специально изучать эту «знаковость», эту символичность8. В своей работе Г. З. Каганов указывает:

Особенно интересны [для понимания национальной истории] псевдонимы столичного города, то есть имена других городов, которые он почему-то начинает носить в дополнение к своему постоянному имени. Появление и исчезновение таких псевдонимов означает, что появляются или исчезают культурно-исторические ассоциации и смыслы, в определенные моменты важные для национального самосознания9.

У города Петра Великого за двести лет было 7 псевдонимов, — подчеркивает исследователь, — ни одна столица Европы не сменила столько «дополнительных имен»!.. Санкт-Петербург именовали последовательно (а иногда и одновременно он носил 2–3 псевдонима): «Новый Иерусалим», «Другой Амстердам», «Другая Венеция» в 1710–1720-х гг.; «Северная Пальмира» и «Новый Рим» в 1780-х гг.; «Северная Венеция», «Париж в миниатюре» и даже — в середине XIX в. — «Лондон» (вспомним «петербургского джентльмена»).

Г. З. Каганов указывает, что псевдонимы эти имели

разную долговечность — от одного десятилетия до двух веков, и разное символическое достоинство — одни ставили С.-Петербург «под знак вечности», другие подчеркивали лишь поверхностное и мимолетное сходство с тем или иным великим периодом10.

И все эти «дополнительные имена» интересны для нашей темы, ибо позволяют войти в контекст исторической культурной динамики, без которой и символичность, «знаковость» нового социального института (Академии) нельзя реконструировать и понять.

Псевдоним «Северная Пальмира», вероятно, самый знаменитый, и, что интересно, именно исторический смысл этого имени позволяет усвоить, как символически воспринимались реформы Петра его младшими современниками и ближайшими последователями. В 1755 г. в Петербурге появилось первое сообщение о руинах Пальмиры, обнаруженных английскими путешественниками в Сирии и подробно описанных вслед за тем английскими учеными. Анонимный автор сообщения (возможно, это был барон Иван Черкасов, учившийся тогда в Лондоне) сразу выделил и подчеркнул важный для Петербурга момент: хотя найдены были, естественно, руины, но развалины города позволяли увидеть, что Пальмира представляла собой величественное, художественное (цельное и законченное) произведение, которое к тому же было исполнено в кратчайшие сроки и в едином архитектурном стиле. И этого было достаточно, чтобы город Пальмира сразу вошел во всемирную историю наравне с другими великим городами, которые прошли сложную, извилистую, порой тысячелетнюю историю. Так «Пальмира» стала всемирно-историческим символом.

Аналогия, конечно, напрашивалась сама собой. Князь П. А. Вяземский позднее «отольет» это ощущение россиянина в чеканную словесную формулу:

Державный дух Петра и ум Екатерины
Труд медленных веков свершили в век единый.

В огромном и спешном строительстве [города Петербурга]... идея Пальмиры, разом возникающей «по манию царя» посреди пустыни, оказалась не просто востребованной, но оказалась центральной для крупного периода в развитии национального самосознания, — подчеркнул Г. З. Каганов. — Что гений монарха в силах обогнать время, что в историю можно войти не в результате долгого созревания, а сразу, одним героическим рывком, — уверенность в этом одушевляла художества и словесность более века, с 1710-х по 1830-е гг.11

И, конечно, продолжим мы, рано или поздно идея «героического рывка» без «долгого созревания» попадет под огонь строжайшей критики со стороны историков, публицистов, сделается привычным бранчливым клише для «просвещенного» интеллигента. Но эта символическая идея, несомненно, позволяла рационализировать в осознании действия Петра и одухотворяла его преемников.

Несомненно, и сам Петр опирался на какую-то интуицию подобного рода. Правда, при его жизни были еще распространены другие псевдонимы Петербурга, некоторые он и сам использовал в довольно явной форме: «Иерусалим» — «Новый Рим» — «Другой Амстердам». Все эти имена также символизировали мощный рывок от прошлого, подчеркивали значимость происходящего как всемирно-исторических деяний и событий.

Вспомним, что первые академики, приглашенные на службу в Россию, размещены были в доме Кикина, а первые публичные заседания Академии были проведены в доме Шафирова (вблизи Троицкой площади). Но это продолжалось недолго. Достаточно скоро Академия переехала на Васильевский остров, где «амстердамская идея» и «амстердамский контекст», весьма близкий сердцу самого Петра, был выражен наиболее отчетливо. Возможно, смеем мы заметить, само поселение в более или менее понятном городском контексте облегчало для некоторых из приглашенных принятие важного решения — ехать или не ехать на работу в незнакомую, далекую, «азиатскую» страну.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Е. А. Гаричева > С. А. Рымарь > А. Э. Дубоносова > С. Д. Трифонов Рецензент: доктор филологических наук, профессор Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого А. В. Моторин Записки Филиала рггу в г

    Документ
    Записки Филиала РГГУ в г. Великий Новгород. Выпуск 8. Историко-культурный и экономический потенциал России: наследие и современность: Материалы международной научно-практической конференции / Филиал РГГУ в г.
  2. Расселение славян в середине I тыс н. э

    Документ
    В I тыс. н. э. Восточная Европа была ареной многократных передвижений (Великое переселение народов) различных племен и народов. Между этими разноязычными племенами, которые в первой половине I тыс.
  3. Федеральное агентство по образованию Российский государственный профессионально-педагогический университет

    Документ
    ценностные и социокультурные основы воспитания духовности и субъектности личности: Сборник научных статей по материалам Всерос. науч.-практ. конф. (1 – 2 декабря 2008 г.
  4. Сергей Германович Пушкарев, родился в России, в Курской губернии, в 1888 г. В 1907 г., по окончании Курской гимназии, поступил на историко-филологический факультет Харьковского уни­верситета. В 1911-1914 гг слушал лекции

    Лекции
    {00} - № страниц. В оригинале сноски находятся в конце соответствующей страницы, иногда, в продолжение 1-3 страниц, здесь - сразу за текстом! Оглавление в конце.
  5. В. И. Прокопцов эдукология: принципиально новая наука образования

    Документ
    П 13 П р о к о п ц о в В.И. Эдукология: принципиально новая наука образования. В 4 фракталах. Фракталы 2, 3, 4. (Препринт). (Авторская версия-нави-гация).

Другие похожие документы..