Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Автореферат диссертации'
Защита состоится “22” мая 2009 г. в 14.00 ч. на заседании Диссертационного совета Д 212.043.01 по присуждению ученой степени доктора экономических на...полностью>>
'Документ'
Астраханский государственный университет, кандидат экономических наук, профессор кафедры экономической теории, декан факультета мировой экономики и у...полностью>>
'Закон'
Этот Закон определяет общие правовые, организационные, воспитательные и социально-экономические основы реализации государственной политики Украины в о...полностью>>
'Документ'
По данным организаций, сообщивших сведения по состоянию на 1 ноября 2011г. просроченная задолженность по заработной плате наблюдаемых видов экономиче...полностью>>

Философия о знании и познании: актуальные проблемы Материалы Всероссийской научной конференции (Ульяновск, 1819 июня 2010) Ульяновск 2010

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Основоположнику позитивизма О. Конту приписывают известный афоризм: «Знать, чтобы предвидеть; предвидеть, чтобы действовать». В подобном же смысле широко используется императивное словосочетание: «видеть-предвидеть-действовать» (И.М. Фейгенберг). Уже в этих расхожих суждениях для современной эпистемологии очевидна необходимость существенного расширения контекста не только проблематики прогнозирования, но и всей теории познания, а также невозможность сведения всей познавательно-конструктивной деятельности к чисто логическим операциям и алгоритмам. Целый ряд философов и психологов считают, что прогнозирование выступает в качестве фундаментальной когнитивной функции любого субъекта познания – от индивида до сообщества. Распространенность и популярность различного рода гаданий, предсказаний, пророчеств в истории человечества общеизвестны и показывают, что потребность в прогнозах и предсказаниях зародилась задолго до возникновения философии, науки и формально-логических методов рассуждения.

М. Полани фундаментально обосновывает не только личностное знание, но и всю совокупность когнитивных способностей человека потребностью в антиципации, т.е. в предвосхищении и предсказании жизнедеятельности человека, а также процессов и состояний объективной реальности. Он пишет, что «сила наших понятий заключается в идентификации новых проявлений известных нам вещей», что перцептивные и концептуальные схемы «дают нам возможность распознавать новые объекты как средства удовлетворения потребностей». В конечном счете, по его мнению, «все это множество способностей – наши понятия и навыки, перцептивные схемы и потребности – можно объединить как проявления единой всеобъемлющей способности к антиципации» [3, с.152]. Антиципацию как необходимую и всеобщую функцию психики изучали множество психологов, таких как: В. Вундт, П.К. Анохин, Б.Ф. Ломов, А.В. Брушлинский и др. По мнению многих психологов, антиципация в целом выступает как некоторый универсальный механизм психической организации человека, она имманентно присуща любой деятельности (С. Геллерштейн, Е.А. Сергиенко, Л.А. Регуш и др.). Антиципация включена во все сферы личности, в т.ч. в её самосознание. При этом, благодаря памяти, прогнозу и созданию планов на будущее, любое событие жизни существует в трансспективе, «пронизывая» собой все периоды жизни и позволяя человеку изменить и прошлое (через изменение субъективной интерпретации события), и будущее. Человек может стать субъектом построения своего «времени жизни личности» и новых событий жизни, т.е. в известной мере хозяином времени для самого себя (С.Л. Рубинштейн, К.А. Абульханова-Славская, В.Э. Чудновский и др.). Однако следует отметить, что когнитивный статус и прогностический потенциал антиципации требует дальнейших комплексных исследований.

В основе антиципации как фундаментальной характеристики психики и сознания лежит качественно особая – психологическая «стрела времени». В современной науке выделяют три основные «стрелы времени»: космологическую, связанную с разбеганием галактик и расширением Вселенной; термодинамическую, определяемую ростом энтропии; и психологическую, связанную с темпоральностью сознания человека и его жизнедеятельности. Вполне можно предположить наличие не только известных науке трех «стрел времени», но и выделить ряд других, менее общих по онтологическому статусу, однако весьма значимых для субъекта познания, таких как взаимосвязанные «векторы времени» – биологические, социальные, когнитивные, личностные и др. Так, по мнению И.П. Меркулова, «когнитивная эволюция в целом обладает своей собственной временной размерностью, своей стрелой времени» [2, с.35].

Взаимосвязи антиципации и прогнозирования с личностным знанием существуют на многих уровнях субъективной реальности. Например, нетрудно заметить, что традиционная классификация видов и типов социальных прогнозов в зависимости от временных перспектив предвидения и от периодизации будущего в своей основе имеет некие усредненные сроки жизни отдельного человека. Так называемое «непосредственное будущее» прогнозируется, как правило, с помощью методов моделирования и экстраполяции при неявном предположении того, что качественная определенность и законы существования и развития объектов прогноза сохранятся в основном на протяжении 20-30 лет. Достоверность таких прогнозов весьма высока, а степень неопределенности планов и программ развития общества, разрабатываемых на основе этих прогнозов невелика. «Обозримое будущее» сопоставимо с длительностью человеческой жизни – от пятидесяти до ста лет, и его прогнозирование неизбежно носит лишь правдоподобный и гипотетический характер. «Отдаленное будущее» обычно понимается как будущее, наступающее для поколений, отдаленных от нас во временном отношении на сто и более лет. Степень неопределенности социальных прогнозов и предсказаний отдаленного будущего максимальна, поэтому их можно сравнить не столько с гипотезами, сколько с гаданиями и пророчествами.

Можно предположить, что личностное, неопределенное знание выступает в качестве имманентных и неосознаваемых субъектом когнитивных форм и программ, определяющих процессы и способы преодоления неопределенности познаваемого объекта и тенденций его развития. Эти неявные когнитивные формы и программы вырабатываются на протяжении миллионов лет эволюции жизни, психики и сознания. По мнению И.П. Меркулова, «когнитивная эволюция находит свое выражение в процессах постепенного формирования все более сложных, иерархически организованных комплексов взаимосвязанных когнитивных программ и по сути дела сводится к нейроэволюции когнитивных способностей живых существ» [2, с.25].

В понимании эволюции высших форм субъективной реальности существенную роль может сыграть фрактальный анализ. Понятие «фрактал» ввел в науку в 1975 году американский ученый Б.Мандельброт. В качестве исторических предпосылок фрактального анализа можно указать на учение Анаксагора о гомеомериях – «подобо-частных элементах», а также на учение Г. Лейбница о монадах. В последние годы теория фракталов показывает свою оригинальность и плодотворность во многих сферах научного познания. Известно, что понятие «фрактал» в современной науке широко используется для обозначения обширного класса естественных и искусственных топологических форм, главной особенностью которых является самоподобная иерархически и параметрически организованная структура. Фрактальный объект состоит из совокупности копий самого себя, при этом фрактал как отдельная часть изучаемого объекта выступает в качестве копии и репрезентации данного объекта как целостной системы.

Человек как «существо многоэтажное» (Н.А. Бердяев) также обладает фрактальной структурой. Традиционная триада организации человека в виде телесности, душевности и духовности была известна задолго до христианства. Так, Аристотель, как известно, выделял три вида «души», соответствующие этой триаде. Фрактальный анализ может дать большее количество структурных уровней организации человека. Вещественные, энергетические и информационно-эмоциональные связи организма с окружающей средой неизбежно формирует фрактальные структуры. Общеизвестно, что ряд органов человека, таких как глаза, ушная раковина, ладонь и др. рассматриваются в восточной медицине как фракталы человеческого тела в целом. Но еще более справедливым выглядит предположение о том, что психика как специализированная и функциональная «компонента» телесности является фракталом целостного организма и его взаимосвязей со средой.

В конечном счете, психика возникает не столько из жизни как таковой, сколько из «переживаний», т.е. из совокупности биологически значимых процессов и функций, репрезентирующих как диспозиции, так и состояния отдельного существа в окружающей среде. Данная совокупность функций образует устойчивую динамическую структуру и способна сформировать отдельную подсистему, специализирующуюся на интенции, антиципации, отображении реальности, управлении и регулировании значимых для организма функций.

Фрактальный подход позволяет предположить наличие определенной закономерности в последовательном формировании психики, сознания и самосознания человека. Известна наглядная модель, предложенная К.Г. Юнгом, в которой схематично выражено соотношение психики как целостного образования с сознанием. Психика в этой схеме изображается в виде темной сферы, а сознание – в виде светлого сегмента. Эта метафора поразительно напоминает строение человеческого глаза, что является дополнительным, хотя и косвенным, подтверждением концепции неявного знания и фрактальности как принципа организации человека.

По отношению к психике человека сознание, будучи высшей формой психической деятельности и ее определенной частью, также выступает в качестве фрактала, репрезентирующего, во-первых, психику, а во-вторых, – телесность человека в ее взаимосвязи со средой. Тогда самосознание как часть сознания репрезентирует поочередно сознание, далее психику и, в конечном счете, – телесность в ее взаимосвязях с миром. Подобное строение субъективной реальности способно достаточно корректно истолковать «много-слойность», «не-явность» и многомерность психики, сознания и самосознания. В упрощенной форме эта конфигурация напоминает структуру известной метафорической игрушки – «матрешки».

Каждый выделенный нами уровень существования человека обладает качественно особым способом бытия и функционирования, а также особыми отношениями с реальностью. На организменном уровне «жизнь как способ существования белковых тел» (Ф. Энгельс) характеризуется процессами обмена с окружающей средой потоками вещества, энергии и информации, обеспечивающими самоорганизацию телесности. Известно, что учитель А.А. Любищева Гурвич А.Г. ввел в науку понятие биологического поля, которое понималось им как особое морфогенетическое или эпигенетическое поле, своего рода хронотоп, в котором реализуется информационная матрица генома и формируется отдельный организм. В.И. Вернадский отмечал качественное своеобразие процессов «создания пространств-времен, отвечающих живому организму» [1, с.115]. Психика также конституирует качественно особое психическое поле переживаний, в котором, не всегда в явной форме, опредмечиваются и развертываются все основные психические процессы – чувства, эмоции, потребности, желания и т.п. Сознание как высшая и интегральная функция психики человека способно формировать особое поле осознания реальности, которое в современной науке в т.н. «компьютерной метафоре» рассматривается как аналог дисплея, на который выводятся результаты когнитивной деятельности. «Компьютерная метафора», кстати, также приводит к представлениям о неявном личностном знании, которое можно уподобить имплицитному процессу переработки информации и программному обеспечению, действующему без осознания, т.е. без выведения на дисплей.

«Общая логика» становления субъективной реальности позволяет предположить, что самосознание изначально возникает в виде специализированного компонента сознания, но позже образует свою личностную «пространственно-временную лакуну» или неявный хронотоп, принципиально ориентированный на антиципацию, т.е. на генерирование и преобразование «футур-гипотез», на целеполагание и прогнозирование, на самодетерминацию и самосозидание. В конечном счете, любая Я-концепция в своей сущности «временится из будущего» (М.Хайдеггер), любая «личность есть миф» (А.Ф. Лосев), а любое самосознание есть «свободный проект» (Ж.П. Сартр). Здесь вполне уместно вспомнить понятие «самочинность», введенное С.Л. Франком как антоним по отношению к причинности. Самочинность действует как личностная самодетерминация посредством механизмов антиципации. При этом помимо потребностей, выражающих связи детерминации, целеполагание неизбежно опирается на прогностические функции организма, психики, сознания и самосознания.

Прогноз вырабатывается различными способами и в различных формах. К числу наиболее исследованных и зачастую выражаемых в математических формах способов прогнозирования относят экстраполяцию, аппроксимацию, моделирование, итерацию и т.п. Однако психика человека зачастую не может выявить эти способы и механизмы прогнозирования. Поэтому процесс прогнозирования в большинстве случаев носит интуитивный характер. Осознаются, да и то частично и в наглядно-образной форме или в виде смутных предчувствий, некие спектры возможностей, из которых отбираются оптимальные и «отбраковываются», зачастую также неосознанно, неприемлемые варианты и сценарии будущего.

Концепция «личностного знания» может быть рассмотрена также и в контексте глобальных тенденций развития современной цивилизации. Известно, что стремительное формирование исторически нового – постиндустриального – информационного общества существенно повышает значимость творческой деятельности человека и ценность человеческого фактора, становящегося ныне реальным капиталом и неисчерпаемым ресурсом. Многие рутинные интеллектуальные операции и функции вполне успешно алгоритмизируются и выполняются компьютерами. Однако неявные когнитивные структуры, обеспечивающие, в конечном счете, творческие свершения и креативную, инновационную деятельность остаются «личностным знанием» и привилегией человека и не могут быть полностью формализованы и переданы компьютерам и «искусственному интеллекту».

Литература:

  1. Вернадский В.И. Пережитое и передуманное. - М.: Вагриус, 2007.-320 с.

  2. Меркулов И.П. Когнитивные способности. – М.: ИФ РАН, 2005.- 182 с.

  3. Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии. М. Прогресс, 1985.- 344 с.

  4. Рузавин Г.И. Философия науки. М., ЮНИТИ-ДАНА, 2005.- 398 с.

Б.В. Сапрыгин

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ПРИРОДЕ ЗНАНИЯ В РЕЛЯТИВИСТСКИХ

КОНЦЕПЦИЯХ АНАЛИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Характерным явлением современной англо-американской аналитической философии является так называемый лингвистический поворот, суть которого состоит в переходе от разговора о предметах к разговору о словах, с помощью которых мы говорим об этих предметах. Этот поворот оказался возможен благодаря работам целого ряда авторов, среди которых в первую очередь следует упомянуть таких представителей аналитической философии, как Л. Витгенштейн, Г. Райл, У. Куайн, У. Селларс, Д. Дэвидсон, Х. Патнем, Д. Деннет, Р. Рорти. Ниже нам бы хотелось вкратце проанализировать некоторые из наиболее примечательных концепций этого направления мысли и выделить существенные черты, присущие гносеологическим представлениям подобного рода.

* * *

Одним из первых и в одной из наиболее острых форм проблемы, характерные для лингвистической философии, были затронуты Л. Витгенштейном. Пожалуй, именно он впервые делает заявления о том, что слова не имеют ментальных значений и что их значения определяются операционально, так что они не указывают (в интенционалистском смысле слова) на объекты реальности. У Витгенштейна уже можно отметить выраженную тенденцию к прагматистскому понимаю того, как получает оправдание употребление языковых выражений, а следовательно, и знание.

Квинтэссенцией рассуждений Витгенштейна является так называемый тезис о невозможности языка индивидуальных ощущений и приватного опыта в целом. В соответствии с этим тезисом, ошибочно полагать, будто термины ощущений и психологические понятия описывают некий личный опыт человека, известный только ему одному. Ментальные термины – это всего лишь отражение понятий, возникающих в социально детерминированном языке. Знание об ощущении может быть только языковым. Используя слова, обозначающие ощущения, мы усваиваем эпистемические правила языковой игры сообщества, к которому принадлежим. Именно сообщество является источником эпистемического авторитета.

Принятие тезиса о невозможности индивидуального языка, естественно, не может не иметь последствий для теории познания. Согласно традиционной точке зрения, отражение реальности, хотя и являясь деятельностью социально-опосредованной, представляет собой индивидуальный процесс – индивидуальный в том смысле, что он не существует вне познавательной деятельности отдельных индивидов, совершается непосредственно индивидом, а не обществом в целом. Это связано с тем, что познание зависит от индивидуальных механизмов чувственного восприятия. Однако вместе с тезисом о невозможности индивидуального языка предлагаются совершенно иные представления о познании, заключающиеся в том, что знание представляет собой не отражение реальности, пусть и теоретически нагруженное и искаженное, а лишь некую социально обусловленную языковую конструкцию, связанную с реальностью посредством прагматистской оправдываемости. Речь, по сути, идет о проблеме возможности референции, проблеме того, совершают ли наши слова указание на что-либо реально существующее. За языком признаются только сигнальные, коммуникативные и отвергаются какие-либо дескриптивные функции. Отрицается, что язык способен описывать, репрезентировать реальность. Тем самым принижается, релятивизируется и даже вовсе отрицается роль восприятия реальности для формирования знания. Тезис о невозможности индивидуального языка, по существу, означает признание недоступности реальности для человеческого познания, что и находит свое законченное выражение в концепциях ряда представителей аналитической философии.

* * *

Сходные идеи, в значительной мере под влиянием Витгенштейна, развиваются и другими авторами. Так, Куайн формулирует свои постулаты о неопределенности референции и невозможности радикального перевода и подвергает критике две центральные догмы эмпиризма — дихотомию синтетических и аналитических компонентов теории и представление о независимом языке наблюдения. Прагматистские мотивы в его рассуждениях звучат вполне отчетливо. Ярко также выражен антиментализм, проявляющийся в отрицании этим автором интенций и ментальных значений у слов.

Бихевиоризм в духе Куайна настаивает на том, что лингвистический компонент знания в значительной степени независим от перцептивного. Основной тезис бихевиоризма состоит в том, что мы не можем знать, что у человека «внутри»: не можем знать его чувств, ощущений, интенций. Все это, по словам Витгенштейна, словно жук в коробке, которого никто никогда не видел. Можно предположить, что разные люди вообще имеют разные восприятия. Однако при различных перцептивных характеристиках языковая система может быть одной и той же. Различающиеся у разных людей чувственные данные будут просто «подгоняться» под одинаковые слова. Это не нанесет ущерба функционированию языка, так как он представляет собой самообосновывающуюся систему и не выполняет репрезентативной функции. Язык, по Куайну, представляет собой словесную «ткань», накинутую на наш опыт, некую самодостаточную конструкцию, связанную с опытом лишь «по краям». «…Нет смысла, – настаивает Куайн, – говорить о том, что представляют собой объекты теории сами по себе, за пределами обсуждения вопроса о том, каким образом интерпретировать или переинтерпретировать одну теорию в другую» [1]. Основной упор в своих философских рассуждениях он делает на разговор о языке и его высказываниях, релятивизируя значимость для познания знакомства с фактами. Знание – это нечто лингвистическое, относительно независимое от неязыковых фактов. Разговор же о фактах – это разговор о «фактуальных высказываниях».

Другой философ-аналитик, У. Селларс, развивая витгенштейновский тезис о невозможности персонального языка, подвергает резкой критике представление о том, что мы способны иметь нелингвистическое осознавание. Такое невозможно ни в отношении данных внешних чувств, ни в отношении внутренних ощущений – «привилегированный доступ» невозможен. «Видение красного» еще не есть «знание того, что эта вещь красная».

Традиционные представления о том, как совершается восприятие, Селларс называет «мифом данного». Согласно этим представлениям, эпистемологической основой знания являются предполагаемые первичные данные ощущений, которые субъект познания приобретает в процессе непосредственного чувственного контакта с реальностью, без какого-либо предварительного обучения. Этому «мифу» позитивизма Селларс противопоставляет свои взгляды, суть которых состоит в том, что ощущения и восприятия становятся «данными» только после концептуализации посредством языка, усвоение которого является необходимой предпосылкой всякого осмысленного наблюдения. Все, что человек ощущает или воспринимает, определено языковым каркасом, которым он пользуется. То, что мы осознаем, – это данные, пропущенные через языковые схемы. Селларс утверждает, что мы путаем простое чувственное видение, которое имеется в виду во фразе «Я вижу красное», с пониманием, со знанием, в то время как оно остается всего лишь видением. Восприятие факта, например того, что нечто является красным, – это констатация определенного положения вещей. При этом такая констатация всегда носит лингвистический характер. Видя две красные вещи, мы не знаем, что эти вещи красные и что они одинаковы по цвету, т. е. обладают общим качеством, до тех пор, пока не прилагаем в отношении них общее слово «красное». Только после наделения предмета именем, его вхождения в язык у нас будет не просто видение, но знание о нем [2].

Еще один известный представитель аналитической философии, Д. Дэвидсон, продолжая линию критических рассуждений Куайна и Селларса, выявляет и опровергает «третью догму» позитивизма — догму противопоставления схемы и содержания. Критикуя различение формы и содержания, Дэвидсон стремится доказать, что то, что не может быть сказано, не может быть мыслью, и все сознание является лингвистическим.

В сходном ключе развивали свои взгляды и другие авторы. Прагматизация опыта Н. Гудменом, теория Т. Куна о несоизмеримости парадигм, «анархическая методология» П. Фейерабенда и ряд других концепций – все это еще больше способствовало укреплению позиций релятивизма и опровержению фундаменталистских взглядов на природу знания. Деннет, утверждая, что сознание – это всего лишь интериоризированный язык, и обращаясь к компьютерным аналогиям, продолжил прагматистскую и бихевиористскую линию вышеназванных авторов. По его мнению, то, что мы считаем, например, чувством боли (или «Я», или восприятием красной розы), получает смысл только при оформлении в языковые выражения.

Перечисленные концепции направлены на опровержение эпистемологического фундаментализма, поддержку антиментализма и релятивизма и стремятся разрушить представление о том, что знание можно обосновать путем обращения к каким-либо основаниям вне лингвистического каркаса, в котором оно выражено.

* * *

Одно из наиболее законченных выражений подобный лингвистический релятивизм находит в эпистемологической концепции Р. Рорти, который, творчески переосмысливая и доводя до логического завершения взгляды ряда авторов, приходит к выводу о том, что, хотя невербальные ментальные репрезентации, образы, представления и другие ментальные явления и можно назвать «причинными условиями» познания, они все же не имеют значения для эпистемологии в качестве рациональных оснований («резонов») познания [3]. Как утверждает Рорти, вербальная компонента языка получает имманентное обоснование в пределах самой вербальной системы. Слова имеют значения сами по себе, вне связи с невербальной составляющей мышления, которая является лишь «носителем» языковой программы. Свое обоснование вербальная конструкция, оформленная в виде последовательности суждений, получает не из невербальной подосновы языкового мышления. Суждения соединяются между собой по каким-то своим, социально установленным, принципам. Язык, по сути, обосновывает сам себя. Согласно Рорти, признав всеохватный характер языка, мы признаем, что сравнение лингвистической формулировки с фрагментом нелингвистического знания невозможно. Имеет место только соединение одних лингвистических единиц с другими, а также их связь с теми целями, для достижения которых язык вообще предназначен [4]. Мышлению и познанию при таком подходе приписывается исключительно лингвистическая природа. Сознание подменяется знаковой лингвистической практикой. Как говорит Рорти, «у нас нет никакого долингвистического сознания, к которому должен приспосабливаться язык» [5].

Никакие внешние по отношению к языку факторы не могут определять то, что говорится в языке. Язык определяет себя сам, независимо от того, что мы воспринимаем вовне. При этом именно язык формирует то, что называется знанием. Как утверждает Рорти, мир может, поскольку мы уже запрограммировали себя языком, стать причиной наших верований, но он не может предложить нам язык разговора о них [6]. Восприятие мира не входит в понятие знания. Восприятие реальности является «причинным условием» познания, но не его эпистемологическим «основанием».

Вот, например, как Рорти объясняет, что такое верования, которые, по существу, представляют собой элементарные знания. Поведение человека столь сложно, что его можно предсказать, лишь приписав ему некие интенциональные состояния – верования. Но верования – это не какие-то доязыковые модусы сознания и не какие-то нематериальные события. Их следует считать тем, что на философском языке называется «фразовыми установками», т. е. установками, склонностями организма (или компьютера) утверждать или отрицать определенные фразы. Кроме того, верование – это привычка действовать определенным образом. Иными словами, приписывать кому-то какое-либо верование – это значит всего лишь утверждать, что данный человек будет склонен вести себя определенным образом, если он принимает истинность соответствующего утверждения. Мы приписываем верования только таким объектам, которые высказывают утверждения [7]. Следует относиться к верованиям не как к отражениям (репрезентациям), но как к привычкам поведения, а к словам как к инструментам [8]. Как говорит Рорти, познавательные усилия имеют целью нашу пользу, а не точное описание вещей как они есть сами по себе. Поскольку любое верование должно быть сформулировано на каком-то языке и поскольку любой язык – это не попытка скопировать внешний мир, а инструмент для взаимодействия с внешним миром, нет никакой возможности отделить вклад в наше знание со стороны самого объекта от вклада в наше знание со стороны нашей субъективности. Нет никакой возможности, как говорил Витгенштейн, проникнуть в зазор между языком и его объектом [9].

Формулируя проблему в несколько ином, семантическом, ключе, можно сказать, что суть ее состоит в том, что, согласно Рорти, слова не устанавливают референции к объектам реальности. Интенционалистское задание референции невозможно. О референции не стоит говорить вовсе, даже и в операционалистском смысле.

Рорти настаивает на непроницаемости стен «языковой тюрьмы». Никакой способ познания не открывает для нас «привилегированного доступа» к реальности, а сознание не является «зеркалом природы».

В чем-то сходной с концепцией Рорти представляется концепция Х. Патнема, который в своих рассуждениях также опирается на Витгенштейна и Куайна. Хотя формально Патнем осуждает релятивизм и противопоставляет себя Рорти, в его философии налицо все основные черты релятивизма. В отличие от Рорти, Патнем не заявляет о бессмысленности разговоров о референции, однако референция, по его мнению, возможна лишь в пределах концептуального мира говорящего и невозможна по отношению к объектам реального мира. Подобная концептуальная система, согласно Патнему, также оправдывается прагматистски. Патнем отвергает всякий изоморфизм между нашим представлением о мире и реальным миром и полностью отказывается от теории отражения.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Сборник статей по Материалам Всероссийской научной конференции

    Сборник статей
    История и философия науки: Сборник статей по материалам Четвертой Всероссийской научной конференции (Ульяновск, 4-5 мая 2012) / Под ред. Н.Г. Баранец.
  2. Хх века о познании и его аксиологических аспектах Материалы Всероссийской научной конференции (Ульяновск, 25-26 июня 2009) Ульяновск 2009

    Документ
    Философия ХХ века о познании и его аксиологических аспектах: Материалы Всероссийской научной конференции (Ульяновск, 25-26 июня 2009)/ Под ред. Н.Г. Баранец.
  3. Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября 2009 г. Нижний Новгород / под ред. Фортунатова Н. М. Нижний Новгород: Изд-во , 2010 с. Редакционная коллегия

    Сборник статей
    ЖИЗНЬ ПРОВИНЦИИ КАК ФЕНОМЕН ДУХОВНОСТИ: Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября 2009 г. Нижний Новгород / под ред.
  4. Материалы российской научно-практической конференции с международным участием Ульяновск, 15-16 декабря 2010г. (сайт: ) Ульяновск 2010

    Диплом
    В 93 Высшее сестринское образование в системе российского здравоохранения: материалы российской научно-практической конференции с международным участием (15-16 декабря 2010г, г.
  5. Власть» иИнститута социологии ран (12 ноября 2010 г.) Научный проект «народ и власть: История России и ее фальсификации» Выпуск 2 Москва 2011

    Документ
    Тощенко Ж. Т. — чл.-корр. РАН, акад. РАЕН, д. ф. н., проф., зав. каф. теории и истории социологии и декан социолог. фак-та РГГУ, гл. ред. ж-ла «СОЦИС»

Другие похожие документы..