Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Публичный отчет'
1. Утвердить прилагаемую Государственную программу геологоразведочных работ по развитию минерально-сырьевой базы Беларуси на 2011 – 2015 года и на пе...полностью>>
'Документ'
Задачами изучения дисциплины являются: дать иноязычные произведения речи, усовершенствовать речевые навыки и умения (чтение, перевод, аннотирование, ...полностью>>
'Конкурс'
Областной конкурс исследовательских работ и научно обоснованных проектов по проблемам молодежной, семейной и демографической политики (далее – Конкур...полностью>>
'Рабочая программа'
Рабочая программа дисциплины «Система государственного упарвления» соответствует Государственному образовательному стандарту высшего профессиональног...полностью>>

Николай Гаврилович Чернышевский. Что делать?

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

IX

- Ну, чтоб - спросила Марья Алексевна входящего мужа.

- Отлично, матушка; она уж узнала и говорит: как вы осмеливаетесь? а я

говорю: мы не осмеливаемся, ваше превосходительство, и Верочка уж отказала.

- Что? что? Ты так с дуру-то и бухнул, осел?

- Марья Алексевна...

- Осел! подлец! убил! зарезал! Вот же тебе! - муж получил пощечину. -

Вот же тебе! - другая пощечина. - Вот как тебя надобно учить, дурака! - Она

схватила его за волоса и начала таскать. Урок продолжался немало времени,

потому что Сторешников, после длинных пауз и назиданий матери, вбежавший в

комнату, застал Марью Алексевну еще в полном жару преподавания.

- Осел, и дверь-то не запер, - в каком виде чужие люди застают!

стыдился бы, свинья ты этакая! - только и нашлась сказать Марья Алексевна.

- Где Вера Павловна? Мне нужно видеть Веру Павловну, сейчас же! Неужели

она отказывает?

Обстоятельства были так трудны, что Марья Алексевна только махнула

рукою. То же самое случилось и с Наполеоном после Ватерлооской битвы, когда

маршал Груши оказался глуп, как Павел Константиныч, а Лафайет стал буянить

{24}, как Верочка: Наполеон тоже бился, бился, совершал чудеса искусства, -

и остался не при чем, и мог только махнуть рукой и сказать: отрекаюсь от

всего, делай, кто хочет, что хочет и с собою, и со мною.

- Вера Павловна! Вы отказываете мне?

- Судите сами, могу ли не отказать вам!

- Вера Павловна! я жестоко оскорбил вас, я виноват, достоин казни, но

не могу перенести вашего отказа... - и так дальше, и так дальше.

Верочка слушала его несколько минут, наконец пора же прекратить - это

тяжело.

- Нет, Михаил Иваныч, довольно; перестаньте. Я не могу согласиться.

- Но если так, я прошу у вас одной пощады: вы теперь еще слишком живо

чувствуете, как я оскорбил вас... не давайте мне теперь ответа, оставьте мне

время заслужить ваше прощение! Я кажусь вам низок, подл, но посмотрите, быть

может, я исправлюсь, я употреблю все силы на то, чтоб исправиться! Помогите

мне, не отталкивайте меня теперь, дайте мне время, я буду во всем слушаться

вас! Вы увидите, как я покорен; быть может, вы увидите во мне и что-нибудь

хорошее, дайте мне время.

- Мне жаль вас, - сказала Верочка: - я вижу искренность вашей любви

(Верочка, это еще вовсе не любовь, это смесь разной гадости с разной дрянью,

- любовь не то; не всякий тот любит женщину, кому неприятно получить от нее

отказ, - любовь вовсе не то, - но Верочка еще не знает этого, и растрогана),

- вы хотите, чтобы я не давала вам ответа - извольте. Но предупреждаю вас,

что отсрочка ни к чему не поведет: я никогда не дам вам другого ответа,

кроме того, какой дала нынче.

- Я заслужу, заслужу другой ответ, вы спасаете меня! - он схватил ее

руку и стал целовать.

Марья Алексевна вошла в комнату и в порыве чувства хотела благословить

милых детей без формальности, то есть без Павла Константиныча, потом позвать

его и благословить парадно. Сторешников разбил половину ее радости, объяснив

ей с поцелуями, что Вера Павловна, хотя и не согласилась, но и не отказала,

а отложила ответ. Плохо, но все-таки хорошо сравнительно с тем, что было.

Сторешников возвратился домой с победою. Опять явился на сцену дом, и

опять Анне Петровне приходилось только падать в обмороки.

Марья Алексевна решительно не знала, что и думать о Верочке. Дочь и

говорила, и как будто бы поступала решительно против ее намерений. Но

выходило то, что дочь победила все трудности, с которыми не могла сладить

Марья Алексевна. Если судить по ходу дела, то оказывалось: Верочка хочет

того же, чего и она, Марья Алексевна, только, как ученая и тонкая штука,

обрабатывает свою материю другим манером. Но если так, зачем же она не

скажет Марье Алексевне: матушка, я хочу одного с вами, будьте спокойны! Или

уж она так озлоблена на мать, что и то самое дело, в котором обе должны бы

действовать заодно, она хочет вести без матери? Что она медлит ответом, это

понятно для Марьи Алексевны: она хочет совершенно вышколить жениха, так чтоб

он без нее дохнуть не смел, и вынудить покорность у Анны Петровны. Очевидно,

она хитрее самой Марьи Алексевны. Когда Марья Алексевна размышляла,

размышления приводили ее именно к такому взгляду. Но глаза и уши постоянно

свидетельствовали против него. А между тем как же быть, если он и ошибочен,

если дочь действительно не хочет идти за Сторешникова? Она такой зверь, что

неизвестно, как ее укротить. По всей вероятности, негодная Верка не хочет

выходить замуж, - это даже несомненно, - здравый смысл был слишком силен в

Марье Алексевне, чтобы обольститься хитрыми ее же собственными раздумьями о

Верочке, как о тонкой интриганке; но эта девчонка устраивает все так, что

если выйдет (а чорт ее знает, что у ней на уме, может быть, и это!), то

действительно уже будет полной госпожей и над мужем, и над его матерью, и

над домом, - что ж остается? Ждать и смотреть, - больше ничего нельзя.

Теперь Верка еще не хочет, а попривыкнет, шутя и захочет, - ну, и припугнуть

можно будет... только во-время! а теперь надо только ждать, когда придет это

время. Марья Алексевна и ждала. Но соблазнительна была для нее мысль,

осуждаемая ее здравым смыслом, что Верка ведет дело к свадьбе. Все, кроме

слов и поступков Верочки, подтверждало эту мысль: жених был шелковый. Мать

жениха боролась недели три, но сын побивал ее домом, и она стала смиряться.

Выразила желание познакомиться с Верочкой, - Верочка не отправилась к ней. В

первую минуту Марья Алексевна подумала, что, если б она была на месте

Верочки, она поступила бы умнее, отправилась бы, но, подумав, поняла, что не

отправляться - гораздо умнее. О, это хитрая штука! - и точно: недели через

две Анна Петровна зашла сама, под предлогом посмотреть новую отделку новой

квартиры, была холодна, язвительно любезна; Верочка после двух-трех ее

колких фраз ушла в свою комнату; пока они не ушла, Марья Алексевна не

думала, что нужно уйти, думала, что нужно отвечать колкостями на колкости,

но, когда Верочка ушла, Марья Алексевна сейчас поняла: да, уйти лучше всего,

- пусть ее допекает сын, это лучше! Недели через две Анна Петровна опять

зашла, и уже не выставляла предлогов для посещения, сказала просто, что

зашла навестить, и при Верочке не говорила колкостей.

Так шло время. Жених делал подарки Верочке: они делались через Марью

Алексевну и, конечно, оставались у ней, подобно часам Анны Петровны,

впрочем, не все; иные, которые подешевле, Марья Алексевна отдавала Верочке

под именем вещей, оставшихся невыкупленными в залоге: надобно же было, чтобы

жених видел хоть некоторые из своих вещей на невесте. Он видал и убеждался,

что Верочка решилась согласиться - иначе не принимала бы его подарков;

почему ж она медлит? он сам понимал, и Марья Алексевна указывала, почему:

она ждет, пока совершенно объездится Анна Петровна... И он с удвоенным

усердием гонял на корде свою родительницу, - занятие, доставлявшее ему

немало удовольствия.

Таким образом Верочку оставляли в покое, смотрели ей в глаза. Эта

собачья угодливость была ей гадка, она старалась как можно меньше быть с

матерью. Мать перестала осмеливаться входить в ее комнату, и когда Верочка

сидела там, то есть почти круглый день, ее не тревожили. Михаилу Иванычу

дозволяла она иногда заходить и в ее комнату. Он был с нею послушен, как

ребенок: она велела ему читать, - он читал усердно, будто готовился к

экзамену; толку из чтения извлекал мало, но все-таки кое-какой толк

извлекал; она старалась помогать ему разговорами, - разговоры были ему

понятнее книг, и он делал кое-какие успехи, медленные, очень маленькие, но

все-таки делал. Он уж начал несколько приличнее прежнего обращаться с

матерью, стал предпочитать гонянью на корде простое держанье в узде.

Так прошло три-четыре месяца. Было перемирие, было спокойствие, но с

каждым днем могла разразиться гроза, и у Верочки замирало сердце от тяжелого

ожидания - не нынче, так завтра или Михаил Иваныч, или Марья Алексевна

приступят с требованием согласия, - ведь не век же они будут терпеть. Если

бы я хотел сочинять эффектные столкновения, я б и дал этому положению

трескучую развязку: но ее не было на деле; если б я хотел заманивать

неизвестностью, я бы не стал говорить теперь же, что ничего подобного не

произошло; но я пишу без уловок, и потому вперед говорю: трескучего

столкновения не будет, положение развяжется без бурь, без громов и молний.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Первая любовь и законный брак

I

Известно, как в прежние времена оканчивались подобные положения:

отличная девушка в гадком семействе; насильно навязываемый жених пошлый

человек, который ей не нравится, который сам по себе был дрянноватым

человеком, и становился бы чем дальше, тем дряннее, но, насильно держась

подле нее, подчиняется ей и понемногу становится похож на человека таксебе,

не хорошего, но и не дурного. Девушка начинала тем, что не пойдет за него;

но постепенно привыкала иметь его под своею командою и, убеждаясь, что из

двух зол - такого мужа и такого семейства, как ее родное, муж зло меньшее,

осчастливливала своего поклонника; сначала было ей гадко, когда она

узнавала, что такое значит осчастливливать без любви; был послушен:

стерпится - слюбится, и она обращалась в обыкновенную хорошую даму, то есть

женщину, которая сама-то по себе и хороша, но примирилась с пошлостью и,

живя на земле, только коптит небо. Так бывало прежде с отличными девушками,

так бывало прежде и с отличными юношами, которые все обращались в хороших

людей, живущих на земле тоже только затем, чтобы коптить небо. Так бывало

прежде, потому что порядочных людей было слишком мало: такие, видно, были

урожаи на них в прежние времена, что рос "колос от колоса, не слыхать и

голоса". А век не проживешь ни одинокою, ни одиноким, не зачахнувши, - вот

они и чахли или примирялись с пошлостью.

.Но теперь чаще и чаще стали другие случаи: порядочные люди стали

встречаться между собою. Да и как же не случаться этому все чаще и чаще,

когда число порядочных людей растет с каждым новым годом? А современем это

будет самым обыкновенным случаем, а еще современем и не будет бывать других

случаев, потому что все люди будут порядочные люди. Тогда будет очень

хорошо.

Верочке и теперь хорошо. Я потому и рассказываю (с ее согласия) ее

жизнь, что, сколько я знаю, она одна из первых женщин, жизнь которых

устроилась хорошо. Первые случаи имеют исторический интерес. Первая ласточка

очень интересует северных жителей.

Случай, с которого стала устраиваться ее жизнь хорошо, был такого рода.

Надобно стало готовить в гимназию маленького брата Верочки. Отец стал

спрашивать у сослуживцев дешевого учителя. Один из сослуживцев рекомендовал

ему медицинского студента Лопухова.

Раз пять или шесть Лопухов был на своем новом уроке, прежде чем Верочка

и он увидели друг друга. Он сидел с Федею в одном конце квартиры, она в

другом конце, в своей комнате. Но дело подходило к экзаменам в академии; он

перенес уроки с утра на вечер, потому что по утрам ему нужно заниматься, и

когда пришел вечером, то застал все семейство за чаем.

На диване сидели лица знакомые: отец, мать ученика, подле матери, на

стуле, ученик, а несколько поодаль лицо незнакомое - высокая стройная

девушка, довольно смуглая, с черными волосами - "густые, хорошие волоса", с

черными глазами - "глаза хорошие, даже очень хорошие", с южным типом лица -

"как будто из Малороссии; пожалуй, скорее даже кавказский тип; ничего, очень

красивое лицо, только очень холодное, это уж не по южному; здоровье хорошее:

нас, медиков, поубавилось бы, если бы такой был народ! Да, румянец здоровый

и грудь широкая, - не познакомится со стетоскопом. Когда войдет в свет,

будет производить эффект. А впрочем, не интересуюсь".

И она посмотрела на вошедшего учителя. Студент был уже не юноша,

человек среднего роста или несколько повыше среднего, с темными каштановыми

волосами, с правильными, даже красивыми чертами лица, с гордым и смелым

видом - "не дурен и, должно быть, добр, только слишком серьезен".

Она не прибавила в мыслях: "а впрочем, не интересуюсь", потому что и

вопроса не было, станет ли она им интересоваться. Разве Федя не говорил ей

столько, что скучно стало и слушать? - "Он, сестрица, добрый, только

неразговорчивый. А я ему, сестрица, сказал, что вы у нас красавица, а он,

сестрица, сказал: "ну, так что же?", а я, сестрица, сказал: да ведь красавиц

все любят, а он сказал: "все глупые любят", а я сказал: а разве вы их не

любите? а он сказал: "мне некогда". А я ему, сестрица, сказал: так вы с

Верочкою не хотите познакомиться? а он сказал: "у меня и без нее много

знакомых". - Это все наболтал Федя вскоре после первого же урока и потом

болтал все в том же роде, с разными такими прибавлениями: а я ему, сестрица,

нынче сказал, что на вас все смотрят, когда вы где бываете, а он, сестрица,

сказал: "ну и прекрасно"; а я ему сказал: а вы на нее не хотите посмотреть?

а он сказал: "еще увижу". - Или, потом: а я ему, сестрица, сказал, какие у

вас ручки маленькие, а он, сестрица, сказал: "вам болтать хочется, так разве

не о чем другом, полюбопытнее".

И учитель узнал от Феди все, что требовалось узнать о сестрице; он

останавливал Федю от болтовни о семейных делах, да как вы помешаете

девятилетнему ребенку выболтать вам все, если не запугаете его? на пятом

слове вы успеваете перервать его, но уж поздно, - ведь дети начинают без

приступа, прямо с сущности дела; и в перемежку с другими объяснениями всяких

других семейных дел учитель слышал такие начала речей: "А у сестрицы

жених-то богатый! А маменька говорит: жених-то глупый!" "А уж маменька как

за женихом-то ухаживает!" "А маменька говорит: сестрица ловко жениха

поймала!" "А маменька говорит: я хитра, а Верочка хитрее меня!" "А маменька

говорит: мы женихову-то мать из дому выгоним", и так дальше.

Натурально, что, при таких сведениях друг о друге, молодые люди имели

мало охоты знакомиться. Впрочем, мы знаем пока только, что это было

натурально со стороны Верочки: она не стояла на той степени развития, чтобы

стараться "побеждать дикарей" и "сделать этого медведя ручным", - да и не до

того ей было: она рада была, что ее оставляют в покое; она была разбитый,

измученный человек, которому как-то посчастливилось прилечь так, что

сломанная рука затихла, и боль в боку не слышна, и который боится

пошевельнуться, чтоб не возобновилась прежняя ломота во всех суставах. Куда

уж ей пускаться в новые знакомства, да еще с молодыми людьми?

Да, Верочка так; ну, а он? Дикарь он, судя по словам Феди, и голова его

набита книгами да анатомическими препаратами, составляющими самую милую

приятность, самую сладостнейшую пищу души для хорошего медицинского

студента. Или Федя наврал на него?

II

Нет, Федя не наврал на него; Лопухов, точно, был такой студент, у

которого голова набита книгами, - какими, это мы увидим из библиографических

исследований Марьи Алексевны, - и анатомическими препаратами: не набивши

голову препаратами, нельзя быть профессором, а Лопухов рассчитывал на это.

Но так как мы видим, что из сведений, сообщенных Федею о Верочке, Лопухов не

слишком-то хорошо узнал ее, следовательно и сведения, которые сообщены Федею

об учителе, надобно пополнить, чтобы хорошо узнать Лопухова.

По денежным своим делам Лопухов принадлежал к тому очень малому

меньшинству медицинских вольнослушающих, то есть не живущих на казенном

содержании, студентов, которое не голодает и не холодает. Как и чем живет

огромное большинство их - это богу, конечно, известно, а людям непостижимо.

Но наш рассказ не хочет заниматься людьми, нуждающимися в съестном

продовольствии; потому он упомянет лишь в двух-трех словах о времени, когда

Лопухов находился в таком неприличном состоянии.

Да и находился-то он в нем недолго, - года три, даже меньше. До

медицинской академии питался он в изобилии. Отец его, рязанский мещанин,

жил, по мещанскому званию, достаточно, то есть его семейство имело щи с

мясом не по одним воскресеньям, и даже пило чай каждый день. Содержать сына

в гимназии он кое-как мог; впрочем, с 15 лет сын сам облегчал это кое-какими

уроками. Для содержания сына в Петербурге ресурсы отца были

неудовлетворительны; впрочем, в первые два года Лопухов получал из дому

рублей по 35 в год, да еще почти столько же доставал перепискою бумаг по

вольному найму в одном из кварталов Выборгской части, - только вот в это-то

время он и нуждался. Да и то был сам виноват: его, было, приняли на казенное

содержание, но он завел какую-то ссору и должен был удалиться на подножный

корм. Когда он был в третьем курсе, дела его стали поправляться: помощник

квартального надзирателя предложил ему уроки, потом стали находиться другие

уроки, и вот уже два года перестал нуждаться и больше года жил на одной

квартире, но не в одной, а в двух разных комнатах, - значит, не бедно, - с

другим таким же счастливцем Кирсановым. Они были величайшие друзья. Оба рано

привыкли пробивать себе дорогу своей грудью, не имея никакой поддержки; да и

вообще, между ними было много сходства, так что, если бы их встречать только

порознь, то оба они казались бы людьми одного характера. А когда вы видели

их вместе, то замечали, что хоть оба они люди очень солидные и очень

открытые, но Лопухов несколько сдержаннее, его товарищ - несколько

экспансивнее. Мы теперь видим только Лопухова, Кирсанов явится гораздо

позднее, а врознь от Кирсанова о Лопухове можно заметить только то, что

надобно было бы повторять и о Кирсанове. Например, Лопухов больше всего был

теперь занят тем, как устроить свою жизнь по окончании курса, до которого

осталось ему лишь несколько месяцев, как и Кирсанову, а план будущности был

у них обоих одинаковый.

Лопухов положительно знал, что будет ординатором (врачом) в одном из

петербургских военных гошпиталей - это считается большим счастьем - и скоро

получит кафедру в Академии. Практикой он не хотел заниматься. Это черта

любопытная; в последние лет десять стала являться между некоторыми лучшими

из медицинских студентов решимость не заниматься, по окончании курса,

практикою, которая одна дает медику средства для достаточной жизни, и при

первой возможности бросить медицину для какой-нибудь из ее вспомогательных

наук - для физиологии, химии, чего-нибудь подобного. А ведь каждый из этих

людей знает, что, занявшись практикою, он имел бы в 3О лет громкую

репутацию, в 35 лет - обеспечение на всю жизнь, в 45 - богатство. Но они

рассуждают иначе: видите ли, медицина находится теперь в таком

младенчествующем состоянии, что нужно еще не лечить, а только подготовлять

будущим врачам материалы для уменья лечить. И вот они, для пользы любимой

науки, - они ужасные охотники бранить медицину, только посвящают все свои

силы ее пользе, - они отказываются от богатства, даже от довольства, и сидят

в гошпиталях, делая, видите ли, интересные для науки наблюдения, режут

лягушек, вскрывают сотни трупов ежегодно и при первой возможности

обзаводятся химическими лабораториями. С какою степенью строгости исполняют

они эту высокую решимость, зависит, конечно, оттого, как устраивается их

домашняя жизнь: если не нужно для близких им, они так и не начинают

заниматься практикою, то есть оставляют себя почти в нищете; но если

заставляет семейная необходимость, то обзаводятся практикою настолько,

насколько нужно для семейства, то есть в очень небольшом размере, и лечат

лишь людей, которые действительно больны и которых действительно можно

лечить при нынешнем еще жалком положении науки, тo есть больных, вовсе

невыгодных. Вот к этим-то людям принадлежали Лопухов и Кирсанов. Они должны

были в том году кончить курс и объявили, что будут держать (или, как

говорится в Академии: сдавать) экзамен прямо на степень доктора медицины;

теперь они оба работали для докторских диссертаций и уничтожали громадное

количество лягушек; оба они выбрали своею специальностью нервную систему и,

собственно говоря, работали вместе; но для диссертационной формы работа была

разделена: один вписывал в материалы для своей диссертации факты, замечаемые

обоими по одному вопросу, другой по другому.

Однако пора же, наконец, говорить об одном Лопухове. Было время, он

порядком кутил; это было, когда он сидел без чаю, иной раз без сапог. Такое

время очень благоприятно для кутежа не только со стороны готовности, но и со

стороны возможности: пить дешевле, чем есть и одеваться. Но кутеж был

следствием тоски от невыносимой нищеты, не больше. Теперь давно уж не было

человека, который вел бы более строгую жизнь, - и не в отношении к одному

вину. В старину у Лопухова было довольно много любовных приключений.

Однажды, например, произошла такая история, что он влюбился в заезжую

танцовщицу. Как тут быть? Он подумал, подумал да и отправился к ней на

квартиру. - "Что вам угодно?". - "Прислан от графа такого-то с письмом". -

Студенческий мундир был без затруднения принят слугою за писарский или

какой-нибудь особенный денщицкий. - "Давайте письмо. Ответа будете ждать?" -

"Граф приказал ждать". Слуга возвратился в удивлении. - "Велела вас позвать

к себе". - "Так вот он, вот он! Кричит мне всегда так, что даже из уборной

различаю его голос. Много раз отводили вас в полицию за неистовства в мою

честь?" - "Два раза". - "Мало. Ну, зачем вы здесь?" - "Видеть вас". -

"Прекрасно. А что дальше?" - "Не знаю. Что хотите". - "Ну, я знаю, что хочу.

Я хочу завтракать. Видите прибор на столе. Садитесь и вы". - Подали другой

прибор. Она смеялась над ним, он смеялся над собою. Он молод, недурен собою,

неглуп, - да и оригинально, - почему не подурачиться с ним? Дурачилась с ним

недели две, потом сказала: "убирайтесь!". - "Да я уж и сам хотел, да неловко

было!". - "Значит, расстаемся друзьями?" - Обнялись еще раз, и отлично. Но

это было давно, года три назад, а теперь, года два уж, он бросил всякие

шалости.

Кроме товарищей да двух-трех профессоров, предвидевших в нем хорошего

деятеля науки, он виделся только с семействами, в которых давал уроки. Но с

этими семействами он только виделся: он как огня боялся фамильярности и

держал себя очень сухо, холодно со всеми лицами в них, кроме своих маленьких

учеников и учениц.

III

Итак, Лопухов вошел в комнату, увидел общество, сидевшее за чайным

столом, в том числе и Верочку; ну, конечно, и общество увидело, в том числе

и Верочка увидела, что в комнату вошел учитель.

- Прошу садиться, - сказала Марья Алексевна: - Матрена, дай еще стакан.

- Если это для меня, то благодарю вас: я не буду пить.

- Матрена, не нужно стакана. (Благовоспитанный молодой человек!) Почему

же не будете? Выкушали бы.

Он смотрел на Марью Алексевну, но тут, как нарочно, взглянул на

Верочку, - а может быть, и в самом деле, нарочно? Может быть, он заметил,

что она слегка пожала плечами? "А ведь он увидел, что я покраснела".

- Благодарю вас; я пью чай только дома.

"Однако ж он вовсе не такой дикарь, он вошел и поклонился легко,

свободно", - замечается про себя на одной стороне стола. - "Однако ж если

она и испорченная девушка, то, по крайней мере, стыдится пошлостей матери",

замечается на другой стороне стола.

Но Федя скоро кончил чай и отправился учиться. Таким образом важнейший

результат вечера был только тот, что Марья Алексевна составила себе выгодное

мнение об учителе, видя, что ее сахарница, вероятно, не будет терпеть

большого ущерба от перенесения уроков с утра на вечер.

Через два дня учитель опять нашел семейство за чаем и опять отказался

от чаю и тем окончательно успокоил Марью Алексевну. Но в этот раз он увидел

за столом еще новое лицо - офицера, перед которым лебезила Марья Алексевна.

"А, жених!"

А жених, сообразно своему мундиру и дому, почел нужным не просто

увидеть учителя, а, увидев, смерить его с головы до ног небрежным, медленным

взглядом, принятым в хорошем обществе. Но едва он начал снимать мерку, кaк

почувствовал, что учитель - не то, чтобы снимает тоже с него самого мерку, а

даже хуже: смотрит ему прямо в глаза, да так прилежно, что, вместо

продолжения мерки, жених сказал:

- А трудная ваша часть, мсье Лопухов, - я говорю, докторская часть.

- Да, трудная. - И все продолжает смотреть прямо в глаза.

Жених почувствовал, что левою рукою, неизвестно зачем, перебирает

вторую и третью сверху пуговицы своего виц-мундира, ну, если дело дошло до

пуговиц, значит, уже нет иного спасения, как поскорее допивать стакан, чтобы

спросить у Марьи Алексевны другой.

- На вас, если не ошибаюсь, мундир такого-то полка?

- Да, я служу в таком-то полку, - отвечает Михаил Иваныч.

- И давно служите?

- Девять лет.

- Прямо поступили на службу в этот полк?

- Прямо.

- Имеете роту или еще нет?

- Нет, еще не имею. (Да он меня допрашивает, точно я к нему ординарцем

явился.)

- Скоро надеетесь получить?

- Нет еще.

- Гм. - Учитель почел достаточным и прекратил допрос, еще раз

пристально посмотревши в глаза воображаемому ординарцу.

"Однако же - однако же", - думает Верочка, - что такое "однако же"? -

Наконец нашла, что такое это "однако же" - "однако же он держит себя так,

как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он

дикарь? Но почему же он так странно говорит о девушках, о том, что красавиц

любят глупые и - и - что такое "и" - нашла что такое "и" - и почему же он не

хотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно?

- Верочка, ты сыграла бы что-нибудь на фортепьянах, мы с Михаилом

Иванычем послушали бы! - говорит Марья Алексевна, когда Верочка ставит на

стол вторую чашку.

- Пожалуй.

- И если бы вы спели что-нибудь, Вера Павловна, - прибавляет

заискивающим тоном Михаил Иваныч.

- Пожалуй.

Однако ж это "пожалуй" звучит похоже на тo, что "я готова, чтобы только

отвязаться", - думает учитель. И ведь вот уже минут пять он сидит тут и хоть

на нее не смотрел, но знает, что она ни разу не взглянула на жениха, кроме

того, когда теперь вот отвечала ему. А тут посмотрела на него точно так, как



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Николай Гаврилович Чернышевский

    Документ
    Гражданская казнь. 19 мая 1864 года на Мытнинской площади в Петербурге состоялось событие, которое навсегда вошло в летопись русского освободительного движения.
  2. Н. Г. Чернышевский Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 (24) июля 1828 года в Саратове, в семье священника. Сранних лет Чернышевский нашел в своем отце умного наставника, руководившего самостоятельными занятиями с

    Документ
    Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 (24) июля 1828 года в Саратове, в семье священника. С ранних лет Чернышевский нашел в своем отце умного наставника, руководившего самостоятельными занятиями сына.
  3. Н. Г. Чернышевского Кафедра литературы Романы Н. Г. Чернышевского «Что делать?» и Н. С. Лескова «Некуда»: опыт сопоставительного анализа Курсовая

    Курсовая
    «Я знаю, что такое нигилизм, но никак не доберусь способа отделить настоящих нигилистов от шальных шавок, окричавших себя нигилистами. Теперь это в Петербурге стало каким-то неопределенным понятием…»
  4. Реферат по философии Философия Н. Г. Чернышевского Общепризнанным лидером шестидесятников был Николай Гаврилович Чернышевский (1828-1889).

    Реферат
    Общепризнанным лидером шестидесятников был Николай Гаврилович Чернышевский (1828-1889). Уже при жизни мыслителя возник его своеобразный культ среди революционно настроенной молодежи - поклонение, подогретое бездоказательностью суда
  5. Рубрику "Первоисточник" в печатном виде ведет у нас Николай Рахметов (тот самый который герой Николая Гавриловича Чернышевского)

    Документ
    Рубрику "Первоисточник" в печатном виде ведет у нас Николай Рахметов (тот самый - который герой Николая Гавриловича Чернышевского). Именно этот персонаж пришел однажды к выводу о том, что существует ограниченное количество

Другие похожие документы..