Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Э. Кассирер (1874-1945) — немецкий философ-неокантианец. Его главным трудом стала «Философия символических форм» (1923-1929). Это выдающееся философск...полностью>>
'Документ'
В этой главе дана характеристика сущности, функций и роли международного кредита как эко­номической категории. Систематизированы его основные формы, ...полностью>>
'Заседание'
Д.К. Бурлака: Коллеги, у нас сегодня внеплановое заседание нашего русского семинара, хотя одновременно и семинара по истории христианской мысли. Наш ...полностью>>
'Урок'
У. Да, это весна, замечательное и прекрасное время года. В это время природа просыпается и оживает после зимнего сна. Недаром поэты называют весну «у...полностью>>

Протоковилова Е. А. (Ростов-на-Дону)

Главная > Литература
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Протоковилова Е.А. (Ростов-на-Дону)


ЛИТЕРАТУРА КАК СПОСОБ САМОИДЕНТИФИКАЦИИ

(к вопросу о сущности и специфике латиноамериканской культуры)

Литература – ответ на вопросы о самом себе,

которыми задается общество

О.Пас, Tiempo nublado

Термин «транскультурации», введенный уже в 30-40-е гг. ХХ века кубинским антропологом Фернандо Ортисом, подразумевает под собой появление в результате культурного взаимодействия новой культуры. Плод транскультурации это не гибридность или эклектизм, это новая человеческая культурная субстанция, создающая новые культурные феномены. Транскультурация на территории Латинской Америки – сложный и окончательно незавершенный процесс. Вследствие этого, а также учитывая возрастающее влияние глобализации и стирание культурных границ, вопрос определения идентичности для молодой латиноамериканской культуры представляет особый интерес и является актуальной исследовательской задачей.

Культурная идентичность формируется в процессе становления культурной общности, на основе выбора и формирования места в межкультурном взаимодействии путем принятия определенных образов и стиля. Среди компонентов культурной идентичности, как правило, выделяют историческую память, культурные традиции и достояния, формы их осознания. Культурная же идентификация – это процесс достижения культурной идентичности, отождествление и приспособление индивида в культуре.

Не смотря на то, что в контексте культурной феноменологии, в данном случае, литературы, можно наглядно продемонстрировать и доказать теоретические аспекты исследуемой проблематики, изучение культурной идентичности сквозь призму литературы включает в себя и определенный риск. Это связано, прежде всего, с тем, что оба понятия – литература и идентичность – изначально противоположные. Идентичность тесно связана с идеей культурной традиции, которую необходимо предохранять от какого-либо влияния или изменения. Литература же по своей природе претендует на свободу нововведения, она готова менять направления, течения, школы и т.п. Однако, без преувеличения, мы можем утверждать, что большая часть культурной идентичности Латинской Америки определилась благодаря ее литературе, в процессе формирования нового латиноамериканского романа. Литература, как и искусство, является отличным примером того, как могут гармонично сосуществовать европейский, индейский и африканский компоненты. Ряд авторов ХХ века, чьи имена известны не только определенному звену специалистов, но и широкому кругу читателей (среди таких М.А.Астуриас, А.Карпентьер, Г.Гарсиа Маркес, М. Варгас Льоса, Х.Л.Борхес, К.Фуэнтес, Х.Кортасар и др.), содержат в своих произведениях определенный набор общих категорий, констант, признаков, которые формируют общий субстрат культуры. При этом нельзя отметить, что они подчиняются какому-либо закону. Отнюдь нет, при поверхностном рассмотрении мы увидим как раз определенного рода анархизм, но при более глубоком анализе этот общий субстрат, общее культурное основание становится очевидным. Происходит идентификация тематических констант, символов, мифов, в которых выделяется американская специфика.

Возможности межкультурной коммуникации современного мира позволили реализоваться диалогу культур и их достижений в различных сферах и полной мере. В связи с этим новое понятие «универсального» не обязательно должно соотносится с границами западного мира. Вклад ибероамериканской литературы в данном контексте оказывается фундаментальным, а самое главное – необходимым для мирового сообщества.

Стоит уточнить, что говоря о понятии «ибероамериканская литература», мы намеренно опускаем «национальное» и обращаемся к «панамериканизму», используя термин С. Боливара. Тем самым подразумевая, что Латинская Америка, несмотря на все свои региональные специфические особенности является сообществом, объединенным не столько единым языком (стоит учитывать португалоговорящую Бразилию и другие франко и англоязычные страны), сколько схожим историко-культурным развитием и общей солидарностью, берущей свое начало со времен Войны за независимость.

Создание собственной традиции, реконструкция «своей» идентичности составляет внутренний смысл латиноамериканской литературы XX столетия. Преемственность для художника Нового Света несущественна, опыт предшественников не может в полной мере выразить латиноамериканский образ мира. Латиноамериканский писатель действует как Адам, давая названия вещам. Российский исследователь А.Ф.Кофман даже выделяет «адамизм» как константу латиноамериканской художественной культуры. Этот мотив ясно выражает мысль об «особости» латиноамериканского мира, состоящего из неизвестных европейцу вещей, а также идею того, что латиноамериканская культура не является тождественной ни Западу, ни автохтонному субстрату. Демиургической, мифотворческой силой насыщается само Слово. Вспомним в этом контексте первые строки знаменитого романа Г. Г. Маркеса: «Мир был еще таким новым, что многие вещи не имели названия, и на них приходилось показывать пальцем» (Маркес 2004: 5). Латиноамериканские авторы предприняли возможность соединения в текстовом пространстве неких культурных праоснов, предлагая другой тип повествовательности и обозначая специфическую модель культуры. Неслучайно Р. Фернандес Ретамар утверждал, что латиноамериканское искусство слова требует расширения самого понятия «литература», заставляет заново определить и переквалифицировать ее жанры. А М.А. Астуриас говорил в своей Нобелевской речи о том, что латиноамериканские романы написаны не только словами, но и образами, они кинематографичны в силу того, что американские прозаики чувствуют себя обязанными, используя все богатство звучания и образности языка, обобщать голоса своих народов и утверждать свою самобытность.

Роман в особенности и литература в общем всегда обусловлены реальностью. Создатели художественного вымысла постоянно стремятся к правдоподобности, находя способствующие для этого «знаки» и «формы». Идентичность искала себя через литературу, которая старалась не только «понять» мир, но и «изменить» его. «Реализм» не был самодостаточным для выражения латиноамериканской реальности. Проза XX в. предприняла смелый шаг «тотального освоения реальности» как в лингвистическом, так и в тематическом плане. Отличительной чертой латиноамериканской литературы ХХ века являются фантастические темы, порой преобладающие над реалистическими. Но это не значит, как замечает Марио Варгас Льоса, что так называемые фантастические темы не отражают реальности, принадлежат к области ирреального. Мечта и фантазия могут быть реальными, если художник сможет вдохнуть в них жизнь. У нового романа концепция реальности была более широкая, чем у предшествующего (костумбристского, теллургического), ибо она охватывает не только то, что люди делают, но и то, о чем они помышляют и что они придумывают.

Современная латиноамериканская проза выросла на границе реального и сказочного, и Карпентьер нашел хорошую формулу для определения ее двойственной природы – «чудесная реальность». «Девственность природы, особенности исторического процесса, специфика бытия, само открытие этого континента, по сути недавнее и оказавшееся не просто открытием, но откровением, плодотворное смешение рас, ставшее возможным только на этой земле, – все эти обстоятельства способствовали созданию богатейшей мифологической сокровищницы Америки, далеко еще не исчерпанной. Что же такое вся история Латинской Америки, как не хроника реального мира чудес?» (Карпентьер 1983: 30). Сюрреалистическая поэтическая реальность, которая в Европе была продуктом воображения и подсознания, в Америке предстала как объективная реальность.

Художник перешагнул за границы реальности. Уже в 40-е гг. указанного столетия в работах таких авторов, как Х.М. Аргедас и М.А. Астуриас прослеживается обновление литературы с включением мифов, веры, аллегорий, «коллективного бессознательного» и магической мысли аборигенов. Х.Л. Борхес во «Всеобщей истории бесчестия» и «Вымыслах» ставит вопрос о возможности разработки универсального «реального искусства» или универсальной «литературной реальности». Но критерии для определения «хорошего» романа уже не должны обязательно совпадать с его «верностью» реальности. Форма и содержание начинают меняться. Но поиски идентичности продолжаются. Роман перестает быть только латиноамериканским. Он уже не подчиняется реальности, а ставит ее себе на службу. В отличие от авторов-предшественников у новых романистов нет общей доминанты ни в темах, ни в стилях, ни в средствах выразительности: их сходство в их разнообразии. Они стремятся не просто отразить «какую-то» реальность, а выразить собственные взгляды и чаяния. Созданные ими художественные миры предстают как результат исследования действительности Латинской Америки на разных уровнях: психологическом, фантастическом, мифологическом.

Стоит не забывать, что латиноамериканская культура образовалась вследствие продуктивного межцивилизационного взаимодействия. Первичный контакт европейцев с автохтонным населением Нового Света произвел шокирующий эффект на обоих участников. Испания XV-XVI вв. в исторической ретроспективе представляла собой становящуюся целостность, характеризующуюся диалогом иберокатолического, арабомусульманского и иудейского культурного начала. Это сосуществование различных элементов в недрах одного географического пространства имело многообразные формы связи и взаимодействия между ними. Возможно поэтому Испании суждено было стать основой для другого культурного синтеза, самого грандиозного в истории человечества – латиноамериканского. Ибо без опыта взаимодействия цивилизаций на Пиренейском полуострове был бы невозможен и латиноамериканский синтез. Именно качество «открытости», а не военные победы и факт господствующего социального положения иберийских завоевателей и их потомков в Новом Свете объясняет то, что ибероевропейское начало сыграло главенствующую роль в процессе созидания новой культуры.

Однако, как замечает О. Пас, в Америке испанская эксцентричность воспроизводится и приумножается в несколько раз, особенно в регионах с большой культурной традицией, таких как Мексика и Перу, где конкистадоры попали под влияние не только географии нового континента, но и его истории, которую они уж точно не ожидали здесь обнаружить. Испанцы более не ощущают себя европейцами, а индейцы перестают быть хозяевами своей родины. Чувство обособленности, потерянности, одиночества жители Нового Света проносят внутри себя сквозь века. И эти чувства в ХХ веке выливаются в Слово, в творчество. Вследствие этого проблематика одиночества так явно прослеживается у ряда авторов. Это и одиночество власти в «Осени патриарха», «Превратностях метода», «Сеньоре президенте», «Веке просвещения», для передачи которого используется прототип латиноамериканского диктатора – «мифологического чудовища нашей эпохи». Это одиночество в любви, которое проносят в себе супруги Крус («Смерть Артемио Круса») и супруги Урбино («Любовь во время чумы»), жители кортасаровского Города («62. Модель для сборки») и др. В котором герои либо не могут открыться друг другу, ощущая пред собой невидимую преграду, будто бы возникшую из самых основ человеческого бытия, либо же, осознавая свои чувства, не могут соединиться по причинам, продиктованным обществом. Конфликт любовного одиночества разрешается далеко не во всех случаях, зачастую по причине того, что автор сам не представляет возможным подобное разрешение, что обусловлено более глубинными основаниями сознания – чувством всеобщего одиночества. Полемизируя на эту тему, Г.Г. Маркес признает одиночество характерной особенностью человека в Америке, показывая в своих произведениях (самое знаменитое из которых описывает столетнюю историю этого самого чувства в семье Буэндиа), глубокое отчуждение американского человека, отсутствие взаимопонимания между людьми. В этом отношении нельзя не отметить книгу О. Паса «Лабиринт одиночества», где он не только не боится говорить об этой особенности человеческого существования, но и глубоко анализирует данную проблему. Автор широко раскрывает диалектику одиночества, начиная с индивида и кончая современным мировым сообществом, он также признает, что результат незавершенности поиска своего «Я», своей идентичности мешает осуществлению полноценного бытия народа, делает его потерянным, одиноким: «И все мы остаемся в своем одиночестве, не надеясь, а страшась вернуться в мир. Для нас невыносимо присутствие ближних. Замкнутые в себе, разорванные и отчужденные, мы попусту истощаем выпавшее нам одиночество, не находя искупления вовне и творческой силы внутри» (Пас 2000: 182). Но «одинокий не значит неполноценный, просто он не такой как все». Историю своей страны и всей Латинской Америки знаменитый мексиканец видит в непрекращающихся поисках своих истоков, своего начала. Латинская Америка искала свое настоящее за пределами континента, а нашла внутри себя, замурованным, но все-таки еще живым, неугасаемым. Таким образом, поиски современности привели к обнаружению «своей» истории. «Второе» открытие континента в ХХ веке, произведенное археологами, этнологами, историками литераторами и другими исследователями, подарило миру важный урок: традиция тесно взаимосвязана с современностью, они могут питать и дополнять друг друга, друг без друга они испаряются.

Таким образом, возвращение к истокам, установление связи с прошлым – еще одна константа латиноамериканской культуры и, как следствие, литературы ХХ века. Ни настоящее, ни будущее не имеют для латиноамериканского сознания той значимости, какое дает прошлое. Настоящее взаимосвязано с прошлым, именно в прошлом, к которому с ностальгией обращаются писатели, человек может найти искомое. В латиноамериканском сознании прошлое выступает важнейшим средством самоидентификации. Обращение к теме прошлого может происходить либо стихийно, либо сознательно. Стихийное проявление выражается в использовании древних мифических и религиозных сюжетов, героев и т.д. Осознанное обращение к прошлому же открыто заявляется в многогранной культурофилософской эссеистике уже упомянутого Паса. Для него нет ничего безвозвратно ушедшего, нет мертвого. Настоящее вбирает в себя прошлое, включая самое отдаленное: «Все замкнулось на себе, я вернулся оттуда, откуда начал» (Пас 2000: 26).

Обращение к прошлому, к обратимости времен присутствует практически в каждом произведении А. Карпентьера. Это и «Возвращение к истокам», где время безостановочно двигалось назад, где «все преобразовывалось, возвращаясь к своему первобытному состоянию» (Карпентьер 1989: 34). Это и «Царство земное», в котором Ти Ноэль «ощутил себя таким древним, будто прожил века и века» (Карпентьер 1988: 103). Это и «Весна Священная», где жизненный путь героини, совершающей дело всей своей жизни – постановку балета Игоря Стравинского – символизирует собой путь к корням, к первоосновам культуры, как «своей», так и универсальной. Действие повести Х. Рульфо «Педро Парамо» и вовсе движется по спирали: от настоящего к прошлому, в котором сюжетная линия и завершается. Ретроспективой жизненного пути богатого и влиятельного мексиканца Артемио Круса оборачивается сюжетная линия знаменитого романа К. Фуэнтеса. В обращении к прожитым событиям раскрывается не только жизнь одного человека, но и судьба континента, насыщенного событиями и эмоциями, не раз стоящего на пороге жизни и смерти.

Стоит отметить, что в отличие от европейской художественной традиции, резко противопоставляющей «жизнь» и «смерть», латиноамериканская эти понятия может не только не противопоставить, но и слить воедино («Самая опасная и пугающая форма жизни – смерть»; «просто-напросто смерть заживо»; «подлинно глубокий и всеобщий культ жизни есть вместе с тем и культ смерти, их друг от друга не оторвать») (Маркес 2000: 353; Пас 2000: 177). Человек в латиноамериканской культуре не боится встать лицом к лицу к смерти Он украшает дома черепами и ест булочки в форме костей в День всех усопших, забавляется анекдотами над «плешивой», но это панибратство не отстраняет самого вопроса: что же такое смерть? Вопрос смерти как самопознания выходит на первый план и в литературе: «Смерть нас пленяет. Смерть нас привлекает… Умирая, мы словно тонем в самих себе, словно захлебываемся в своем сердце, словно с поверхности кожи падаем в пропасть души» (Пас: 2000: 172). О смерти не боятся говорить («История одной смерти, о которой знали заранее»), на смертном одре герои готовы заново пережить самые значительные события, данные судьбой («Смерть Артемио Круса»), в атмосфере, угрожающей смертью, не стесняются самых глубоких чувственных переживаний, более того, смерть их только обостряет («Любовь во время чумы»), призрак смерти является неотъемлемым спутником нового политического порядка (образ гильотины в «Веке Просвещения»). «Смерть – плод настоящего. От нее не уйдешь, она часть жизни. Достойная жизнь требует достойной смерти. И мы должны научиться смотреть смерти в лицо» (Пас 2000; 33). Латиноамериканец не ищет чужой смерти, он ждет «свою», которая способна воссоединить со «своей» культурой, возникшей на границе дихотомии «жизнь-смерть». Вследствие чего «латиноамериканская смерть» носит преимущественно насильственный характер. Как говорится, настоящий мужчина в постели не умирает.

В культурном пространстве Нового Света складывается особое понятие – виоленсия, которое является сложнейшим комплексом, реализуемым на разных уровнях: социальном, коллективном, индивидуальном; фольклорного и литературно-художественного сознания; как реальный феномен, выраженный в мужчине-мачо со свойственными ему психическими реакциями. Виоленсия – это продукт Нового Света, полученный в результате межцивилизационного взаимодействия. Историческая драма, развернувшаяся на пространствах американского континента и специфические черты, присущие культурам-участникам указанного взаимодействия, суммировавшись, образовали эту сущностную характеристику, присущую латиноамериканцам. Впоследствии виоленсия подкреплялась Войной за независимость, нескончаямыми революциями, диктатурами и мятежами, пока окончательно не укоренилась в сознании. Как отмечают исследователи феномена «виоленсии» (А.Дорфман, А.Кофман), в латиноамериканской литературе само слово практически не встречается, однако каждый видный представитель латиноамериканского литературного течения ХХ века касается этой тематики в своих произведениях. Особого успеха на поприще описания проявлений виоленсии добился М. Варгас Льоса. Его произведения «Город и псы», «Зеленый дом», «Война конца света», «Разговор в “Соборе” буквально переполнены насилием и его проявлениями. Но стоит отметить, что образ виоленсии переплетается с образом «своего» пространства и зачастую этим пространством и порождается. Герой Р. Гальегоса Сантос Лусардо вынужден прибегнуть к насилию и отказаться от цивилизаторских проектов, ибо это единственный возможный выход в жестоких условиях бескрайних льяносов. Виоленсия – это необходимое звено между миром и героем, в попытке достижения связующей гармонии, это ответ на вызов природы, социальной среды, это неизбежность в пространственно-временном континууме Нового Света. В «Зеленом доме» сержант Литума насилует индеанку Бонифацию, после чего они заключаются браком, а впоследствии эта самая Бонифация и вовсе становится его единственной кормилицей. Пас называет убийство «связью и освобождением, оно сродни празднику или исповеди. Отсюда драма убийства, его поэзия, его своеобразное величие». (Пас 2000: 178). Темы насилия, смерти, одиночества, любви, прошедшего, истории, праздника, чуда (список не является окончательным и имеет продолжение) перетекают одна в другую, то противопоставляясь, то сливаясь воедино. Эти темы, укоренившиеся в сознании, образуют самобытную картину мира и раскрывают латиноамериканскую идентичность.

Поиском этой культурной идентичности, своих корней и истоков, сущностных черт и специфических признаков, собственных мифологем и поэтики характеризуется сегодня процесс роста древа латиноамериканской культуры. «Сегодня» означает в данном контексте лишь то, что процесс культурообразования в Новом Свете еще не подошел к финальному рубежу. И несмотря на вырисовывающиеся очертания, эта молодая культура является все еще пластичным материалом в руках художника. Какие окончательные очертания он ей придаст, в какие цвета раскрасит – зависит только от него. Под художником в данном случае понимается все сообщество людей, населяющих обширные пространства, которые простираются к югу от Рио-Гранде до Магелланова пролива. Но только избранные свыше становятся «гласом народа». Хороший пример и показала латиноамериканская литература ХХ столетия, проанализировавшая полтысячелетия своей и всеобщей истории, прошедшей с момента открытия Христофора Колумба. Теперь уже западная традиция, переживая внутренний кризис, обратилась к латиноамериканской культуре, ища ответы на вечные вопросы. Признание мировой общественности сделало литературу Латинской Америки общепланетарным достоянием. Таким образом, латиноамериканское Слово и литература в целом не просто совершили прорыв в прошедшем столетии, они взяли на себя уникальные функции выявления, реконструкции, построения и оценки своего собственного облика, мировоззренческой картины мира, собственной культурной идентичности. Исследования которой не должны останавливаться…

Библиографический список

История литератур Латинской Америки. Очерки писателей ХХ века. М., 2005. Кн.5. С. 354-380.

История литератур Латинской Америки. ХХ век: 20 – 90-е годы. Кн.4. Ч.I. С. 5-105.

Кофман, А.Ф. Латиноамериканский художественный образ мира / А.Ф. Кофман. М.: Наследие, 1997.

Шемякин, Я.Г. Европа и Латинская Америка: Взаимодействие цивилизаций в контексте всемирной истории / Я.Г. Шемякин. М.: Наука, 2001.

Ainsa, F. Identidad cultural de Iberoamerica en su narrativa / F. Ainsa. Madrid, 1986.

Iberica Americans. Латиноамериканская культура в дискуссиях конца XX – начала XXI веков. М.: ИМЛИ РАН, 2009.

Список источников

Асуэло, М. Те, кто внизу; Гальегос, Р. Донья Барбара; Астуриас, М.А. Сеньор Президент / Библиотека Всемирной Литературы. М.: Художественная литература, 1970. Т. 133.

Варгас Льоса, М. Вожаки / М. Варгас Льоса. М.: Азбука-классика, 2004.

Варгас Льоса, М. Зеленый дом / М. Варгас Льоса. М.: Азбука-классика, 2003.

Карпентьер А. Проблематика современного латиноамериканского романа // Писатели Латинской Америки о литературе / А. Карпентьер. М.: Радуга, 1983.

Карпентьер, А. Весна Священная / А. Карпентьер. М.: Радуга, 1982.

Карпентьер, А. Возвращение к истокам / А. Карпентьер. М., 1989.

Карпентьер, А. Царство земное. Век Просвещения. Концерт барокко. Арфа и тень / А. Карпентьер. М.: Радуга, 1988.

Кортасар, Х. 62. Модель для сборки / Х. Кортасар. Харьков: «Фолио», 2003.

Маркес, Г.Г. История одной смерти, о которой знали заранее / Г.Г. Маркес. М.: Кристалл, 2003.

Маркес, Г.Г. Любовь во время чумы / Г.Г. Маркес. М.: Звезда, 2001.

Маркес, Г.Г. Сто лет одиночества / Г.Г. Маркес. М.: Азбука-классика, 2000.

Маркес, Г.Г. Третье смирение / Г.Г. Маркес. М.: Азбука, 2000.

Пас, О. Освящение мига / О. Пас. СПб.: «Симпозиум», 2000.

Рульфо, Х. Педро Парамо. Равнина в огне / Х. Рульфо. М.: Corpus, 2009.

Фуэнтес, К. Замаскированные дни; Аура; Кукла-королева; Смерть Артемио Круса / К. Фуэнтес. М.: Академический проект, 2001.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Международной научно-практической конференции

    Документ
    Игнасио Гавира Томас, генеральный директор «Fundación Comillas», представитель ректора Университета Кантабрии, Президента конференции ректоров Испании (CRUE)

Другие похожие документы..