Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Подробному исследованию понятия «цивилизация» посвящены работы крупнейшего французского историка Люсьена Февра1 и английского историка Арнольда Тойнб...полностью>>
'Документ'
Об'єкт і предмет економічної і соціальної географії. Місце економічної і соціальної географії в системі географічних наук. Структурна організація сус...полностью>>
'Конкурс'
Одним из самых любимых и ожидаемых праздников в нашей школе стал День учителя. Именно в это осенние торжество мы можем поздравить всех наших преподав...полностью>>
'Программа'
Настоящая программа подготовлена кафедрой немецкой филологии ТГУ имени Г.Р. Державина на основе типовой программы кандидатского экзамена по специальн...полностью>>

Рассказывает Александра Халчевская

Главная > Рассказ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Рассказывает Александра Халчевская

Я — истинно-православная христианка, Халчевская Александра Васильевна, родилась в 1924 году на хуторе Цунцун Кущевского района Краснодарского края. Отец мой, Халчевский Василий Евгеньевич, родился в 1890 году, в четырнадцатом забрали его на войну, в семнадцатом на фронте перебило ему руку и ногу. Долго он лежал в госпитале, жена его в то время вышла замуж за другого. Когда из госпиталя привезли его на телеге домой, мать его уже умерла, а отец женился на другой женщине. В семье было восемь человек, и он калека, на костылях был. Отца моего подобрала женщина, Халчевская Елизавета Акимовна, 1902 года рождения, она и стала потом моей матерью. Отвели им землю, восемьдесят четыре гектара, стали они на земле хозяйствовать. Были в селе и зажиточные, и кулаки.

А в двадцать девятом году началась коллективизация. Всех начали грабить, разбирать дома, кого в тюрьму, а кого таскали в Краснодар или в Ростов. Многих выселили — в селе было до ста дворов, а осталось около шестидесяти. Начали всех сгонять в колхоз. Отец с матерью не пошли в колхоз, были единоличниками, в хозяйстве была коровка и лошадь. В январе тридцать первого родились у нас двойняшки-мальчики, а в июне стали забирать у всех коров. Стадо единоличников в степи паслось, колхозники послали туда трех верховых, и те начали коров этих гнать кнутами на базу колхозную. Мы пошли туда за своей коровой, детишки ведь голодные, а верховые сказали: «Ничего не знаем, идите в сельсовет».

Пошли мы за восемь километров в сельсовет, детей понесли, а председатель сказал: «Сегодня все устали, завтра приходите». Отец с матерью пошли домой, и мы следом, две девчонки. Малыши криком кричат, голодные, им всего по полгодика было. Наутро пошли мы и брат отца, у него тоже младенец был. Дали расписку, и коров наших вернули, а лошадь отобрали. В ноябре тридцать второго года забрали брата отца, Ивана. Три месяца держали его в тюрьме, потом передали, чтобы привезли ему смену белья и передачу. В январе, перед праздником трех святых, отец с другим братом поехали туда, на санках везли продукты и все остальное, передали Ивану.

А их уже предупредили: «Вас выселять будут». Они ночью приехали, решили: «Мы им не дадимся, сукиным сынам». А еще раньше брат двоюродный Михаил, он за восемнадцать километров от нас жил, его тоже ограбили и к высылке готовили, пригнал к нам свою лошадку, сказав, пусть у вас побудет. И мама предложила отцу: «Давай сейчас лошадь запряжем и удерем отсюда». А на дворе — буран, снег… Запряг отец лошадь, сложил все на санки и уехал. Прошло полчаса, вдруг стук в окно, и голос: «Откройте дверь. Я милиционер Бештанев».

Я не хотела пускать его, страшно было, ведь ночь на дворе, может, и не милиционер. Он бил в дверь, матерился и грозил: «Не то побью окна и двери». Потом побежал к братьям отца, привел их, кричит: «Открывай». Я открыла, и он спросил: «Где хозяин?» Я молчу, ничего не говорю. Он искать стал, искал-искал, потом засунул пистолет маме в рот, кричит: «Убью! Скажи, где хозяин?» У мамы кровь изо рта, она в положении, уже на шестом месяце, и нас, четверо детей, ревут все. Но ничего мама не сказала.

Он бесился, бесился, грозил: «Сейчас в бригаду наберу людей, так мы вас всех прямо сейчас вывезем». Убежал, набрал двенадцать человек из "Комсода"1, приехали они к нам к обеду. Взяли две лошади, запрягли их в наши санки, посадили туда четверых детей и маму. Положили сверху всякие лохмотья и увезли нас за четыре километра туда, где помещиков разграбили. Там почти все хаты разломали, ничего не осталось. Поселили нас в хату, где окна были, а печи не было совсем, сломали ее. А у нас с собой лишь ведерко было с "чагарой"2, чтобы кашу варить.

Потом туда и семью Михаила привезли, и еще четыре семьи Халчевских поселили. Мы там двое суток сидели в холоде, ведь около нас стражу поставили, чтоб никто не мог нам помочь. А дедушка дома горевал, что мы там умираем. Но Господь нас хранил, мы остались живы. Двое суток нас охраняли, потом ушли, велели никому к нам не ходить. Наши пришли ночью, дедушка, папины братья Сергей и Николай. Развалили печку на дворе, внесли кирпичи в хату и сложили печку-плитку. Растопили ее, и мы первый раз за трое суток напились водички теплой.

Так и стали мы там жить. Дедушка приходил ночью, приносил бурячков3, и мы терли их на терке. За балкой была колхозная кукуруза, мы из-под снега выбирали остатки кукурузы, приносили, толкли в ступке, делали мучицу. Потом смешивали с бурячками и пышки пекли на печке. Дом наш в селе они забили, но на огороде погреб был. Ночью мы пошли туда, мне семь лет тогда было, откопали этот погреб, набрали бурячков и пшеницу и привезли все. Там и сурепка была, ее тоже забрали, семена ее годились в еду. Она горькая, но если муку добавить, получались вкусные пышки, а с бурячком даже сладкие. У нас здесь на выселках и двойняшки родилась. Мама тогда так перепугалась, что у малышки ножки отнялись — три года она сидела, как копна. А мальчик из двойняшек тогда умер, повезли мы его хоронить, а сестру дома оставили. Пришли с похорон, а она пищит.

В этой избе до весны жило нас двенадцать человек, только родня приходила ночами. А кругом степь. Весной совсем нечем стало жить, все подъели. И работать там было негде. Тогда дядя с тетей уехали в Караганду, Михаил с жинкой уехали в Кореневку. А мы остались в этой хате и жили там до тридцать шестого года, что-то потихоньку сажали. Родственница наша записалась в колхоз, и ей корову дали. Она собрала сметанки в стаканчик и дала сестренке ложечку. Та и ожила немножко. Но лишь через три года она стала ходить.

Потом в нашей хате сделали столовую для колхоза. У коней был сап, они хрипели, зеленая пена шла у них, и весь двор они загадили. Тракторов тогда не было, землю обрабатывали быками. А потом хату нашу спалили, кто-то развел костер во дворе, а крыша была соломой крыта, она и вспыхнула. От избы остались только стропила. Потом им все надоело, выгнали они нас с выселков, сказали: «Идите обратно в свою хату». Мы вернулись, а дома ни окон, ни дверей — все спалили. И чем крыть — неизвестно, ведь нельзя было со стерни даже соломки взять. Стены дома начали падать. Тогда мы собрали в степи траву перекати-поле, и ею покрыли хату. Кое-как перезимовали. Нам говорили все: «Идите в колхоз». Но мы так и не пошли.

Батька мой вместе с отцом своим Евгением скрывался до тридцать шестого года у брата в Ефремовке Ростовской области. Дядька мой делал кадушки, отец ему помогал, тем они жили. И в скитаниях своих отец познакомился с одним священником, который отказался в церкви служить. И батюшку, Константином его звали, пустила к себе жить старушка. У них маленькая хатенка была, и жил там батюшка с матушкой. Как-то повел меня отец с дядькой к батюшке за восемнадцать километров, а было мне уже одиннадцать лет. Пока дошли туда, я так устала, что уже ничего не понимала. Батюшка Константин служил прямо в этой хатенке. Взял он меня на руки и носил вокруг столика, там же меня он миропомазал и сказал: «Теперь ты по-настоящему крещеная».

А в тридцать шестом году, за две недели до Михайлова дня, арестовали батюшку Константина. Осудили его и отправили в лагерь. А в ноябре, накануне Михайлова дня, появился вдруг у нас батька. Вернулся домой, решив, что уже столько лет прошло. А они сразу узнали. Утром отец встал, помолился, псалтырь почитал и не успел надеть сапоги, как во двор въехал "активист" колхозный. Соскочил и с налету в хату: «Давай в правление, там тебя ждут». А куда отцу деваться? Батька помолился Богу, попрощался с нами, вышел из хаты. А трехлетняя сестренка дала ему пышечки, которые ей мама дала, со словами: «На, папа. Возьми на дорогу». Папа нам лишь сказал: «Простите. Я уже не вернусь».

Я сразу же схватила папины книжки, бросила их в яму для картошки в кладовке и чем-то забросала. А тут милиционер прибежал, заскочил в хату: «Здравствуйте, хозяин дома? Где хозяин?» А мы ему: «Уже увезли». Он тогда: «Я буду делать у вас обыск. Где ваши церковные книги?» Мы: «Нет у нас никаких книжек». Я крестилась и молилась, а он все в хате перекидал, но в кладовку не пошел. Господь хранил нас. А батьку в каземат посадили, а ночью на Кущевку отвезли, за пятьдесят километров. Три месяца его допрашивали, потом велели нам принести смену белья и продукты.

Зима стояла. Мама взяла кукурузных пышек и пошла туда. Пришла, а ей сказали: «У него совсем сапоги развалились». Пошла мама к знакомой женщине, выпросила сапоги для отца и отнесла. Отец уже знал, кто его предал, сказал маме. Мама вернулась домой, за ночь пошила белье из простыни и рушников, кальсоны и рубашку, и опять прошла пятьдесят километров и передала отцу. Пошла назад, и в дороге у нее ноги отказали. Дошла лишь до дяди Михаила и два дня лежала там. Все лето лежала без ног, так и осталась калекой, все чашечки в коленях повылезали.

А отца отправили в Краснодар, судила его "тройка" и присудила к восьми годам лагерей. Отправили его в лагерь на Северном Урале. Через восемь месяцев прислал отец письмо из города Турина Свердловской области. Писал, что не давали ему писать, отбирали письма, которые он просил отправить тех, кто освобождался. Потом еще три-четыре письма прислал, писал, что у него есть знакомый в Москве, жена у него болела черной болезнью с припадками. Отец просил, чтобы мы помогли ей, в деревне под Батайском была бабка, которая лечила эту болезнь. Поехали мы в Батайск, пошли к этой бабке, а она сказала: «Я могу выслать ей посылку и вылечить ее». Послала она посылку, но до сих пор ответа нет. А батюшка Константин и отец так и не вернулись…

Двенадцатого декабря тридцать шестого года должны были проводиться выборы, мне тогда двенадцать лет было, я все помню (наверно, они нашего батьку забрали перед самыми выборами, чтоб не мешал он). Тогда уже многие записались в колхоз, те, кто были до этого единоличниками. Сначала мы с ними вместе молились и говорили о Боге, а когда они в колхоз записались, знать нас больше не хотели. Собрали в нашей хате собрание колхозников. Принесли портрет того, кто в очках, Молотова, и повесили на стенку. Привели хуторян, они принесли с собой доски для лавок, сели. И стали всех учить, как надо выбирать. Рассказывали нам, какой хороший он, кого мы должны выбирать.

И вот настал день двенадцатого декабря. Приехала милиция, стали всех гнать на выборы. Погрузили нас с мамой и сестрой в машину, привезли в сельсовет в Поповке. Выгрузили, загнали туда, в руки бюллетени сунули и стали толкать в спину, чтобы в урну бросать их. А потом, уже в следующий раз, мы отказались выбирать. Когда нам совали в руки бюллетени, мы отказывались и бросали их на пол. Из единоличников тогда никто не голосовал, все пятьдесят восемь дворов. А когда в ссылке были, там уже никто не заставлял голосовать. Да, предлагали, а мы отказывались.

На Сладкой балке, где жили мы раньше, посадили мы огород. А за него надо было платить налог — пшеницу, кукурузу, подсолнух, картошку — все надо было сдавать. Как-то картошка хорошая уродилась, но продавали ее за копейки. Центнер кукурузы сдашь в счет налога, и себе уже ничего не оставалось. К тому времени я работала на конезаводе, а сестра Нюра ухаживала за одной бабушкой. У них в хозяйстве родилась телочка, они нам ее и продали. Выращивали мы эту коровку, дедушка Евгений сделал тачку, мы запрягали ее и на ней пахали. Но нам такие налоги дали, что выплатить их мы не могли. И забрали они нашу коровку, а мы уже сами на себе стали пахать.

Перед войной объявили вдруг, что все коровы больны бруцелезом. Не знаю уж, зачем они это сказали. Нагнали в сарай триста пятьдесят голов, а под Крещение был страшный буран. Пришла с хутора туда доярка Поля Коваленко и осталась там ночевать. Потом пошел сильный дождь. А крыша хаты нашей текла. И от дождя вся стена хаты выпала, хорошо, что наружу. Мы нашли рядно, оно как брезент было, кое-как гвоздики забили вместо стены, сидели около печки и плакали. Доярка Поля позвала скотников, чтобы помогли нам кизяком. Они привезли его, но оказалось мало. Так и сидели мы около печки. На другой день скотники еще кизяка привезли, взяли соломы, и помогли нам заделать стену немного. И власти опять требовали — пишитесь в колхоз. А мы опять отказались. Тогда соломы и кизяка не стали давать нам, запретили и стерню брать. Наказали так…

Потом началась война. Нас стали на работу гонять, окопы рыть, даже Филю болящего гнали. Однажды загнали нас за Краснодар, за пятьсот семьдесят километров. Там поля пшеницы покосили, а заскирдовать уже не успели. Пригнали нас, пятьдесят восемь человек, туда скирдовать пшеницу, и бросили нас на произвол судьбы. А мы голодные были, решили оттуда "тикать". Мужчины пошли первыми, а мы, восемь девчат, пошли по двое, по трое последними. День и ночь шли по лесопосадкам, голодали, ноги все распухли. Пытались голосовать по дороге, чтобы на машины взяли, но никто не остановился и не помог.

А потом, не доходя Кущевки, девушка наша вышла и проголосовала. Машина остановилась, оказывается, шофер был послан туда с продуктами для нас, приехал, а нас там не оказалось. А машина-то полная, груженая продуктами. Он нас забрал под брезент и довез почти до Кущевки. Потом съездил, разгрузил продукты и довез нас до Поповки. А там уже осталось до дому двадцать пять километров. Но идти мы уже не могли, у нас ноги распухли. Переночевали мы у шофера, и он нас развозил потом. А я двенадцать километров до хутора шла почти целый день. Мама не видела меня больше месяца, не знала, что думать, и где я.

Тогда привезли к нам Филю, немого юродивого, возили его по всем верующим. И когда я пришла домой, он сказал: «Никуда я тебя не пущу». Филя жил у нас полгода, на тачке лежал и молился Богу по четкам, они у него в сто бусин были. Бригадир прибегал, чтоб на работу меня звать, а Филя с мамой говорили, что меня нет дома, что я сегодня не приду. Бригадир говорил: «Надо на окопы ехать». А Филя ему дулю показывал, он юродивый, что с него возьмешь. Опять придут за мной, а я говорю, что за больным Филей ухаживаю, да и мама больная. Пока Филя у нас жил, я на окопы не ходила. Господь хранил меня.

В сорок первом году хата наша совсем раскисла, мы прямо в воде сидели. Единоличников со всех хуторов осталось шестьдесят дворов, и они гуртом хотели помочь нам построить хату. Мы стали просить быков в колхозе, чтобы месить глину и солому, а бригадир сказал, что за это надо месяц отработать в колхозе. Собралось двадцать пять единоличников, копали глину прямо во дворе. Дали нам двух быков и лошадь, восемьсот пятьдесят блоков для саманного дома сделали, но так и не успели поднять дом.

Летом сорок первого всех коров бруцеллезных взяли и выкормили, а потом отвезли куда-то на машинах. А наши при отступлении свезли танки, пушки и все остальное в длинный коровник. На нашем хуторе были большие сады, они нагнали в них лошадей, машины, солдат, — полно было отступающих красных. Мы жили в погребе, а в хате нашей сделали штаб и удивлялись: «Что, вас бомба разбила?» А мы им с улыбкой: «Бомба». Крыша в хате текла, и три стены почти упали. А бои уже шли рядом, аж хата дрожала. А в июле, утром рано, к селу подошли немцы. И командир, уходя, сказал нам: «Мы далеко будем отступать, до Волги. Я, если вернусь, заеду к вам».

А у нас была одна женщина прозорливая, все знала, что будет. Она и предупредила, что хутор наш подлежит истреблению, что надо взять икону Матери Божией Неопалимой Купины и обойти с ней весь хутор, а это четыре километра. Но как тут обойти, когда войска кругом? Страшно было, но идти-то надо. Взяли мы икону, нас шесть верующих было, разошлись по двое и по очереди обошли весь хутор. Наутро наши отступили, последние двое верховых взорвали мельницу над речкой и маслобойню в Борисовке. К нам прибежали с криком: «Мамка, масло горит и мука!» И такая черная туча поднялась.

А в полдень немцы пришли. На мотоциклах догнали этих верховых и убили их. И немцы тоже поселились в нашей хате, смотрели на развалины и спрашивали, не бомба ли разбила ее. Дали они нам раненую лошадь и корову, и сестра вылечила лошадь, а хомут и тачка у нас были. Немцы просили что-нибудь сварить им. Сестра одевалась, как старуха, они и не трогали ее, а я сидела в погребе. А через две недели немцы ушли. Тогда и вернулись наши помощники-единоличники с дедушкой, родичем нашим. Они и сложили нам хату, потом собрали камыш у озерца, на лошади привезли его на тачке и покрыли крышу. А папашина племянница и ее дочка зимой навезли глину и обмазали нам хату, так что мы перезимовали. Топили печь корнями подсолнухов, которые до войны еще отработали в колхозе.

Потом немцы отступали, и опять пришли к нам. Но не было уже у них ни лошадей, ни мотоциклов. А весной вернулись красные, и от них мы тоже скрывались, боялись показаться. Потом ушли в Кущевку, там пятьдесят восемь дворов единоличников было. Все ходили туда землю просить, но земли не давали, лишь по двадцать соток, ну, мы там и остались. А осенью сорок девятого появился там дедушка Алексей, он говорил всем: «Детки, если у кого есть нужда какая, или кто чем страдает, или кто хочет познать истину, так скажите добрым людям».

И где-то перед Рождеством единоличник Петр Ермоленко своим соседям рассказал, что, мол, пришел старик, проповедь говорит о Христе, который на землю пришел. Соседи, они очень набожными были, захотели сами послушать, пришли ночью на хутор, с ними и другие пришли. И как услышали они проповедь эту, и пение это, то не пошли они больше в колхоз. Весной нанялись они у колхозников скотину пасти. Днем пасли, а ночью к нам на собор приходили и молились вместе с нами. И люди вокруг поняли, что мы-то люди свободные, а они, как каторжные, день и ночь работали. Стали они бунтовать.

И на Троицу пятидесятого года, когда дедушка Алексей говорил проповедь, приехала милиция, сразу всех арестовала и увезла в Поповку4. Меня тогда не взяли, значит, Господь не допустил. Потом милиция вернулась, чтобы сделать "шмон" в доме дяди Сергея, спросили: «Покажите свои религиозные книги, портреты какие у вас есть?» И наши сказали: «У нас ничего нет». И они так вежливо стали рвать обои в хате, иконы все снимать. Потом по лавкам и кроватям разложили их и разобрали до щепочки — искали там Библию и портреты царя. Там присутствовала и "сестра" Людмила, она на собор в воскресенье прибыла. И они не обратили на нее внимания, старуха да и старуха, лишь спросили ее: «Откуда?» Она: «С Ростовской области». И они не обратили внимания на нее, им нужны были люди с Краснодара.

Наши не признавались, ничего не говорили, и пытали их аж до ноября месяца. Варваре Масличенковой руки крутили, пальцы в двери закладывали и выворачивали, она не признавалась, но от перепуга умом помешалась. Ее насиловали там, и потом она, такая умная и разумная, кричала, день и ночь кричала: «Насилуют меня, насилуют». А в ноябре их судили, и наши на суд ездили с передачей. Со всей округи машинами свезли туда колхозников и нас всех, единоличников, привезли на этот суд. И все колхозники прямо бросались на арестованных, как звери, и кричали: «Растерзать их!» Но они не устрашились и не усомнились, только крестились: «С нами живой Бог». Дали им всем по двадцать пять лет и в лагерь отправили. У Ярмоленко в семье было девять детей, до пяти утра его допрашивали, а потом на смерть послали, у Чумаченковых остался мальчик девяти лет, его тетка к себе забрала, у Варвары Масличенковой четверо детей дома осталось.

Дедушку Алексея в пятьдесят первом после Пасхи арестовали в Росоши и осенью привозили на очную ставку. И руки у дедушки Алексея были все выкрученные, пальцы сюда и туда вывернутые, в двери их закладывали и выкручивали на допросах, он не мог ими ничего делать. Но ничего он им не сказал и не признался. Они спрашивали: «Ну, папаша, скажите, кто антихрист?» А он говорил: «Ленин и Сталин». А они: «Ну что вы, папаша, вы же знаете, что они люди ученые, грамотные, а вы говорите, что они антихрист. Ведь в Писании говорится, что антихрист зверь». Он хотел им выложить число 666, просил, но они ему не дали.

Сестру Людмилу Говорухину тоже искали целый год, ее в конце пятьдесят первого взяли. Потом осудили всех, дедушке Алексею и Людмиде Говорухиной расстрел дали, но потом заменили на двадцать пять лет и в лагерь отправили. Дедушка Алексей пробыл там всего пять лет, день в день отпустили его, привезли в Краснодар, там реабилитировали и домой отпустили. И дедушка Алексей до пятьдесят восьмого года ездил по хуторам, и проповеди его продолжались.

* * *

А в шестьдесят первом году вышел указ Хрущева, и стали осуждать за "тунеядство". Всех единоличников стали опять гнать в колхоз, а мы не идем. Потом нас послали на свеклу, по пять гектар нам давали. Мы пололи ее в будни, а в праздники мы не ходили. У меня были документы, что голова у меня разбита, дали мне справку на три месяца. Потом на Троицу Пресвятую не пошла я полоть свеклу в поле, а колхозный бригадир чуть от злости не лопнул, так орал на меня и сестру мою Нюру, что колхозники думали, что «вин з ума зийшов». В будни пошли мы полоть свеклу, четыре рядка не допололи, приехали за нами из милиции. Сказали, садитесь на велосипед, мы вас повезем в милицию. Мы отказались, но не успели дойти до дома, как за нами приехали на машине, сказали: «Садитесь».

Сели мы, и нас повезли в Глебовку, по дороге и дедушку взяли. Привезли, а там полный клуб народа, судить нас собрались. Сидит судья и заседатели. Судья дал нам листок, сказала: «Запишитесь в колхоз». Мы отказались, сказали, что по религиозным убеждениям и перекрестились. Судья подал чистый листок: «Распишитесь». Я ему: «Не ищи дураков. Мы истинно-православные христиане». Люди кричат: «Да мы за вас будем работать в праздники, только запишитесь». Они жалели нас. Так и оформили нас как "тунеядцев". И все колхозники подписались, чтоб нас выслали. Дедушке дали два года, нам с сестрой по три.

В машину нас посадили, а люди кричали нам: «Мы за вас будем работать». А я из машины кричала: «Оставайтесь. Мы поедем Христа славить во всю вселенную». Помахала им. Знакомые и родичи плакали все, а на следующий день моя другая сестра собрала наше барахлишко и привезла нам. В КПЗ мы были два дня, на третий день послали нас на этап. Подвели к столу, распишитесь, что кормили два дня. Я отказалась: «Я же не просила меня кормить. Я дома могла поесть». Он как дал мне кулаком, я так в стенку и отлетела. И как закричала на весь коридор! И все заключенные в камерах стали кричать и стучать.

Нам не давали вещи, которые привезла наша сестра, мы кричали. Пришел начальник, говорил: «Успокойтесь, успокойтесь». Все же отдали нам вещи, и мы поехали. Уже темно было, когда посадили нас на поезд, среди заключенных нас было только трое верующих. Привезли в Новороссийск, с вокзала повезли на открытой машине. Нас восемнадцать человек было и четыре милиционера. Привезли в тюрьму, обыскали, вещи отобрали, повели в баню. Переночевали там, на другой день пришла "надзорка"5, сказала: «Пойдем в другую камеру». А было это на Троицу. Ведет меня с сестрой и говорит: «Я вам скажу тайну. Здесь тюрьма Петра первого и Екатерины второй».

Во дворе было небольшое здание для начальства, вели нас туда. А там окно было заделано кирпичами, "надзорка" говорит, что девушку живую там замуровали. Она не расписалась, когда ей сказали, и висит там теперь, высохла уже. Повела "надзорка" нас на второй этаж, а мы заплакали: «Царствие ей небесное». А она нам: «Вы счастливые, вас на высылку везут». Мы ей сказали, что готовы на все, что Господь приготовил. Через неделю повезли нас на Ростов, потом в Новосибирск и Томск. Три месяца возили по тюрьмам, хотели заставить работать. Потом привезли в Александровский район на границе Тюменской области, тысячу двести километров по реке Оби пароходом везли. На пароходе, не доезжая девяносто километров до Колпашево, лопнул котел, и стали мы тонуть. А на пароходе было пять тысяч человек.

Я и дедушка были вместе в трюме. Тут забегала охранники, открыли крышку трюма, сбросили помпы, чтоб воду выкачивать. Потом явился капитан, стал кричать: «Молитесь Богу! Мы можем погибнуть». И мы молились Господу о спасении. Потом охрана встала в два ряда, и начала нас всех вытягивать наверх. Потом подогнали пустой пароход, нас туда перегрузили и повезли в Колпашево. Там мы пробыли три недели. А осень уже. У женщины одной, она дояркой работала, картошка в огороде не копана еще. Мы с дедушкой и выкопали ей все, а она дала нам молока, хлеба и яичек. Мы и рады, другим стали копать, так и прожили

А в субботу нас посадили на корабль "Богдан Хмельницкий", в трюмах перевезли в Александровку. Утром пришел комендант, посмотрел наши документы, увидел, что я единоличница, испугался даже. Привел милиционера, показал ему: «Нам сказали, что в Советском Союзе давно уже нет единоличников. Как же вы выжили? Работать будете, коров доить?» Я сказала: «Я приехала Христа славить, а не ваших коров доить». Дедушка пошел в милицию: «Куда нам идти?» Говорят: «Идите, куда хотите». А милиционер сказал: «Я попрошу вас, чтобы вы моей жинке картошку выкопали». Пустил нас переночевать, рассказал, что у них тоже есть верующие, высланные еще в тридцать первом году из Ростовской области. Они в Тополевке жили, коров колхозных там доили и света белого не видели. Как рабы были…

А нас отвезли на катере за тридцать километров в Тополевку, потом от берега по лесу еще два часа вели, пока мы в правление колхоза пришли. Народ там сбежался смотреть на "тунеядцев". Спросили меня: «Дояркой работать будешь?» Я им: «Я своих коров отдала и ни разу не жалела». Спросили: «А чем же жить будешь?» Ответила: «Господь поможет». Решила познакомиться я с этими верующими, но они так испугались, что я отказываюсь работать, даже переночевать отказались пустить. Вышли мы из избы, ночь уже, а куда идти? А одна женщина староверкой была, жалко ей стало, она и пустила нас с дедушкой к себе. Наутро пошла я к милиционеру, и он попросил нас, пока они с женой на работе, следить за их сыном-калекой.

Как-то по реке мимо поселка проплывал большой деревянный крест в рост человека, и дети поймали его. Забрал его у них верующий Георгий, он был контужен на войне, и положил на крышу. Попросились мы к нему в дом, сняли с крыши крест этот и внесли в хату. Потом Георгий погиб на реке, когда ловил рыбу, — опять нам негде стало жить. Тогда милиционер сказал нам, что есть землянка, в которой когда-то жил старец Евфимий, он зимой босым ходил. Пошли мы туда, оборудовали землянку, сложили печечку и поселились там впятером: я, сестра Мария, дедушка Павел, Раиса и Федор.

Но пожили там всего две недели, на октябрьские праздники стали судить нас за то, что мы отказались работать. Пригрозили, что, если работать не будем, то отвезут нас на остров смерти. А мы ответили: «Мы на все согласны». Решили отправить нас на перевоспитание в лагерь и осудили на год принудительных работ. Мы опять отказались от работы, потом четыре месяца везли до тюрьмы. А там опять судили, и вновь везли до следующей тюрьмы. Дедушка Алексей говорил нам всегда: «Стойте всегда на посту». Это значит, читайте молитвы. Я и читала там "Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешную", "Христос воскресе" и перебирала пальцами, четок ведь не было. В шестьдесят втором году нас, тридцать шесть человек, отправили в лагерь6.

* * *

В шестьдесят втором году нас, тридцать шесть человек, привезли в лагерь, и сразу в карцер. Потом на подводах отвезли за семь километров и там поставили на лед в одних рубашках. "Надзорки" в красных повязках очертили круг на льду, обложили его ветками и заявили: «Если вы за круг выскочите, будем в вас стрелять». Приехало начальство на нескольких машинах, привезли молодого парня, сказали ему: «Поцелуй "монашек"». Мы молились, кто-то пел псалмы, а комсомолец этот влетел в круг и схватил кого-то. Мы вырвались и разбежались за круг, тут начали стрелять поверху, а мы опять запели "Христос воскресе".

Привезли нам обед, но мы отказались, решили стоять насмерть. Комсомолец этот все бегал за нами, а начальство стояло и смеялось. Потом подъехали подводы, чтобы везти нас обратно, но мы отказались садиться, решили замерзнуть. Тогда пригнали за нами автобус, насильно посадили и не ругались даже. Привезли в зону и опять в карцер отвели тех, кто не хотел садиться на подводы. Потом уже ночью отдала нам одежду "надзиралка". И так это "целование" на льду было пять дней. Со мной была Раиса, ее постриг в монашки священник Мелетий7 со станции Калмык, в трехстах километрах от Москвы. Она знала наизусть все молитвы и на Рождество надевала клобук и правила службу.

Я сильно простудилась там и заболела. Лежали в карцере на досках, а там щели были, и крысы бегали внизу. Я уже на пятый день не поднялась, заболела до полусмерти, горела огнем. А наутро в зону приехала комиссия, меня одели, привели, посадили на диван, осмотрели и признали у меня воспаление легких. Повезли меня и еще одну женщину в другой лагерь с рабочими, а остальные все остались сидеть в карцере. Целый день везли нас восемнадцать километров, привезли на вахту, спросили, как фамилия. Я перекрестилась, сказала: «Я истинно православная христианка». Тут начальник как кинулся ко мне, руку заломил назад, рука и хрустнула, заорал: «Я вам покажу Бога».

Привели меня, где доярки жили, вещи все отобрали, осталась я в одних валенках. Всю ночь на полу просидела. Утром доярки на работу, а я сидела. Потом вызвали в контору, спросили: «Ты будешь работать?» Я отказалась. Начальник пообещал перевоспитать меня и посадил в карцер. На следующий день привезли еще двух, подсадили ко мне. А есть нам не давали совсем. На третий день опять вызвал меня начальник, привели в контору меня и Таньку Головчанскую. Я вошла, подняла руку и перекрестилась, а он опять за руку схватил.

Потом опять был суд, десять заседателей сидело, назвали их совет коллектива, а начальница с кривой рожей была. Я им сказала: «Вы меня никогда не перевоспитаете». Пять дней водили нас на этот совет. Потом попросили меня построенный дом глиной обмазать, пообещали из лагеря выпустить, если сделаю. Я опять отказалась, за все эти пять дней ни кусочка хлеба нам не дали. Одна из "надзорок" дала мне скамейку, чтобы я не лежала на полу. Вечером пришли рабочие, одна из них подошла ко мне, спросила: «Откуда вы?» Я сказала. А она: «Верующая, наверно?» Я подтвердила. Тогда она повела меня за собой в корпус, где доярки спали, и нашла мне место на двухъярусной койке. Это была цыганка Мария, ей дали пятнадцать лет. Нагрела она воды мне, дала хлеба, потом руку на место поставила и вылечила.

А наутро меня и Татьяну забрали в карцер. На шестой день привезли сюда всех наших, поселили в земляную заброшенную сушилку. А мы сидели в карцере. Наутро выпустили, привели в зону и отвели в контору, где три начальника сидели. Вошла я, перекрестилась, а они все в ужасе. Один из начальников сказал: «Неправильно вы креститесь». Я объяснила ему, почему так крещусь. Он расспросил меня, знаю ли я молитвы, попросил прочитать все, что знала. Я прочитала, а он спросил, знаю ли я утреннюю молитву "Матерь Божья", сказала я, что не знаю. Потом он сказал, что надо работать, а я ему ответила, что мы приехали сюда не работать, а Христа прославлять. Тогда он мне: «Идите, вам место покажут». А я уже такая замученная, голодная, не спавшая. Привели меня в землянку, там коек было на тридцать шесть человек, и место свободное у порога было.

Потом я заболела, отнялись руки и ноги, я уже подняться не могла. И никто ко мне не подходил, одни говорили, что я не "федоровка", другие были хоть и верующие, но мирские. Но, слава Богу, две девочки воронежские подошли ко мне, отвели меня в туалет, держали, я уже ничего не могла. Наутро пришли начальники, а я лежала в фуфайке на железных прутьях. Стали кричать: «Поднимайся и иди на работу». Кричали, кричали, потом ушли. Давали нашим ведро чаю и по четыреста грамм хлеба, так Господь дал мне такую силу, что я свою пайку даже отдавала больной. Сама пила только чай, молилась и постепенно выздоровела.

Срок ссылки у меня был три года, а пробыла я там почти пять лет. А как из лагеря освободят, чем жить? Кто чего даст? Как-то привезли меня в один поселок, а раньше еще туда привезли дедушку Привалова, он старовер был и единоличник, и Раису. Но к нашему приезду их уже опять должны были судить. Дед ходил по дворам и просил милостыню, а Раиса платки вязала. Сначала они в сарае жили, где куры и корова были, но там холодно было. Тогда попросились они в баню, где топили по-черному. Потом привезли деда Федора, он по селам ходил и разыскивал верующих. Встретил мать Даши и Виктора, и она стала его подкармливать.

А когда нас привезли, Федор пошел к ней за помощью, а она попросила нас сшить ей кофту. Пошли мы к ней по доскам, что лежали на болоте. Я в дом вошла и перекрестилась, а она заплакала, усадила нас с дедом. Договорились мы с ней обо всем и ушли, а наутро я пришла к ней и стала кофту шить. За работу дала она мне хлеба, рыбы и картошки. Потом нас судили, и мама Даши пошла с нами на суд. Судья обвинил нас в "тунеядстве", а мы ему много наговорили: «Вот вы в Ленина верите, а Ленин-то по Писанию сатана, он обольстил весь народ. Вы церкви и монастыри разграбили, так что Ленин-то черный, а Христос белый». Тогда судья заявил: «Пусть передо мной предстанет Христос! Я его не боюсь». А я ему: «Если Христос перед тобой предстанет, ты во прах упадешь».

Опять осудили нас на четыре месяца и повезли в лагерь. Здесь я встретилась со своими: Гончаровой Дарьей, Евдокией Воробьевой, сестрой своей Марией Халчевской. Последний раз меня судили в районе, люди сбежались посмотреть, что за преступников судят. Раису тогда уже освободили, дедушку Павла тоже. Судья была женщина, Тамара, сидели на сцене в клубе судья, прокурор и много заседателей. Судья мне: «Скажите фамилию, имя, отчество. За что вас судят? Вы не работаете? Почему Вы не хотите работать в нашем обществе?» Я перекрестилась и ответила: «Потому что я хочу жить той свободой, которую даровал нам Христос. А вы строите коммунизм — безбожное общество. Коммунизм с христианством не совмещается». Начальник милиции Фомин подскочил ко мне и заорал: «Что это она говорит?» Побледнел, кулаки сжал, всего его затрясло.

А судья на него строго: «Фомин! Не смей трогать!» А тот все орал: «Дайте мне ружье, я ее застрелю!» Тогда я ему сказала: «Если бы Бог дал жабе хвост, так она б всю траву потолочила. Да только горе ей, что она куцая!» Фомин тогда в еще больший раж вошел: «Если бы был сейчас пятьдесят восьмой год, я бы тебя тут же расстрелял!» А я ему ответила: «Если бы был сейчас пятьдесят восьмой год, то я этого бы тебе не сказала. Но теперь уже шестьдесят четвертый. Ничего ты мне не сделаешь. Твои братья из нас не только соки, а кровь давили и пили. Но и тогда мы выжили на страх врагам. А теперь ваше время ушло. Ничего вы нам больше не сделаете».

Его прямо-таки залихорадило, рот перекосило, левый глаз выпучило, чуть не вылезет изо лба. И он убежал из суда. Дали мне опять четыре месяца лагеря, взяли под стражу, приказали: «Руки назад». Я отказалась, пошла на выход, сказав: «Христос воскрес». До тюрьмы было полтора километра, шли мы, а я конвоиру рассказывала, за что мы стоим. Зашли в кабинет в милиции, а там большая картина висела, нарисованы были люди и милиция в белых фуражках. Там "обшарили" меня, ничего не нашли, отправили в камеру, а на другой день в лагерь отвезли.

Сестра моя Мария в шестьдесят четвертом году отбыла свой срок, а весной ее опять судили и так — три раза. После этого она заболела, ее отправили на выселки. Приехали врачи и обнаружили у нее кисту и аппендицит, надо было делать операцию. Но ей сказали, что откажешься от Бога, тогда мы сделаем операцию. И врачи уехали. Наутро киста лопнула, они приехали за ней и увезли в больницу. Никого не пустили ухаживать за ней, она там молилась Богу, а на седьмой день умерла. А в то время в лагере к нам женщин привезли, они рассказывали, как хоронили одну верующую, Марией ее называли. И тут я поняла, что это сестра моя, и заплакала. Охранник увидел, что плачу, стал звонить. Пришел начальник, сказал: «Тетенька, не плачь. Не одна она умерла, и до вас очередь дойдет».

Когда я была на выселках, попросила денег на переговоры поговорить с Ваней, мужем Нюры. Заказала переговоры на завтра, а на почте мне дали письмо от него, и в нем он сообщал, что сестра умерла. Через некоторое время пришла посылка от дедушки, валенки там, еще что-то теплое. Все мы погоревали, а ночью мне сон приснился. Вроде иду я летом домой, смотрю, стоит спелая пшеница, и комбайны ее косят; а наша хата в середине села была, я подошла и вижу, что из трубы белый дым в сторону востока идет, и заполонил он все небо; и мама плакала, я обняла ее и успокаивала. И потом, когда меня освободили, я поехала с мужем ее на кладбище, чтобы попрощаться, и он мне рассказал, как ее хоронили.

* * *

Из всех наших верующих меня первой в шестьдесят седьмом освободили. У нас в ссылке был крест деревянный сделан, в рост человека, и когда сестру Марию освободили, она купила две простыни, два мешка, этот крест обшила и на плечах понесла на аэродром. И с этим крестом домой полетела. А я по дороге заехала в Караганду к тете, а дедушка Павел написал из ссылки домой, что я четырнадцатого марта вылетела. Они меня ждали, а меня нет и нет. Первого апреля, под воскресенье, я добралась до дома. Шла я степью, уже видела хутор, шла и плакала. Вышла сестрица Даша, узнала меня, обняла, и стали мы обе плакать. А кум Иван схватил ружье и стал стрелять вверх, салютовал, что сестра пришла. На другой день много народу пришли проведывать меня. А в ночь я заболела и шестнадцать суток лежала пластом.

Потом бригадир опять стал меня на работу гнать, я в будни работала, а в воскресенье отказывалась. Мы пололи свеклу, а сестре стало плохо, и целый месяц она в больнице была. В семидесятом году на уборочной послали женщин на два дня на ток разгружать машины в смены. И попала моя смена на праздник Казанской Божьей Матери, и я отказалась работать. Бабы меня чуть вилами не закололи, но я сказала им: «Если хотите, то убивайте. Но в праздник я не пойду работать». Бригадир тоже стал ругаться, он-то меня не знал, откуда я такая взялась. Машина пришла за рабочими, я туда тоже села, приехала домой. А праздник должен был наступить послезавтра. Пришла я опять в бригаду, хотела работать, но бригадир отпустил меня. Пришла я на почту, а мне телеграмма — брат Арсений приехал.

* * *

Хочу еще рассказать про остров Смерти. От Томска до Александрова было тысяча двести километро, от Александрова до села Назино девяносто. Так этот остров Смерти был недалеко от села Назино. Кажется, в тридцатом году туда привезли по реке Оби пароходом "Тихон" пять тысяч заключенных: монахов, священников и политических. А на острове ни дерева, ни травы. Дали им продуктов всего на два дня и поставили стражу с ружьями над ними. Они все время молились. Кто-то пытался уплыть на прибившемся бревне, но этих отстреливали. Потом постепенно стали все умирать, и в живых осталось всего два человека. Так рассказывают. Как-то темной ночью, в сильный дождь, они на бревно сели и поплыли. С проплывавшего парохода заметил их капитан, их и подобрали. Они все рассказали капитану, потом приехала комиссия из Москвы, осмотрела все, но решения ее до сих пор никто не знает.

Наша девушка Надя с Краснодарского края была на поселении в Назино, ее ночевать к себе пустили муж со слепой женой, у них скотина была, а ухаживать некому. Надя и стала ухаживать, потом корова отелилась, теленок подрос и однажды убежал к реке. Поплыл прямо на остров Смерти, а люди испугались, не знали, что делать. Надя плакала, молилась, потом убежала, на краю села старушка ее приютила. Сообщили в милицию, что Надя пропала, стали ее искать. Потом к бабушке зашли и обнаружили Надю. Надя рассказала все милиционеру, и не стали ее наказывать. Я потом была на этом острове, ездила туда на лодке, там до сих пор сплошные кости лежат среди травы…

1 Комсот — Комитет содействия.

2 Имеется в виду тростник.

3 Имеется в виду свекла.

4 Были арестованы З. Горлова, М. Доценко, П. Ермоленко, С. Ильенков, Ст. Ильенков, Д. Ильенкова, А. Квитка, А. Комарова, Н. Мароховский, В. Масличенкова, Я. Меленко, Н. Мельникова, Т. Могилев, А. Репьев, И. Тарануха, А. Хвачев, И. Хвачев, А. Чудневец, А. Чумаченко, В. Чумаченко, К. Чумаченко, А. Ярмоленко.

5 Женщина-надзиратель.

6 Продолжение рассказа о жизни в лагере — в главе VI.

7 Иеромонах Мелетий (Щеглов).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Александр Боханов

    Документ
    Александра Федоровна была наделена удивительным Даром любви. Она умела любить так беззаветно и преданно, на что способны только избранные люди. Никогда не принижала этого высокого и светлого чувства, никогда не произносила слово «любовь»
  2. Александр Трофимов

    Документ
    По слову святых отцов и старцев, до скончания века не оскудеет Русская земля молитвенниками Божиими. Не могли бы выжить, выстоять в испытаниях Русская Православная Церковь и держава Российская без светильников веры, подвиг которых
  3. Александр Сергеевич Пушкин приходит к нам в раннем детстве. Трудно найти человека, который не знал бы и не любил этого замечательного поэта. Сегодня на урок

    Урок
    Александр Сергеевич Пушкин родился 6 июня 1799 года в Москве, где было много университетов, библиотек, театров, издавалось много книг. К этой образованной Москве относился и дом Пушкиных.
  4. Крупнейшие русские писатели, современники Александра Солженицына, встретили его приход в литературу очень тепло, кое-кто даже восторженно

    Документ
    Крупнейшие русские писатели, современники Александра Солженицына, встретили его приход в литературу очень тепло, кое-кто даже восторженно. Но со временем отношение к нему резко изменилось.
  5. Александр Мень История религии (том 4)

    Документ
    В Евангелии есть единственное место, где упомянуты греки: когда они через апостола Филиппа искали беседы с Иисусом. Эпизод, казалось бы, мимолетный, о котором говорится очень мало, но знаменательны слова Христа, сказанные по этому

Другие похожие документы..