Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Доклад'
В городе Череповце нет автомобильных дорог общего пользования местного значения с твердым покрытием. В городе Череповце есть только улично-дорожная с...полностью>>
'Документ'
Со студентом Свято-Тихоновского Православного Богослов­­с­кого института, где я преподаю, однажды произошел случай и смешной, и характерный. Как и к ...полностью>>
'Программа'
Нарастающие проблемы личности, связанные с болезнью алкоголизма или наркомании близкого человека, семейными деструкциями, разрушающими семью и отноше...полностью>>
'Справочник'
Августин Блаженный, Аврелий (354 – 430 гг.) – христианский теолог, философ, религиозный деятель. Усматривал два противоположных вида человеческой общ...полностью>>

Московский общественный научный фонд образы власти в политической культуре России

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД

Образы власти
в политической культуре
России

Под редакцией проф. Е.Б.Шестопал

Москва

2000

УДК 321 (470) (082)

ББК 66.0

О-23

Коллективная монография посвящена одной из наиболее актуальных проблем российской политологии - тому месту, которое занимает власть в нашем политическом сознании. В работе анализируются как историческое измерение проблемы, так и ее современные аспекты. Особое внимание уделено не столько самой трактовке власти как системы институтов, сколько тем образам власти, которые составляют ядро российской политической культуры. Работа носит междисциплинарный характер и представляет интерес для широкого круга политологов, историков, философов, социологов.

Публикация осуществлена в рамках программы
"Российские общественные науки: новая перспектива"
при поддержке Фонда Форда (США).

Мнения, высказанные в докладах серии, отражают исключительно личные взгляды авторов и не обязательно совпадают с позициями Московского общественного научного фонда.

Книга распространяется бесплатно.

ISBN 5-89554-167-4

Шестопал Е.Б. (редакция), 2000

Коллектив авторов, 2000

Московский общественный научный фонд, 2000

СОДЕРЖАНИЕ

Введение 4

Глава 1 7

Л.Н.Арутюнян 7

Политическая культура: процессы формирования и изменения (о некоторых гипотетических основаниях одной теоретической модели) 7

Ю.Д. Шевченко 13

Власть и политическая культура: воздействие политических институтов на советские и постсоветские культурные ценности 13

Глава 3 23

Н.Н.Крадин 23

Элементы традиционной власти в постсоветской политической культуре: антропологический подход 23

Глава 4 32

Н.Ю. Замятина 32

Когнитивно-географическое изучение региональных политических процессов 32

Глава 5 41

О.Б.Мельникова 41

Образ империи: церемониальные процессии
в России в XVII-XVIII вв.
(сравнительный анализ) 41

Глава 6 50

Т.Н.Жуковская 50

“Тайные общества” 1810-1820-х гг.:
феномен культуры в контексте политики 50

Глава 7 60

А.С.Карцов 60

Идеология правого антипарламентаризма
в России рубежа веков 60

Глава 8 71

С.И.Быкова 71

Между прошлым и будущим: повседневность 1930-х годов в интерпретации современников 71

Глава 9 81

О.Ю.Малинова 81

Либерализм и политическая культура современной России
(на примере анализа партийных идеологий) 81

Глава 10 88

А.Б. Шатилов 88

Динамика политико-культурных предпочтений россиян и трансформация партийной системы Российской Федерации в 90-е гг. 88

Глава 11 91

Н.Лайдинен 91

Типология политических ценностей.
Результаты эмпирического исследования российских граждан конца 90-х 91

Глава 12 97

С.В.Нестерова 97

Некоторые особенности восприятия политических лидеров в современной России 97

Введение

П

редставляя читателям сборник работ молодых историков, социологов, политологов и политических психологов — грантополучателей Московского общественно-научного фонда, над которым мы работали в конце 1999-начале 2000 года, хочется отметить необычайно актуальное звучание заявленной в названии темы. Образы власти в нашей стране поистине неуловимы, изменчивы и притягательны.

Россия как всегда “вдруг” (а у нас все случается неожиданно: выборы, зима, отставки президентов) оказалась на очередном переломе своей политической истории. Новое лицо власти, в которое вглядываются и сами россияне, и внешний мир, и, кажется даже она сама,- все еще не проявилось. Образы будущего российской власти, возможно станут яснее, если посмотреть на них сквозь наше прошлое, сквозь призму традиций российской политической культуры.

Даже отвлекаясь от всякого рода мистики, связанной со страхом перед рубежом веков и тысячелетий и оставаясь на почве чисто политологического анализа, тем не менее, понимаешь, что произошла не просто смена лиц в политике. Речь идет о новом этапе в развитии страны, наступившем со сменой власти.

Предшествующее десятилетие было десятилетием разрыва с прошлым. Одновременно нарастали противоречия между территориями, расширялась пропасть между социальными группами. Все это поставило страну на грань социального распада и утраты национальной целостности. Трещины в обществе проходят по многим направлениям. Но, прежде всего, это раскол во времени.

Россия — страна, в которой не однажды рвалась “связь времен”. Вспомним хотя бы петровские реформы, революцию 1917 года, перестройку Горбачева. Общество каждый раз находило в себе силы, чтобы передать новым поколениям коренные ценности, позволяющие сохранить национальную идентичность. Даже после революции 1917 года, которая, казалось бы, разрушила преемственность политической культуры “до основания”, были воссозданы многие из российских традиций. При этом одним из ключевых был вопрос о правопреемстве и признании ответственности СССР за то, что происходило в российской империи. И на новом витке после крушения СССР перед Россией Ельцина возник тот же вопрос об отношении к прошлому, которое для многих оказалось “непредсказуемым”.

После очередного разрыва истории в начале 90-х годов произошла постепенная кристаллизация нового набора ценностей, составляющих модифицированную политическую культуру. В этой связи возникает множество теоретических вопросов, касающихся как тех ее элементов, которые видоизменились, так и тех, которые составляют ядро российской политической культуры на протяжении веков. Как они соотносятся? Насколько велика преемственность? Не прорастут ли сквозь заимствования старые побеги?

Есть и актуальные практические вопросы, встающие перед новой политической властью. Новому Президенту и новой Думе помимо решения проблем Чечни, обеспечения людей теплом и светом и выплаты зарплаты бюджетникам приходится решать и перспективные задачи. Понимание того, что необходима долгосрочная стратегия со всей остротой ставит вопрос о том, как примет ее общество, насколько эта стратегия власти окажется органичной для российской политической культуры?

Опыт реформ начала девяностых показал, что, во-первых, пренебрежение спецификой российского менталитета, укорененных в психологии людей ценностей, привело к тому, что многие постсоветские реформаторы были вытеснены на периферию политической жизни. Во-вторых, поиск нового курса политическим поколением, пришедшим после Ельцина, не будет плодотворным, если ушедшее десятилетие вновь подвергнется ревизии для того, чтобы на ушедшую власть списать все просчеты и тем самым вновь оборвать начавшуюся складываться консолидацию.

Мы живем действительно на рубеже эпох. Это относится прежде всего к нашему внутреннему миру, к миру представлений и ценностей. Если старые политические ценности оказались разрушенными, то новые демократические ценности, а значит, и личностные идентичности, пока не сформированы. Новые ценностные кластеры пока выглядят размытыми, несвязными и противоречивыми. Примером тому может служить тот факт, что около 70% россиян верят в необходимость демократических институтов и примерно те же 70% хотят “сильной руки”.

    Анализ эмпирических данных, полученных в последнее десятилетие, выявил два набора ценностей. Первый включает свободу, равенство и индивидуальную автономию, которые занимают первые ранги в трактовке демократии. Условно можно назвать это либеральным определением демократии. Хотя в российском варианте в него входит и такая коммунитарная ценность, как равенство.

Второй набор приписывает демократии такие ценности, как сильное государство, ответственность и подчинение закону. В этом варианте мы явно имеем этатистское представление о демократии. Те, кто выбирает данную модель, далеки от либеральных взглядов и склонны к более жестким авторитарным моделям поведения, хотя на словах они признают демократию в силу того, что она является официальной политической ценностью.

    Прежде всего, следует отметить отсутствие жесткой дихотомии ценностей в политическом сознании российских граждан: либерализм не противостоит жестко коллективистским и коммунитаристским ценностям. Эти два набора существуют, но не в оппозиции друг другу.

    При этом российские либералы воспитаны в коллективистской политической культуре, благодаря чему в их сознании коммунитаристские ценности можно найти в имплицитной форме. Собственно либеральные взгляды формируются чаще под влиянием культурной среды, семейной социализации и образования, чем являются результатом “рационального выбора”. Авторитарные коммунитаристы, напротив, на вербальном уровне вполне лояльны официальным либеральным ценностям.

    У наших демократов, как и у автократов, есть общие проблемы. Прежде всего, и у одних, и у других политические взгляды непоследовательны и размыты. Чтобы прояснить и артикулировать, их индивид должен опираться на идеологию, вырабатываемую политическими партиями. Но у нас партийные системы формируется медленно, оставляя личность перед необходимостью в одиночку делать то, над чем должны работать партийные идеологи. Еще одна общая проблема у противоположных политических типов в России — это упадок таких ценностей, как ответственность и активизм среди молодых когорт в сравнении с более старшими.

    Каким будет грядущее десятилетие? Какая из тенденций, живущих в недрах российской политической культуры, окажется доминирующей? Этот вопрос сегодня не может не волновать. Уже появились прогнозы возврата к авторитарному прошлому, основанные на данных опросов, свидетельствующих о тяге населения к порядку. Можно ли их интерпретировать как стремление к авторитаризму? Представляется, что такие прогнозы основаны на прямолинейных клише и не учитывают “длинных волн” нашей политической культуры.

Трудно рассчитывать на то, что экономические или политические проблемы Россия может решить, изолировавшись от мира, закрыв глаза на то, что мы являемся частью более сложной системы. Наши стратегические цели не могут быть целями спасения отдельно взятой страны. Не могут они сводиться и к национальному эгоизму или стремлению обогатиться за счет других. В России, как и в СССР, да и в Российской империи, мобилизация населения на реформы достигалась только за счет наднациональных целей.

    Перед страной стоит задача не просто выживания, но нового рывка политической модернизации, прорыва в мировое политическое и экономическое сообщество. И главным условием успешного ее решения является консолидация политических элит, формирование нового образа власти. Следующее десятилетие должно стать десятилетием собирания земель и сплочения общества. Без этого кризис не удастся преодолеть.

Тема политической культуры России достаточно много обсуждается в последние годы в нашей политологической литературе. Вклад в ее исследование внесли историки, философы, культурологи. В центре многообразных проблем, возникающих при изучении российской политической культуры, стоит феномен политической власти. В данной работе авторы исследуют образ власти в контексте политической культуры с разных сторон и с помощью разных инструментов анализа. Объединяет их общий интерес к теме преемственности и прерывистости в передаче политических ценностей от одного поколения другому, от одной исторической эпохи — другой.

Книга построена так, чтобы от общеметодологических проблем и исторического экскурса перейти к актуальным проблемам новейшей российской власти. Разделы, написанные Л. Арутюнян и Ю.Шевченко, позволяют читателю познакомиться с новейшими теоретическими подходами к понятию политической культуры. Если в первом случае взят курс на исследование проблемы преемственности политических ценностей и их генезиса, то во втором — акцент сделан на их институциональном закреплении. Одновременно Ю.Шевченко показывает, что политические институты являются самостоятельным ресурсом не только сохранения политической традиции, но и ее изменения.

Несомненный интерес представляют попытки Н.Крадина и Н.Ю. Замятиной использовать необычные для традиционной политологии методы изучения власти и политической культуры. Антропологический подход к исследованию постсоветской политической культуры позволил Н.Крадину показать, что за громкими декларациями о демократических трансформациях нередко скрываются процессы возврата к механизмам традиционной власти.

Такие явления, как клановость, землячество, этническая дискриминация при рекрутировании политической элиты, — встречаются отнюдь не только в политике наших южных соседей из бывшего СССР или в автономиях Российской Федерации. Думается, что его выводы могут трактоваться и применительно к собственно российской власти как в губерниях, так и в центре. В этих архаических элементах политической культуры скрывается большая опасность для модернизации страны.

Когнитивно-географический метод изучения российских регионов, предпринятый Н.Замятиной, дал возможность рассмотреть проблему национальной идентичности в ее региональном аспекте. При этом оригинален сам объект исследования — сайты местных администраций в Интернете, дающие возможность исследователю получить срез восприятия своего региона как в психологическом, так и в политико-географическом измерении.

Вторая часть книги написана не политологами, а историками. Но объект их изучения — политическая культура в ее конкретно-исторических воплощениях. Этот раздел позволяет читателю погрузиться в мир великолепных дворцовых процессий 17-18 веков, проникнуть в атмосферу тайных обществ начала 19 века, увидеть споры современных консерваторов и либералов под углом зрения дискуссий их исторических предшественников конца 19- начала 20 веков, почувствовать суть политической культуры через повседневность наших отцов и дедов, живших в страшных тридцатых.

Надо сказать, что работы наших авторов-историков — О.Мельниковой, Т.Жуковской, А.Карцева, С.Быковой интересны не только архивными находками, которые они вводят в научный оборот, деталями, не известными широкой публике, особенно из жизни провинции. Они позволяют увидеть именно те глубинные ценностные пласты российской политической культуры, которые подобно подводной части айсберга уже не видны на поверхности, но во многом определяют направление движение нашей власти и нашего общества. И читая эти главы, ловишь себя на мысли о том, что чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему. Многие детали повторяются буквально в современной политической жизни.

Третья часть книги решает противоположную задачу: авторы исследуют современный политический процесс. Но в образах современной российской власти они угадывают ее исторические истоки, те якоря, которые связывают нынешние политические институты и лидеров с их генеалогическим древом. Так, О.Малинова в качестве объекта изучения выбрала дискурс современного либерализма, представленный в текстах программ ведущих либеральных партий и движений. Вывод, к которому приходит автор, состоит в том, что современные либералы, как и их предшественники прошлого столетия, желая походить на своих западных “однофамильцев”, так же плохо поняты согражданами и живут в виртуальном политическом пространстве.

А.Шатилов, описывающий преимущественно левую часть спектра российской политической культуры, показывает ее отношения с властью во всей сложности и неоднозначности, характерных для российской политической культуры не только в 90-е годы ХХ века, но и в начале века.

Содержание политической культуры в ее современной модификации нуждается в предметном социологическом понимании. Набор каких политических ценностей сложился в последние годы на российской политической сцене? Здесь необходимы точные знания, основанные не только на вычленении этих ценностей, но и на их операционализации. Данные, которыми пользуется Н.Лайдинен, заслуживают доверия, так как получены одним из наиболее надежных социологических центров — РОМИРом, где работает автор.

На основании статистического анализа получены не только представления о том, какие ценности преобладают в нашем сознании, но и каков процент тех, кто их придерживается. На основании этих эмпирических данных автор строит любопытную типологию российских граждан, основанную на доминирующих в их сознании ценностях: “советский патриот”, “отчужденный либерал”, “автаркический уравнитель” и другие не менее примечательные типажи.

Нет необходимости доказывать, что российская политика персонифицирована. Может быть, это одна из ключевых особенностей нашей политической культуры. Образ власти у нас окрашивается теми цветами, какими окрашены образы лидеров. Работа С.Нестеровой, с которой я знакома по нашим многолетним совместным исследованиям, представляет данные последних замеров восприятия ведущих российских политиков в их политико-психологическом аспекте. Мне приятно отметить, что перед читателем выступает вполне самостоятельный и интересный исследователь, получивший неординарные данные и давший им серьезную интерпретацию, позволяющую глубже понять сам процесс восприятия власти.

В заключение хочется пожелать всем моим молодым коллегам творческих успехов. Несмотря на трудности развития науки, талантливые ученые все же пробивают себе дорогу. Московский общественно-научный фонд, давший многим из них возможность опубликовать свои первые серьезные работы, не только создал условия, без которых само их существование в науке нередко было поставлено под вопрос. Фонд поддержал их творческий поиск, помог найти единомышленников, организовал по-новому научную коммуникацию. Может быть, это тоже одна из тех традиций в нашей культуре, которая проросла из давно забытого прошлого. Такую преемственность стоит поддержать.

Научный редактор издания

профессор МГУ, Вице-президент

Международной ассоциации политических наук

Е.Шестопал

7 февраля 2000 г., Москва

Часть I. Методология исследования
политической культуры

Глава 1

Л.Н.Арутюнян

Политическая культура: процессы формирования и изменения (о некоторых гипотетических основаниях одной теоретической модели)

П

олитическая культура — термин широко известный и достаточно разработанный (мы можем судить об этом хотя бы по количеству работ и статей, посвященных данной теме). Тем не менее проблемное поле не исчерпано: во-первых, существует множество трактовок как собственно термина “политическая культура”, так и его содержания. Во-вторых, методологические основания исследования политической культуры представляют собой скорее конвенционально установленные позиции, нежели аргументированные эмпирически подтвержденные принципы. В-третьих, цели и эффективность проводящихся национальных и сравнительных исследований политической культуры не до конца прояснены. Как правило, их результатом становятся описания моделей той или иной политической культуры, что не дает достаточного основания для их использования в анализе социально-политических процессов.

Ввиду всего вышеизложенного особенно актуальным и сегодня, спустя почти полвека со времени появления концепции политической культуры, является вопрос о методологических принципах и создании инструментария для изучения, прежде всего, проблем формирования и изменения политической культуры. Зачастую проводящиеся в рамках данной концепции эмпирические исследования не дают ответа на вопрос, почему в той или иной стране существует определенная политическая культура. В большинстве случаев эти исследования можно охарактеризовать как описательные. Но назрела научная необходимость в поиске объяснительных схем. Т.е. знание особенностей политической культуры, а следовательно, и факторов ее возникновения и трансформации, должно способствовать формированию представления о самой политической системе. Значит, на повестке дня стоит вопрос о проведении теоретического анализа, не ограничивающегося только сбором и обобщением данных. Первичные данные есть всего лишь отправная точка в изучении сущности и содержания феномена политической культуры.

Итак, как можно использовать концепцию политической культуры в качестве объяснительной схемы для интерпретации политических изменений в том или ином обществе?

Сама постановка вопроса является дискуссионной. В научной литературе выражены позиции как “за”1 так и “против”2 использования данной категории в качестве инструмента интерпретации текущего политического процесса. К сожалению, в последнее время практически не предпринимаются попытки научного прогнозирования процессов трансформации социально-политических систем, особенно в отношении России. А ведь еще в 1957 году Р. Арон выдвинул следующее предположение: “Советская система стала тоталитарной постепенно, под влиянием определенных обстоятельств. Но почему же тогда она не может перестать быть тоталитарной, или стать менее тоталитарной, при смене обстоятельств?”3 Тогда его идеи воспринимались как противопоставление общему мнению советологов, не желавших видеть возможности перемен в советской системе, объявлявших сущностные черты большевизма постоянными. Еще один противник статичного подхода Д. Белл писал: “Наградой за стремление определить сущностную природу системы была бы способность выделить причинные факторы, т.е. изменения, влияющие на все остальные элементы системы”4. Аналогичный подход может быть применен и в случае формулирования методологических предпосылок исследования изменения политической культуры. И если признать, что политическая культура во многом определяет особенности функционирования политической системы, то, определив сущность системы более фундаментального порядка (каковой является культура), можно выявить и специфику производной системы. Еще одна причина, побуждающая искать факторы трансформации политической культуры, состоит в том, что изменения в экономической, политической и социальной сферах не обязательно вызревают в недрах самой системы, а могут быть внесены посредством установления соответствующих институций. И возможно, что в политической культуре действуют похожие механизмы.

Многими авторами не раз отмечалось, что при исследовании политической культуры невозможно не учитывать особенности общей культуры, национального характера, события исторического прошлого и настоящего и т.п. Очевидно, что все это до бесконечности расширяет не только рамки исследования, но и затрудняет сам процесс анализа, ибо невозможно учесть все многообразие факторов, оказывающих прямое или косвенное воздействие на процесс формирования политической культуры.

Сразу возникает узел проблем. Какой выбрать подход к исследованию? Как и какие факты истории анализировать? Как интерпретировать, при этом избежать субъективности в оценке, феномены культуры? Подобных вопросов множество. Эти — лишь наиболее часто встречаемые и важные.

В рамках данной статьи не видится возможным ответить на них в полном объеме, но необходимо отметить некоторые ключевые моменты.

Что касается подходов к исследованию политической культуры, то, как отмечает С. Уэлч, в политической науке распространены два основных подхода: бихевиорализм и интерпретативизм5. Бихевиорализм предполагает использование в изучении политики количественных методов, а также расширение предмета исследования от анализа институтов до анализа неформального политического поведения. Отличительная черта интерпретативистских подходов в исследовании политической культуры состоит в поиске и анализе “смыслов” политической жизни. Таким образом, политическая культура предстает как смысловой аспект политики. При этом методы исследования могут быть самыми разнообразными: от необъятного описания и обобщения национальной истории до анализа образцов массовой культуры.

Итак, методология может быть либо бихевиоралистская, либо интерпретативистская, либо смешанная. Кроме этого, правомерным оказывается и различение двух способов анализа этого явления: сравнительный и социологический (в рамках сравнительной политологии и политической социологии соответственно). Если речь идет о сравнительной политологии, то не просто исследуются политические культуры различных стран, но и — политическая культура рассматривается как фактор объяснения различий в процессе принятия политических решений и в установленных структурах. Социологический анализ заключается в выявлении определенных закономерностей между переменными самой политической культуры, например, между ценностными установками и моделями электорального поведения.

Те же самые сравнительные или социологические выводы могут быть сделаны в рамках интерпретативистского подхода. Но чем сложнее представление о политической культуре, тем труднее становится процесс сравнения. А в данном случае это неизбежно, т.к. учитывается большой массив данных (исторических, культурных, психологических, социальных).

Особое методологическое значение имеют идеи К. Маркса и М. Вебера. Предложенные ими модели социально-политической системы можно представить в следующих схемах: Структура  Нормы  Поведение (структурный подход К. Маркса); Нормы  Поведение  Структура (нормативный подход М. Вебера).

Современная политическая наука не ограничена этими моделями, но тем не менее большинство исследований политической культуры проводятся в методологических рамках, намеченных Максом Вебером. В изучении этой темы господствует нормативный, ценностный подход, принимаемый практически бездоказательно. Но именно этот подход с легкостью оправдывает исследовательский интерес к феномену политической культуры. Ведь знание особенностей политической культуры того или иного общества необходимо хотя бы для таких узких исследовательских целей, как анализ политических процессов и составление прогнозов. И в этом случае поиски первопричины оказываются как никогда кстати. Возможно, что на популярность идей М. Вебера о развитии капитализма, обусловленного распространением протестантской этики на Западе, повлияла именно простота представленной схемы, где “все-объясняющим” фактором выступила религия.

Но такой детерминистский подход таит и определенные опасности. К примеру, как исходя из теории Вебера можно объяснить процессы развития и трансформации социальных структур и отношений, в целом — сам прогресс, идеей о котором насквозь пропитана западная цивилизация? Ведь религия — наиболее консервативная составляющая культуры, a priori не содержащая в себе “идеи” своего видоизменения и адаптации к изменяющимся условиям жизнедеятельности. Религия либо принимается большинством членов данного общества, либо отвергается в пользу другой “идеологии”.

В данной статье представлена попытка создания теоретической модели формирования и динамики политической культуры. Прежде всего необходимо дать рабочее определение анализируемой категории. Что же подразумевается под понятием “политическая культура”? Не стоит акцентировать здесь свое внимание на том большом материале, который изложен во всех статьях, посвященных данной проблематике. Следует отметить лишь то, что будь это определение Г. Алмонда и С. Вербы (бихевиоралистский подход) или исследователей, работающих в рамках интерпретативистского подхода (Л. Диттмер, А. Вилдавский, Р. Такер и др.), — обнаруживается “общий знаменатель”, а именно, структурное понимание данного феномена. Практически все исследователи сходятся на том, что для выявления особенностей политической культуры того или иного общества необходимо изучить такие феномены, как политические установки и ориентации, модели поведения индивидов и групп, особенности функционирования институтов, распространенные в обществе ценности, идеи, символы и т.д. Но это определение требует дополнения.

Говоря о политической культуре, необходимо, прежде всего, иметь в виду, что это культура, и, следовательно, она выполняет одну из важнейших функций — обеспечение преемственности политической истории. Поэтому, когда исследователи говорят о существенном различии “политических культур” России времен Московского царства, Петра I и т.п., они тем самым лишают культуру основного смыcла и содержания. Здесь следует дать небольшие пояснения. Действительно, эпоха Петра I существенно отличается от времен правления Ивана Грозного или Екатерины II и, тем более, от современного периода. Но каждый из этих этапов — это специфические социально-политические отношения, сложившиеся при стечении определенных обстоятельств и под влиянием множества факторов и условий. Таким образом, это могут быть различные социально-политические системы, режимы, ни в коем случае не отождествляемые с политической культурой. Все они характеризуются определенными пространственно-временными проявлениями политической культуры России, сочетающей в себе многообразные и противоречивые черты. И еще одно замечание. Как правило, мы видим лишь внешнее проявление истории. В лучшем случае можно наблюдать, что происходит, или можно почерпнуть из различных источников, что происходило, но реже имеется способ и возможность понять, как и почему, по какой причине. Конечно, в рамках данной статьи не ставилась задача определить собственную философию истории. Можно провести некую аналогию с приведенным примером для понимания сущности и содержания политической культуры. Политическая культура — не механическая совокупность тех или иных ценностей, установок, ориентаций, моделей поведения в отношении политических объектов. Это — специфический способ и образ действия, что, прежде всего, отражает суть понятия культуры вообще, и политической культуры в частности. Другими словами, политическая культура — это не просто распространенные в обществе ценности, но и то, как эти ценности “растворены” в тех или иных системообразующих структурах (т.е. как действуют механизмы распространения и укоренения ценностей) и какое влияние они оказывают на социально-политические процессы. При этом важно учитывать воздействие и других элементов политической культуры, таких, например, как установки, нормы и т.д.

В научной литературе отмечается, что политическая культура — некий синтез культуры и политики. Смыслообразующая компонента составляет социокультурное содержание политической культуры. Но это не единственная точка зрения, так же как и нет однозначного понимания природы политического характера этого синтеза. Некоторые исследователи утверждают, что политическая культура — всего лишь политический аспект общей культуры, а отсюда и единые источники формирования и культуры вообще, и ее политического вида в частности. В противоположность этому А.И. Соловьев считает, что политические ценности имеют статус исторически ограниченной формы ориентации человека6. Более того, политическая культура, а точнее источники ее возникновения, не могут находиться в гражданском обществе, в сфере, основанной на принципе самоорганизации и отрицающей регулирование со стороны государства и иных властных институтов.

Главным в решении проблемы является правильное понимание политического сознания, т.е. “совокупности тех представлений, которые обусловливают содержание управленческих решений, восприятие авторитета лидера… и т.д.”.7

И в этих представлениях безусловен приоритет собственно политических, а не только мировоззренческих, рациональных или других общесоциальных воззрений. Отсюда понимание политики как области целенаправленных связей и отношений субъектов, которые используют институты государственной власти для реализации своих властно значимых интересов. Именно эта точка зрения представляется интересной в контексте дальнейших рассуждений о динамике политической культуры.

В обобщенном виде предлагается понимать под политической культурой определенный способ существования (или в терминах парсоновской социологии — способ действия) политической системы. Таким образом, политическая культура рассматривается как подсистема политической системы, и в то же время — как ее окружающая среда. Основная функция политической культуры — воспроизводство образца, а в процессе развития — обеспечивать генерализацию ценностей. Основная исследовательская задача заключается в том, чтобы определить факторы изменения политической культуры, а также степень автономности происходящих в этой системе изменений.

Политическая культура, как и общая культура, — система, в наименьшей степени подверженная изменениям. Благодаря этому неотъемлемому свойству культура выполняет одну из важнейших функций — обеспечение преемственности, — тем самым гарантируя эволюционный ход развития истории (в нашем случае — политической истории).

Политическая культура предстает как противоречивая система, в которой в динамичном отношении находятся прошлое, настоящее и прогнозируемое будущее. В этом смысле можно говорить о своеобразии политической культуры любой нации вне зависимости от определенного исторического континуума. Политическая культура — единая смысловая схема, которая при заданных изначальных условиях дает на “выходе” те или иные результаты. Таким образом, политическая культура представляет собой динамическую модель, но эта динамика в меньшей степени проявляется на уровне всей системы и в большей мере — на уровне изменения значимости (“удельного веса”) отдельных структурообразующих взаимосвязей и отношений между элементами и уровнями. В этом случае трансформация политической культуры заключается не в появлении качественно иной системы с абсолютно новыми элементами, а в переходе элементов с одного “уровня влияния” на другой. Это обеспечивает преемственность политической истории, т.к. политическая культура является механизмом поддержания целостности всей политической системы. И чем сложнее и многограннее политическая культура, тем большими адаптационными ресурсами обладает политическая система. Таким образом, политическая культура может рассматриваться как подсистема политической системы по аналогии с предложенным Т. Парсонсом пониманием культуры как подсистемы социальной системы8.

Говоря об уровнях проявления политической культуры, необходимо иметь в виду, что существует несколько оснований для их выделения. Первое основание можно было бы определить как историко-хронологическое. Политическая культура представляет собой непрерывно обогащающуюся совокупность элементов. Это — “матрица” с неограниченным числом ячеек, причем накапливаемая информация никогда не стирается, а только меняет свой код (т.е. в данный момент та или иная характеристика политической культуры может быть значимой, а в другое время — несущественной). В таком историческом аспекте можно говорить о трех уровнях: элементы “прошлого”, “недавнего прошлого” и “настоящего”. К. Маркс отмечал: “Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбирали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых”9. На эту схему накладывается и другая, включающая в себя два уровня: “ядро” (доминирующий уровень) и “периферия” (второстепенный).

Здесь следует сразу оговориться, что в политическую культуру включены, прежде всего, те элементы, которые оказались наиболее устойчивыми, распространенными и долговременно функционирующими. Именно они и составляют так называемое “ядро” политической культуры. Эти характеристики проявляются и действуют как основной фон, на котором происходят социально-политические процессы. По мнению Б.Г. Капустина, этот “нижний” уровень определяется как средоточие многовекового цивилизационного опыта, совокупность “сверхисторических ценностей”10. Есть и не столь значимые элементы, проявляющиеся под воздействием сложившейся ситуации на определенном коротком временном отрезке, которые тем не менее тоже важны для понимания политической культуры в целом. Изучение политической культуры может проводится и по конкретной совокупности структурных элементов, объединенных в следующие уровни: мировоззренческий (идеологический), религиозный, символический.11 Кроме того, конкретная политическая культура может содержать и довольно противоречивые элементы, характеризующие политическую культуру с позиций консерватизма — реформизма, стабильности — изменения и др.

В качестве одного из методов изучения процесса формирования политической культуры может быть предложен так называемый метод исторической реконструкции, т.е. анализа социальной истории как процессов динамики (воспроизводства, изменения и взаимодействия) структур социального пространства. Так, например, Ю.С. Пивоваров предлагает рассматривать особенности формирования политической культуры России сквозь призму отношений между государством и церковью в сфере идеологического (и даже шире — культурного, или символического) производства12. Основной вывод его исследования заключается в том, что на протяжении христианской истории России наблюдается постоянная борьба между двумя структурами за символическое господство, т.е. монополию в сфере “культурного строительства”, мифотворчества, формирования идеологии, национальной идеи и т.п. Постепенное исключение церкви из сферы символического производства привело к тому, что данная функция полностью перешла в ведение государства. Именно власть является “творцом” политической культуры и инициатором ее изменения. Источники формирования политической культуры России находятся не в обществе, а в государстве. Возможно, что именно этот принципиальный момент отражает сущность политической культуры России.

Сегодня особую значимость приобретает анализ соотношения культурных и цивилизационных факторов, распространенных в том или ином обществе. О. Шпенглер в своей работе “Закат Европы” высказал очень существенную идею о том, что с приходом цивилизации заканчивается эпоха культуры. Используя идеи А. Моля, можно предположить, что трудно определить основные правила игры (или фоновую культуру), не имея основной схемы ее функционирования. В понимании Моля, “традиционная культура” в противоположность пришедшей в эпоху цивилизации “массовой” имеет определенную схему интерпретации и объяснения.13 Принимая во внимание тот факт, что политическая культура является частью общей культуры, логично предположить, что с увеличением влияния информационного поля и цивилизационного фактора все труднее вырабатывать какие бы то ни было прогностические схемы. Н. А. Бердяев писал: “Культура — символична по своей природе. Все достижения культуры по природе своей символичны. В ней даны не последние достижения бытия, а лишь символические его знаки... Этого нельзя сказать про цивилизацию. Цивилизация всегда имеет такой вид, точно она возникла сегодня или вчера. Все в ней новенькое, все приспособлено к удобствам сегодняшнего дня...”.14

Как отмечает большинство исследователей, самые существенные изменения политическая культура претерпевает в так называемые переходные периоды, в периоды революционных изменений или реформирования общества и государства, когда происходят определенные ценностные, идеологические сдвиги в массовом сознании, обусловленные резким изменением (ухудшением или улучшением привычного образа) жизни, повседневной практики. Однако при таком понимании динамики политической культуры становится невозможным прогнозирование социально-политических процессов, т.к. под воздействием новых условий каждый раз меняется политическая культура, что, в конечном счете, препятствует достижению стабильности. Напротив, учет особенностей политической культуры должен способствовать пониманию происходящих процессов, только в этом случае можно рассчитывать на принятие оптимальных решений, которые именно в силу сложившейся определенной политической культуры могут быть реализованы на практике. Вновь возникает вопрос о выборе методологической схемы: “по Веберу” или “по Марксу”. Обе модели условны и требуют уточнения. С учетом современных представлений о социальной системе необходимо установить обратные связи. Достаточно применить простейшее “дополнительное построение”, а именно, замкнуть предложенные схемы, и обе модели становятся идентичными.

Из создавшегося замкнутого круга взаимовлияния политической культуры и политической ситуации можно выйти при помощи выявления фактора, детерминирующего изменения и в политической культуре, и в социально-политических отношениях. Т.е. для понимания сущности системы необходимо определить, что заставляет функционировать данную систему, воздействуя на все ее блоки, будь то политическая культура или политические структуры. На сегодняшний день самым значительным в этом смысле является фактор, который можно обозначить как информационное поле, или коммуникационное взаимодействие. Данное предположение во многом основано на идеях американского политолога К. Дойча, разрабатывавшего в 1950-70-е годы так называемую “информационно-кибернетическую модель”. К. Дойч предлагает рассматривать политическую систему как сеть коммуникаций и информационных потоков15. Модель политической системы К. Дойча состоит из четырех блоков, каждый из которых связан с различными фазами прохождения информационно-коммуникативных потоков: 1) получение и отбор информации; 2) обработка и оценка информации; 3) принятие решений и 4) осуществление решений с обратной связью. Политическая система принимает информацию через так называемые “рецепторы” (внешнеполитические — информационные службы и др., внутриполитические — центры изучения общественного мнения), где происходит селекция, систематизация и первичный анализ поступивших данных. На следующей фазе новая информация обрабатывается в рамках блока “памяти и ценностей”, где сравнивается с уже имеющейся старой информацией и оценивается сквозь призму ценностей, норм и стереотипов. После чего правительство (“центр принятия решений”), уже имея окончательное представление о том, насколько сложившаяся под воздействием информации новая политическая ситуация соответствует интересам и целям, принимает соответствующее решение по регулированию текущего состояния системы. И наконец, “эффекторы” (исполнительные органы и др.) на последней фазе реализуют решения, результаты которых в виде новой информации по “обратной связи” поступают к “рецепторам” и, таким образом, система вступает в новый цикл функционирования.

Важность влияния информации на все социальные процессы неоспорима. Прежде всего, это относится к процессу взаимодействия культур, а значит, и взаимопроникновения ценностей, норм и др. В то же время информированность непосредственно связана с общим образовательным фоном. Каждый человек как один из важных субъектов (носителей) политической культуры приобретает способность не только восприятия, но и творческого переосмысления и смыслоопределения таких компонентов политической культуры, как ценности, нормы, традиции и т.д. Очевидно, что поведение определяется мотивами, а следовательно, потребностями, в формировании которых не последнюю роль играет информация и коммуникация. Следовательно, контроль за информацией, а проще говоря, цензура, есть средство сохранения ценностей, норм, традиций, т.е. политической культуры. Являясь и внутренним, и внешним, по отношению к политической культуре, полем, информация играет существенную роль в изменении ее содержания. Чем мощнее внешний поток информации, тем сильнее реакция на этот натиск. В данном случае политическая культура может характеризоваться высокой пропускной способностью либо высоким уровнем отсеивания и фильтрации информации.

Сегодня уже с трудом верится в существование какого-нибудь технического препятствия для поступления информации извне (будь то внешняя среда по отношению ко всей социальной системе или по отношению к ее подсистемам). И именно культура первая реагирует на новые знания, либо органично впитывая их, либо отвергая. Но при “слабости” культуры и сильном внешнем давлении может произойти значительное изменение всей системы ценностей, что приводит к существенным социальным изменениям.

Один из важных вопросов сегодня может быть сформулирован следующим образом: насколько концепция политической культуры является необходимой и существенной для понимания политического процесса? По этому поводу возникли различные предположения о судьбах данной концепции. Возможно, именно изучение системы коммуникации как важной цивилизационной составляющей, а не исследование достаточно абстрактного феномена — политической культуры, является в наши дни наиболее существенным фактором в понимании процессов, происходящих как в отдельных странах, так и в мировом, глобальном масштабе.

Изучение механизмов распространения информации создает предпосылки для понимания политической культуры. От того, где находятся источники формирования и изменения политической культуры (в обществе или в государстве), зависят особенности ее функционирования.

Все вышеизложенное лишь очерчивает контуры теоретической модели анализа политической культуры. В основании ее лежат следующие предположения: определение факторов и источников формирования и изменения политической культуры отражает сущность данного феномена; отказ от универсальных типологий, а взамен — рассматривать специфику и неповторимость национальных моделей политической культуры; трансформация политической культуры заключается в структурной динамике, т.е. изменении значимости элементов и уровней политической культуры, а не в приобретении нового качественного состояния системы в целом; метод частичной исторической реконструкции (описание лишь некоторых процессов, рассматриваемых как взаимодействие нескольких производств: политического, символического и т.д.) видится более адекватным, нежели историческое описание эпохи в целом. Несомненно, эти гипотезы требуют проверки теорией, эмпирическими данными и временем. Постановка этих вопросов — хороший стимул для продолжения исследований политической культуры.

* * *

(Некоторые общие замечания по теме)

Уже такой беглый взгляд на концепцию политической культуры позволяет сформулировать некоторые выводы. На сегодняшний день политическая культура является неким теоретическим конструктом, не имеющим однозначного и единого содержания. В основном данная концепция используется для объяснения того, почему произошли те или иные события, сложилась та или иная ситуация, и практически не оправдывает себя в предвидении изменения политической системы и развития социально-политических процессов. Что, по сути, дало нам понимание политических культур разных стран? Те же знания, которые и до возникновения данной концепции были известны. А потому концепция политической культуры больше походит на энциклопедический справочник — в ней собраны отрывочные, несистематизированные сведения из самых различных дисциплин и теорий: политической психологии, теории национального характера, концепции политической социализации, антропологии, этнографии, культурологии, истории и т.п. Но аккумуляция знаний еще не означает новое знание. До сих пор остается проблема: о каком уровне разработанности можно говорить применительно к политической культуре — об уровне понятия, концепции или теории. В науке представлены все три точки зрения. Существует также мнение, что данное понятие пока не заняло свое место в системе категорий политической науки16.

Подобная ситуация во многом обусловлена условиями возникновения данной концепции. Нельзя исключать тот факт, что в этом процессе присутствовала определенная идеологическая мотивация. Типологические модели политической культуры, разработанные исследователями разных стран и в разное время, как правило, служат критерием оценки уровня демократизации общества и возможности установления в данной стране стабильной демократии. Кроме того, возникновение концепции политической культуры и ее частая эксплуатация явились результатом дифференциации научного знания и, тем самым, средством занять “место под солнцем” в политической науке, и даже шире — в системе гуманитарных наук. Существенным катализатором был и политический (идеологический) заказ, требовавший разработки определенных идеальных образцов политических систем, в основе которых лежала бы модель Соединенных Штатов Америки.

За сорок лет со времени появления первой концепции политической культуры проведено немало исследований, как национальных, так и сравнительных, кросс-национальных. Но основные выводы этих научных работ, как правило, не выходили за рамки замечаний, что по одним показателям есть сходство, а по другим — нет. Однако основная цель изучения политической культуры не сводится к выявлению установок, ценностей, ориентаций, ожиданий и даже моделей поведения. Самое важное, на что может пролить свет понимание политической культуры, — это возможность выявления закономерностей развития и функционирования политической системы, и в конечном счете всей социальной системы. Концепция политической культуры в ее современной интерпретации представляется не более чем теоретической абстрактной моделью, основанной на конвенциональном одобрении субъектов научной деятельности. Большинство ее постулатов, таких как выделение массовой и элитной политических культур, политических культур различных социальных слоев, групп, приняты либо вовсе бездоказательно, либо под них ведется сбор определенных социальных фактов, а не наоборот — выведение теоретических обобщений из наблюдаемых данных. Н.А. Бердяев отмечал, что необходимо искать смысл истории. Этот смысл должен быть и у политической истории, в противном случае в науке будет господствовать фатализм. То есть исследование политической культуры предполагает, прежде всего, выявление смыслообразующих связей между ее элементами и уровнями.

В заключение еще раз стоит отметить, что, хотя всестороннее изучение политической культуры на основе использования многообразия методов и подходов политической науки ведется на протяжении уже более четырех десятков лет, все же остается открытым вопрос о сущности и содержании данного понятия и об основаниях его концептуализации. Думается, это обеспечит исследовательский интерес к данной проблематике, по крайней мере, на ближайшие десять лет.

Глава 2

Ю.Д. Шевченко

Власть и политическая культура: воздействие политических институтов на советские и постсоветские культурные ценности

Гражданская” политическая культура

П

олитико-культурные нормы, ценности и установки во многом определяют исход политических процессов. Так, преобладание в политической культуре общества либеральных ценностей способствует росту стабильности демократических политических институтов. Напротив, антидемократические установки способны препятствовать политической либерализации (Almond and Verba, 1963; Dahl, 1989). Судьба российской демократизации в конечном итоге будет зависеть от степени поддержки россиянами либеральных норм и ценностей (Гаджиев и др., 1994). Поэтому исследование российской политической культуры имеет не только теоретическую, но и сугубо практическую значимость. Эта статья ставит цель описать и сравнить особенности советской и постсоветской политических культур, формировавшихся в различных политико-институциональных контекстах. Такое двойное сравнение поможет выяснить, способствует ли постсоветская политическая культура развитию российской демократии или, напротив, препятствует этому процессу.

Каковы отличительные характеристики политической культуры демократических обществ? Возможный ответ на этот вопрос содержится в работе Г.Алмонда и С.Вербы “Гражданская культура” (Almond and Verba, 1963). Изучая политическую культуру в либеральных демократиях, Алмонд и Верба обнаружили характерный тип, присущий наиболее развитым из них. Условно такая политическая культура была названа “гражданской”.

Исследователями было выделено три “идеальных” — не встречающихся в реальности в “чистом” виде — типа политической культуры: приходская, подданическая и партиципаторная (участвующая). Первый характеризуется отсутствием у людей данного общества интереса к политике и происходящим событиям. Второй — как явствует уже из его названия — означает подчиненное положение граждан по отношению к власти: люди могут интересоваться политикой, признавать или нет легитимность существующего режима, но активно в политике они не задействованы. Первые два типа сближает практически полное отсутствие участия граждан в политическом процессе, и это свойство отличает их от третьего типа — партиципаторной культуры, когда граждане не только интересуются политикой, но и ориентированы на активное участие (Almond and Verba, 1963). Сочетание всех трех типов, когда третий доминирует над первыми двумя, и создает “гражданскую” культуру.

Возможно, такая расстановка акцентов сужает представление о политической культуре в целом. Ведь участие отражает только ту ее сторону, которая доступна фактическому наблюдению. Но в этом и состоит важное преимущество подхода Алмонда и Вербы: на основании наблюдаемого поведения можно сравнивать различные общества.

Какова мера соответствия советской и постсоветской политической культуры образцу “гражданской”? Ответ на этот вопрос поможет прояснить границы применимости понятия “гражданская культура” к анализу политической культуры общества, переживающего процессы трансформации.

Политическая культура:
неизменная традиция или рациональная адаптация?

Политическая культура зачастую рассматривается как устойчивый феномен. Формирование культуры – долговременный процесс, поэтому трудно ожидать от норм и ценностей быстрой изменчивости (Almond and Verba, 1963). По мнению многих исследователей, унаследованные от советского прошлого политико-культурные ценности значительно влияют на процессы постсоветского развития (McAuley, 1997). Каков же характер унаследованной политической культуры? Существует два противоположных ответа на этот вопрос.

Ряд исследователей политической культуры России считали, что автократизм, эгалитаризм и патернализм всегда доминировали в сознании русских (Friedrich and Brzezinski, 1956; Barghoorn, 1965; Keenan, 1986). Многие советологи сходились на том, что советская политическая культура — в ее зрелом виде — воспроизвела дореволюционные политические установки и ценности, а именно, “слабость и неэффективность представительства, низкий уровень политического участия, авторитаризм и бюрократизм” (White, 1979: 64). Ряд постсоветских исследований также следуют этой теоретической модели (Lloyd, 1993; Finifter and Mickiewicz, 1992). Например, А. Финифтер подчеркивает “авторитарный характер” постсоветских политических ценностей: “изменились институты, но не нормы” (Finifter, 1996: 149). Базовые ценности нелегко изменить, поэтому демократизация обречена на неудачу (Laqueur, 1989: 8).

Другие советологи утверждали, что и в советский период политическая культура была далека от желательной для репрессивной системы (Brown, 1984; Brown and Gray, 1977). Теоретическим основанием для подобных суждений стала теория модернизации (Lipset, 1959; Inkeles and Smith, 1974). Высказывалось мнение, что под влиянием социально-экономического прогресса даже коммунистические системы постепенно демократизируются. Согласно этой теоретической традиции, после смерти Сталина российская политическая культура постепенно становилась либеральной (Hough, 1972; Little, 1976; Lewin, 1988; Hahn, 1988). Следуя этой традиции, многие постсоветские исследования также отмечают значительный “удельный вес” демократических ценностей в политическом сознании россиян (Bahry and Silver, 1990; Hahn, 1993; Willerton and Sigelman, 1993).

Некоторые советологи считают, что культурные трансформации в постсоветской России являются результатом адаптации общества к новой политико-экономической среде. Действительно, принимая во внимание трудности переходного периода, поддержка россиянами идей реформирования заметно снизилась. Но если реформы будут проводиться с бóльшим успехом, можно ожидать усиления демократических норм и ценностей. С этой точки зрения, постсоветская политическая культура находится в стадии интенсивного формирования (Whitefield and Evans, 1994; Bahry and Way, 1994).

Очевидно, каждая из исследовательских традиций заслуживает определенной доли доверия. Советская политическая культура в разные периоды и с точки зрения различных исследователей могла казаться и лояльной, и оппозиционной авторитарному режиму. Думается, основным недостатком “тоталитарной” модели советской политической культуры является тезис о неизменности и устойчивости политико-культурных ценностей. Утверждение о стабильности политической культуры опровергается многими исследованиями. Среди факторов, ответственных за политико-культурные трансформации, ученые отмечают особую роль политических институтов (Almond and Verba, 1980; Eckstein, 1988; Inglehart, 1989).

Можно предположить, что нормы поведения, определявшие облик советской политической культуры, формировались под давлением внешних обстоятельств. “Внешние обстоятельства” были заданы политико-институциональным контекстом того периода. Можно ожидать, что политико-культурные ценности способны меняться, адаптируясь к изменяющимся условиям. Конечно, институты вряд ли могут трансформировать политическую культуру фундаментально, но они могут заставлять граждан приспосабливать их культурные нормы к требованиям системы. А если допустить, что демонстрируемая советскими гражданами лояльность режиму была лишь способом адаптации к существовавшим политическим условиям? При этом подлинные ценности людей могли быть далеки от ценностей авторитаризма.

Теоретической основой такого подхода может стать теория рационального выбора, точнее, одна из ее версий, включающая в анализ культурные ценности. Это — “культурная рациональность” (Lane, 1992). В рамках этого подхода утверждается, что политическая культура — не альтернатива рациональному поведению, а сама — рациональная адаптация установок к требованиям институциональной среды. Вступая во взаимоотношения с властью, люди постепенно осваивают наиболее предпочтительные стратегии поведения (Wildavsky, 1987:3, 5, 18). Представляется, что концепция культурной рациональности охватывает не только комплексное содержание политической культуры данного общества, но и политическую культуру отдельных возрастных когорт, социализировавшихся в специфических политико-институциональных условиях. “Культурная рациональность” и станет тем подходом, который поможет прояснить сущность советской и постсоветской политической культуры.

Таким образом, культурная рациональность проявляется во взаимоотношениях граждан и политической системы. По мнению М. Вебера, любая власть стремится к поддержанию собственной легитимности, убеждая общество в том, что действующие политические институты имеют законное право на существование (Вебер, 1990). В долгосрочном плане, задача легитимации системы не может быть решена, если системе не удалось стать эффективной, т.е. способной удовлетворять материальные потребности граждан (Lipset, 1960: 68). Правда, лояльность системе может поддерживаться репрессивными мерами. Однако угрозы репрессий не могут обеспечить политическую стабильность в течение длительного срока.

Какие “стимулы” может предложить обществу эффективная политическая система? А. Панебианко отмечает, что существует два вида стимулов, используя которые лидеры политических организаций вербуют своих сторонников: коллективные и селективные. Под коллективными стимулами подразумевается достижение идеологических целей организации, а под селективными – различные материальные “выплаты” (повышение статуса, социальное обеспечение, вспомогательные меры и т.д.) (Panebianco, 1988: 24). Преобладание какого-то одного типа стимулов — это теоретическое допущение; обычно потенциальный член организации стремится выиграть от их комбинации. Панебианко лишь теоретически разграничивает тех, для кого важнее селективные стимулы, и тех, для кого главный интерес сосредоточен на стимулах коллективных. Система стимулов реальных политических организаций должна включать и коллективные, и селективные стимулы. Их соотношение может со временем меняться. На начальном этапе формирования организации преобладают коллективные стимулы, а затем ведущую роль приобретают селективные.

Думается, политическая система использует схожий набор стимулов. Предлагая их гражданам, она взамен требует лояльности, которая должна выражаться в определенных нормах поведения. В зависимости от того, какие стимулы доминируют в данный момент, и от того, что требуется для получения желаемого, культурно-политические установки людей приспосабливаются к политической системе.

Методология исследования

Методология исследования включала как сбор первичных, так и анализ вторичных эмпирических данных. Главным методом исследования стало полуструктурированное интервью. Было проведено 51 полуструктурированное интервью с гражданами, проживающими в Петербурге и Ленинградской области. Респонденты – граждане в возрасте 18-25 лет (25 человек) и 60-65 лет (26 человек), репрезентативные по полу. Возраст стал главным критерием выборки, так как он отражает специфику политической социализации. Представители старшего поколения россиян являются носителями советской политической культуры. Молодое поколение, социализировавшееся в поставторитарный период, представляет политическую культуру постсоветского периода.

В рамках полуструктурированных интервью были изучены следующие компоненты политической культуры: доверие политическим институтам; политическое участие, а также информированность и интерес к политике (Almond and Verba, 1963). Среди политических институтов, потенциально способных быть объектами доверия, выделялись высшие законодательные и исполнительные ветви власти, органы местного самоуправления, а также правоохранительные институты. Информированность и интерес к политике изучались путем анализа интенсивности общения на политические темы. Политическое участие изучалось как в форме реального участия, так и в форме поведенческих установок. Выяснялись предпочтительные типы политической активности. Среди возможных видов политического участия выделялись конвенциональные типы участия (голосование), а также неконвенциональные (митинги, забастовки, акции протеста). Ожидалось, что анализ ответов по этим трем блокам прояснит механизмы адаптации политической культуры к политико-институциональной среде с помощью “культурной рациональности”.

Полученные путем интервью данные были дополнены опубликованными результатами опросов общественного мнения, что дало возможность более глубокого исследования политической культуры советской и постсоветской России.

Советская политическая культура

Интервью с представителями старшего поколения россиян позволило нам реконструировать облик советской политической культуры. Насколько соответствует этот облик представлениям советологов? Рассмотрим прежде особенности доверия пожилых россиян политическим институтам. Выяснилось, что большинство опрошенных склонно относиться к политическим институтам с доверием. Доверие распространяется не только на советские, но и на постсоветские политические институты. Зачастую недовольство вызывают конкретные личности – представители того или иного политического института, а сам институт вызывает доверие. В качестве основных политических институтов фигурировали Государственная Дума (Пятая и Шестая), правительство, суд и милиция, местные органы власти. Вот пример довольно распространенных рассуждений:

Галина Степановна, 64 года: “…Мы как-то привыкли власти доверять… Еще с советского времени. И теперь тоже. Правительству и судам конечно надо доверять... Да, я и сама им доверяю, хотя те, кто там работает, мне не всегда симпатичны. Но одно дело – кто там место занимает, другое дело – сама должность. Сейчас смотрю на некоторых по телевизору и думаю, не на своем месте сидит, только позорит государственный пост…”

Полученные нами данные согласуются с результатами опросов общественного мнения, проводимых ВЦИОМ. Выявлено, что доверие к политическим институтам характерно для представителей старшей возрастной когорты в большей степени, чем для респондентов среднего возраста (ВЦИОМ, 1993а). При этом пожилые люди часто высказывались против современных реформ, проводимых правительством и президентом. Однако негативное отношение вызывали не сами идеи реформирования, а методы, которыми реформы проводятся.

Николай Сергеевич, 61 год: “Да и пусть бы реформы, но если эти реформы доводят людей до нищеты – то и не надо их. Кто бы не согласился с реформами, от которых нам пенсию увеличат? А так – обман один и народные страдания. Если не знают [правящие политики – Ю.Ш.], как улучшить, то и не брались бы…”

Отношение к действующему президенту, ответственному за реформы, было неоднозначным. Респонденты, проживающие в сельских районах Ленинградской области, чаще склонны осуждать президента, утверждать, что он должен уйти в отставку. Подобные настроения в меньшей степени распространены среди опрошенных, проживающих в Петербурге. Отмеченная особенность согласуется с заключениями некоторых исследователей о том, что прореформаторские силы пользуются большей поддержкой среди городского населения, чем среди сельского (Петров, 1996). Наибольшее недовольство вызывали результаты экономической политики президента. Однако даже осуждая его, граждане разграничивали личные характеристики главы государства и президента как политический институт. Институт президента вызывал, скорее, уважение и доверие. В сознании многих пожилых людей демократический президент считался аналогом генеральным секретарям советского периода.

Среди представительных институтов особым доверием у пожилых граждан пользуется Государственная Дума. Отчасти это объясняется доверием к представительным институтам, характерным для пожилых респондентов. Но важно также и то, что представляющее Думу коммунистическое большинство находится в оппозиции к президенту. Поддержка коммунистов зачастую вызвана “экономическими” мотивами, протестом против политики правящих инкумбентов.

Доверие политическим институтам тесно связано с лояльностью политико-институциональному устройству. Даже осуждая советскую власть по тем или иным основаниям, большинство опрошенных фактически были лояльны ей. Каковы были причины этой лояльности?

Константин Петрович, 65 лет: “Как же им [представителям советской власти – Ю.Ш.] было противиться. Положим, надо тебе что в собесе, жилищные условия поправить, к примеру, так пойдешь просить. Вот и были люди послушными… А сегодня… Я ходил тут про льготы узнать [далее следует рассказ о хождениях в жилконтору – Ю.Ш.], сначала думал, что как раньше – положено, так получишь. А мне говорят – средств нету. Разве будет им после этого доверие?…”

В период “строительства социализма” лояльность государству, к представлявшим его институтам было необходимым условием удовлетворения материальных потребностей, повышения социально-экономического статуса (Roeder, 1989). Иными словами, доступ к “селективным” стимулам напрямую связывался с политической лояльностью. В современный период доверие к новым политическим институтам нередко оказывается обманутым: привычные стратегии поведения, в прошлом ассоциировавшиеся с успехом, не приносят желаемых результатов. Отсюда – ощущение разочарования, остро переживаемое пожилыми гражданами. Поэтому, несмотря на традиционную установку лояльности власти, пожилые люди зачастую испытывают недовольство современной политико-институциональной системой.

Исходя из полученных данных, будет преувеличением говорить о политической культуре старшей возрастной когорты как о высоко идеологизированной, содержащей ярко выраженные социалистические ценности. Действительно, для старшего поколения большей привлекательностью обладает время до перестройки. Но мотивированы эти предпочтения не идеологическими причинами, а вполне материальными преимуществами (невысокие стабильные цены, уверенность в завтрашнем дне). Иными словами, “коллективные” стимулы не оказывали ощутимого влияния на культурные установки пожилых граждан. Социализация и значительная часть жизни пожилых людей пришлась на период, когда руководители советской системы стремились поддерживать лояльность общества за счет не столько коллективных, сколько селективных стимулов. Действительно, на раннем этапе становления советской системы (начало 1920-х гг.) фактором, способным консолидировать общество, была идеология (“коллективный” стимул). Однако характерной чертой 1930-х — начала 1950-х гг. стала демонстрация потребительских интересов и материальных достижений “простых советских тружеников”. Приверженность советским ценностям оказывалась важной постольку, поскольку лояльность была эффективным способом достижения селективных стимулов. Сформировавшиеся культурно-политические нормы явились результатом адаптации к требованиям системы с помощью культурной рациональности.

Таким образом, можно ожидать, что если новой политико-институциональной системе удастся повысить собственную эффективность, –доверие и лояльность пожилых людей распространятся и на новые политические институты.

Одной из отличительных черт политико-культурных норм пожилых людей является склонность к активному политическому участию (см. также Bahry and Way, 1994). Среди возможных форм политического участия исследователи выделяют конвенциональное участие (голосование) и неконвенциональное (митинги, демонстрации, акции протеста) (Barnes and Kaase, 1979; Miller, 1979). Различаются также поведенческие установки и реальное политическое участие (Verba, Nie and Kim, 1978). Больше половины респондентов выразили мнение, что митинги и акции протеста не являются эффективным способом борьбы с экономическим кризисом (см. также ВЦИОМ, 1993б).

Анна Сергеевна, 64 года: “Я на митинги не хожу; здоровье подводит, да и не поможешь тут протестами. Работать надо. На митинги эти какого только народа не набирается, и каждый о своем кричит… На выборы ходила и хожу всю жизнь…”

Реальная вовлеченность в неконвенциональные формы политического участия еще менее распространена (см. также McAllister and White, 1994: 609). Только 3 человека из опрошенных регулярно принимают участие в митингах и акциях протеста, проводимых в последние годы (все они жители Петербурга). Шесть респондентов были на митингах последних лет по одному разу. Остальные избегают таких форм участия, считая их опасными и малоэффективными.

Практически все опрошенные заявили о себе как об активных избирателях. Голосование является частью их устоявшегося жизненного уклада, привычкой, привитой еще в процессе начальной политической социализации. По мнению советологов Д. Бари и Л. Уэя, голосование чаще привлекает тех, кто не обладает ресурсами, необходимыми для более “дорогих” форм политического участия, таких как членство в политических партиях (Bahry and Way, 1994). Однако, если рассуждать о голосовании в терминах “затрат” и “полезности”, то ничтожно малая влиятельность отдельного бюллетеня на исход выборов сводит к минимуму рациональность участия в выборах (Dunleavy, 1991).

Думается, причины высокого уровня мобилизации пожилых россиян следует искать в самом характере советской политической системы. Режим нуждался в поддержании своей легитимности, что и достигалось путем привлечения широких масс советских людей к демонстрации поддержки власти. Для рядовых граждан активное политическое участие было рациональным способом достижения материальных благ, средством повышения социально-экономического статуса. И неудивительно: при существовавших политико-институциональных условиях именно такой тип поведения одобрялся и поощрялся властью.

Константин Петрович, 65 лет: “Как же было не пойти на выборы… У нас в округе все были как на ладони. Не придешь на выборы раз-другой – в парткоме тобой заинтересуются. Проще прийти, проголосовать…”.

Д. Бари и Л. Уэйем отмечено, что высокий уровень политического участия отмечается у пожилых людей, даже если они слабо верят в возможность реального влияния на принятие решений (Bahry and Way, 1994: 350). Это указывает на особенности мотивации участия: важно само действие, а не его содержательная сторона. Эту же тенденцию подтверждают данные группы исследователей во главе с М. Виманом (Wyman et al., 1995: 597).

Каковы особенности электоральных установок старшей возрастной когорты? Как уже было отмечено, среди пожилых людей прокоммунистические силы пользуются популярностью. Поддерживая коммунистов на выборах 1993 и 1995 гг., люди стремились выразить протест против методов реформирования. Протестные настроения усилили патерналистские установки, характерные для пожилых респондентов. Советское государство всегда играло центральную роль в управлении экономикой. Ее результатом стало формирование у населения патерналистских норм, высоких ожиданий от государственной социально-экономической политики. А если государство традиционно воспринимается как главный экономический актор, оно обязано также принять и всю полноту ответственности за результаты проводимой политики (см. также Anderson, 1995). В сознании пожилых граждан КПРФ ассоциируется с политической силой, в период правления которой их жизнь была более стабильной и благополучной. Идеологические мотивы поддержки коммунистов при этом нередко отходят на второй план. В целом политические установки пожилых людей носят умеренно-центристский характер.

Екатерина Семеновна, 62 года: “… Да что там идеология! Я и за реформы буду, если мне да и всей стране лучше будет. При коммунистах тоже с этой идеологией перегибы были… Я считаю, важно сохранить все, что было хорошего раньше, ну и изменять старое понемногу надо. Но я против “резких движений”. Неправильно это”.

Несколько респондентов (4 человека) на думских выборах 1995 года поддержали проправительственный “Наш дом – Россия”. По данным ВЦИОМ, “правящие партии” популярны среди лиц пожилого возраста по крайней мере в той же степени, как и среди других возрастных когорт. В 1993 году 15,1% людей старшего поколения проголосовало за “Выбор России” (это выше, чем в других возрастных когортах). В 1995 году за НДР проголосовало около 10% пожилых избирателей, что приблизительно столько же, как и в среднем по выборке (ВЦИОМ, 1996). Один из проголосовавших за НДР так объяснил свой выбор:

Иван Константинович, 62 года: “Которые из НДР ближе к власти – значит, больше сделать смогут. Как же власть не поддержать… Коммунисты-то что сейчас сделать могут? Только пустой шум поднимают. Вот на прежних выборах [1993 года – Ю.Ш.] мой сосед за Жириновского голосовал. И что, я ему говорю, твой Жириновский сделал за два года? А Черномырдин обстоятельный, умеренный и при власти”.

Думается, выбор партий власти находится в рамках отмеченной тенденции уважения и доверия политическим институтам. Такое голосование – признак лояльности системе, традиционное стремление поддержать тех, от которых зависит распределение “селективных” стимулов.

Третье направление исследования политической культуры пожилых людей затрагивает особенности политической информированности и интереса к политике. Представители старшей возрастной когорты являются, как правило, политически заинтересованными. Многие утверждали, что они охотно и заинтересованно обсуждают политические события с членами семьи, знакомыми и соседями. Большинство пожилых людей регулярно читает газеты, слушает информационные передачи по радио и смотрит новости по телевидению. Чем был мотивирован интерес к политике в советское время?

Степан Вениаминович, 65 лет: “Я всегда интересовался политикой и внутри страны, и международной политикой… Всегда считал важным быть в курсе происходящего. Хотя, конечно, понимал, что всего не говорят. Помню, после того хрущевского доклада все знакомые делились на тех, кто знал о нем [докладе – Ю.Ш.] и не боялся критиковать власть. А были и те, кто или не знал или не верил. Так, они на тех, других, смотрели с ужасом и сторонились. Всe боялись, что за эти разговоры в лагеря отправят. Важно в то время было знать, что в стране происходит…”

Такая норма поведения, как интерес к политике, – продукт значительного влияния советского государства на частную жизнь граждан. Жизненный успех во многом зависел от способности граждан следовать политическим изменениям, умения приспосабливаться к изменяющимся условиям. И действительно, пожилые респонденты часто высказывали мнение, что политические проблемы затрагивают их лично, непосредственно их касаются. Думается, в советский период старшее поколение действительно чувствовало себя включенным в социально-политическую жизнь, но происходило это не столько в силу “высокой сознательности советского человека”, сколько из-за того, что сама система побуждала к активному интересу политикой. Это является ярким примером воздействия культурной рациональности на политико-культурные нормы.

* * *

Наш анализ советской политической культуры показал, что политико-культурные нормы советского периода являлись продуктом влияния политико-институционального дизайна. Институциональный дизайн советской политической системы основывался на доминировании государства над гражданами, что находило отражение и в идеологической риторике, и в политических действиях власти. Какие именно механизмы “культурной рациональности” заставляли советских граждан приспосабливаться к этим политико-институциональным особенностям? Благосостояние отдельной личности прямо зависело от его / ее политической лояльности. В этих условиях советскому гражданину, как рационально мыслящему актору, приходилось приспосабливать свои культурно-политические установки к системе. Наиболее выигрышной стратегией была лояльность. Так сформировалась высокая степень доверия политическим институтам, которая сегодня способна распространиться и на новые политические институты.

Говоря об особенностях политического поведения в СССР, советологи-”тоталитаристы” констатировали, что политическое участие в СССР было не только подчиненным идеологии, но и весьма массовым и активным (Barghoorn, 1965). Это позволяло признать значительную роль “партиципаторного” компонента в советской политической культуре, а саму культуру – приближенной к “гражданской”. Однако возможно ли, чтобы такая политическая культура существовала в условиях коммунистического режима? Думается, наличие “партиципаторной” установки еще не свидетельствует в пользу существования демократической политической культуры. Нельзя судить о культуре в целом исключительно по степени активности граждан. Важно разобраться, чем участие мотивировано.

Конечно, советский политический активизм во многом основывался на принуждении: отказ от выражения лояльности не одобрялся властью и был наказуем. Независимо от того, разделял или нет каждый отдельный гражданин идеологию системы (мы никогда уже не узнаем об этом достоверно), политическая пассивность была небезопасна. Но другой, и, возможно, более важный, стимул к активности состоял в ее практической полезности. Активизм материально поощрялся властью: политическая активность была залогом поддержания (и повышения) социально-экономического положения человека. Схожим был и механизм формирования интереса к политике. Ведь именно такая стратегия поведения была необходимой для максимизации “выплат”.

Особенности политической культуры постсоветского периода

На ранних этапах становления новой политической системы определяющую роль в поддержании лояльности общества играют “коллективные” стимулы. Идеология, ценности идентичности оказываются важнейшими факторами, определяющими политическое развитие после крушения авторитарного режима. Молодое поколение, социализирующееся в этот период, воспринимает “коллективные” стимулы как первоочередную ценность. Однако затем становится ясно, что без эффективных экономических “выплат” легитимность новой политической системы подвергается опасности.

Ответить на вопрос, каков характер постсоветской политической культуры, непросто. Дело в том, что ее носители – молодое поколение российских граждан – все еще вовлечены в процессы политической социализации. Необходимо принять во внимание и то обстоятельство, что политико-культурные установки молодежи могут изменяться по мере взросления (Campbell et al., 1960). Кроме того, социализирующаяся молодежь находится под влиянием родителей, которые воспитывались еще в советский период. Однако, по мнению некоторых исследователей, родители – лишь один из агентов политической социализации молодежи. Помимо родителей, подчеркивается особая роль политических институтов (Abramson, 1975). Анализ политической культуры молодых людей предоставляет уникальную возможность изучения политико-культурных норм, в значительной степени сформировавшихся в новых политико-институциональных условиях. Выявленные культурно-политические ценности могут рассматриваться как продукт культурно-рациональной адаптации к постсоветскому политико-институциональному укладу.

В отличие от старшего поколения россиян, лишь небольшая доля опрошенных молодых людей выразила доверие существующим политическим институтам (см. также Bahry and Way, 1994: 339; ВЦИОМ, 1993а). При этом на ранних этапах поставторитарного развития молодые люди склонны были верить, что создаваемые политические институты вполне заслуживают доверия. Многие респонденты в возрасте 23-25 лет признавались, что в начале 1990-х, несмотря на трудности материального плана (в этот период многим приходилось думать о поступлении в высшие учебные заведения или о поисках работы), они позитивно оценивали демократические перемены в стране. Демократические установки молодежи видятся одним из продуктов социально-политической модернизации, имевшей место еще в советский период (Inkeles and Smith, 1974). По мнению некоторых исследователей, социально-политическая модернизация и стала одной из причин демократической трансформации Советского Союза (Hahn, 1993).

Алексей, 24 года: “Когда все начиналось [после 1991 г. – Ю.Ш.], как-то думал, что им [институтам – Ю.Ш.] можно будет доверять. Вообще считал и продолжаю считать, что демократия – лучше для нашей страны, чем прежние порядки. Но политически все устроено как-то неправильно. Лично я не доверяю российским институтам”.

Таким образом, приверженность идеям демократии сочетается с недоверием действующим политическим институтам, ощущением, что все устроено “как-то неправильно”. Недоверие распространяется не только на действующих политиков (многими из них молодые люди, как и пожилые, недовольны), но и на саму институциональную систему. Правда, в отличие от пожилых респондентов, молодежь была чаще недовольна действиями Государственной Думы, чем президентом. В большинстве случаев это объяснялось со ссылкой на прокоммунистическое думское большинство. Действующий президент, хотя и осуждался по ряду причин, тем не менее чаще оценивался как “может быть, единственный, кто может противостоять коммунистам из Думы” (Елена, 23 года).

Почему молодые люди считают, что политически постсоветская система устроена неправильно? Дело не в том, что, оценивая государственное устройство, молодые люди разбирались в преимуществах и недостатках различных конституционных моделях. Ответ, скорее, состоит в том, что существующая система рассматривается как малоэффективная, не способная удовлетворить запросы молодых россиян. Однако было бы неправильным считать молодых людей эгоцентристами, озабоченными лишь собственным благополучием. Зачастую, молодежь оценивала эффективность политической системы с точки зрения благосостояния общества в целом.

Павел, 19 лет: “Я не знаю, как лучше… Но сейчас ничего толком для людей не делается. Нет, я не доверяю государству. И лояльным, как ты выражаешься, не буду. Нет у меня для этого поводов. Ничего хорошего я от государства не жду. Надеюсь только на себя”.

Марина, 25 лет: “Может, в советское время люди и были “лояльными”. Только тогда они могли за это что-то иметь. А теперь – все уже на так. Почему люди должны поддерживать ту систему, которая ничего хорошего им не принесла?”

На ранних этапах поставторитарного развития постсоветскому государству “авансом” было оказано доверие. “Коллективные” стимулы доминировали в политико-культурных ценностях. Однако оказанное доверие не было оправдано: новая политико-институциональная система не стала эффективной. “Лимит” коллективных стимулов оказался исчерпан, а “селективные” стимулы не были реализованы. В отличие от пожилых людей, политическая культура молодежи не обладает устойчивыми нормами лояльности и доверия, унаследованными от прошлого. Отсюда – низкая лояльность существующей политико-институциональной системе. В этом видится одно из проявлений культурной рациональности.

Наблюдаются различия и в особенностях политического участия молодых и пожилых респондентов. В целом молодые люди более политически пассивны. Можно выделить две условные категории молодых людей: к одной из них относятся те, кого можно признать политически пассивными. Если эта категория и участвует, то предпочитает конвенциональные формы политического участия (голосование). Неконвенциональные виды политической активности оказываются практически неприемлемыми. В целом среди респондентов только 12 человек регулярно ходит на выборы.

Анна, 22 года: “Мне не то, чтобы все равно что происходит, но мне не хочется принимать в этом какого-то участия. Нами просто манипулируют… На митинги я не хожу. У меня и так дел хватает…”.

Другая категория включает тех, кто склонен к активному политическому участию. Зачастую эта категория в большей мере склонна к неконвенциональным действиям, считая, что они могут быть вполне эффективными. Правда, такие респонденты оказались в меньшинстве. Протестные формы участия не обязательно привлекают антилиберально мыслящих респондентов: в протестах участвуют также и те, кто разделяет демократические ценности (см. также Bahry and Way, 1994: 340). В целом 10 человек признались, что они участвовали в митингах и протестах хотя бы один раз.

Сергей, 20 лет: “Да, я готов идти на митинги. Я хожу. В последний раз ходил в октябре [имелась в виду Всероссийская акция протеста – Ю.Ш.]. Я считаю, что митингами тоже можно многого добиться”.

Думается, аполитичность и неконвенциональное поведение являются следствием низкой лояльности, характерной для политической культуры молодежи. Неэффективность системы снижает желание молодежи поддержать ее “конвенциональными” способами, т.е. голосуя на выборах. Низкий уровень доверия к существующим политическим институтам подталкивает к неконвенциональным формам деятельности. Конечно, в демократическом государстве электоральная активность не может напрямую вознаграждаться “селективными” стимулами. Член либерального общества голосует потому, что ощущает ценность демократии per se, понимая, что массовая электоральная пассивность может привести к краху системы. Но при этом рационально мыслящий индивид осознает, что именно демократическое политическое устройство наилучшим образом способствует достижению его вполне материальных устремлений (Downs, 1957).

Большинству молодых людей присущи некоммунистические ценности. “Некоммунистический” электорат включает не только демократически настроенных избирателей, но также умеренных реформаторов и “патриотов” (Будилова, Гордон и Терехин, 1996). Только трое респондентов (из 25) поддержали КПРФ в 1995 г. Пять человек – сторонники Либерально-демократической партии. Остальные предпочитают различные партии демократической ориентации, среди которых лидером по популярности является Яблоко. Правда, такое распределение политических предпочтений во многом объясняется местом жительства молодых людей. Однако полученные данные вполне согласуются с результатами многих опросов общественного мнения, отмечающих демократические предпочтения молодежи России (ВЦИОМ, 1994; 1995; Hough, 1994).

Юлия, 25 лет: “Я голосовала за Демвыбор в 1995 году. Мне кажется, наше государство слишком мало заботится о людях, поэтому не хочется его поддерживать на выборах. Не уверена, что пойду на следующие выборы…”.

Демократические установки молодежи приходят в противоречие с политической пассивностью, нежеланием поддержать политическую систему, которая также создавалась по либеральному образцу.

Схожая ситуация наблюдается и с интересом к политическим событиям. В отличие от представителей старшего поколения, современные молодые люди имеют мало стимулов к политической заинтересованности. Конечно, едва ли стоит отрицать то обстоятельство, что события “большой” политики в той или иной степени отражаются на жизни простых людей. Однако молодые люди зачастую не склонны считать, что их личное благополучие связано с политическими событиями, происходящими в стране и за рубежом.

Николай, 24 года: “Нет, политикой не интересуюсь… Вот, о Милошевиче слышал что-то раньше, но не интересовался… О том, что в Югославии происходит узнал только, когда бомбить начали… Я своим делом занимаюсь, какое мне дело до того, что там [в “большой политике” – Ю.Ш.] происходит? Почему я вообще должен этим интересоваться?..”

“Культурная рациональность” подсказывает молодым людям, что в рамках новой политико-институциональной системы интерес к политике не является необходимым атрибутом социальной жизни. Возможно, интерес к политике был бы более оправдан, если бы существующая политико-институциональная система предоставляла больше стимулов к подобному интересу.

* * *

Подводя итог анализу современной российской политической культуры, следует отметить следующее. Политические ценности молодых людей формируются под влиянием постсоветского институционального дизайна, являясь продуктом адаптации к политико-институциональной среде. Базовые нормы демократической политической культуры слабо выражены в ценностях молодежи. Доверие политическим институтам невелико. Соответственно, незначительно выражена и лояльность демократическим политическим институтам. Политическое участие зачастую принимает неконвенциональные формы или вовсе сводится к пассивному безучастию. Интерес к политике также находится на невысоком уровне. Причина этого видится в том, что постсоветскому государству не удалось пока стать эффективным. “Коллективные” стимулы оказываются уже недейственными, а “селективные” не задействованы. Таким образом, постсоветская политическая культура едва ли соответствует образцу “гражданской” культуры. Следовательно, будущее российской демократизации может оказаться под угрозой.

Однако, на наш взгляд, есть основания для сдержанного оптимизма. Мы полагаем, что “гражданская” культура может быть не столько предпосылкой, сколько следствием успешной демократизации. Как показывает анализ советской политической культуры, видимые формы политического поведения не всегда могут служить адекватными индикаторами политической культуры. Важнее ее ценностное содержание. Политические ценности молодых людей можно в целом считать либеральными. Поэтому, если новой политической системе удастся стать эффективной, политическое поведение молодых россиян также может приблизиться к демократическим образцам.

Заключение

Наше исследование показало, что советская политическая культура существенно отличается от постсоветской. Политико-культурные установки старшего поколения сформировались в результате рационального приспособления к советской институциональной системе. Механизмом этой адаптации стала “культурная рациональность”, которая помогала гражданам реализовывать их интересы в рамках “правил игры”, заданных режимом. Будучи сформированными в прежнее время, эти поведенческие нормы и ценности воспроизводятся и в постсоветский период. Думается, советская политическая культура не только не является препятствием для демократизации, но и может способствовать ей. Политическая культура пожилых людей содержит такие элементы демократической культуры, как доверие политическим институтам, активное политическое участие и интерес к политике. Вопреки выражениям недовольства постсоветской политической системой, старшая возрастная группа потенциально способна поддержать новые демократические институты. Главное условие поддержки — улучшение социально-экономического положения этой группы.

Было отмечено, что советская политическая культура довольно близка к эталону “гражданской”. Означает ли это правоту советологов, утверждавших, что в постсталинский период советская политическая культура подверглась постепенной либерализации (Hough, 1972)? Это так, но только отчасти. Советская политическая система действительно сформировала ряд норм поведения, приближенных к либерально-демократическим. Но, безусловно, советская политическая система демократической не была. Это означает, что “гражданская культура” – не более чем дескриптивное понятие, отображающее высокий удельный вес установок на активное участие в массовом сознании. Мотивы и формы участия, его социальный контекст — все это остается за скобками. Вот почему возможны ситуации, когда в авторитарной системе существует политическая культура, формально соответствующая “гражданским” образцам.

Анализ показал, что постсоветская политическая культура далека от образцов “гражданской” культуры. Но, думается, гражданская культура формируется лишь в том случае, если граждане сами заинтересованы в поддержании демократической системы. Важнейшим фактором формирования такой заинтересованности становятся “селективные” стимулы. Поэтому успех демократии в России во многом зависит от того, сумеет ли постсоветская система стать эффективной с точки зрения большинства россиян.

Литература

Аbramson, P. R. (1975) Generational Change in American Politics, Lexington, Mass.: Lexington Books, D. C. Heath and Co.

Almond, A.G. and S.Verba (eds.) (1980) The Civic Culture Revisited, Boston.

Almond, A.G. and S.Verba (1963) The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations, Boston.

Anderson, C. (1995) Blaming the Government. Citizens and the Economy in Five European Democracies, Armonk: M. E. Share.

Bahry, D. and B.Silver (1990) “Soviet Citizen Participation on the Eve of Democratization”, American Political Science Review, Vol. 84.

Bahry, D. and L.Way (1994) “Citizen Activism in the Russian Transition”, Post-Soviet Affairs, Vol. 10.

Barghoorn, F.C. (1965) “ Soviet Russia: Orthodoxy and Adaptiveness” in L.W. Pye and S.Verba (eds.) Political Culture and Political Development, Princeton.

Barnes, S.H. and M.Kaase et al. (1979) Political Action: Mass Participation in Five Western Democracies, Beverly Hills.

Brown, A. and J.Gray (ed.) (1977) Political Culture and Political Change in Communist States, London and New York.

Brown, A. (ed.) (1984) Political Culture and Communist Studies, New York.

Campbell, A. et. al. (1960) The American Voter, New York: Wiley.

Dahl, R. (1989) Democracy and Its Critics, New Haven and London.

Downs A. (1957) An Economic Theory of Democracy, New York: Harper.

Dunleavy, P. (1991) Democracy, Bureaucracy and Public Choice, New York: Harvester Wheatsheaf

Eckstein, H. (1988) “A Culturalist Theory of Political Change”, American Political Science Review, Vol. 82.

Finifter, A.W. and E.Mickiewicz (1992) “Redefining the Political System of the USSR: Mass Support for Political Change”, American Political Science Review, Vol. 86.

Finifter, A.W. (1996) “Attitudes toward Individual Responsibility and Political Reform in the Former Soviet Union”, American Political Science Review, Vol. 90.

Friedrich, C.J. and Z.Brzezinski (1956) Totalitarian Dictatorship and Autocracy, Cambridge.

Hahn, J. (1988) Soviet Grassroots: Citizen Participation in Local Soviet Government, Princeton.

Hahn, J. (1993) “Continuity and Change in Russian Political Culture” in F.J.Fleron and E.P.Hoffman (eds.) Post-Communist Studies and Political Science, Oxford.

Hough, J. (1972) “The Soviet System: Petrification or Pluralism?”, Problems of Communism, Vol. 21.

Hough, J. (1994) “The Russian Election of 1993: Public Attitudes Toward Economic Reform and Democratization”, Post-Soviet Affairs, Vol. 10.

Inglehart, R. (1988) “The Renaissance of Political Culture”, American Political Science Review, Vol. 82.

Inkeles, A. and D.Smith (1974) Becoming Modern, Cambridge.

Keenan, Edward (1986) “Muscovite Political Folkways”, The Russian Review, Vol. 45.

Lane, R. (1992) “Political Culture: Residual Category or General Theory?”, Comparative Political Studies, Vol. 25.

Laqueur, W. (1989) The Long Road to Freedom, New York.

Levi, M. “A Logic of Institutional Change”, in K. S. Cookand and M. Levi (eds.), The Limits of Rationality, Chicago: University of Chicago Press, 1990, pp. 402-419.

Lewin, M. (1988) The Gorbachev Phenomenon, Berkeley.

Lipset, S.M. (1959) “Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy”, American Political Science Review, Vol. 53.

Lipset, S.M. (1960) Political Man, New York.

Little, D.R. (1976) “Mass Political Participation in the U.S. and USSR: A Conceptual Analysis”, Comparative Political Studies, Vol. 8.

Lloyd, J. (1993) “Democracy in Russia”, Political Quarterly, Vol. 64.

McAllister, I. and S.White (1994) “Political Participation in Post-Communist Russia: Voting, Activism and Potential for Mass Protest”, Political Studies, Vol. 42.

McAuley, M. (1997) Russia: The Politics of Uncertainty, Cambridge.

Miller, E.N. (1979) Aggressive Political Participation, Princeton.

Panebianco, A. (1988) Political Parties: Organization and Power, Cambridge.

Roeder, P.G. (1989) “Modernization and Participation in the Leninist Developmental strategy”, American Political Science Review, Vol. 83.

Verba, S., N.H.Nie and J.Kim (1978) Participation and Political Equality: A Seven Nation Comparison, New York.

White, S. (1979) Political Culture and Soviet Polities, London.

Whitefield, S. and G.Evans (1994) “The Russian Election of 1993: Public Opinion and the Transition Experience”, Post-Soviet Affairs, Vol. 10.

Wildavsky, A. (1987) “Choosing Preferences by Constructing Institutions: A Cultural Theory of Preference Formation”, American Political Science Review, Vol. 81.

Willerton, J.P. and L.Sigelman (1991) “Public Opinion Research in the USSR: Opportunities and Pitfalls”, Journal of Communist Studies, Vol. 7.

Wyman, M. et al., (1995) “Public Opinion, Parties and Voters in the December 1993 Russian Elections”, Europe-Asia Studies, Vol. 47.

Будилова Е., Гордон Л. и Терехин А. (1996) “Электораты ведущих партий и движений на выборах 1995 г. (Многомерно-статистический анализ), Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения, Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”, № 2.

Вебер М. (1990). Избранные произведения /Пер. с нем. /Сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н.Давыдова; предисл. П.П.Гайденко. М.

ВЦИОМ (1993а). Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”, № 4.

ВЦИОМ (1993б). Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”, № 6.

ВЦИОМ (1994, 1995, 1996). Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”.

Гаджиев К. и др. (1994) “Политическая культура и политическое сознание” // Политическая культура: теория и национальные модели / Отв. ред. Гаджиев К.С. М.

Петров Н. (1996) “Анализ результатов выборов 1995 г. в Государственную думу России по округам и регионам” в кн. Парламентские выборы 1995 г. в России, под ред. Н. Петрова и М. Макфола. М., Московский центр Карнеги.

Глава 3

Н.Н.Крадин

Элементы традиционной власти в постсоветской политической культуре: антропологический подход*

В

ыявление тех или иных архаических компонентов власти в отечественной политической культуре имеет давнюю историографическую традицию. Еще со времени полемики западников со славянофилами стало едва ли не банальным подчеркивать (в зависимости от целей и задач исследования) наличие тех или иных архаизмов в российской политической культуре: имперской идеи (“Третий Рим” – “мировая социалистическая революция”), наследия автократической власти (Иван Грозный, Петр Великий, Сталин), традиции земств или общенародного правления в виде веча. В ХХ веке к этому перечню прибавились еще ряд авторитетных теорий, создатели которых пытались по-своему объяснить специфику политического развития России-СССР:

Во-первых, евразийская идея, особенно много сделавшая для аргументации тезиса о монгольских истоках российского авторитаризма, а также давшая актуальное и сейчас географическое обоснование единства империи в рамках границ России-СССР. Основные положения этой теории изложены в работах “классиков” евразийства от Н.Трубецкого, П.Савицкого, Г.В.Вернадского до “последнего евразийца” Л.Н.Гумилева. Среди современных ее приверженцев основатель так называемой “социо-естественной истории” Э.С.Кульпин,1 а также современные “евразийцы”.2

Во-вторых, это теория “азиатского способа производства” (далее — АСП). Необходимо напомнить, что еще в полемике с В.И.Лениным Г.В.Плеханов писал об АСП в России. Впоследствии данная идея была основательно разработана в сравнительном исследовании тотальной власти К.Виттфогелем3. Впоследствии ее поддержал Р.Гароди, за что был исключен из ФКП.4 Ряд современных западных5 и отечественных6 “азиатчиков” придерживаются данной концепции, пытаясь через нее осмыслить особенности отечественной истории.

В-третьих, это ряд работ, авторы которых пытаются понять специфику нашего общества в рамках цивилизационной парадигмы в контексте противопоставления современной демократической “цивилизации” архаическому “варварству” и его проявлениям в современной России.7

В-четвертых, это популярная ныне теория модернизации России. Особенно ярко она представлена в работах философа А.Ахиезера.8 Из большого количества идей, которыми богаты работы этого автора, особенно хотелось бы отметить идеи раскола и преемственности ряда архаических ценностей в российской культуре.

В-пятых, это политико-антропологическое направление. На Западе политическая антропология успешно развивается наряду с другими науками о политике.9 В нашей стране она как самостоятельная дисциплина – пока только начинает завоевывать признание. В советское время – она была под запретом, поскольку на изучение теории власти был наложен неофициальный мораторий. Единственное исключение – книга Л.Е.Куббеля “Очерки потестарно-политической этнографии” (1988 г.), в которой автор – известный отечественный африканист — главное внимание уделил эволюции архаических и колониальных обществ (необходимо помнить, что западное название науки “антропология” во многом синонимично отечественному термину “этнография”). Только в годы перестройки и особенно после 1991 г. стало возможным говорить прямым текстом о предмете и целях данной дисциплины, о многочисленных примерах архаических и традиционных элементов власти в политической культуре СССР и постсоветских стран СНГ.10 Данная дисциплина включена в стандарты для преподавания политологам и социологам,11 наконец, ее стали осваивать будущие профессиональные “антропологи”.12

Во всех перечисленных подходах содержатся важные выводы относительно тех или иных архаических черт власти в современной политической культуре народов бывшего Советского Союза. В то же время в настоящей публикации хотелось бы уделить внимание только последнему направлению. Антропологический подход обладает двумя чертами, которые выгодно выделяют его из всех перечисленных направлений.

Во-первых, это специфика антропологических методов исследования, применение которых к индустриальным и постиндустриальным обществам показало значительную эффективность. С этой точки зрения, важно отметить, что использование по отношению к России и другим государствам СНГ (кроме Прибалтики) терминов и моделей, выработанных исключительно на западноевропейском материале, едва ли может дать адекватное отражение отечественной истории и предложить реалистические прогнозы. Поэтому подгонка России под Европу всегда была болезненной и приводила к незапланированным реформаторами результатам. Достаточно показательным примером этого является сегодняшний день. Американские и прочие волонтеры усердно поучают наших бизнесменов, экономистов и правоведов тому, как нам следует строить капитализм “с человеческим лицом”. Однако вместо приватизации и рыночной экономики мы получили отчуждение ресурсов и экономики власть имущими от непосредственных производителей. Вместо нормального рынка сформировалась псевдорыночная, контролируемая мафией, экономическая инфраструктура.

Во-вторых, весьма немаловажное обстоятельство заключается в том, что западной политической (и социальной антропологией) уже накоплен определенный опыт анализа проблем, специфических для традиционных и колониальных обществ Азии, Африки, Америки и Пасифики. В силу того, что на значительной части территории бывшего Советского Союза, особенно в национальных республиках (ныне независимых государствах СНГ, а также в ряде субъектов Российской Федерации), до сих пор сильна роль традиционных родовых и племенных пережитков, этот опыт может оказаться небесполезным для прогнозирования политических процессов в России и многих других государствах СНГ.

В чем же заключаются основные достижения западных политических антропологов? Их исследования показали, что процессы модернизации и либерализации не реализуются автоматически. Очень часто цели прямого воздействия в трансформирующемся обществе искажаются факторами цивилизационного (если речь идет, например, о воздействии на китайское или исламское общество) или архаического и традиционного характера трансформирующегося общества.

Прежде всего, выяснилось, что “традиционный” и “бюрократический” (по М.Веберу) типы господства на практике оказываются трудносовместимыми. Демократия – это добровольное объединение независимых индивидов. В посттрадиционных обществах человек — это часть более общего целого (племени, клана, землячества), следовательно, вся его деятельность опосредована этим более общим целым. Для них (а в более широком контексте – всех незападных обществ) не были характерны такие выделенные Вебером признаки, как “рациональность”, “обезличенность”, “компетентность”.13

Стало ясно, что опора на молодежь, получившую образование на Западе, формальная отмена традиционных институтов власти (что было характерно, в частности, для стран социалистической ориентации) и формирование мелких чиновников из местного населения, получившего европейское образование, чаще всего не приносили желаемого результата. Бывшие вожди сохраняли высокий статус, а “назначенцы” из непривилегированных групп и тем более из чужаков, как правило, не пользовались авторитетом и остаются невостребованными

Давление “обезличенного” рационального бюрократизма колонизаторов привело к деформации и даже кое-где к разрушению “традиционной” модели власти, ее десакрализации, к формированию “светской” по своей сути системы власти. Во многих бывших традиционных обществах складывается своеобразная “двойная” политическая культура, в которой параллельно с официальными органами управления присутствуют традиционные формы власти. Прослеживается определенная взаимозависимость между положением индивида в партийно-государственном аппарате и его статусом в мужском союзе или в тайном обществе. При этом продвижение вверх по иерархии в одной системе, как правило, сопровождается повышением статуса в другой; лидеры традиционной системы иерархии, прямо не представленные в официальной политической власти, нередко оказывают сильное влияние на принятие важнейших политических решений. Более того, поскольку параллельные структуры часто обладают более сильным влиянием на своих сторонников, чем государство, они оказывают прямое воздействие на характер, формы и темп демократической эволюции. Поэтому перспективы стабильной демократизации в Африке зависят от того, договорятся ли африканские правительства с этими влиятельными социальными силами о взаимоприемлемом и работоспособном механизме раздела власти и ответственности и справедливом распределении материальных ресурсов на благо всех.14

В обществе с сильными клановыми (родовыми) и племенными связями это явление принимает поистине масштабный характер. Это опосредовано тем, что носитель власти в традиционном обществе всегда выступает не сам по себе, а как представитель, лидер определенной группы. Он воспринимается как ее центр, сосредоточение священной силы, и должен разделить с ней свои властные функции и привилегии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в странах третьего мира и новых независимых государствах правящая элита стремится вытеснить с ответственных постов всех тех, кто не связан с членами этих группировок кровными, семейными, земляческими узами.

Наконец, для колониального и постколониального общества характерно несовпадение его административно-территориального деления и границ с территориями проживания традиционных племенных структур, что часто приводит к острым этнонациональным и межгосударственным спорам.15 Поскольку колониальные в недавнем прошлом общества сохраняют свою традиционную племенную структуру, партийные структуры часто формируются на родоплеменной или конфессиональной основе или как инструмент персонального влияния того или иного лидера. В этой ситуации нередко не имеется никаких политических и идеологических отличий между программами различных партий. Выборы в представительные органы власти в таких условиях основываются не на политических программах, а на племенных или конфессиональных принципах. В целом все это создает неустойчивость правящих коалиций, они часто меняются, существует резкая межфракционная борьба, в обществе нет политической стабильности.

Примером этого может служить любое азиатское государство СНГ, где партии и движения, возникшие в годы перестройки и после распада СССР, организованы по этническому признаку. Резюмируя изучение постсоветского национализма, А.М.Хазанов приходит к выводу, что схема межнациональных отношений в постсоветском пространстве не изменилась, в большинстве новых независимых государств место русской номенклатуры заняла местная национальная номенклатура. Этнические же русские, не имеющие связей с номенклатурой, стали национальным меньшинством, со всеми “прелестями” этого этносоциального статуса. 16

К сожалению, социологические опросы часто не могут адекватно отразить существующую ситуацию (вот где простор для антропологов (!) и методов прямого и включенного наблюдения). Прямая постановка столь щекотливого вопроса (“Предпочитаете ли Вы, чтобы руководитель был Вашим родственником” или “Если бы Вы были руководителем, то собрали бы вокруг себя своих родственников”) вызывает, как правило, однозначно отрицательный ответ.17 В определенных деликатных ситуациях люди нередко неосознанно склонны оценивать себя в более положительном контексте, чем это имеется в реальности. Однако различные косвенные данные указывают на существование определенной этнической дискриминации.

Казахи, например, гораздо меньше, чем другие национальности, склонны отмечать наличие в своей стране межэтнических противоречий, нарушений прав человека, бюрократических злоупотреблений, дискриминации при выдвижении на руководящие должности. Они же чаще полагают, что титульная нация должна иметь определенные преимущества перед другими этносами Казахстана (в образовании, приватизации и т.д.) и что особенно симптоматично – более 1/3 казахов считает, что эти преимущества должны учитываться при выборах в органы власти.18

Очевидно, что это обусловлено наличием мощного традиционного пласта в ментальности (и в том числе в политической культуре) казахов. Практически все респонденты неказахских национальностей практически единодушно фиксируют среди характерных черт казахской этничности “гостеприимства”, “приверженности традициям” и “уважения к родственникам”.19 А что еще не является лучшим примером “приверженности традициям” как обычай родовой и племенной взаимопомощи и, как частный вариант этого — протекционизм по отношению к родственникам.

Более реально факт этнического неравноправия отражает количество представителей той или иной национальности в различных органах власти. Рассмотрим его на примере того же Казахстана. Этнонациональный состав высшего законодательного органа власти страны на 1990 1993 гг. приблизительно соответствует этнонациональному составу населения республики. Удельный вес представленности титульной нации (так называемый “коэффициент Празаускаса” (КПр) )20 составляет 1.2. Для русских КПр равен 0.9. В то же время доля же русского населения в исполнительных органах власти существенно меньше. На местном уровне КПр для русских уменьшился к 1993 1994 гг. с 1 до 0.7, тогда как КПр для казахов возрос с 1.2 до 1.3. В аппарате кабинета министров число казахов еще больше (КПр для русских 0.6, КПр для казахов 1,5). Но еще значительнее диспропорция в аппарате президента Назарбаева (КПр для русских 0.5, КПр для казахов 1.7).21

Подобное положение дел характерно не только для ныне независимых государств, но и для многоэтничных субъектов Российской Федерации. Так, в Якутии КПр в законодательном органе власти составил 1.8 для якутов и 0.6 для русских.22 В Татарстане титульная нация преобладает как в административном аппарате, так и в парламенте (соответственно КПр составляет 1.6 и 1.5).23 В Башкирии Кпр равняется соответственно для законодательной (башкиры – 1.9-2.5; татары – 0.5-1; русские – 0.5) и исполнительной (башкиры – 2.7-3; татары – 0.5-0.7; русские – 0.4-0.5) власти.24 Подобных примеров можно привести еще достаточно много.

Однако данная проблема имеет не только межэтническую (титульная нация – русские), но и внутриэтническую основу. В настоящее время как в каждом ныне независимом среднеазиатском государстве СНГ, так и в многонациональных республиках России можно проследить влияние местных клановых и родоплеменных групп. Этот феномен в отечественной антропологическо-этнографической литературе назывался различными терминами — “местничество”, “улусизм” или “кумовство” и рассматривался как пережиток родоплеменного или патриархально-феодального строя. С ним, например, всерьез столкнулись советские партчиновники после установления Советской власти на всей территории страны. Один из аппаратчиков парторганизации калмыцкой области писал еще в 1926 г.: “Улусизм проявляется в том, что каждый партиец, защищающий свой улус по всем, как партийным, так и советским вопросам, доходит в своей защите порой до того, что забывает всякую партийную дисциплину, провозглашая принцип: права или неправа моя сторона, но она моя сторона; и я обязан ее защищать. Это болезнь самая серьезная, мешающая в работе не только в низовых парторганизациях, но даже в самом руководящем органе власти”.25

После политических чисток 1930-х гг. в связи с буржуазным национализмом данная проблема была временно забыта, однако в годы перестройки в местной прессе вновь появились публикации на эту тему. Выяснилось, что вопрос об “улусизме” применительно к проблеме власти остается столь же актуальным, что и почти семьдесят лет назад26.

Однако в реальности все еще сложнее. В самом широком смысле, явление, о котором идет речь, — это практика протекционистского привлечения к управлению ближних и дальних родственников, земляков, которая сопровождается вытеснением с ключевых постов лиц, не состоящих с иерархом в родственных отношениях. Было бы наивно отрицать, что такая практика изжита в индустриальных обществах. Это широко распространенное в истории явление, основанное на глубоких биологических корнях – противопоставлении “свой/чужой”, реальном предпочтении общения с родственниками.27

Протекционизм по отношению к родственникам — это частный аспект так называемых “личностных” отношений в доиндустриальном, традиционном обществе. В индустриальном (капиталистическом) обществе каждый человек выступает как обособленный индивид, отношения между людами принимают форму товарно-денежных связей, а эксплуатация имеет экономический характер. В доиндустриальных социальных системах каждый человек предстает как элемент какого-либо стабильного коллектива (общины, рода, военно-иерархической организации и пр.), а отношения между людьми выступают в форме не вещных, а личных или личностных связей. Применительно к отношениям неравенства и эксплуатации — это внеэкономическое принуждение и власть.28

Практика личностных отношений имеет в основе важное теоретическое обоснование. Согласно М.Веберу в традиционном обществе “на месте твердой деловой компетенции стоит конкуренция первоначально даваемых господином по свободному усмотрению, затем становящихся долгосрочными, наконец, часто стереотипизированных поручений и полномочий, которыми создается конкуренция за причитающиеся шансы на оплату приложенных усилий как порученцев, так и самих господ: благодаря таким интересам зачастую конструируются деловые компетенции и, тем самым, существование ведомств. Все обладающие долгосрочной компетенцией порученцы суть прежде всего придворные чиновники господина; не связанная со двором (“экстрапатримониальная”) компетенция представляется им по часто довольно поверхностному деловому сходству области деятельности в их придворной службе или же по прежде всего совершенно произвольному выбору господина”.29 Таким образом, вся деятельность в подобных политических структурах основана на личностных отношениях, личной преданности (как тут не вспомнить события осени 1998 – лета 1999 г. с постоянными перетасовками кабинета министров в Российской Федерации!).

В обществе с сильными клановыми (родовыми) и племенными связями это явление принимает поистине масштабный характер. Носитель власти в традиционном обществе всегда выступает не сам по себе, а как представитель, лидер определенной группы. Он воспринимается как ее центр, фокус священной силы и делит с ней свои властные функции и привилегии. Не случайно обладателем “мандата Неба” на правление той или иной территорией считался не конкретный правитель, а весь его линидж или род, как это было, например, в империи Чингис-хана и его наследников (особенно это справедливо в отношении среднеазиатских государств). Поэтому нет ничего удивительного, когда в странах третьего мира и новых независимых государствах правящая элита стремится к тому, чтобы вытеснить с ответственных постов всех тех, кто не связан с членами этих группировок кровными, семейными, земляческими узами.

Такому вытеснению особенно благоприятствует тоталитарная и авторитарная закрытость кадровой политики. Так, например, занятие поста Первого секретаря КП Азербайджанской ССР Г.Алиевым привело к постепенному проникновению в руководящие органы власти республики его земляков из Нахичевани. Подобным образом осуществлялось “совершенствование” партийно-государственной номенклатуры Узбекской ССР при Ш.Рашидове.

В настоящее время в каждом государстве согласно местной традиции сохраняется влияние местных клановых и родоплеменных групп. В Узбекистане они концентрируются по географическому признаку (Ташкент, Бухара, Самарканд). Численно преобладает и доминирует столичный клан. Занятие административной должности возможно только в случае принадлежности к тому или иному клану. Резко закрыт доступ в престижные вузы для национальных меньшинств (особенно русским).

В Киргизии имеется несколько уровней традиционной структуры элиты, которая так и не была разрушена технологической и культурной модернизацией, проведенной в советский период. Она лишь ослабила, но отнюдь не ликвидировала веками сложившуюся иерархию подчинения и соподчинения племен и кланов, их борьбу за влияние и власть”.30

На самом высшем уровне иерархии элита подразделяется на две противостоящие друг другу группировки выходцев из южных и северных районов Киргизии при общем доминировании выходцев с Севера. Истоки данного противостояния уходят в двухкрыльевую систему традиционной генеалогической организации кочевников. Дуальное деление политической элиты усложнено наличием ряда авторитетных кланово-родовых групп. Среди северян это, например, роды тугу (Иссык-Куль), салто (Чуйская долина), но особенно клан сары-багы (Чуйская долина и Наранская область), из которого, кстати, происходит президент Киргизии А.Акаев.

Помимо этого, в последние годы прослеживается тенденция активизации представителей бывших аристократических (манапских) кланов, оттесненных от механизмов власти и контроля в годы советской власти31. Последние интенсивно участвуют в борьбе за влияние на местном уровне, пытаются продвинуть своих ставленников на те или иные ключевые должности в различных ветвях аппарата власти, стараются вытеснить “неродовитую” партийно-государственную номенклатуру, сделавшую карьеру в годы советской власти.32

В Таджикистане клановое разделение может быть прослежено в нескольких аспектах: прежде всего, оно прослеживается по линии “север” (условно ленинабадский район с большей численностью городского населения) – сельскохозяйственный “юг”. Ленинабадская группа (худжандский клан) традиционно является одним из наиболее авторитетных формирований. Ее представители в советское время занимали ключевые партийно-государственные должности в республике. Эта традиция отчасти продолжает сохраняться и в постсоветское время. В частности, бывший президент Таджикистана Р.Набиев –выходец из худжанского клана.

Кулябская группировка, в противопоставлении “элитному” северу, отражает интересы жителей сельскохозяйственных районов. После прихода к власти представителя этого клана — Э.Рахмонова началось постепенное вытеснение ленинабадцев с ключевых постов в правительстве, силовых ведомствах и правоохранительных органах, идеологических институтах. Гиссарская община и географически, и политически занимает промежуточное положение между Ленинабадом и Кулябом. Гамарская (каратегинская) группировка сосредоточила свои интересы вокруг торговли и потребительской кооперации. На ее базе создана Исламская партия возрождения, экстремистские группы боевиков “ваххабитов”. Особое положение занимают памирцы (бадахшанская группировка), говорящие на восточноиранских языках и являющиеся в отличие от большинства таджиков суннитов шиитами-исмаилитами. По мнению специалистов, это маленькая таджикская “Сицилия” (особенно если вспомнить теорию о специфике политической системы горских народов).33

Более изученными представляются вопросы клановой политической структуры Казахстана. В этническом самосознании казахов выделяются четыре уровня: 1) общеэтнический, 2) локальный (жуз) 3) родоплеменной 4) территориальный, вне зависимости от этнической принадлежности.34 Локальная (клановая) структура основана на генеалогии жузов (Большой, Средней и Малой орды). Большой жуз традиционно кочевал в районе Семиречья. Средний жуз занимал территорию Восточного Казахстана. Младший жуз располагался в Западном Казахстане. Однако генеалогически выше любого из жузов стояли привилегированные кланы — потомки Чингис-хана торе и потомки святых тожа.35

Северные казахи, как правило, знают название своего жуза и племенной группы более низкого таксономического уровня. На юге данная информация имеет более существенное значение, поскольку от этого зависит статус и материальное состояние человека (особенно в условиях социалистического дефицита).36

Старшее поколение даже старается придерживаться экзогамии. Родовое деление может быть прослежено в похоронной обрядности, поскольку при проведении похорон семья умершего должна одарить подарками старейшин всех родовых (клановых) групп, проживающих в данной населенном пункте.37

Н.Э.Масанов подробно рассмотрел историю борьбы между клановыми группировками Казахстана в ХХ веке.38 В советское время, несмотря даже на жестокие сталинские репрессии, представители Среднего жуза длительное время преобладали в казахской интеллектуальной элите: в искусстве (например, О.Сулейменов, М.Тулебаев, Ш.Айманов), в науке (многие академики и даже президенты АН КазССР), отчасти в партийно-государственном аппарате (самый первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Д.Шаяхматов, Предсовмина Н.Ундасытов и др.). С 1960-х гг. лидирующие позиции перехватывает Старший жуз. Первым его знаменитым выдвиженцем был “главный” казахский поэт Джамбул. Выходцем из Старшего жуза был Д.Кунаев, занимавший этот пост с 1962 по 1986 гг. Пользуясь личными связями и покровительством Л.И.Брежнева, Кунаев постепенно расставил на многие ключевые должности своих соплеменников и родственников. Его младший брат А.Кунаев стал президентом АН КазССР. При нем начали карьеру А.Аскаров, А.Аухадиев, Н.Назарбаев. В годы правления Кунаева казахи, в целом, активно рекрутировались в партийно-государственный аппарат всех уровней. К 1989 г. они составляли 51% административного персонала, но только 3% квалифицированных и 11,3% неквалифицированных рабочих в республике.39 Но к 1994 г. диспропорция достигла еще больших размеров. Доля казахов в аппарате президента и кабинете министров достигла 74%.40 Налицо даже диспропорция между казахами и русскими в местных администрациях северных областей в пользу первых, где традиционно доля русскоэтничного населения выше. Тенденция эта продолжает увеличиваться. Только выборы в Верховный Совет примерно отражают реальное соотношение численности между этносами.41

Младший жуз традиционно находился на второстепенных ролях. В силу этого от отличался большей корпоративной сплоченностью. Выдвиженцы жуза в период правления Ю.В.Андропова, возможно, рассматриваясь последним как конкуренты брежневской партийной элите, были поставлены на ряд ключевых постов (в частности, З.Камалиденов, прошедший путь от секретаря ВЛКСМ Казахстана до руководителя местного КГБ и секретаря ЦК Компартии Казахстана по идеологии). Однако быстрая смерть Андропова и реставрация брежневских порядков затормозили этот процесс.

В годы перестройки соперничество жузов возобновилось. Оказавшись в сложной ситуации, М.С.Горбачев, решает направить в Казахстан человека со стороны – тогдашнего первого секретаря Ульяновского обкома КПСС Г.В.Колбина. Однако это вызвало стихийные беспорядки в декабре 1996 г. Поскольку Колбин, по мнению Н.Э.Масанова,42 главным образом, рассматривал свое кресло как трамплин для последующей карьеры в столице, приход кунаевского протеже Н.Назарбаева был “делом техники”.

В 1989 г. Назарбаев дождался своего часа. Придя к власти, он отправил на пенсию всех своих бывших или потенциальных конкурентов, утвердил монополию на власть Старшего жуза, а после распада Советского Союза еще больше укрепил свои клановые позиции, поставив на различные государственные посты своих ближайших родственников. Это явление достигло такого размаха, что в прессе появился новый термин – “чемолганизация” властных структур (село Чемолган – родина Назарбаева).43 Не случайно также, что именно в Акмоле и Караганде, с которыми связано детство и молодые годы Н.Назарбаева, доверяют ему больше, чем другие регионы Казахстана.44

Тем не менее невидимая для посторонних наблюдателей клановая борьба продолжается по сей день. Экспертный опрос, проведенный Институтом развития Казахстана, показал, что 29% респондентов полагают, что жузовская и клановая принадлежность играет существенную роль в распределении привилегий, постов и должностей.45 Несколько лет назад академики (как отмечалось выше, эта ниша традиционно занята за представителями Среднего жуза) провалили назарбаевского ставленника У.Джолдасбекова, избрав кандидата от своего клана экономиста К.Сагадиева. По всей видимости, это и предопределило судьбу национальной Академии наук.

Иллюстрацией взаимосвязи клановости и политики в этом государстве являются выборы спикера парламента в 1994 г. Все три казахских жуза выдвинули своих кандидатов. В ходе обсуждения кандидат от Среднего жуза (О.Сулейменов) снял свою кандидатуру. В этой ситуации стало ясно, что претенденту от Старшего жуза (представителем которого является президент Назарбаев) трудно рассчитывать на победу. Оппозиционные жузы явно будут голосовать против него. В результате пост получил представитель от Младшего жуза А.Кекильбаев. Однако его заместителями (для противовеса) были избраны представители от других сил (в том числе и от “четвертого жуза” – русских).

Именно противостояние жузов и подковерные интриги, по мнению Н.Э.Масанова,46 а точнее боязнь объединения в оппозиции Среднего и Младшего жузов, предопределили отмену президентских выборов, продление полномочий Н.Назарбаева до 2000 г., а также перенос столицы в Акмолу. Поскольку “этнический мир в Казахстане очень хрупок и существует в основном по причине сравнительного равновесия двух главных этнических групп”,47 перенос столицы на север, по замыслу правящей элиты, должен способствовать росту миграции с юга и увеличению доли казахского населения внутри северных областей, а тем самым, укреплению национальной государственности. С другой стороны, перемещение всех ключевых механизмов власти на территорию традиционного проживания Среднего жуза должно дополнительно ослабить оппозицию нынешней президентской власти.

Но такая ситуация существует не только в ныне независимых странах СНГ. В уже упомянутой выше Калмыкии почти 85% горожан и более 90% жителей села идентифицируют себя с той или иной племенной группой. Борьба за власть ведется между тремя главными племенными группировками: торгутской и дербентской (истоки противостояния которых уходят в двоично-троичную крыльевую систему), а также бузавской, этнически более молодой, состоящей из потомков донских калмыков.48 Схожие процессы прослеживаются, например, в Тыве,49 а также во многих других многонациональных субъектах Российской Федерации. Однако, наверное, наиболее жесткая ситуация существует ныне в Чечне.

Исследования этнологов-антропологов показывают, что, в отличие от генеалогически иерархизированных структур вчерашних кочевников Казахстана и Киргизии, чеченское общество всегда принадлежало к эгалитарному и децентрализованному типу. В этом чеченцы не исключение. Горские общества всегда отличались известной тягой к формированию неиерархических моделей политической организации.50

У чеченцев отсутствовало благородное сословие или какая-либо другая привилегированная наследственная группа. Они разделены по клановым, территориальным и до некоторой степени даже конфессиональным линиям. Чеченские тейпы, или кланы, пережили советский период и сейчас становятся все более и более влиятельными в политической жизни общества. Преданность какому-либо клану остается высшей ценностью в чеченском менталитете, а кровная вражда длится поколениями. Чеченцы разделены на три главные территориальные группы: тех, кто живет в долине Терека (они испытали более сильное влияние русских, чем другие группы); тех, кто живет в предгорьях; и собственно горцев (самая бедная экономически и в то же время самая традиционная часть чеченского этноса). В советский период политическая власть в Чечне удерживалась выходцами с низин. В период правления Дудаева горцы стали вернейшими его сторонниками. Хотя все чеченцы считаются мусульманами-суннитами, они приверженцы двух различных суфийских орденов, или братств: Накшбандийя и Кадырия, которые оспаривают влияние в чеченском обществе. Даже в прошлом чеченцы не смогли объединиться и избирать общенационального лидера из своей среды, поскольку не желали дать одному клану или территориальной группе преимущество перед другими. Их единственным прежним национальным лидером был шейх Мансур, который жил в восемнадцатом веке и был первым, кто возглавил чеченцев в войне против Российской империи.51

Таким образом, искажение изначальных целей модернизации демонстрируют и результаты прямого внедрения в традиционные общества западных либерально-демократических институтов. Многопартийная система, парламентаризм, разделение различных ветвей власти и т.п. – все это нередко вызывает обратные результаты, весьма нежелательные с точки зрения задач демократизации. Опыт политико-антропологических исследований показывает, что в посттрадиционных обществах партийные структуры нередко формируются на родоплеменной или конфессиональной основе или как инструмент персонального влияния того или иного лидера. Выборы в представительные органы власти в таких условиях, как правило, основываются не на политических программах, а на племенных или религиозных принципах. В результате большие массы людей втягиваются в племенные, межэтнические и межконфессиональные конфликты, что создает неустойчивость правящих коалиций, отсутствие политической стабильности. Все это приводит к кризисам и политическим переворотам. Иллюстрацией этого являются события в той же Чечне в последние десять лет.

В такой ситуации власть, нередко, видит единственный способ сохранить стабильность путем создания авторитарных, однопартийных или военных режимов. Не случайно практически все государства, возникшие на территории азиатской части СНГ, имеют автократическую природу власти. Правда, здесь необходимо иметь в виду еще одно свойство традиционной власти. Разделение властей – институт, прошедший длительную эволюцию и, можно сказать, “выстраданный” Европой в ходе многих восстаний и революций. Для архаических и традиционных обществ подобное явление в принципе не характерно. Правитель традиционного общества является единственным носителем сакрального статуса и все иные самостоятельные ветви власти автоматически воспринимаются как нежелательные конкуренты не только самим правителем, но и большинством населения. Поэтому в “посттрадиционных” обществах руководящим органом и страны, и партии, нередко, является политический лидер харизматического толка, облаченный часто почти неограниченными полномочиями. Исходя из всего вышеизложенного, ясно почему большинство стран СНГ прошли схожий путь политической трансформации. События в них развивались по однотипному сценарию: роспуск законодательных органов, принятие новых конституций, расширяющих полномочия президента, “мягкий” террор в отношении оппозиции и независимых средств массовой информации.

Проиллюстрируем вышесказанное несколькими примерами. В 1993 г. в Казахстане возникло определенное противостояние между законодательной и исполнительной властью. Однако в отличие от России, где аналогичное противостояние вылилось в вооруженный конфликт, здесь основные нити политической игры всегда находились в руках президента. Несмотря на нежелание Верховного Совета самоликвидироваться, из “проверенных” депутатов была создана инициативная группа, которая начала агитацию за самороспуск внутри парламента. В декабре парламент уже перестал существовать. Согласно новой конституции Казахстана от 1995 г. законодательная и судебная власть подчинена исполнительной (президент назначает судей, Конституционный суд ликвидирован и т.д.), в 1995 г. референдум в Казахстане продлил президентские полномочия Н.Назарбаева до конца ХХ века (по имени Туркменбаши С.Ниязова, первым начавшего кампанию по продлению полномочий лидеров среднеазиатских государств СНГ до конца ХХ века, этот феномен получил название “башизм”).

В Узбекистане И.Каримов совмещает посты президента страны и главы кабинета министров. Верховный Совет Узбекистана находится под контролем президента. Осенью 1991 г. часть депутатов оппозиции выступила с критикой президента. В ответ на это в Верховый Совет была внесена поправка к закону о статусе депутата, которая была принята уже летом 1992 г. Согласно внесенным уточнениям любой депутат по решению высшего законодательного органа страны мог быть лишен своего мандата за “поведение, порочащее звание народного депутата, совершение антиконституционных действий, направленных на подрыв государственного устройства, дестабилизацию общественно-политической обстановки, а также за призыв к таким действиям”.52 Не нужно обладать большим воображением, чтобы допустить возможность весьма широкого толкования данного законопроекта соответствующими органами исполнительной власти.

Аналогичные механизмы контроля существуют в Туркмении. Здесь в 1992 г. был объявлен шестилетний мораторий на многопартийность. Президент является высшим должностным лицом в государстве, не подчиняющимся законодательной власти. В его руках концентрируются все рычаги исполнительной власти, он назначает и снимает Генерального прокурора, председателей Верховного и Высшего хозяйственного судов. Президент имеет право распустить Народное собрание (парламент страны), если последнее выразит свое недоверие назначенному президентом правительству.

Возможно, наименее авторитарная система правления в Средней Азии существует в Таджикистане. Несмотря на то, что и здесь президент согласно конституции 1994 г имеет весьма широкий круг прерогатив, его власть несколько ограничена высшим законодательным органом. Верховное Собрание имеет, в частности, право утверждать всех членов кабинета министров, имеет еще ряд важных контрольных функций. Однако, скорее всего, как считают компетентные исследователи, этот “демократизм” связан с борьбой между различными влиятельными кланами в стране, отсутствием у одной из группировок достаточных сил для разгрома оппозиции.53

К сожалению, события, происходящие в России в последние годы (чудовищное разбухание госаппарата, разгон парламента в октябре 1993 г., создание специальных “гвардейских” подразделений, подчиненных исключительно президенту, ряд положений Конституции, дающих почти неограниченные права нынешней исполнительной власти), дают основание заключить, что и здесь процесс развивается по схожему сценарию (правда, нужно быть справедливыми, этот сценарий гораздо ближе к “европейскому”, чем в рассмотренных случаях). Аналогичные процессы, в той или иной степени, происходят и в многонациональных субъектах Российской Федерации (например, в Калмыкии). Главный компонент этой системы — всеобъемлющая роль социума (и/или государства), неэмансипированность индивида, невычлененность в социуме того, что классики марксизма называли “базисом” и “надстройкой”.

Поскольку традиционная власть основана на вере в сверхъестественные качества правителя, она не может существовать без сакрализации. “Патриархальному (и патримониальному – как его разновидности) господству свойственно то, что наряду с системой непреложных, абсолютно священных норм, нарушение которых влечет за собой дурные магические или религиозные последствия (здесь и далее выделено мной – Н.К.), действует свободный произвол и милость господина, основанные, в принципе, на чисто “личных”, а не “объективных” отношениях, и поэтому “иррацио-нальные”.54

Ярким примером этого является кампания по возвеличиванию президента Туркмении С.Ниязова. День его рождения (19 февраля) объявлен национальным праздником. Его именем названы более ста различных объектов, в том числе бывший Красноводский залив Каспийского моря, Академия сельскохозяйственных наук, корабли, многие улицы, колхозы и совхозы, и, что весьма символично, бывшие проспект Ленина и Ленинский административный район в Ашхабаде. Портреты и бюсты Туркменбаши красуются во всех официальных и публичных местах. Достаточно полистать газеты республики, чтобы убедиться, что они пестрят лозунгами: “Туркменбаши – наша сила”, “Туркменбаши – наша мудрость”, “Туркменбаши – наша надежда”.

Весьма показателен текст ежедневного утреннего обращения дикторов государственных туркменских телерадиостанций к народу: “Аллах, благослови нашего вождя. Сохрани ему жизнь на долгие годы и окажи ему содействие во всех начинаниях… Туркменистан – моя родина, и если я нанесу ущерб своему отечеству, пусть отсохнут мои руки, если я скажу что-то плохое о своем президенте, пусть отсохнет мой язык, а если же я изменю своей родине, то пусть прекратится мое существование”.55

В качестве параллели можно привести другой текст – слова из клятвы верности членов Политбюро КП Заира. Преданность обещают не вождю или королю, не народу, не стране, а лично партийному лидеру: “Я клянусь и обязуюсь… быть лояльным и верным генеральному секретарю партии”.56

Семантика текстов здесь очевидна и не требует расширенных комментариев. Если в рациональном государстве применение санкций основывается на узаконенном насилии, то в традиционном обществе власть носит священный характер, нарушение сложившихся норм ведет к нарушению равновесия между миром людей и миром сверхъестественных сил, к вмешательству богов и злых духов в дела людей.

Все это свидетельствует о том, что развитая демократическая политическая система на большей части бывшей территории СССР еще не сложилась, ее такие ключевые компоненты, как эмансипация индивидуализированного политического индивида, складывание устойчивой многопартийной системы, развитие независимых средств массовой информации и пр., не развиты. Большинство политических сил не хотят соблюдать принятые на Западе демократические “правила игры”. Избранные президенты (впрочем, не только они, но и руководители всех рангов), как и подчиненные им чиновники, стремятся избавиться от каких-либо ограничений их личной власти, жестко расправляются с легальной оппозицией57. Впрочем, последняя, приходя к власти, действует точно так же. Слишком уж многое в политической культуре стран СНГ принадлежит прошлому, относится к традиционной системе власти и господства. Чтобы преодолеть этот разрыв с настоящим и проложить курс в будущее, нам, как и нашим ближайшим соседям, предстоит сделать еще очень многие, но это будет зависеть не только от того, насколько мы будем последовательны и верны выбранному курсу модернизации и либерализации, но и от того, насколько гибко мы будем реализовывать наши принципы.

Глава 4

Н.Ю. Замятина

Когнитивно-географическое изучение региональных политических процессов

И

сследование региональных политических процессов традиционно акцентирует внимание на объективных аспектах. Между тем не менее важно учитывать и их субъективный срез. В данной работе предметом рассмотрения избран именно этот срез, причем он исследуется в контексте когнитивной географии.

Когнитивная география — молодое направление географии, в свою очередь, активно использующее и адаптирующее методы различных направлений гуманитарной науки, связанных с изучением познания. Когнитивная география рассматривает регион как, в первую очередь, ментальное явление, что позволяет сделать упор на образы региона в сознании, и даже говорить о своеобразной семантике региона, рассматривать регион как носитель определенного семантического значения. Семантические значения, имманентные конкретным регионам, зачастую играют важную роль в межрегиональном взаимодействии, формировании территориальной политической культуры страны.

В первую очередь, требует прояснения само понятие региона, его смыслового наполнения и, соответственно, границ и территории: субъект Федерации, территориальная общность людей, культурный или экономический район. В частности, когнитивно-географические исследования показывают, что регион с одним и тем же названием (например, Забайкалье, Зауралье) может в различных случаях иметь различное семантическое наполнение — и даже разные границы и территорию.

Изучение семантических значений регионов может идти на нескольких уровнях. Первый — достаточно очевидный, как бы лежащий на поверхности, и генетически не географический уровень — уровень соотнесения регионов с определенной позицией и ролью в политическом процессе, например, выделение регионов “красного” и “синего” поясов, “шахтерских”, “сырьевых” и т.д. Следующие уровни связаны с реконструкцией географической семантики региона.

В когнитивной географии семантические значения регионов в каждом конкретном случае могут быть “прочитаны” двумя способами. Во-первых, важен сам способ наименования той или иной территории. Во-вторых, иногда возможет прямой анализ географического контекста, в котором происходит обращение к соответствующему региону. Географическим контекстом мы называем набор географических объектов, относительно которых дается в конкретном случае характеристика интересующего географического объекта.

Нами, в частности, был предпринят анализ характеристик субъектов Российской Федерации, представленных в сети Интернет на официальных сайтах субъектов и/или официальных сайтах администраций субъектов. Всего нам удалось собрать подобную информацию о 56 субъектах РФ. В ряде случаев нам удалось найти характеристику оставшихся субъектов федерации на сайтах центров (столиц) соответствующих субъектов (Ставропольский край, Магаданская, Пензенская и Читинская области), а также на сайтах местных организаций (торгово-промышленные палаты Владимирской и Волгоградской областей) и другие региональные информационные сайты (например, информационный сайт “Новосибирск — деловой центр Сибири”). Сайты Москвы и Санкт-Петербурга не рассматривались ввиду заведомого отличия этих субъектов от остальных субъектов России. Итого, нами были проанализированы представленные в Интернет характеристики 70 субъектов Российской Федерации из 891.

Характеристики субъектов на названных выше сайтах Интернет содержатся в текстах различной формы: во-первых, в обращениях руководителями властных структур субъектов (президенты, губернаторы, главы правительств и т.д.) к пользователям сети, во-вторых, в официальных паспортах субъектов Федераций, в-третьих, в схожих по форме с паспортами справочных разделах “Общие сведения о регионе”, “Справочная информация о регионе”, “Наш край”, в-четвертых, в специальных разделах, посвященных экономическому и/или инвестиционному потенциалу субъекта, различного рода бизнес-информации и др.

Изучение сайтов проводилось в июле—сентябре 1999 г. К этому периоду сайты субъектов не были унифицированы. Они создавались по инициативе “снизу”, в большинстве случаев — местными специалистами, и тем самым представляют собой уникальные образцы неформальных “автохарактеристик” российских субъектов Федерации. Разумеется, подобные характеристики лишь отчасти могут считаться отражающими концепты2 регионов в местном массовом сознании3. Особенности представленных в Интернет концептов во многом опосредованы мировоззрением конкретных создателей сайтов, а также региональных руководителей, очевидно, одобривших тексты. Однако использование собранной нами информации допустимо в методологических целях, в частности, для выяснения того, какого рода концепты могут быть соотнесены субъектам Федерации. Мы можем также попытаться объяснить выявленные в каждом конкретном случае свойства концептов.

Отметим следующее важное обстоятельство: выбор географического контекста характеристики (набор географических объектов, относительно которых дается характеристика) отражает именно семантику характеризуемого объекта, его концепт, — а не физические свойства объекта. Данное положение вытекает из классических принципов общественной географии, в частности, концепции экономико-географического положения.

Изучим внимательно его определение, данное классиком советской экономгеографии Н.Н. Баранским: “Экономическая география понимает под положением какого-либо места, района или города его отношение к вне его лежащим данностям, имеющим то или иное экономическое значение” (выделено мной; стр. 110).

Нестрогое определение принципа отбора внешних по отношению к характеризуемому объекту “данностей” — “имеющих то или иное экономическое значение” — обуславливает определенную вариативность экономико-географического положения. В зависимости от поставленной в том или ином случае задачи необходимо будет включить в характеристику географического положения различные “внешние данности” — подчеркнем: необходимо, даже вне зависимости от субъективных вкусов характеризующего. Так, например, различными будут характеристики одного и того же города, если это: комплексная характеристика географического положения города, характеристика географического положения города как потенциального места для строительства металлургического комбината и потенциального места для строительства, например, мусульманского культурного центра.

В нашем случае перед нами стоит обратная задача: по характеристике положения региона восстановить его семантику в понимании автора характеристики.

“Ближайший областной центр России — Псков — отстоит от Калининграда на 800 км, до Москвы — 1289 км. А вот до многих европейских столиц расстояния сравнительно небольшие: 350 км до Вильнюса (Литва); 390 км до Риги (Латвия); 400 км до Варшавы (Польша); 550 км до Минска (Беларусь); 600 км до Берлина (Германия); 650 км до Стокгольма (Швеция); 680 км до Копенгагена (Дания); 850 км до Осло (Норвегия)”. Такое определение содержится на официальном сайте Калининградской области. Здесь характерно противопоставление Москвы “европейским столицам”; заметим, что Москва — формально столица не менее европейская, чем, например, Минск. Но даже принимая слово “европейский” как синоним “западноевропейского” — даже и в этом случае приведенное высказывание несет не только прямой, но и “скрытый” в контексте смысл: подчеркивая близость Калининградской области к “европейским столицам”, авторы сайта “контекстно” констатируют тем самым принадлежность Калининградской области скорее к западноевропейскому, чем к российскому культурному или экономическому пространству (миру, цивилизации).

Весьма характерно выбран контекст характеристики географического положения на сайте Еврейской АО на Дальнем Востоке, авторы которого сочли нужным указать на транспортную доступность области относительно Ближнего Востока — очевидно, подразумевая культурную близость населения одной из ближневосточных стран и титульной нации области: “По ее территории проходит Транссибирская магистраль, которая обеспечивает наикратчайшие маршруты из Западной Европы и Ближнего Востока в страны Азиатско-Тихоокеанского региона”. Заметим, что кроме данного, из всех региональных сайтов России упоминание Ближнего Востока присутствует только на сайтах Астраханской и Ульяновской областей, а также Дагестана.

Рис. 1. Пример изменения географического контекста при характеристике географического положения. Вологда


Аналогичную — контекстную — информацию может дать карта. Пример: карта “Географическое положение Вологодской области”, рамка которой охватывает всю Западную Европу, включая Мадрид и Лиссабон, а также турецкие Анкару и Стамбул, и обрывается почти сразу восточнее Вологды, демонстрируя “европейскость” этого северного города (см. рис. 1).

Аналогично, на карте “Географическое положение Владимирской области” на соответствующем сайте область оказалась “приближенной” к Москве (см. рис. 2).

Насколько нам известно, контекстный анализ географических карт ранее не применялся.

Рис. 2. Пример изменения географического контекста при характеристике географического положения. Владимирская область


Ключевым моментом для контекстно-географических исследований является тот факт, что, по-видимому, некоторый семантический смысл закрепляется за топонимом, словом, обозначающим географический объект, — а не территорией. Это можно показать на примере.

В характеристиках субъектов Российской Федерации неоднократно используются названия одних и тех же физико-географических объектов (причем с четкими физическими границами), — однако в характеристиках разных субъектов эти физические объекты выступают в разных границах. В частности, для субъектов РФ с преобладанием русского населения прослеживается тенденция к отрицанию принадлежности субъекта к Азии (синонимом Азии часто выступает Восток). Особенно это заметно для приграничных субъектов. Создатели сайта Пермской области однозначно относят ее к Европе:

Пермская область занимает площадь 160236,5 кв. км на восточной окраине Русской равнины и западном склоне Среднего и Северного Урала, на стыке двух частей света — Европы и Азии. Она охватывает примерно 1/5 территории Уральского экономического района и представляет собой как бы восточный “форпост” Европы, 99,8% пространства которого принадлежит этой части света и только 0,2% — Азии.

Свердловская и Челябинская области, центры и значительные части которых расположены уже за Уралом, оказываются, однако, не в Азии, а лишь ее границе.

По экономико-географическому делению Свердловская область входит в состав Уральского экономического района. По территории области проходит граница между Европой и Азией, она находится на пересечении важнейших транспортных путей между Востоком и Западом России.

Челябинская область находится на границе Европы и Азии и занимает 87900 квадратных километров, что сопоставимо с площадью Венгрии или штата Индиана США.

Далее, между Востоком и Западом, Европой и Азией (а не в Азии, где они целиком расположены в физико-географическом смысле) оказываются также Тюменская область и Новосибирск (Новониколаевск).

Тюменская область занимает большую часть Западно-Сибирской равнины и фактически делит территорию России на две большие части: западнее — Урал и Европейская часть страны, восточнее — азиатская: Сибирь и Дальний Восток.

Новониколаевск возник на пересечении двух великих магистралей — водной и железнодорожной, на стыке путей из Европейской России в Азиатскую, с юга Сибири на Обской Север.

И уж совсем “экзотичен” пример Алтайского края, на сайте которого указано, что

... природная красота и богатые ресурсы региона, наряду с его стратегическим месторасположением – в географическом центре России и на границе Азии — делают край идеальным местом для инвестиций.

Здесь термин “Азия” явно относится к странам Зарубежной Азии; характерно, что положение о месте Алтая именно на границе Азии на сайте края повторено дважды.

Напротив, на сайтах расположенных в Европе республик Поволжья граница Востока и Азии смещается много западнее.

В течение длительного периода времени территория, занимаемая марийцами, была ареной жестокой борьбы между Западом и Востоком, славянами и тюрками, христианством и исламом.

Богатый, многолюдный город... откуда свет знания и культуры проникал в самые далекие уголки, был известен за пределами России своими товарами, откуда во многие мусульманские страны поступали религиозные и светские книги на арабском, персидском и др. языках, город, который был по праву “Восточной столицей” России... Казань — город с весьма выгодным географическим положением, издавна был торговым посредником между Востоком и Западом и сегодня играет все большую роль в политических, экономических и международных связях.

Аналогична и позиция Калмыкии, сайт которой открывает следующее высказывание К.И. Илюмжинова:

Глубокая, чуткая нравственность Востока и технический прогресс Запада — вот два крыла, которые могут поднять Калмыкию.

Интереснее всего, что Азией, азиатской частью каждый раз оказываются соседние российские территории, а не страны Востока, как можно было бы ожидать, приняв традиционное культурологическое значение Азии (исключение представляет исключительно вышеприведенная характеристика Алтайского края). Тем самым, словом “Азия” каждый раз обозначается менее развитая — более восточная — территория. Это и есть, на наш взгляд, свидетельство закрепления смысла за названием, а не за конкретной территорией. Аналогичным образом, заметим, дрейфует по территории США означающий менее развитую часть страны Запад.

Тем самым многие российские регионы в представленных в Интернет “автохарактеристиках” расположены между Европой и Азией.

Подобная анизотропность ментального российского пространства может быть интерпретирована, вообще говоря, двояко. Во-первых, в рамках одной из самых популярных тем русской истории и культуры о самоидентификации России как промежуточной страны между Востоком и Западом. Но, на наш взгляд, это такое объяснение приемлемо только для приведенных фрагментов сайтов Калмыкии, Марий Эл и Татарстана, — то есть национальных республик в составе РФ. В этих случаях прямо подчеркивается своеобразная соединительная функция регионов.

Заметим, что во многих регионах муссируется также их положение “между лесом и степью” — что также могло стать темой аналогичного культурологического обсуждения.

В остальных случаях положение между Европой и Азией, Западом и Востоком, на наш взгляд, должно трактоваться не столько как положение “между”, сколько как положение “на пути” (из Европы в Азию). Русские регионы России как бы оказываются в анизотропной среде, сориентированной с запада на восток — как опилка в магнитном поле, сориентированном в направлении единого для страны западно-восточного вектора.

На наш взгляд, подобная анизотропность русского ментального пространства, связанная с идентификацией регионов как частей или районов целого (то есть идентификация по принципу ex toto), — а не как самостоятельных единиц (собственно регионов), т.е. по принципу ex parte.

Особенно заметно принцип определения регионов по принципу ex toto проявляется в тех случаях, когда Азия или Восток не упоминаются, например:

Иркутская область со своим богатейшим природным потенциалом, достаточно развитой промышленностью и инфраструктурой, а также благодаря выгодному географическому положению на пересечении многих торговых путей, является одним из наиболее перспективных регионов Российской Федерации. Прибайкалье остается базой экономического продвижения России на Дальний Восток. Любая российская территория к северу или востоку от Иркутской области уступает ей в индустриальном развитии. Кроме того, ряд городских центров, и прежде всего Иркутск, имеют культурные традиции и мощный научно-образовательный потенциал.

Регион [Урал в целом] имеет выгодное экономико-географическое положение, находясь между промышленно развитой европейской частью и развивающейся восточной, богат природным сырьем и энергией... В связи с этим Свердловская область многие годы была базой индустриализации Сибири и Казахстана, что стимулировало развитие ее промышленности.

Аналогично — “с точки зрения” России в целом — определяется “предназначение” ряда приграничных регионов, например:

С образованием независимых государств Срединного региона, возросло геополитическое значение [Омской] области, как экономического и культурного форпоста России и Сибири в межгосударственных отношениях”.

Приморье выполняет как бы связующие, контактные функции в международных отношениях России со многими странами АТР.

Ростовская область занимает выгодное экономико-географическое положение. Являясь “воротами” России в страны Черноморского и Прикаспийского бассейнов, область обладает наиболее развитой на Юге страны транспортной инфраструктурой...

Это центральное расположение изначально придало городу важное геополитическое значение, которое точно отражено в символической фразе: “Ставрополь — врата Кавказа”... История распорядилась так, что Ставрополь вновь стал столицей приграничья. С 1994 года здесь находится штаб крупнейшего Краснознаменного Кавказского особого пограничного округа. Ставрополь как и прежде играет важнейшую роль в становлении российской государственности на ее южных границах.

Встречаются также примеры обратной ментальной направленности — внутрь России, — но, по-прежнему, с сохранением значимости района в контексте целого. Так, например, на сайте Астраханской области приводятся следующие слова губернатора области А.П. Гужвина:

Астраханская область – форпост России на Каспии... Форпост – это еще и широкие ворота в наш общий дом, через которые в нашу страну идет не только поток товаров, но и мощное влияние соседних культур. Вот такое понимание форпоста – как связующего звена между сопредельными государствами мне гораздо ближе.

Аналогичный пример — на сайте Калининградской области:

Калининград — это единственный незамерзающий морской порт России на Балтике, это — морские ворота в Восточную Европу, это — кратчайшие транспортные пути во внутренние российские регионы.

И в случае центробежной, и в случае центростремительной ориентации (если здесь уместно применят такие термины), налицо идентификация регионов как частей целого (ex toto). Многие авторы назвали такой способ пространственного мышления преобладающим в русской культуре4. Тем самым, отмеченная нами западно-восточная ориентация (заметим, расположенных к востоку от Москвы регионов) есть проявление более общего вектора (Центр—Периферия, или Центр—Регионы), а не некоего евразийского мироощущения, как можно подумать на первый взгляд.

Другой специфический аспект российского пространства: “целым” может выступать не только Россия, и не только “Европейская (западная) часть страны”, но и Москва. Данный вывод мы основываем на том, что на сайтах некоторых регионов даны характеристики положения между Москвой и Востоком — аналогичные вышеприведенным “между Западом и Востоком”: тем самым, регионы оказываются проводниками еще дальше на восток “русскости”, “московскости”, и уже через это — “европейскости”.

Через нее [Ивановскую область] проходят важные автомобильные, железнодорожные и водные магистрали, соединяющие между собой Московский и Западный регионы с восточными и юго-восточными районами страны.

К середине XVI века Ярославль превратился в важный пункт транзитной торговли между Москвой и странами Запада и Востока.

Косвенным доказательством соотношения Москвы и России служит повышенная, на наш взгляд, частота упоминания Москвы о характеристиках географического положения региона. В строгом физическом или экономическом смысле только в ряде регионов определение расстояния до Москвы несет прямую нагрузку как фактор экономико-географического положения (ЭГП). Вообще примеры “ориентация” региона относительно крупнейших экономических центров соответственно классическим требованиям ЭГП немногочисленны (в первую очередь, это регионы, расположенные между “двумя столицами”: Тверская, Новгородская, Псковская области). В характеристиках ЭГП 26 регионов из 70 изученных Москва является “точкой отсчета”, причем в 18 — единственной (в том числе, например, в характеристиках Челябинской области, Алтайского края и Еврейской автономной области).

Видимо, критерием между “географической” и “когнитивно-географической” подоплекой упоминания в характеристике ЭГП региона Москвы может служить упоминание расстояния и направления на Москву или же только расстояния. В первом случае, таким образом, задается точное положение, например: “Административный центр области — город Владимир, находящийся в 180 км к северо-востоку от Москвы”. Такие характеристики встречаются в основном на сайтах субъектов Центрального экономического района. На сайтах более удаленных субъектов указывается лишь расстояние до Москвы — тем самым дается характеристика не столько положения, сколько места в своеобразной иерархии. Ярче всего “иерархичность” региона в этой специфической “дистанционной табели о рангах” проявляется на сайтах Кемеровской области и Эвенкии (Москва упоминается здесь, правда, не собственно в характеристиках ЭГП, а дальше по тексту:

Всех их, пришедших со своих монотонных русских равнин в эту страшно далекую от Москвы азиатскую дичь [территория Кемеровской области], поразила открывшаяся картина горной вековой тайги, сверкающих по горизонту вершин.

В большинстве своем эти партии [Эвенкии] и движения не столь активны, как, например, в Москве. Они даже не имеют своих представителей в Суглане. Можно утверждать, что политические движения все еще находятся на начальной стадии развития, что, до некоторой степени, объясняется изоляцией от остальной части России.

Тем самым, материал Интернета лишний раз подтверждает, что положение Москвы на ментальной карте России в значительной мере согласуется с ролью “типового” сакрального центра, одновременно и олицетворяющего страну, центром которой он является, и выделенного из профанной территории5. Так, в частности, происходит противопоставление Москвы “всей России”:

Сельскохозяйственная продукция поставляется [из Мордовии] во многие регионы России, Москву и за рубеж.”

Москве придается своеобразный, “алтарно-потребительский” смысл.

Орел, расположенный на реке Оке, стал ядром обширного хлебного рынка, обеспечивавшего Москву зерном и мукой.

(На самом деле, речь здесь идет, видимо, не об обеспечении Москвы, а поставках зерна и муки на ярмарки, перераспределительные по характеру.)

Аналогичным образом мы расцениваем и смысл понятий “Центр России”. Удаленность от него явно пагубна, как и удаленность от Москвы:

Удаленный от центра России город [Курган] использовался царизмом как место ссылки. Началось это, видимо, еще при Петре I... С постройкой железной дороги, связавшей Курган с центром России, город приобрел важное экономическое значение.

Неудивительно, что абсолютное большинство регионов характеризуются как расположенные именно в Центре, центральной части или центре Европейской части России — в том числе регионы, расположенные за границами официального Центрального района:

Область [Свердловская] расположена в самом центре сегодняшней России и связана с остальными регионами страны автомобильными и железными дорогами и воздушным транспортом.

В Европейской части Российской Федерации, на Восточно-Европейской, или Русской, равнине Нижегородская область занимает почти центральное положение, находясь приблизительно на равном удалении (за тысячу с лишним километров) от западных, северных и южных морей.

Чувашская Республика располагается в центре европейской части России — Волго-Вятском регионе.

Мордовия расположена в центре Европейской части России, в бассейне реки Волги.

Расположенная в центре европейской части России, в среднем течении реки Волги, Самарская область занимает обширную территорию площадью 59,6 тыс.кв.км.

Заметим, что здесь, как в ряде других случаев, “оправданием” причисления Поволжских регионов к Центральным может служить расхожий образ Волги как “великой русской реки”.

Что же касается регионов, официально и действительно расположенных в Центральном районе страны, то их характеристики и вовсе претенциозны:

Территория нынешней Ивановской области находится в самом сердце России — на Верхней Волге — в центре исстари русских земель Владимиро-Ростовского ополья.

Тверская область — душа России.

Всего в нескольких “самых смелых” характеристиках характеризуемый регион располагается не в Центре вообще, а в центре крупных частей страны. При этом нередко параллельно высказываются претензии на реальное региональное лидерство или выделение из общей массы страны, отказа от идентификации с целым. Приводим полный список таких “Центральных” регионов:

Татарстан — одна из наиболее развитых в экономическом отношении республик в Российской Федерации. Она расположена в центре крупнейшего индустриального района Российской Федерации, в 800 км к востоку от Москвы... Долгое время наша республика, утопавшая в бескрайних просторах бывшего СССР, была для всего мира как бы обезличена. Мало кто за рубежом вообще слышал о Татарстане...

Ямало-Ненецкий автономный округ — это целая страна в центре Крайнего Севера России... Мы хотим познакомить Вас с одной из частей российской земли, которая по праву является ее гордостью и надеждой... Если Вас интересует жизнь оплота экономической мощи России, с оглядкой на который принимаются многие экономические и политические решения, — в путь.

Красноярский край занимает центр Азиатской части России и расположен между 51 и 81 градусами северной широты и 78 и 113 градусами восточной долготы. От Северного Ледовитого океана на севере и до Саянских гор на юге Красноярский край протянулся почти на 3 000 километров.

Кстати, Красноярск — один из немногих регионов, указывающих на свое положение в Азии.

Находясь в самом центре материка [Иркутская] область граничит с Красноярским краем, республиками Тыва, Якутия, Бурятия, Читинской областью.

Верю, что данное издание краткого экономического обзора Ульяновской области даст Вам конкретное представление о высоком потенциале нашего благодатного края, расположенного в самом центре Поволжья,

— говорится в обращении Ю. Горячева; впрочем, в разделе “Географическое положение” характеристика несколько меняется:

Ульяновская область расположена в самом центре Среднего Поволжья, по обе стороны Волги, в центральной части европейской России. Площадь её территории составляет 37,3 тысячи кв. км, что превышает территорию таких стран, как Бельгия и Голландия.

Географическое положение [Дагестана]: расположен в центральной части Кавказа, в северной части — низменность, в южной — предгорья и горы Большого Кавказа. На востоке омывается Каспийским морем.

Самарская область является крупнейшим научным и образовательным центром Поволжья.

Хабаровский край расположен в центре российского Дальнего Востока.

Наконец, несколько преувеличивается “юго-восточное” значение Приморского края:

Приморский край занимает юго-восточную окраину России.

Иногда центральность собственно субъекта Федерации региона опосредуется центральностью соответствующего естественного региона.

Свердловская область расположена на восточных склонах Среднего и частично Северного Урала и на прилегающих территориях Западно-Сибирской равнины, на юго-западе она заходит на западные склоны Среднего Урала.... Средний Урал — ядро Урала...

Характерно, что представления об “уралистости” Свердловской области заставляют исказить ее историю:

“Свердловская область — старейший горнопромышленный район страны. Здесь возникли в XVIII веке первые железоделательные заводы, давшие жизнь большинству городов. Сначала Свердловская область входила в состав Уральской области, которая была разделена на три самостоятельных в 1934 г.

Свердловская область, конечно, входила в состав Уральской, но сначала, видимо, все же следует сказать о Сибирской и Пермской губерниях.

В целом же, из двух альтернативных вариантов: центр региона или центр России (европейской части России) — не считая нейтрального определения положения, например, относительно различных природных объектов — явно преобладает тенденция определения места региона относительно Москвы и Центра России, то есть проявляется центр-ориентированное мышление.

Несколько иная тенденция может быть прослежена при анализе не контекстов, но собственно неофициальных названий субъектов РФ. В качестве таковых используются топонимы, образованные от названий центров регионов (Белгородчина, Брянщина, Вологодчина, а также соответствующие словосочетания: Брянский край, Кузнецкая сторона, Липецкие земли т.д.), названия природных (Забайкалье, Прикамье) и исторических районов (Югра). Заметим, что названия природных и исторических районов используются именно для неофициального наименования субъекта Федерации, а не указания его местоположения в том или ином природном или историческом районе. В последнем случае природные районы упоминались бы во фразах вроде следующей: “Пермская область расположена в северной части Прикамья,” — однако речь идет не о подобном соотнесении территории субъекта с природным районом, но об использовании названия субъекта и природного района как прямых синонимов:

Самая северная точка Прикамья — гора Пура-Мунит (1094 м) на водораздельном Уральском хребте в верховьях рек Хозья, Вишера и Пурма — имеет координаты 61o 39' с.ш., — говорится в характеристике географического положения Пермской области. — Крайняя южная точка — вблизи бывшей деревни Ельник Биявашского сельского совета Октябрьского района (56o06' с.ш.). Крайняя точка на западе — в километре на северо-восток от высоты 236, на водоразделе рек Лэпью, Пелес, Кажим под 51o47' в.д., на востоке — высшая точка хребта Хоза-Тумп гора Рахт-Сори-Сяхл (1007 м) под 59o29' в.д.

... Ведущими межотраслевыми комплексами Прикамья являются химический, машиностроительный, лесопромышленный, металлургический, топливно-энергетический.

Характерно, что при синонимичном употреблении названий субъектов и природных (исторических) районов происходит явное искажение границ природных и исторических регионов по отношению к их “официальным” границам. Наиболее очевиден вышеприведенный пример с границами Прикамья. Хотя название “Прикамье” вообще может быть отнесено к разным объектам (бассейн Камы, включающая его физико-географическая провинция и т.д.), в любом случае упомянутые в тексте южная и западная точки Прикамья расположены явно вне названных в тексте границ, которые, строго говоря, являются границами не Прикамья, а Пермской области.

Собственно факт искажения природных границ путем мысленного “втискивания” их в прокрустово ложе границ административных — явление неудивительное. Административные границы, как более часто используемые в человеческой деятельности, часто берутся за основу представлений о структуре пространства, а остальные явления соотносятся друг с другом уже опосредованно — через соотнесение административных единиц, к которым эти другие явления мысленно “приписаны”6. В нашем случае, очевидно, что с субъектом Федерации отождествляется тот природный район, с которым территория субъекта совпадает в наибольшей степени.

Интересен собственно выбор того или иного названия. В целом выявленные нами альтернативные названия можно разделить на две группы: условно назовем их узловыми и однородными, по аналогии с двумя известными типами районов. К узловым мы относим концепты, названия которых образованы от названия главного города субъекта (района): Белгородчина, Брянщина и т.д. К однородным мы условно относим концепты субъектов, если они отождествляются с историческими или природными регионами, образованными не от названия центрального города.

Можно было бы предположить, что представление субъектов Федерации как естественных районов связано с их реальной современной экономической целостностью — тем более экономическая целостность действительно учитывалась при формировании (и переформировании) административных единиц в советское время (ссылка). Однако такая гипотеза не объясняет явное разделение концептов субъектов на “однородные” (название условно; имеются в виду такие районы, как Южный Урал, Двинская земля, Забайкалье и т.д.), и узловые (Белгородчина, Брянщина и т.д.). Более того, большинство субъектов, увязываемых на соответствующих сайтах с однородными районами (Архангельская, Курганская, Иркутская, Челябинская области и др.), на самом деле ближе к узловым образованиям. Напротив, главным городом “Вологодчины” является Череповец.

Выбор того или иного способа наименования территории может оказаться важным признаком свойств, придаваемых ей. Так, существует гипотеза, что за наименованием территории по главному городу или, например, реке или народу стоит принципиальное различие в оценке свойств этой территории.7 В частности, узловое наименование обычно соответствует централизованной системе, отражает административную (и экономическую) подчиненность территории главному городу — как считается, именно такое наименование административных единиц отражает российские национальные (или цивилизационные) особенности пространственного мышления, которое, в свою очередь, не может не проявляться в современной общественной жизни. Так, по мнению известного политико-географа России Л.В. Смирнягина, привычка самоидентификации с тем или иным административным центром “примиряет россиян с централизмом управления”8. Географ М.П. Крылов также видит проявление “узлового” (иначе полисного — когда территория определяется по ее главному городу, или полису) мышления в современных политических событиях: “В настоящее время проявлением полисной системы, подчиняющей территорию городу, является запутанность отношений “регионального” и “муниципального” уровней областных центров, а также отсутствие у части внутриобластных административных районов районных органов управления: существуют лишь органы управления городов — центров районов”9.

С другой стороны, как считает тот же М.П. Крылов, наименование административных единиц по модели однородных районов более свойственно для обществ с сильно развитыми автономистскими тенденциями, регионы которых “в большинстве случаев являются либо бывшими, либо, возможно, будущими государственно-территориальными образованиями”.10 В качестве примера территории с преобладанием именно такого типа пространственного устройства обычно приводится Западная Европа, где “каждая территория имеет свое собственное название, при этом название главного города какой-либо территории и самой этой территории не совпадают; напротив, часть городов в своем имени может содержать название территории”.11

Обратим внимание на тенденцию к увеличению “узловых” концептов административных единиц России. Данная тенденция ведет к постепенному уничтожению административных единиц, названных не по центральному городу — будто такие возникают в силу стечения обстоятельств и специфических местных условий. В частности, известной административной реформой Екатерины были “оцентрованы” Вятская Земля (исторический центр ее — город Хлынов — был переименован в Вятку) и Пермь (административным центром более ранних административных единиц на Пермской территории — воеводства и провинции — были Чердынь, затем Соликамск и Кунгур; центром образованного, в основном, на той же территории наместничества и затем губернии стал город Пермь, специально заложенный как центр наместничества и названный по нему же). Обратные примеры — постепенная смена названий административных единиц Сибири с “ареальных” (Сибирская губерния, Степное генерал-губернаторство, Забайкальская область и т.д.) на “узловые” (соответственно, Тобольская губерния, Омская и Читинская области).

Однако, как показывает наше исследование, отменяемые официально ареальные названия не исчезают, продолжая существовать неофициально. Кроме Пермской области, аналогичное употребление в качестве синонимов названию субъекта названий природных районов зафиксировано нами на сайтах Астраханской (Понизовье), Иркутской (Прибайкалье), Курганской (Зауралье), Магаданской (Колыма, Колымский край), Мурманской (Кольский полуостров), Омской (Среднее Прииртышье), Тверской (Верхневолжье), Челябинской (Южный Урал) и Читинской (Забайкалье) областей. Список “природных” синонимов можно продолжить примерами, когда название области заменяется названием географического объекта, от которого оно образовано: Камчатская область и Камчатка, Сахалинская область и остров Сахалин.

Итак, налицо разнонаправленные тенденции: иной раз одни и те же регионы поочередно определяются как части целого или как самоценные территории.

Кроме того, можно найти немало собственно “многослойных” характеристик, например:

Область находится в центре нечерноземной зоны Европейской территории России, в бассейне Верхней Волги и ее левых притоков — Костромы, Унжи, Ветлуги. Территория области составляет 60,1 тысяч квадратных километров и делится на 24 административных района. Расстояние до Москвы по шоссе 342 километра, по железной дороге 372.

Ранее уже приводились характеристики целого ряда регионов “в центре Европейской части России, в Поволжье”. Есть и другие “гибриды”:

Тверская область в ее современных границах – крупнейшая в Центральной России... Она расположена в северо-западном регионе России.

Республика Карелия расположена на северо-западе России, входит в состав Северного экономического района Российской Федерации.

Тем самым, в определении семантического смысла, придаваемого тому или иному региону, может быть задействован целый спектр связей по соотнесению его с другими географическими объектами. Эти связи могут носить как вертикальный (то есть соотнесение, например, административного региона с природными и историческими), так и горизонтальный характер (установление отношения данного региона к другим регионам той же природы). Тем самым, географический контекст административной единицы — сложное, многослойное образование, содержащее отчасти пересекающиеся элементы.

В таком случае, механизм идентификации региона может быть описан следующим образом. За каждым названием региона, природного района и других географических объектов в сознании носителей данной культуры закрепляется то или иное семантическое значение. При целевой характеристике того или иного географического объекта он тем или иным образом увязывается с другими географическими объектами в соответствии с тем смыслом, который придается характеризуемому объекту (или желаем для него). Здесь важно повторить, что смысл закрепляется именно за определенным названием, словом — а не площадью на карте.

Отсюда вытекает принципиальная возможность манипулирования разного рода характеристиками одной и той же физической территории, благодаря многослойности базы географических концептов, обращение к тому или иному слою которой происходит в зависимости от обстоятельств.

В частности, многослойность когнитивной структуры пространства может быть задействована в ходе реорганизации административно-территориальной системы. Такая реорганизация происходит, как правило, при смене господствующих в обществе представлений о том, какой должна быть административная единица (например, отражать не экономические, а культурно-исторические, или национальные реалии, или наоборот). Значит, в отношении ментальной структуры пространства страны возможен “перенос” административного деления с одного уровня когнитивного пространства на другой — без кардинальной ломки единиц когнитивной структуры пространства страны. Тем самым, возможно прогнозирование “приживаемости” территориальных реформ, прогноз возможных сепаратистских тенденций и т.д. с точки зрения когнитивной структуры пространства.

Часть II. Российская политическая культура
в историческом измерении

Глава 5

О.Б.Мельникова

Образ империи: церемониальные процессии
в России в XVII-XVIII вв.
(сравнительный анализ)

Постановка проблемы

Р

епрезентация, представительство — постоянная черта любой власти. Власть не может функционировать без внешнего образа, формируемого в сознании современников. Созданию этого образа служили государственные церемонии, изобразительное искусство, архитектура, риторика и т. д. Важнейшую часть образа власти повсюду в Европе на протяжении нескольких веков составляли пышные церемониальные процессии. Они являлись важнейшей формой политической репрезентации, призванной утвердить в сознании подданных идею преклонения перед властью.

Наше исследование посвящено сравнительному изучению различных типов церемониальных процессий в России, определению их места в системе придворного церемониала XVIII столетия и в ряду символов, создававших образ империи. Церемониальные процессии в России были частью культурной и политической жизни, ярким праздничным зрелищем и вместе с тем ― серьезным мероприятием, служившим повышению авторитета государственной власти, признанию ее силы и могущества. Глубокое понимание системы выразительных средств, соотношение традиционных и новых элементов в процессиях XVIII столетия, их типологизация возможны лишь в сопоставлении с процессиями XVII столетия, т.е. времени расцвета тщательно разработанного церемониала Московского царского двора.

Изучение форм внешнего выражения власти неотделимо от изучения материальных, организационных, политических предпосылок видоизменения, усложнения, развития придворного церемониала. Эти предпосылки были весьма разнообразны — от налаживания поступлений в казну, от реорганизации придворных ведомств, отвечавших за церемониальные процессии, до внешнеполитических успехов, находивших аллегорическое выражение в процессиях и празднествах.

Сравнительно-историческое исследование церемониальных процессий в России в XVII и XVIII в. связано с недостаточно изученными проблемами историографии — такими как проблема рассмотрения власти в контексте социально-культурной жизни; проблема эволюции придворного церемониала в связи с меняющимися историческими реалиями.

Обзор литературы

Тема образа власти занимает сегодня многих исследователей, в первую очередь зарубежных : знаки и символы власти, т.е. внешние ее аспекты, позволяют разобраться в истории глубинных политических процессов. В этой области выделяются исследования П.Э. Шрамма, в которых убедительно показывается, что “такие атрибуты носителя власти в средневековую эпоху, как корона, трон, скипетр, держава и т.п., должны изучаться в рамках тех ситуаций и церемоний, в которых они использовались и именно с точки зрения политического символизма, высвечивающего их истинное значение”(1). Французские историки разрабатывают эту тему давно и плодотворно на примере французской монархии. Складывание символов верховной власти и облекавшего ее церемониала активно изучается отечественными медиевистами. Назовем статью М.А. Бойцова в ежегодном альманахе “Одиссей”, в которой рассматриваются символы и ритуалы власти германских императоров (2). В последние годы за рубежом появились и исследования, поднимающие тему образа власти в истории России. Например, в 1995 г. вышел первый том монографии американского историка Р. Уортмана, носящей аналогичное название (3). Авторы указанных работ называют торжественные процессии в числе непременных элементов образа власти. Существует и литература, специально посвященная церемониальным процессиям в Западной Европе, например, об Entrees solenneles во Французском королевстве и Бургундском герцогстве. В отечественной литературе последних лет можем сослаться на набольшую статью А.В.Романчука (4). О возросшем интересе исследователей к данной проблематике свидетельствует тот факт, что на международном коллоквиуме во Франции (Версаль, 1997) “Кареты, лошади и упряжь в Европе 16 — 19 в.” каждый четвертый доклад был посвящен церемониальным процессиям. Анализировались путешествия Людовика XIV (И. Ришфор), погребальные процессии французских королей XVII-XVIII в. (Д. Ретье, Д. Масуни), придворные процессии в Польше XVI-XVIII в. (А. Крушиньска), торжественные въезды португальских послов в европейские столицы в XVII-XVIII в. (Ж. Перейра), карусели (турниры) XVII в. (Л.Клер), царские походы XVII в. (О.Мельникова) (5).

В отечественной историографии церемониальные процессии в России XVII-XVIII впервые стали объектом исторических исследований в XIX в. Следует назвать работу И.Е. Забелина “Троицкие походы русских царей” (Москва. 1847. 33 с.), посвященную паломничествам в Троице-Сергиев монастырь первых Романовых. Описания придворных процессий XVIII столетия можно найти в некоторых популярных работах историко-культурного характера (6) и в мемуаристике. Впоследствии эта тема была надолго забыта.

Оживление интереса к теме придворного церемониала в истории России, в частности, к торжественным процессиям, среди специалистов-историков и широкой общественности наблюдается в последние годы. В 1996 г. в Москве, в музее архитектуры, с успехом прошла выставка “Москва в дни коронаций” (7). В монографии А.К.Левыкина “Воинские церемонии и регалии русских царей” (М., 1997) содержится исследование воинского церемониала в России XIV-XVII вв., в т.ч. церемониал царских военных походов. Однако в целом церемониальные процессии Российского двора XVII и особенно XVIII столетия остаются малоисследованной темой.

Обзор источников

Сохранившиеся письменные источники ― яркое и полное представление о процессиях XVII столетия. Помимо многочисленных свидетельств иностранных авторов, которые, приехав в Россию, становились очевидцами праздничных шествий, сохранилось и дворцовое делопроизводство, связанное с подготовкой и проведением таких церемоний. Для изучения церемониальных процессий в России XVII столетия были привлечены дворцовые хроники, опубликованные под названием “Дворцовые разряды” (8), а также многочисленные неопубликованные документы, отложившиеся в фонде 396 (Оружейной палаты) Российского государственного архива древних актов (9). Сравнительный анализ материалов дворцового делопроизводства и данных, извлеченных из Россики — записок иностранцев о России, — позволяет более полно воссоздать ритуал церемониальных процессий XVII столетия. Архивные и опубликованные источники следующего — XVIII столетия — подтверждают предположение о том, что церемониальные процессии являлись инструментом формирования образа империи, позволяют выделить их основные типы и особенности (10).

Важнейшей государственной церемонией, формирующей, в глазах подданных образ власти, была коронация монарха. Изучение этого церемониала и его изменения в XVIII столетии необходимо для более глубокого понимания смысла и значения церемониальных процессий на протяжении двух рассматриваемых столетий — XVII и XVIII.

Венчание на царство — освященное церковным благословением получение наследственных атрибутов власти — наиболее наглядно облекало верховную власть политическими символами и образами, делало молодого царя законным правителем великой православной державы. Акт венчания на царство проходил в Кремле, в главном храме России — Успенском соборе. Накануне этого события во всех церквах и монастырях государства служили многочасовые молебны. В день венчания на царство тысячи зрителей в праздничных одеждах заполняли улицы и площади Кремля. Путь, по которому молодой царь должен был проследовать от парадных покоев дворца до Успенского собора, был устлан красным сукном и бархатом и охранялся рядами стрельцов. 11 июля 1613 года, в день венчания на царство Михаила Федоровича, в собор одна за другой медленно прошествовали три торжественные процессии — сначала — представители высшего духовенства в парадных облачениях; затем — высшие чины государства, несшие регалии и царский наряд. И наконец, под звон колоколов Кремлевских церквей в Успенский собор проследовал сам царь с многочисленной свитой. Акт венчания царя Михаила Федоровича начался с возложения на него животворящего креста. Затем под чтение молитв на него надели царское оплечье — бармы. В правую руку вложили скипетр, в левую — державу, подали платно — парадное одеяние, являвшееся неотъемлемой частью царского сана. Заключал церемонию обряд миропомазания, освящавший власть нового избранника.

После венчания царская процессия направлялась к Архангельскому собору — поклониться могилам предков, затем в Благовещенский собор — царскую домовую церковь. На всем пути царя осыпали дождем из золотых монет. Церемониал венчания на царство, опиравшийся на традиции Византийской империи, оставался неизменным до XVIII столетия. Православная церковь, освящавшая власть государя, входила в число ее неотъемлемых символов.

Можно выделить несколько типов праздничных церемониальных процессий, характерных для России XVII века. Это смотры войск и царского двора; царские походы и объезды на богомолье или на охоту; встречи и проводы иностранных и русских послов. Иное оформление имели траурные, погребальные процессии, входившие в систему “печальных” церемоний. Организацией торжественных процессий в XVII веке ведал Разрядный приказ. Другие дворцовые приказы — Казенный, Оружейный, Конюшенный — отвечали за выдачу из казны парадного платья, оружия, конского снаряжения, лошадей, карет и возков. Служители этих приказов и сами принимали участие в процессиях. Рейтарский и Стрелецкий приказы обеспечивали участие войска в процессиях всех видов. Посольский приказ следил за четкой организацией процессий, сопровождавших встречи и проводы иностранных послов, а также отправку русских посольств за границу. В хронологических записях о событиях жизни царского двора зафиксированы даты, причины проведения каждой такой церемонии, состав участников и последовательность движения процессий.

Ни одна процессия — будь то военный смотр, “поход” или “объезд” царя или царицы, посольская встреча — не обходилась без участия множества всадников, ехавших верхом на “цветных”, “нарядных” аргамаках, жеребцах, лошадях, иноходцах и конях добрых, — такие названия находим мы в Дворцовых разрядах. Этими всадниками были стольники, стряпчие, стрельцы, служилые иноземцы, дворяне московские, дети боярские, жильцы, дьяки, подъячие и другие служители дворцовых приказов, составлявшие Государев двор. Кроме того, от дворов бояр и вдов боярских к назначенному времени обязаны были являться к процессии даточные люди, “цветны и конны”. Эта формула подразумевала нарядное цветное платье — чюги золотные и бархатные, приволоки, шапки горлатные и т.д., а также “сабли оправные и палаши”.

На лошадях должны были быть “конские наряды”. Чаще всего характеристика конских нарядов в записях Дворцовых разрядов ограничивается фразой: “на лошадях наряды были конские”, “наряд был большой” или: “конские наряды лучшие от самых”. Однако анализ текста документов позволяет заключить, что “большой конский наряд” подразумевал определенный набор предметов: “цепи гремячие и поводные”, “кутазы и наузы” (подшейные кисти), “седла кованые”, “мундштуки и узды оправные”, а для лошадей, которых вели на поводу, также седельные покровцы. Лошади и конские наряды не всегда были собственностью участников процессий. В ряде случаев их выдавали по челобитьям под расписку с царской конюшни (4). Повсюду в документах лошади с царской конюшни упоминаются как “государевы” лошади. В это принятое в официальной терминологии XVII века название вкладывался глубокий смысл. Великолепие самих лошадей — “добрых, береженых” — и конских уборов должно было символизировать собою величие верховной власти, богатство, могущество государства, его авторитет на международной арене.

На целом ряде памятников Конюшенной казны, предназначавшихся для использования в торжественных процессиях и входивших в “большой конский наряд”, имеется изображение Российского герба — двуглавого орла. Оно встречается на наиболее заметных деталях конского снаряжения. Изображением герба украшали оправы седел, декоративные пластины на соединении ремней конского оголовья, серебряные конские цепи и подшейные кисти, попоны и покровцы, которые во время процессий несли на руках на всеобщее обозрение, ездовую упряжь. Включение символов власти, государственности в систему оформления таких мероприятий представляется естественным и закономерным. Мы ни разу не встречали изображения двуглавого орла на предметах, взятых в царскую казну из имущества не оставивших наследников бояр. Очевидно, изображение герба помещалось лишь на предметах, выполненных в царских мастерских.

Интересна группа седел с изображениями двуглавого орла на серебряной чеканной оправе. Такие седла использовались на протяжении всего XVII столетия. Их выдавали из казны для участников торжественных процессий во время царских походов и посольских встреч. В описях Конюшенной казны конца XVII в. в главе “Седла кованые русского дела” значилось до двадцати таких седел, обитых турецким и иранским бархатом. Почти все они дошли до наших дней. На серебряных оправах седел русской работы XVII в., хранящихся в настоящее время в Оружейной палате, мастера чеканили изображения Российского герба. — Композиционная схема, использованная в декоре резного трона слоновой кости Ивана Грозного (Москва, Оружейная палата) — двуглавый орел в центре, в окружении единорога и льва — многократно повторяется на седлах царской казны. Это указывает на символическое значение седла как царского походного трона.

Эти изображения символизировали присутствие государственной власти, монарха даже в тех процессиях, в которых царь не участвовал лично. Особенно ярко это проявлялось в церемониале посольских встреч, который оформился в России на рубеже XV — XVI столетий и просуществовал без больших изменений до конца XVII в. Московские цари никогда не выезжали навстречу послам, ожидая их в Кремле. Об их уважении к соседним правителям должны были говорить численность и богатство процессии, высылавшейся навстречу посольствам. Во главе ее стояли “приставы” из числа доверенных лиц московских государей, которые приветствовали послов от царского имени. Каждое посольство ожидала фактически не одна, а несколько торжественных встреч: на границе, у въезда в крупные города на пути следования посольства, у въезда в Москву и, наконец, в самой столице. После обмена приветствиями послам подводили оседланных коней с царской конюшни и предлагали почтить Московского государя, пересев на его коня. Зимой вместо верховых коней послам присылали сани. Так, послов императора Максимилиана зимой 1575 г. на границе встречали пристав и 30 саней, у въезда в Смоленск — воевода с сотней саней; еще одни сани, устланные белым медвежьим мехом, были подарены послу от царского имени близ Можайска (11). На расстоянии 1 мили от Москвы навстречу посольству выходили ряды войск, численность которых колебалась от 3 до 16 тыс. человек (12). Верхом на конях в драгоценной сбруе, присланных от лица Московского государя из Конюшенного приказа, послы и свита въезжали в столицу и торжественно следовали в Кремль. Парадные процессии сопровождали и русских послов, отправлявшихся в иностранные государства. Так, например, двух послов, ехавших в 1553 г. в Речь Посполитую, сопровождали 1500 всадников в шелковых и золотых одеждах и 100 запасных белых коней-иноходцев в попонах из золотой парчи, усыпанных жемчугом (13).

Военные смотры занимали важное место в ряду образов власти. Сила, военное могущество, непобедимость — непременный атрибут государства. Военные смотры, в основном — перед началом военного похода, в XVII столетии проходили на Девичьем поле у Новодевичьего монастыря под Москвой и длились по нескольку дней. Из царского арсенала их участникам в полки выдавались знамена, доспехи и оружие. Стройность процессии, многочисленность войск, разнообразие и богатство снаряжения демонстрировали не только мощь самого войска, но и царя как верховного военачальника. Кроме тех случаев, когда государь делал смотр своему войску, необходимо вспомнить и о таких процессиях, когда сам монарх, первый воин в государстве, отправлялся в военный поход или возвращался во главе войска в столицу. В 1552 году, после взятия Казани, Иван Грозный во главе своего войска возвращался в Москву. Это было впечатляющее зрелище силы, воплощенное в церемониальной процессии. Своими военными успехами государь был обязан божественному провидению, благословению церкви: это нашло символическое выражение в том, что перед входом в Москву царь снял с себя царские доспехи, облачился в бармы, шапку Мономаха и возложил животворящий крест.

Сто лет спустя, в 1654 году, незабываемое зрелище представляло собой возвращение царя Алексея Михайловича из Смоленского военного похода. Стройные ряды войск, с развевающимися знаменами, входили в столицу под звон колоколов московских церквей и монастырей. “То был день зрелища, какие в жизни на счету”, — писал находившийся тогда в Москве представитель греческой православной церкви Павел Аллепский. У въезда в город государь по традиции спешился и с обнаженной головой принимал приветствия духовных властей.

Царские походы и объезды — церемониальные процессии, в которых участвовал сам царь. Походы и объезды — облеченные в формы торжественного ритуала поездки царя на богомолье, на охоту, в подмосковные загородные дворцы — различались по названиям городов и сел, куда направлялся государь. Известны походы и объезды Троицкие, Можайские, Никольские, Рубцовские и т.д. На основе группировки всего комплекса архивных данных удалось составить сводную таблицу царских походов на протяжении XVII столетия, позволившую выявить основные направления, маршруты, цели царских походов, величину свиты, количество лошадей, карет и телег, состав дорожной царской казны.

Сохранившиеся документы дворцовых приказов свидетельствуют о тщательной подготовке к каждому царскому походу. Сопровождение царя в походах было почетной государственной службой. Свиту царя составляли бояре, стольники, думные дворяне; царицы — жены и вдовы боярские. Ежегодно составлялись списки стольников и стряпчих, “ездивших за царем” в летних и зимних походах, и дворян, сопровождавших царицу. В Дворцовых разрядах записи о таких назначениях встречаются с 1649г.(14). На время царских походов в Москве для решения неотложных дел назначались один или два боярина, окольничий, один или два думных дьяка (посольский и поместный). Сравнивая многочисленные описания иностранных авторов, документы дворцовых приказов и записи в Дворцовых разрядах, можно составить достаточно полное представление о царских походах XVII в.

Приведем здесь описание последовательности движения процессии, сопровождавшей царя Алексея Михайловича в дворцовое село Покровское 16 апреля 1651г. Вперед были отправлены постельничий, стряпчий с ключом и 300 жильцов, по трое в ряд, в цветном платье, “в саадацех и во всякой ратной сбруе”, следом — стрелецкий голова и 300 конных стрельцов, по пять человек в ряд, в цветном платье, с карабинами; 500 рейтар рейтарским строем; 12 стрелков с пищалями. Дьяк Конюшенного приказа открывал процессию из 40 оседланных лошадей государева седла в большом наряде, которых вели конюшенные служители. Следом ехал рында и 12 жильцов в цветном платье. За рындой — глава Конюшенного приказа (думный дворянин, ясельничий Ж.В.Кондырев), за ним восемь пеших конюхов вели двух царских лошадей в большом наряде, под “большими нарядными седлами”, и несли “седельные покровцы нарядные”.

Перед царской каретой по обе стороны дороги шли триста пеших стрельцов в цветных зипунах, с окованными батогами и шпагами. Служители Конюшенного приказа вели “две перемены возников” (две шестерки каретных лошадей), покрытых бархатными и суконными расшитыми чехлами. И наконец двигалась царская английская карета, запряженная шестеркой лошадей с султанами из перьев. В карете с царем Алексеем Михайловичем находились 4 боярина. Вслед за каретой, построенные по трое в ряд, двигались многочисленные всадники “во всяком цветном платье, со всякою ратною сбруею, а на лошадях... наряд был большой” (15).

Описания церемониальных процессий в дворцовом делопроизводстве однотипны. Формулировки документов лаконичны, но они являются убедительными свидетельствами стройной организации царских походов на протяжении всего XVII столетия.

Новшества в церемониале

Царь Петр I лишь в детстве и в молодые годы следовал традициям дворцового церемониала. В Дворцовых разрядах имя царевича Петра Алексеевича в описании богомольных поездок впервые упоминается в апреле и мае 1675 года. Трехлетний царевич ехал в село Воробьево с матерью, царицей Натальей Кирилловной, младшими царевнами, мамами (нянями) и боярынями в колымаге, запряженной 12-ю лошадьми. (16). К тому же времени относится свидетельство секретаря посольства Священной Римской империи Адольфа Лизека об участии царевича Петра Алексеевича в осеннем Троицком объезде (17). С 1683 года в Дворцовых разрядах упоминаются совместные походы царей-соправителей Ивана и Петра (18). Но Петр I проводил большую часть времени не в Кремлевском дворце, а в селе Преображенском, поэтому и сроки, и маршруты походов двух братьев все чаще не совпадали. Царь Иван Алексеевич с супругой и первая жена Петра царица Евдокия Федоровна оставались верными традициям. Но сам Петр I не считал для себя обязательным строгое соблюдение старых обычаев. В глазах царя-реформатора традиционные церемониальные процессии, украшением которых были ухоженные породистые лошади в бесценных уборах, обслуживанием которых занималось огромное Конюшенное ведомство, не были необходимой частью образа государства. Скорее они входили в ряд устарелых и недопустимо расточительных обычаев.

В 1696 г., после смерти царя Ивана Алексеевича, богомольные походы в их прежних формах прекратились. Все походные стольники указом Петра I были посланы под Азов. В Москве остались лишь малолетние — для сопровождения цариц (19).

Перемены в оформлении придворного церемониала и в деятельности Конюшенного приказа наметились уже в 80-х гг. XVII в. Стряпчие конюхи, без которых не обходилась раньше ни одна церемониальная процессия, стали переходить в “потешные” конюхи и пушкари к молодому царю Петру (20). В Дворцовых разрядах 27 апреля 1690 года сообщалось о следующем событии: государи Иван Алексеевич и Петр Алексеевич “изволили идти в свое дворцовое село Коломенское”. Но если процессия Ивана носила традиционный характер, то Петр I следовал не сухим путем, а водным — по Москве-реке, на специально изготовленном “на корабельное подобие” судне, обитом красным сукном, с парусами и канатами. Свита Петра следовала в больших и малых стругах и в лодках. “Потешные” конюхи сопровождали путешествие непрерывной пальбой из пищалей и карабинов (21).

Вскоре по возвращении из первого заграничного путешествия в 1698 году Петр I стал еще решительнее отказываться от устаревших, по его мнению, традиций. Стал нарушаться и изменяться тщательно разработанный ритуал встречи иностранных послов (22). В начале XVIII века в России сложился принципиально новый вид процессий, целью которых была популяризация преобразований Петра I.

Шутовские процессии

В 1702 году была устроена свадьба царского шута Филата Шанского, задуманная Петром I как средство пристыдить приверженцев старых обрядов. Свадьба праздновалась по старинному обычаю. Присутствовала вся старая знать с женами, в старинном русском платье. Князь Ромодановский представлял царя, Зотов — патриарха. Шут и сваты угощали по старинке горячим вином и медом. Гости краснели от стыда, расценивая происходящее как насмешку. Петр I играл роль морского офицера, в насмешку похваливая старые обычаи (23). Была устроена и потешная процессия — свадебный поезд, для оформления которого из государевой казны были взяты старинные конские уборы. Сохранились документы о починке серебряных конских цепей, “которые во время Филатовы свадьбы Шанского были у боярина князя Петра Ивановича Прозоровского” (24). Более известна потешная свадьба “князь-папы” Никиты Моисеевича Зотова (1714 г.), с непременной шутовской процессией — свадебным поездом. Пародийные процессии и обряды были призваны высмеивать старые обычаи, воспитывать у подданных привычку к публичному общению.

Военные триумфы

Другую разновидность процессий представляли празднования военных побед Петра I. В Западной Европе в XVI-XVII вв. триумфальные въезды, возрождавшие древнеримскую традицию, стали важным выражением монархической власти, ее независимости от власти церкви. В триумфальных процессиях Древнего Рима фигура императора олицетворяла собой собственно триумфатора в подлинном смысле этого слова — победоносного военачальника. Императоры Священной Римской империи и короли Франции въезжали в города верхом, облаченные в доспехи, как завоеватели, наглядно демонстрирующие возможность проявления силы. По словам М.Хокарта, такое воплощение власти выполняло те же функции, что и коронация, показывая, что монарх был обязан своей властью военным успехам, а не только освященному церковью праву наследования (25). Триумфальные арки, в которые по пути следования въезжал монарх, также придавали его власти новое освещение: правитель или генерал въезжал в свои владения по праву завоевания (26). Арки, украшенные изображениями классических аллегорий и символов, вводили монарха в классический пантеон, приравнивая его свершения к подвигам античных богов.

Успешное взятие Азова в 1696 году было ознаменовано первым триумфальным въездом в Москву, порядок которого изменил традиционный церемониал встречи царя из похода, существовавший при предках Петра. Если в XVI и XVII столетиях царей — Ивана Грозного, возвращавшегося в Москву после взятия Казани; Алексея Михайловича, идущего из Смоленского похода 1654 года, — встречал праздничный крестный ход, — то теперь был разработан праздничный церемониал по образцу триумфов Древнего Рима. В тот самый год, когда умер брат-соправитель Петра Иван Алексеевич и Петр I стал править один, язык символов и политических образов в церемониальных процессиях претерпел коренные изменения.

На Каменном мосту при въезде из Замоскворечья были построены невиданные до того триумфальные ворота, сооруженные по образу древних римских арок, с аллегорическими изображениями побед, с живописными картинами, изображавшими победителей и побежденных, с надписями: “Пришел, увидел, победил”, “Бог с нами, никто же на ны”. В параде участвовали лишь регулярные солдатские полки с главнокомандующим генералиссимусом А.С.Шеиным и иноземными генералами. По распоряжению Петра I войску “старой службы” была выражена признательность за ратные труды и оно было распущено по домам. Войска проходили по столице с 9 часов утра до самой полуночи.

Роль триумфатора, который по законам римских триумфов был центральной фигурой процессии, была предоставлена адмиралу Ф.Я.Лефорту — он руководил Морским Региментом, в составе которого впервые участвовал флот. Глава морских сил ехал в колеснице в виде морской раковины, за ним несли знамя морского регимента. Следом шел царь во главе Преображенского полка. Шествие продолжали Семеновский, стрелецкие и мушкетерские полки. Непременным атрибутом военной победы были военные трофеи — во время триумфального въезда в Москву победители волокли по земле трофейные знамена, и вели “множество полоненных турков и татаров в оковах, которые железными цепьми великий шум творили”. Триумфаторов встречал не звон колоколов, а залпы салюта (27).

После окончания празднования царь отправился в Троице-Сергиев монастырь “для принесения Богу и Святому Сергию Радонежскому благодарных молитв”(28). Так, в церемониале, завершившем первую военную победу молодого государя, еще продолжали смешиваться новшества и традиции.

Празднование “Полтавской виктории” 1709 г.

Триумфальными въездами в столицу отмечались успехи Петра I в Северной войне. Эти церемониальные процессии приобрели характер пышных зрелищ с тщательно разработанным ритуалом, непременными триумфальными арками, украшенными аллегорическими изображениями.

21 декабря 1709 года Москва принимала триумфальное шествие победителей Полтавской битвы. Празднование грандиозной победы символизировало обретение Петром I роли военного лидера, триумфатора, — императора в подлинном значении этого слова.

Петр I еще в начале месяца прибыл в Коломенское, откуда руководил подготовкой к параду. Комендант Москвы князь М.П.Гагарин руководил подготовкой города к празднику. Ворота домов были украшены венками из сосновых ветвей и расписаны аллегорическими сценами, изображавшими Российского орла, свергающего молнией льва с горы, Геркулеса, поражающего льва и др. На улицах были выставлены столы с яствами и напитками. На средства горожан, именитых купцов и духовенства было возведено семь триумфальных ворот. О начале триумфальной процессии возвестил залп орудий и звон колоколов: русская армия с развевающимися знаменами торжественно вступила в столицу со стороны Замоскворечья. Трубачи и литаврщики возвещали о приближении шествия. Гвардейцы Семеновского полка — герои битвы при Лесной 28 сентября 1709 года — начинали шествие. За ними следовали взятые при Лесной трофеи : артиллерия, знамена, а также плененные шведские офицеры. Следом двигались запряженные северными оленями сани “царя самоедов” и его свиты. Возможно, такой должна была представляться просвещенной Европе варварская Россия, которую намеревался легко завоевать шведский король Карл XII? (29). Центральную часть парада, непосредственно посвященную Полтавской баталии, начинал гвардейский Преображенский полк, в рядах которого во время сражения находился Петр I. Победители вели пленных шведов и везли трофеи Полтавской баталии, волокли по земле трофейные знамена и штандарты. Во главе полка следовал Петр I верхом на лошади Лизетте, бывшей под ним во время сражения, в простреленной под Полтавой шляпе. Москвичи бросали венки к ногам победителей, приветствовали хлебом-солью, музыкой, сочиненными к этому празднику кантатами. После торжественного молебна в Успенском соборе в Кремле состоялся пир в древней Грановитой палате. Горожан ожидало угощение на Царицыном лугу, перед возведенным по случаю торжества дворцом, увенчанным двуглавым орлом. Празднование продолжалось целую неделю и сопровождалось угощениями и фейерверками (30).

Празднование Полтавской виктории наглядно продемонстрировало, что церковные процессии, богомольные походы, прежде являвшиеся главным общественным ритуалом, отныне сменились триумфальными въездами. С устранением патриаршества ушли в прошлое религиозные символы Образа власти. Триумфальные въезды Петра I демонстрировали средствами церемонии идеи монархической власти, военного могущества и превосходства светской власти над духовной, и даже, по мнению Р.Уортмана, идею символического подчинения триумфатору древней столицы. Традиции, культура и религия Москвы должны были уступить новым, европеизированным ценностям, которые должна была воплотить новая столица — Петербург. “Новые символы подчеркивали пропасть между правителем и подданными” (31).

После заключения Ништадского мира со Швецией 1721 г. в Москве состоялась триумфальная встреча победителя в Северной войне. Празднование сопровождалось фейерверками и процессией, представлявшей сухопутный флот на полозьях, тянувшийся от села Всесвятское к Тверским триумфальным воротам. Парад войск возглавлял Петр I в мундире полковника лейб-гвардии Преображенского полка.

Военные триумфы служили созданию Образа власти, наглядно показывая, что монарх не только унаследовал свою власть по праву рождения и освящения Богом, но и оправдал свое предназначение победами на полях сражений.

Коронации

Новый, видоизмененный образ власти был наглядно продемонстрирован в 1724 году, с коронацией Екатерины I, когда древние царские регалии сменились европейскими — европейская корона и мантия заменили шапку Мономаха и бармы.

15 ноября 1723 года было обнародовано решение Петра I “данной ему от бога самовластью... короновать императорским венцом” свою супругу — Екатерину Алексеевну. Церемония должна была отразить новый статус России в системе европейских держав, новые взгляды на государя государства, а также новые способы возвеличения правителя, сложившиеся в Петровскую эпоху. Именно поэтому в качестве образца рассматривались уже не византийские, а западноевропейские коронации, использовавшие античные традиции. С этой целью были переведены на русский язык и детально изучены описания коронаций императора Священной Римской империи Иосифа I (1705) и шведского короля Фридриха (1720) (32). В Москву была направлена специальная коронационная комиссия, на первом же заседании которой речь пошла о коронационных регалиях. В их состав впервые была включена мантия, а древнюю золотую великокняжескую шапку Мономаха должна была заменить императорская корона. Коронация была назначена на 7 мая 1724 года.

В десятом часу под звон колоколов началось шествие в Успенский собор. Его открывал отряд из 30 кавалергардов. Затем шли 12 пажей государыни, 4 денщика государя и церемониймейстер — распорядитель коронации — с депутатами от провинций и генералитетом. Государственный маршал П.А.Толстой в сопровождении герольдмейстера империи и его помощника возглавлял процессию с императорскими регалиями, которые несли на золотых парчовых подушках. Мантию несли князь М.М.Голицын и барон А.И.Остерман, скипетр — граф И.А.Мусин-Пушкин, державу — князь В.В.Долгоруков, корону — граф Я.В.Брюс. За ними следовал верховный маршал с большим серебряным жезлом, увенчанным золотым двуглавым орлом и огромным изумрудом. За регалиями шел Петр I в летнем кафтане, камзоле, шляпе с белым пером. На императрице была “богатейшая роба из пурпуровой штофной материи, расшитая серебром” (33). Она шла под балдахином, который несли над ней шесть генерал-майоров. Шлейф ее платья поддерживали пять статс-дам, за ними следовали придворные, процессию замыкали кавалергарды. Во время обряда коронации в Успенском соборе Петр I собственноручно возложил на Екатерину корону, а потом вручил ей державу. По завершении священнодействия в храме последовал торжественный выход из собора. Императрица возглавила процессию. Екатерина под балдахином отправилась в Архангельский собор — усыпальницу московских царей. Там был отслужен молебен, а затем в карете она отправилась в Вознесенский монастырь — усыпальницу русских цариц — для поклонения их праху. По возвращении императрицы во дворец состоялся торжественный обед в Грановитой палате, одновременно с которым на Соборной площади Кремля было устроено празднество — угощение для народа, а вечером — праздничная иллюминация и фейерверк. Коронационные празднества длились по многу дней, сопровождались балами, маскарадами, театральными представлениями.

Исторические реалии XVIII в., прежде всего создание северной столицы и перемещение туда царского двора, вызвали к жизни появление нового типа церемониальной процессии — торжественного въезда в Москву на коронацию. В преддверии коронационных торжеств весь двор направлялся из Петербурга в Москву. Так, зимой 1742 года, когда двор следовал в Москву на коронацию Елизаветы Петровны, процессия тянулась на несколько километров. Одни только служители придворной охоты занимали 80 подвод. Сама государыня следовала в десятиместном возке, обитом изнутри мехом и обогреваемом серебряными жаровнями с горящими углями, в который было запряжено 23 белоснежных лошади. Начальники станций, городов и деревень на пути следования процессии должны были “всячески содействовать жителям изъявлять свою любовь к государыне”. У каждой станции торжественный поезд въезжал в “аллею”, устроенную из еловых деревьев, а “все места, чрез которые Ее Величество ночью ехала, были иллюминированы и на улицах выставлены зажженные смоляные бочки”. Градоначальники выстраивали население по бокам возведенных аллей “точным порядком”: с одной стороны, мужчин, с другой — женщин. При приближении царских экипажей толпа падала ниц.

Въезд в Москву, о начале которого возвещали пушечные выстрелы, звон колоколов на колокольне Ивана Великого в Кремле, звуки труб и литавр, сопровождался грандиозным шествием, в котором участвовало огромное количество людей, включая представителей всех народов необъятной Российской империи, следовавших в строго установленном порядке, который с небольшими изменениями сохранялся на протяжении всего XVIII и даже XIX столетия. По случаю коронационных торжеств в Москве воздвигались триумфальные ворота с “преизрядными украшениями”, которые изготовлялись на средства церкви, московского купечества, городской управы и т.д. У ворот государя встречали дарители с подношениями, хоры исполняли торжественные гимны. Из многочисленных московских церквей навстречу царской семье выходили священники с крестами и святыми образами. По пути следования торжественного кортежа вдоль домов устраивали ступенчатые места для зрителей, улицы убирались ельником, из открытых окон домов свисали ковры, дорогие материи, нарядными тканями драпировали часто и здания на Красной площади. Великолепное шествие многокрасочной процессии завершалось в Кремле.

Коронационные торжества XVIII столетия объединяли элементы триумфального въезда и европейских придворных празднеств с божественным освящением власти — таинством в Успенском соборе в Московском Кремле.

Церемонии, формировавшие образ власти, на протяжении XVIII столетия приобретали различные формы в зависимости от обстоятельств и под влиянием смены стилей в европейском искусстве.

В период царствования императриц Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны с большим размахом проводились театрализованные зрелища, носившие развлекательный характер. Назовем великий маскарад 1731 года, длившийся около месяца, этнографический маскарад — шутовскую свадьбу 1740 г., “метаморфозы” с переодеваниями при дворе Елизаветы Петровны.

На протяжении XVIII столетия образ империи формировался в искусстве, литературе, архитектуре. Рыцарские карусели, или турниры, проходившие при Екатерине II на Царицыном лугу, служили, по мысли императрицы, воскрешению времен рыцарства. Аллегорические процессии — такие как грандиозное зрелище в честь императрицы Екатерины II — “торжествующая Минерва” (1763) — должна была продемонстрировать “гнусность пороков и славу добродетели”, иными словами — специфическими средствами возвышать и прославлять образ монарха в глазах подданных. В то же время процессии II половины XVIII в. носили нравоучительный, поучительный характер, что было характерно для эпохи Просвещения. Новые процессии также подчеркивали многонациональный характер Российской Империи. Представители всех народностей, населявших территорию России, в разнообразных красочных национальных костюмах непременно участвовали в коронационных шествиях, а также маскарадах, турнирах — каруселях и других придворных процессиях и увеселениях. Яркой демонстрацией образа Российской Империи стала “Карусель азиатских народов” Екатерины II (1765 г.). Для коронационного альбома Екатерины II было выполнено гравированное изображение встречи с “Азиатскими народами”, что должно было символизировать идею единения монарха с подданными многонационального государства. Знаменитое путешествие Екатерины II 1787 года было великолепным спектаклем, демонстрирующим Образ империи. На вновь присоединенных территориях императрица встречалась с делегациями местной знати, которая оказалась теперь включенной в общий Образ многонациональной империи .

Заключение

Порядок и организация торжественных процессий в России складывались на протяжении нескольких столетий, вместе с оформлением дворцового церемониала, отвечавшего статусу государства. В XVI и особенно в XVII столетии, с воцарением на престоле династии Романовых, их оформление приобрело четкие, завершенные формы, сохранявшиеся неизменными вплоть до Петровских преобразований.

Церемониальные процессии XVIII столетия не были, вопреки бытующему мнению, простым продолжением процессий царского двора XVII столетия, лишь облеченных в более пышные формы. В XVIII столетии формы политической репрезентации неизбежно должны были измениться в соответствии с формированием нового образа власти — Образа Империи. На смену богомольным походам первых Романовых приходят триумфы, фейерверки, турниры и другие театрализованные придворные празднества. Эволюция образа власти выразилась в эволюции церемониальных процессий на протяжении XVIII столетия.

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Атрибуты власти и государственная символика. Schramm P.E. Die Staatsymbolik des Mittelalters. In: X Congresso Internazionale di Science storiche. Roma, 1955, v. VII. Резюме, p. 200-201.

  2. Бойцов М.А. Скромное обаяние власти. “Одиссей”. М. 1995. С.37-66.

  3. Rich. S. Wortman. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1, from Peter the Great to the Death of Nicolas I. Princeton, 1994. — XVII, 469 p.

  4. Тема триумфов в литературе и искусстве Италии второй половины XIV в. Культура Возрождения в средние века. Москва. 1993. С. 162-165.

  5. Материалы конференции готовятся к изданию во Франции в 1999 г.

  6. Божерянов И.Н. Невский проспект. Культурно-исторический очерк двухвековой жизни С.Петербурга. 1703-1903. Т.1-2. С.Петербург. 1902; Пыляев М.И. Старый Петербург. С.Пб. 1891; он же. Старое житье. Спб. 1892.

  7. Москва в дни коронаций .Каталог выставки. М., ГНИМА, 1996.

  8. Дворцовые разряды. Т.1-4. СПб., 1851-1855. Дополнения к дворцовым разрядам. Изд. И.Е. Забелин. М. ЧОИДР. 1882. Кн.3. Стб.289-640

  9. РГАДА. Ф.396 (Оружейной палаты). Оп.1. Ч.2. Ед.хр. 1370, 1442, 1477, 1482, 1502, 1505, 1799, 1798, 2188, 2191; Ч.3. Ед.хр. 2261, 2538, 2539, 2557, 2575, 2747, 2825, 2859, 2864, 2873, 2948, 3226; Ч.4. Ед.хр. 3550, 3558, 3562, 3554, 3735, 3826, 4114, 4121, 4201, 4263; Ч.5. Ед. хр. 5691, 5986, 6158, 6302, 6459; Ч.6. Ед.хр. 6565, 6760, 6848, 7210, 7219, 7681, 7686; Ч.10. Ед.хр. 13067, 13831, 13888, 14292, 14685-87, 15129; Ч.11. Ед.хр. 15654, 16141; Ч.12. Ед.хр. 18342, 18562, 18575, 19239, 21188; Ч.14. Ед.хр. 23091; Ч.15. Ед.хр. 23694; Ч.16. Ед.хр. 26685, 26703; Ч.17. Ед.хр. 29071; Ч.18. Ед.хр. 29495; Ч.19. Ед.хр. 30309, 30386,31024, 31534, 31667, 31676; Ч.20. Ед.хр. 32568, 32948; Ч.21. Ед.хр. 33099, 33214, 33365, 33370, 33514, 33516; Ч.23. Ед.хр. 36377, 36389, 36515, 36924, 36927, 37051, 37302; Ч.32. Ед.хр. 49496, 49793; Ч.33. Ед.хр. 50491, 50630, 51175; Ч.35. Ед.хр. 52566, 52567. РГАДА. Ф. 396 (Оружейной палаты). О приеме и отпуске вещей из Оружейной палаты к коронации Екатерины I (Оп.2. Ч.4. Ед.хр. 1579 (1724-1725, 28л.), погребению Петра I (там же + ед.хр. 1260); въезду Петра II в Москву на коронацию (Оп.2. Ч.3. Ед.хр. 1260 (1729, 108 л.) коронации Елизаветы Петровны (Оп.2. Ч.4. Ед.хр. 2147 (1742, 50л.), Ф. 1239 (Московский дворцовый архив). Оп.3. Ч.65. Ед.хр. 30582 (1742, 44л.), коронации Екатерины II (Ф.396. Оп. 2. Ч.3. Ед.хр. 1233 (1762, 33л.).. Ч.2.Шубинский С.Н. Императрица Анна Иоанновна, придворный быт и забавы. Русская старина. 1873. Т.7.

  10. Павел Аллепский. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Аллепским. Чтения общества истории древностей Российских (ЧОИДР). Вып. 3. М., 1898, кн. 3, с. 186-200.

  11. Письмо Иоанна Кобенцеля о России XVII века. ЖМНП, 1842, № 9. С. 140-142.

  12. Цифры почерпнуты из Россики XVI-XVII в. Более 80 сочинений иностранных авторов содержат сведения об оформлении церемониальных процессий в России. Точная численность участников указывается в документах дворцовых приказов.

  13. Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. Л., 1937. С. 59.

  14. Дворцовые разряды. Т. 3. С. 133 и след.

  15. Указ. Соч. С. 241-244.

  16. Указ. Соч. С. 1320-1321.

  17. Лизек А. Сказание о посольстве императора Римского Леопольда к Великому царю Московскому. Журнал министерства народного просвещения. Спб. 1837. Т. 2. Отд. 2. С. 366.

  18. Дворцовые разряды. Т.4. С. 211-212, 214.

  19. Указ. Соч. С. 934-936.

  20. РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 15. Д. 24157; оп. 1. Ч. 17. Д. 27458, 27486, 27487.

  21. Дворцовые разряды. Т. 4. С. 559.

  22. См. И.Г. Корб. Дневник путешествия в Московию (1698 и 1699. Спб., 1906.

  23. Голиков И.И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам. М., 1837. С. 76.

  24. РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Ч. 2. Ед. хр. 1021. Л. 4, 6, 10-11, 34.

  25. A.M. Hocart. Kingship. London, 1969. P 86-89.

  26. Arnold Van Gennep.The Rites of Passage . Chicago, 1960, p. 15-21.

  27. ДАИ. Т.7. СПб. 1859. № 84. 1696, ноября 9. Выписка о торжественном въезде ц.Петра Алексеевича в Москву, по завоевании г. Азова. С.389.

  28. Голиков И.И. Указ. Соч. Т.1. М., 1837. С. 280-295.

  29. Петр Великий и Москва. Каталог выставки. Москва. 1998. С. 139.

  30. Голиков И.И. Указ. Соч. Т. 11. М., 1839. Юль Ю. Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709-1711). М. 1899.

  31. Richard S. Wortman. Ceremony and Empire in the Evolution if Russian Monarchy, p. 28.

  32. РГАДА. Ф. 1239, оп. 3, д. 34734, л. 4.

  33. Дневник камер-юнкера Ф.В. Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого, в 1721-1725 гг. М., 1860. Ч.2. М., 1858, с. 136.

Глава 6

Т.Н.Жуковская

“Тайные общества” 1810-1820-х гг.:
феномен культуры в контексте политики

И

зучая то или иное явление культуры, мы помещаем его в историческую перспективу, одновременно пытаясь приблизиться к современной его бытованию интерпретации. Таким многозначным для современников и оттого двусмысленно понятым феноменом европейской политической истории конца XVIII — начала ХIХ вв. являются “тайные общества”. Они восходят к религиозным орденам средневековья, обретают наиболее привлекательную и массовую форму бытования в масонстве, в период наполеоновских войн в ряде государств подчиняют свою деятельность задаче национального освобождения. Идеи политической и национальной независимости и свободы, впервые формулируемые в государствах центральной и южной Европы в 1800-х —1810-х гг., соединяются в “тайных обществах” с готовой организационной моделью, облегчающей им быстрое и повсеместное распространение. “Тайные общества” выступают в определенный момент в качестве универсальной организации социально и духовно активных сил, которые лишены возможности действовать в рамках существующих политических институтов и культурной традиции. Переходная эпоха, когда закрепление буржуазных социально-экономических отношений соответствующими политическими институтами только совершалось, превращает эту форму общественной самодеятельности в существенный фактор европейской политики. Россия и русское общество в это время в силу своей открытости и вовлеченности в европейские войны и социально-культурные процессы не могли избегнуть влияния “тайных обществ”, не прямого, но опосредованного, при котором данная модель общественных связей в иной общественно-политической ситуации принималась в качестве шаблона, культурного образца. В то же время особенности “воспринимающей” среды обусловливали разительные отличия внешнего облика, социального состава и характера деятельности “тайных обществ” в России. На эти отличия обращалось повышенное внимание в декабристоведческой литературе, — поскольку до недавнего времени интересующая нас проблема обсуждалась, главным образом, в связи с деятельностью декабристских организаций. При этом опыт компаративистики внутри столь идеологизированной области исследований как декабристоведение почти не был востребован. Ныне же, вполне объективно оценивая результаты фактической и теоретической разработки зарубежными исследователями материала о деятельности “тайных обществ” во Франции, Испании, Королевстве Обеих Сицилий, Пьемонте в первые годы реставрации, а в Италии, Швейцарии и германских землях еще и раньше — в период борьбы против наполеоновского господства1, — мы имеем возможность соединить их с тем, что известно о российских — декабристских и не связанных с декабризмом — “тайных обществах” 1810-х — 1820-х годов.

Изучение данной проблемы осложнено тем, что “тайные общества” в представлении европейца, не вовлеченного в их орбиту, соединяли качества реального общественного явления и черты политического мифа. Мифотворчество, осуществляемое подчас из личного или политического расчета, было характерно и для самих правительств, вынужденных с “тайными обществами” бороться. Оценка этого явления в немалой степени определялась позицией наблюдателя по отношению к нему. Одним “тайные общества” предписывали модель общественного поведения, служили политическим инструментом; для других — являлись формой досуга, самореализации, стержнем индивидуальной биографии, — в зависимости от внутренних мотивов их членов. В представлениях современников они противостоят государственной власти или содействуют ей, “роняют” или провозглашают правителей, реформируют христианскую догматику или “подрывают” основы нравственности и религии, соединяют народы и ломают национальные и культурные границы. Это — феномен, во всяком случае далеко выходящий по сфере своего воздействия за рамки политики, внутренней и международной. Космополитизм как политический и культурный вектор той эпохи сообщил ему черты универсальности и облегчил повсеместное распространение. “Тайное общество” становится частью повседневности, явлением, соединяющим мир индивидуальности и мир большой политики, открывающим новый тип общественных связей на макроуровне (человек — государство, человек — общественная среда) и микроуровне (человек — человек). Это — феномен, резко ломающий традиции сословного и группового поведения, предлагающий взамен традиционных ценностей — зачастую противоположные по знаку, взамен официальной и общепринятой — теневую сторону жизни.

Он расцветает особенно ярко и делается массовым благодаря утверждению романтизма в культуре. Повсеместно распространенный культ Наполеона, “великого человека”, гения, владеющего своей судьбой и судьбами народов, соответствует романтической концепции личности в истории и задает параметры бытового поведения. Сказанное в значительной мере относится и к российской общественной жизни последнего десятилетия царствования Александра I2. Вовлеченность российской дворянской молодежи в бесконечные войны открывает безграничные возможности для уподобления своему “герою”, сотворения романтических, почти плутарховых биографий. Понятия свободы, дружества, братства, борьбы с тиранией, подвига, вошедшие благодаря революционной публицистике в повседневный обиход далеко за пределами Франции, в романтической транскрипции получают значение непременных условий достойного существования. Культурные ассоциации с античностью задают программу поведения, а романтическое мироощущение рождает стремление к “овеществлению” этих смыслов, действенному и изменяющему мир.

Таковы психологические и эстетические основы повсеместного распространения тайных обществ, составленных из людей, жаждущих деятельности внешней (политической) или внутренней (духовной). “Тайное общество” как культурная ниша в сознании самих его членов отделялось от обыденности посредством иерархии символов, соответствующих “романтическому” общественному поведению. Важнейший среди этих символов — дружество — сеть неформальных, глубоко личных отношений между людьми, основанных на общности не только судеб, но и взглядов. Во-вторых, это свобода, понимаемая как норма и условие духовной и общественной жизни, предел творческих стремлений “романтической” личности. Любовь к свободе в эпоху распространения патриотических настроений легко трансформировалась в эмоциональное желание освобождения Отечества от “тиранства”, “рабства” вообще — от проявлений общественного “зла”. В-третьих, связи внутри “тайного общества” требовали жертвенности — способности принести на “алтарь свободы” личные интересы, карьеру, собственность и даже жизнь. Задача сохранения тайны организации требовала от ее членов подчинения своего поведения целям организации, готовности выдержать преследования и пытки.

Каждый из символов предопределял те или иные формы и цели существования тайного общества как культурной системы. Отсутствие одного из элементов формулы “тайного общества” как особого типа социо-культурной связи видоизменяет его социальную либо политическую функцию. Так, при отсутствии стремления к активному внешнему действию “тайное общество” выпадает из сферы политики, оставаясь тем не менее социальной ячейкой, феноменом культуры. Внешнее переустройство мира в качестве цели “общества” (будь то скромное “улучшение” форм правления, просвещение народа или подготовка революции) уступает место реформаторству духа. На последнем типе “деятельности” сосредоточены мистические братства того времени и масонство, в свою очередь являющиеся реакцией на хаос революционной эпохи. Во всяком случае только деятельность обуславливала саму возможность сколь-нибудь длительного существования. Культурная функция мистических организаций заключалась во внешнем обряде, тайне, совместном поиске Истины. Духовная “революция”, совершенная братьями на этом пути, могла быть не менее разрушительна, чем социальная. Поэтому власть стремится ограничить духовное влияние неофициальных обществ, прибегая к репрессиям подчас столь же жестоким, как в отношении социально ориентированных носителей идеи переустройства.

Неопределенность или утрата цели “тайного общества” не позволяет ему организовать свою деятельность, следовательно, существовать сколь-нибудь долго. Большая часть кратковременных объединений, возникавших в армейской и студенческой среде на основе общего быта, были именно этого рода. Их существование могло запечатлеться в обширном следственном деле, комплексе агентурных известий, слухах и преданиях, но по характеру объединения они не могли придать своей деятельности стойкую ориентацию, иначе говоря, сложиться в культурную систему.

Правительственные репрессии и практика профессиональных и массовых доносов, вызванные преследованием тайных обществ в России в 1822-1825 гг., значительно усугубились после подавления Николаем I выступления “декабристов”. Были обнаружены по меньшей мере десятки подобных реально существовавших объединений. Все они содержали определенные элементы конспирации (дружеские связи, подчиняющие индивидуальность организации через систему клятв и иерархию ролей, “правила”, уставы, символику), но были совершенно лишены способности направить свою деятельность к определенной цели. Собственно единственным мотивом объединения в такую “бездеятельностную” и безликую ассоциацию оказывалась, как правило, конспирация (таинственность) сама по себе, придающая обыденности яркий колорит, а личности, принадлежащей к “тайному обществу”, значительность в общественном и собственном мнении.

Можно предположить, что стержневым элементом “тайного общества” как культурной системы во временных и деятельностных рамках ее существования чаще всего выступала именно конспирация. Для возникновения этой связи необходимо всего два условия: готовность принести себя в жертву “общему делу” и система дружеских и других неформальных связей.

Правительство собирало данные о европейских союзах и жестко курировало деятельность “тайных обществ” в России задолго до их запрещения. К 1805-1806 гг. относятся записки “о иудейской секте и франк-масонах”, Библейском обществе, приписываемые А. Баррюэлю3. Уже в 1815-1820 гг. эстляндский гражданский губернатор маркиз Паулуччи составлял пространные записки о “тайных обществах” в Эстляндии, снабжая их философскими рассуждениями о происхождении и разновидностях “обществ”4. К 1818 г. относится записка “О средствах, тайно употребляемых приверженцами либерализма для усиления своей партии”, составленная на немецком языке и наполненная предостережениями в адрес всех европейских либералов, независимо от партий и оттенков5.

К началу 1810-х годов относится “Проект условий существования обществ, товариществ, братств и других организаций...”, где оговаривались правила существования обществ, которые должны были находиться под контролем правительства. Здесь сказано было и о том, какие формы деятельности и намерения обществ не могли быть терпимы правительством; в частности, запрещение грозило обществам, “рассуждающим... о предполагаемых в государственном правлении переменах или средствах, каким образом сии перемены могут быть приведены в действие”, или тем, которые существуют под маской таинственности и требуют от своих членов особых клятв, “имеют скрытую цель” и т.п.6 Вопросы надзора за масонскими ложами, “тайными обществами” и отдельными подозрительными лицами широко обсуждались в переписке государственных чиновников и до 1822 г. Так, П.М.Волконский, П.Д.Киселев, И.Н.Инзов, Ланжерон в 1821 г. высказали свои соображения по поводу обнаруженных в Киеве, Каменке и Одессе масонских лож7. В 1824 г. в проекте положения о высшей полиции при 2-й армии специально указывались в качестве важнейшего предмета наблюдения — “тайные сходбища” в войсках. Даже при отсутствии ясных подозрений агентам вменялось в обязанность доносить, “в чьем доме чаще сходятся в приметном количестве офицеры”8. Граф И.О.Витт, начальник южных военных поселений уже в начале 1823 г. выполнял секретные поручения императора. Об этом свидетельствует, например. собственноручно написанный Александром I черновой проект отношения Киевскому гражданскому губернатору, где оговаривались условия письменных сношений царя через него — с Виттом9.

Специфика борьбы государства с “тайными обществами”, развернутой Александром I в начале 1820-х гг., состояла в преследовании именно внешнего признака данной системы — всякой конспиративности и тайны. Сама конспиративность, засекреченность, а не цели (направленность деятельности) “тайных обществ” была объявлена преступной. Борьба с “тайными обществами” после императорского рескрипта от 1 августа 1822 г. об их запрещении трактовалась как общая забота и государственно необходимое дело. Ответом на это распоряжение стал поток доносов, объектами которых становились как отдельные лица, так и целые группы. В ситуации, когда формы и проявления “государственного зла” не были четко обозначены, донос на “тайные общества” и отдельных злонамеренных лиц стал массовым и очень часто неосновательным. Отделить ложный донос от правдивой информации в каждом случае предоставлялось правительственным чиновникам. Часто окончательное решение по тому или иному делу о “злонамеренных” лицах и обществах принималось уже на самом верху — императором. Среди известий о преступных “сообществах” всеподданнейшие рапорты и донесения занимают ведущее место. Особо стоит отметить то обстоятельство, что механизм расследования подобных доносов сложился еще до декабря 1825 г. и следствия над декабристами, а позднейшая практика не добавила сюда ничего принципиально нового.

По источникам, среди которых не только следственные дела, но и разного рода мнения о происхождении “тайных обществ” и проекты их искоренения, можно составить представление об объектах доносов, а также выявить круг фактов и действий, трактуемых как преступные. Нам же, кроме того, принципиально важно определить, насколько зависимым от данного политического и культурного феномена было сознание людей 1810-20-х годов.

Николай I последовательнее, чем его предшественник, подходил к организации репрессий. Чиновники III отделения или других ведомств должны были отличать “мнимые” тайные общества от подлинных10. Однако обширная следственная практика и тиражирование в слухах и толках того времени понятия “тайное общество” за полтора-два десятилетия как бы отделили, “очистили” само определение от универсального общекультурного смысла, придав ему стойкие политические ассоциации.

Можно выявить три точки зрения на “тайное общество”: правительственную, отражающую политическую конъюнктуру; обывательскую, отражающую массовое сознание; и точку зрения представителей так называемого общественного мнения, иначе говоря, немногочисленной в то время интеллигенции. Особого разговора заслуживала бы интерпретация “дела тайного общества” декабристами, помещавшими свою деятельность исключительно в политический контекст11. В совокупности полученные свидетельства помогут реконструировать культурно-историческую роль “тайного общества” во всех его значениях: как мифа, общественной группы, политической партии и т.д. в зависимости от позиции наблюдателя.

Чтобы определить место “тайных обществ” в культуре 1810-х — 1820-х гг., необходимо было бы сделать заключения по следующим вопросам:

— о распространенности “тайных обществ” в системе традиционных социокультурных связей;

— о наличии (отсутствии) зависимости статуса, форм организации и направлений деятельности российских тайных обществ от европейских образцов;

— об отношении современников к версии о наличии “всеевропей-ского революционного заговора”, разрабатываемой официальными публицистами всех союзных государств.

Миф о повсеместном распространении “тайных обществ” как антигосударственного всеевропейского заговора был пущен в оборот правительствами, преследовавшими, как будет показано ниже, свои политические задачи, однако оболочка этого мифа стала частью общественного сознания. Реально существующие общества, все без исключения, с определенного времени искусственно помещались в политический контекст. Не рассматривая в данной работе разнообразнейшие культурные и организационные их модификации, ограничимся выяснением механизма формирования устойчивой политической репутации “тайных обществ” в России, устоявшейся к 1825 г., почему деятельность и идеология декабристов изначально оценивалась как преступление.

* * *

А.Е.Пресняков замечал, что в ХVIII — начале XIX столетий организация тайных обществ является обычной формой всякого общественного движения12. Можно определить “тайное общество” именно как особый общественный институт и особую культурную форму, внутри которой находят себя определенные общественные типы, те, что в условиях представительного правления встали бы во главе либеральной газеты или заняли место на парламентской трибуне. “Тайные общества” возникают в силу потребности в новом типе общественных связей как в Европе, так и, с некоторым опозданием, в России. В России это происходит на фоне разрушения традиционных ценностей дворянской культуры: службы, “чина”, родового уклада “дворянских гнезд”, на волне общественного оживления, связанного со снятием запретов, введением свободы печати и надеждами на конституционные реформы Александра I. Власть идеи, а не традиции все интенсивнее увлекает поколение наследников эпохи Просвещения. Блуждание в мире символов и отвлеченностей сообщало индивиду желание уподобить свое поведение готовым культурным образцам. Российские “тайные общества” 1810-х — начала 1820-х гг. в разное время более или менее приблизительно “процитировали” все возможные типы конспиративных объединений, существовавших в Европе: студенческие “буршеншафты”, карбонарские “венты”, мистические “братства”, национально-патриотический “Союз добродетели”, полулегальные офицерские “клубы”, кружки журналистов и литераторов. “Клубные”, как правило, неполитические, объединения, ориентированные на заполнение досуга, получали самые причудливые формы: “Французский парламент” в Петрозаводске, “Общество свиней”, “Общество добра и правды” в Измайловском полку, “Общество зорян” в Свислоче, “Литературные вечера” в Новочеркасске, общество”филаретов” в Вильно, “шубравцев” в Варшаве.

Тем не менее ни в аполитичных, ни в политизированных российских “тайных обществах” не удается разглядеть прямого повторения готовых западных моделей. Так же бесполезно было бы искать прямые связи российских тайных обществ с европейскими. В это долго и безосновательно верил Александр I. В то же время можно заметить, что эта версия, заимствованная у Меттерниха, выгодно использовалась им: в целях оправдания сложной дипломатической интриги в греческих, испанских и польских делах, в стремлении остаться вдохновителем и руководителем “объединенной Европы13. Не обнаружил европейских ответвлений заговора и Николай I в период следствия над декабристами, хотя в официальных заявлениях той поры как раз утверждалось, что декабристы состояли в контакте с европейскими тайными обществами14, и данную версию следствие добросовестно разрабатывало. В начале 1830-х годов, когда при С.С.Уварове была сформулирована официальная охранительная идеология, a priori допускалось существование объединений европейских революционеров, ищущих случая проникнуть в пределы России или “разложить” умы русской молодежи.

Концепция “всеевропейского заговора” упрочилась после революций, почти одновременно вспыхнувших в Испании, Неаполе, Пьемонте и, как известно, была развита в секретных протоколах конгрессов Священного союза: Аахенском (1818), Троппауском (1820) и Веронском (1822), которые определяли право вмешательства во внутренние дела государств, если обстановка внутри них могла быть квалифицирована как революционная угроза субъектам Священного союза15.

Однако мифологему “тайное общество” в качестве составляющей меттерниховской абстракции “всевропейский революционный заговор” Александр I эксплуатировал весьма избирательно. С одной стороны, правительство знало о существовании в России настоящих тайных обществ (греческого — с февраля 1817 г.16, Союза Спасения — с января 1818 г.17) и даже принимало меры по сохранению этого “секрета”, когда это было необходимо. Но в то же время, следуя интересам реальной политики, Александр оказался вдохновителем военного вмешательства в дела Испании. Испанскую революцию 1820 г., которая прямо не задевала ни Александра, ни австрийское правительство и развернулась под умеренными лозунгами свертывания реакции и возвращения к конституции кортесов 1812 г., было трудно связать с “карбонаризмом” и “якобинством”. Она началась как импровизация и преуспела лишь из-за слабости режима Фердинанда VII. Однако спустя три года испанское революционное правительство приносится в жертву идее сохранения “порядка” в Европе. Это решение обуславливалось как идеологическими, так и вполне прагматическими соображениями. Александр I, который больше всего был заинтересован в восстановлении Испании в качестве традиционного союзника России, поддержал Францию, настаивавшую на защите “от возможного нападения со стороны испанских революционеров”18. 7 (19) ноября 1822 г. в Вероне принимается протокол, подтверждающий уже апробированные в Неаполе и Пьемонте принципы и формы подавления революции. Так испанская революция, первоначально воспринятая как “справедливая”, была приравнена к тем революциям, которые, по квалификации Александра I, направлялись из единого “революционного центрального комитета”.

Именно соображения политической выгоды, а не страх перед “призраком революции” руководили поведением царя в Вероне и в Троппау. В последнем случае Александр молчаливо позволил Австрии решить “итальянскую проблему” путем вооруженной интервенции. При этом задача борьбы с карбонаризмом в Италии имела в его глазах подчиненное значение. Довольно равнодушно он отнесся к французским карбонариям. Тайная полиция даже не заинтересовалась российскими связями бонапартистов, готовивших в 1818 г. в Нидерландах заговор против Александра19. Цель этого “тайного общества” была прозрачна и поэтому не вызывала страха. Понятны были Александру и цели Союза Благоденствия, выраженные в его уставе. Эти цели в значительной степени перекликались с его собственными эмансипаторскими мечтаниями. То, что царь знал о “тайных обществах” внутри России, не пугало. Пугало неизвестное. На почве этого страха миф о “тайных обществах” оторвался от реальной деятельности этих обществ в России и начал как бы самостоятельное существование. Александр боролся с “призраками”, но при этом ни одно из существовавших обществ его до 1825 г. не заинтересовало. Даже “дело” В.Ф.Раевского, причастного к Союзу Благоденствия, расследовалось как цепь служебных преступлений, вне связи с целью и задачами Союза20.

Причины неоднозначного отношения правительства Александра I к фактам “революционной” активности, думается, лежат в той коренной трансформации, которую в его понимании претерпела сама идея революции. В юности, как известно, Александр Павлович считал французскую революцию 1789 г. оправданной и закономерной, осуждая только ее “крайности”. Квинтэссенцией его юношеского либерализма можно считать письмо Лагарпу 27 сентября 1797 г., где будущий император аргументировал мысль о том, что “революции” хороши тогда, когда они проводятся “законной властью”, понимая под революцией любые конституционные преобразования и облегчение участи крестьян. Эта мирная революция “сверху” противополагалась им “немирной”21. Смещение политических понятий произошло в сознании императора, надо думать, под настойчивым влиянием австрийского канцлера Меттерниха, строгого приверженца теории легитимизма, под которым понималось, главным образом, сохранение старых монархических режимов в Европе. Так, после конгресса в Троппау Меттерних в специальном “мемуаре”, предназначенном для Александра, предложил собственное “исследование причин зла” (т.е. революции), которое неизбежно грозит крушением государствам, если их правители не предпримут коллективных усилий по его искоренению. Вдобавок Меттерних настаивал на свертывании конституционной политики, ибо “среди движения страстей не должно думать о преобразованиях; мудрость требует, чтобы в такие эпохи правительства ограничивались охранением существующего”22. Проникнувшись этой “высшей политической философией”, Александр I стал воспринимать все происходящее глазами австрийского канцлера. Беспорядки в Семеновском полку им были также восприняты как происки партии “революционеров” в самом сердце империи. “Признаюсь, — писал он А.А.Аракчееву из Троппау, — я его (восстание семеновцев — Т.Ж.) приписываю тайным обществам, которые по доказательствам, которые мы имеем, все в сообщениях между собой и коим весьма неприятно наше соединение и работа в Троппау. Цель возмущения, кажется, была испугать меня...”23 В тех же выражениях Александр определяет сущность “тайных обществ” и предмета их деятельности в 1822 г. в беседе на конгрессе в Вероне с представителем Франции Шатобрианом: “Я покидаю дело Греции, — заявляет Александр, — потому что усмотрел в войне греков революционный признак времени... У каждого есть право на самозащиту, и это право должны иметь также и монархи против тайных обществ; я должен защищать религию, мораль и справедливость”24.

Мы видим, насколько видоизменилось отношение Александра к революции к 1820-м годам. Всякую возможную революцию он считает теперь страшным потрясением и совершенно реальной угрозой, поскольку над ее подготовкой трудится всеевропейский “тайный союз”. Александр почти буквально в различной ситуации повторяет одну и ту же однажды найденную формулировку, возможно, поэтому историка не оставляет ощущение натянутости, искусственной форсированности подобных инвектив.

После конгресса в Троппау-Лайбахе правительство начинает репрессивные действия против отдельных участников тайного общества в России. Они коснулись М.А.Фонвизина, М.Ф.Орлова, П.Х.Граббе, А.Ф.Бриггена. В какой-то степени они были спровоцированы новыми доносами. В 1821 г. заканчивается строительство централизованной и разветвленной тайной полиции в гвардейских и армейских корпусах. Детализированные проекты ее учреждения появились, впрочем, еще накануне войны 1812 г.25 Общая секретная полиция складывается как институт в 1807-1810 гг.26 Тайная полиция в Царстве Польском строится по модели общеимперской полиции. Компетенция всех типов полиции, разумеется, была много шире, нежели борьба с революционными заговорами. Но именно в этом направлении происходит совершенствование ее деятельности. В 1816-1820 гг. структура военной полиции развивается в направлении расширения компетенции полицейских чинов, придании универсальных функций “агентам”. Любопытно, что условием действия полиции становится непроницаемая тайна, она сама превращается в конспиративную организацию, засекреченную от общества, повторяет формы “тайных обществ”, с которыми призвана бороться. Она делится на ряд округов соответственно расквартированию войск, вбирая в себя сеть низших и высших шпионов, называвшихся агентами или “корреспондентами”. Появляются особые агенты, следившие за работой самой тайной полиции. Структура и цель реорганизации системы военной полиции наглядно проявляет страх правительства перед возможностью появления “тайных обществ”, а также распространения либеральных идей в армейской среде. Этот страх, впрочем, разделяли не все.

Н.Н.Новосильцов, который выступал в Царстве Польском вдохновителем полицейских преследований, сам, по свидетельству О.А.Пржецлавского, не верил в миф о “тайных обществах”. Он “слегка подшучивал над паническим страхом государя насчет карбонаризма и вторжения его в Россию. Он этим подавал, как будто вид, что не разделяет этих опасений” и в то же время “хотел воспользоваться преследовавшим государя (по его выражению) кошмаром” для дискредитации своих врагов27. Цесаревичу Константину опасность распространения тайных обществ в армии и ее революционного разложения первоначально не казалась столь серьезной. Константин переменил мнение, ознакомившись с уставом Союза Благоденствия, который дал ему для прочтения император. 6(18) сентября 1822 г. им составляется проект циркулярного отношения командующим армиями, где говорилось: “События, совершающиеся в некоторых государствах, ведут к достоверному заключению, что общество людей, посягнувших на ниспровержение веками утвержденного порядка в Европе, ... не перестает искать достижения пагубных своих замыслов, ...оно направило виды свои и на силы военные ...” Конечно, мотивом этих зловещих констатаций могла стать переоценка значения выступления семеновцев, но формулируются они как эксплуатация готового мифа о неопровержимом существовании деятельного “всеевропейского” тайного общества28.

В Петербурге тезис о “всеевропейском заговоре” искусственно связывался с деятельностью либеральной партии во Франции, получившей значительное влияние в Палате депутатов после выборов 1817 г.29 В 1822 г. сначала в России, а затем и в Царстве Польском было запрещено распространение журнала “Constitutionnel”, органа французских либералов30.

Формула Меттерниха легла также в основание рескрипта Александра В.П.Кочубею о запрещении масонских лож и тайных обществ в России и о взятии подписки от военных и штатских чиновников о непринадлежности к ним31.

Зависимость от этой формулы ощущала и следственная комиссия по делу декабристов. Помимо раскрытия вполне реального “заговора” по факту 14 декабря, следователи не переставали допытываться у декабристов, не состояли ли они в сношениях с иллюминатами через иностранцев, принятых в декабристские общества—И.Полиньяка, кн. Броглио32. О связи с профессором Раупахом, которого еще Магницкий называл иллюминатом, был допрошен в августе 1826 г. Н.М.Муравьев, слушавший лекции Раупаха по всеобщей истории33.

Несмотря на многолетние и последовательные розыски правите-льством следов “всеевропейского революционного заговора”, таковых в России не обнаружилось. Не осталось здесь разветвленных связей и у греческой “этерии” после ее запрещения. Следствие по делу о тайном обществе в Аккермане и его связях с выступлениями этеристов, начатое М.С.Воронцовым еще в 1823 г., не дало положительных результатов34. Анализ следственного дела, однако, рисует любопытные отношения между участниками общества в Аккермане. Бессарабские помещики, греческий священник и молдавские бояре в течение нескольких лет вели тайную переписку, переезжали с места на место, вербовали сторонников, будучи подвержены всеобщей моде на “тайные общества”. Никакой серьезной помощи грекам они, разумеется, не оказали и не могли оказать. Подобных “мнимых” (т.е. признанных правительством неопасными) обществ только по следственным материалам можно насчитать десятки.

По “извету” отставного майора Унишевского (март 1826 г.) расследовалась деятельность в Киеве двух “подозрительных обществ” офицеров. Поручик Белгородского уланского полка Фукс “открыл” существование в 1820-21 гг. “тайного общества” в г. Слуцке. В октябре 1824 г. портупей-юнкер Антон Жаба сообщал о наличии в Вильне и уездных городах Виленской губернии “тайных обществ”, якобы укрывшихся от внимания следствия по делу о беспорядках в Виленском университете, которое было закончено к тому времени Н.Н.Новосильцовым35. В мае 1820 г. надворный советник и могилевский помещик А.Б.Корвин-Красинский сообщал об “устрашающих его затеях многих неблагонамеренных людей, стремящихся скрытными способами подкопать основания религии ...” Автор последнего доноса, состоявший на тот момент в Библейском обществе, не делал различия между масонскими ложами, политическими обществам в Европе, о которых был наслышан, “читая ежечасно о неисчислимых сумасбродствах, которыми наводнены все европейские земли, о тайных союзах и клубах, к разрушению спокойствия сооружаемых...”36 Прапорщик Казанского драгунского полка Федор Тютчев, брат которого был арестован по делу декабристов, “объявил за тайну, что он зачинщик общества из пяти человек”, в доказательство чего предъявил наколотые на руке “знаки”. В данном случае следствие столкнулось с случаем самооговора. После допросов названных им членов “общества” перед следователями предстало обычное офицерское собратство только что вышедших в службу юношей37. Подобных “расследований”, начатых еще при жизни Александра, можно насчитать несколько десятков.

Любопытно сравнить стилистику доносов, поданных до и после августа 1822 г. Создается впечатление, что до официального запрета “тайных обществ” доносчики не эксплуатировали тезис о наличии “всеевропейского заговора”. Говорилось лишь о зависимости настроений российской молодежи от идей либерализма. К примеру, А.М.Грибовский определял Союз Благоденствия не как филиал “европейского тайного союза”, а как общество, заведенное в России “из подражания”38. Зато А.К.Бошняк уверенно писал в следственный комитет по делу декабристов: “В то время как европейские карбонарии занимали внимание государей, в глубине мирной и процветающей России образовался узел якобинства, завязанный за границей, его целью было пустить глубокие корни в империи, которая одна была препятствием ... к всеобщему ниспровержению престолов”39. Следствие, однако, не признало эти соображения убедительными. Обилие доносов, основательных и ложных (так называемых “изветов”), сделанных в корыстных или провокационных целях, ярко очерчивает общественную атмосферу 1820-х годов, из которой, собственно, вышло “тайное общество” как феномен культуры. Эти процессы, думается, протекали синхронно в ряде европейских государств, не исключая и Россию. Само правительство еще в 1820 г. провело безошибочные параллели между Союзом Благоденствия, сведения о котором были получены на тот момент, и прусским “Союзом добродетели”.

По собственному почину развивал мысль о проникновении в Россию иллюминатства М.Л.Магницкий. Эмиссарами иллюминатов были объявлены университетские профессора. Инсинуации М.Л. Магницкого и Д.П. Рунича были полны ссылок на “всем известное” зло. “Известность” как бы избавляла Магницкого от точного определения “зла” и, главное, от аргументированного объяснения, в чем состоит связь между преподаванием философии и угрожающей России революционной опасностью40. В 1824-1825 гг. Магницкий снова пишет о том, что “тайные общества” невозможно уничтожить простым запретом их деятельности и призывает усилить духовное противодействие “духу иллюминатства”, бороться с “тайными обществами” их же методами. “Точно так же, как не можно уничтожить готового подкопа, заткнув его, а надобно сделать контрмину, нельзя и обществ тайных уничтожить нигде, кроме других обществ, кои бы их в течение некоторого времени поглотили. Обществами сими разумею я церковь и воспитание”, — резюмирует Магницкий.

Так или иначе серией правительственных распоряжений 1821-1822 гг. российские университеты были признаны опасными учреждениями и разделили участь немецких. Особенно пострадали Казанский и Петербургский университеты. До конца 1820-х гг. замечается здесь спад уровня преподавания и объема преподаваемых наук, убыль числа студентов. Произвольные сближения, которые допускал Магницкий, при желании правительства могли служить аргументом в пользу центральной идеи о связи всех вольнодумцев между собой. Репрессии против университетов, очевидно, рассматривались в то время как “превентивные” меры, проводимые не вследствие выявленных фактов воздействия агентов “всеевропейского революционного заговора” на российское студенчество, а во избежание такой возможности. Ни разу за время преследований просвещения и литературы до 1825 г. обвинение не было конкретизировано, оставаясь обтекаемой формулой о необходимости бороться с “всеевропейским” революционным духом. Я.Н.Толстой, впоследствии агент III отделения, не сомневался, что общество “Зеленая лампа”, в которое он был принят, было “тайным обществом” по всем своим признакам, как и общество “Добра и Правды”, в которое он был приглашен С.М.Семеновым только потому, что оба были составлены из серьезных и уважаемых людей41.

Д.И.Завалишин, обдумывая в 1824 г. задачи и структуру Ордена восстановления, по существу, повторял старую модель Тугенбунда, своеобразного “национального союза” против зла во главе с императором. Неудивительно, что это “второе издание” Союза Благоденствия встретило, по словам самого Завалишина, благожелательное отношение Александра, которому, не хватило времени лишь “распорядиться” и возглавить общество42. Такая интерпретация не представляется невероятной, если учесть, что оставаясь типичным “тайным обществом”, с точки зрения Александра, завалишинский Орден обещал быть вполне “благонамеренным”. Заметим, что с начала царствования Александра в России распространились так называемые вольные общества, в деятельности которых было много сближавшего их с “тайными обществами”: система отбора членов, регламентация деятельности, внутренняя иерархия, пропаганда если не политических, то научных и литературных идей, наконец, символика. Далеко не все происходящее внутри такого общества отражалось в его протоколах. И все же при отсутствии ориентации на конспиративность они не могли восприниматься как “тайные общества”. Таковы Варшавское общество любителей наук, “Зеленая лампа”, “Арзамас”. Вообще можно предположить, что между классической политической конспирацией в духе карбонаризма и последней моделью “вольных обществ” располагается множество промежуточных типов. Каждый из них развивается в русле доминирующей культурной традиции с большими или меньшими отклонениями.

* * *

Массовое сознание в 1820-х гг. обнаруживает прямую зависимость от официальной интерпретации “тайных обществ”. Лишь немногие современники способны были взглянуть на политические потрясения в Европе как на цепь взаимосвязанных событий, отнюдь не спровоцированных “силами зла”. Отношение же к тайным обществам чаще всего было негативным. Так, А.П.Ермолов пишет А.А.Закревскому летом 1819 г.: “Много раз старались меня вовлечь в общество масонов; я не опровергаю, чтобы не было оно весьма почтенно, но рассуждаю как простой человек, что общество, имеющее цель полезную, не имеет необходимости быть тайным.”43 Н.И.Тургенев в 1816 г. полагал, что тайное общество необходимо для блага народа. Оно может быть массовым и даже общенациональным, но без подобной организации трудно подготовить реформы. Для Тургенева важна практическая ориентация такого союза, а не его политическое лицо, оппозиционность или лояльность правительству. Модель такого союза после чтения А. Вейсгаупта он увидел в обществе иллюминатов. 25 июня 1817 г. он записывает в дневнике: “В Вейсгаупте... ясно доказывается польза и необходимость тайных обществ для действий важных и полезных: некоторые должны действовать, все должны наслаждаться плодами действий.”44 Зависимость сознания современников от стереотипов проявлялась на всех общественных уровнях. Р.С.Стурдза-Эдлинг мрачно пророчествует в 1821 г.: “Если не произойдет чуда, общество скоро будет потрясено. Происшествие в Петербурге (речь о выступлении Семеновского полка—Т.Ж.) убедительно доказывает, что ни одна страна не будет избавлена от бедствий.”45 Люди старшего поколения предостерегали молодежь от пагубного влияния тайных обществ, как будто сонмы их “эмиссаров” ходили по улицам российских городов. Полицией было перехвачено письмо, адресованное некоему Хвощинскому и наполненное невероятными изобличениями: “Все твои письма явно открывают, что ты есть собрат какому-нибудь тайному обществу... Все тайные общества, под каким бы благотворительным названием ни были, есть яд. Честный человек должен жить, не таясь.”46. В тех же примерно выражениях курский помещик Александр Иванович Арсеньев советует “образумиться” своему сыну Федору, артиллерийскому поручику.47 Как и предыдущее, это послание отложилось среди перлюстрированной переписки.

События 14 декабря расставляют все по своим местам. Николай I и государственные сановники до начала следствия верили в пресловутых “эмиссаров” всеевропейского тайного общества и, как оказалось, напрасно. И напротив, связь 14 декабря с внутриполитическими событиями предшествующих лет ощущалась далеко не всеми. По письмам графини М.Д.Нессельроде, отправленным сразу же после выступления на Сенатской площади, отчетливо видно, что люди ее круга восприняли случившееся как грандиозное недоразумение, которое трудно было связать с образом европейских революционеров. Петербургская знать с трудом могла поверить, что в ближайшей среде родственников-приятелей-сослуживцев мог созреть замысел государственного переворота. Гораздо легче было вообразить и здесь действия “эмиссаров” карбонаризма. “Нити заговора... простираются очень далеко, — пишет графиня брату — А.Д.Гурьеву, — Вы припомните теперь массу обстоятельств, стоявших в связи с этим событием и доказавших, что оно подготовлялось годами... Мне кажется, что сообщая вам обо всех этих удивительных вещах, я просто грежу: каким образом у нас может повторяться нечто подобное тому, что происходит в Турине?” Графине понятен военный бунт : “из любви к беспорядкам” или в пользу Константина Павловича, которого она ненавидит, но не разветвленное и автономное тайное общество. В то же время ей кажется, что она припоминает “тысячу всевозможных слухов и толков относительно некоторых сумасбродных голов, которые чтобы осуществить свои либеральные принципы, искали случая вызвать потрясение, как то было в остальной Европе. Пример их собратьев в Неаполе и Пьемонте отнюдь не послужил им уроком; они так же потерпели неудачу, несмотря на размеры своего заговора”48. Все, что непосредственно предшествовало 14 декабря, называется очень конкретно: “всевозможные толки по поводу молодежи, по поводу настроения офицеров 2-й армии, в пору, когда Раевский командовал одним из ее корпусов”49.

Смоленская помещица А.С.Лыкошина записала в своем дневнике 1 октября 1820 г.: “Много говорят о каких-то революционных тайных обществах, рассеянных по всей Европе: Тугенбунд в Германии, карбонарии в Италии, Гетерия в Греции, масонов везде, темная молва о каком-то громадном заговоре, имеющем будто бы агентов и в России. Меттерних пугает нашего либерального, прекрасного Александра, чтобы склонить его на свои деспотические меры”50. Заметим, что Лыкошина принадлежала к кругу наиболее просвещенных провинциальных дворян. Ее муж был близок к кружку П.П.Пассека.51 Сама она была близко знакома с семейством Якушкиных-Шереметевых. Среди ее друзей был А.С. Грибоедов. Тайные общества она воспринимала как нечто постороннее, весьма далекое и неопределенное, по крайней мере до 1824 г., которым датированы записи о “сходках” в имении Якушкина52. Тем не менее мифологема управляет сознанием и этой современницы .

Напротив, весьма эмоциональны обвинения А.Ф.Воейкова, брошенные в адрес декабристов. “Все, что изобрел ад, французские якобинцы, гишпанские и итальянские карбонары и английские радикалы, было придумано нашими переимчивыми на злодейства Пугачевыми ...” Участники выступления 14 декабря названы извергами, “отрекшимися от доброго имени”53. За этими проклятиями проглядывает как везде тенденция и зависимость от публицистических штампов, но кроме внешнего уподобления “арзамасец” А.Ф.Воейков, знакомый в свое время со многими из тех, кого он проклинает, о деятельности “тайного общества” в России ничего определенного сказать не может.

Допустим, что авторы писем, попавшихся перлюстратору, не предвидели подобного оборота и высказывались более или менее свободно (о практике перлюстрации обыватели в то время не подозревали). Очевидно тогда, что большинство корреспондентов обсуждают тему тайных обществ и вольнодумства (чаще применительно к Европе) точно в тех же выражениях, к каким прибегали официальные публицисты, в каких понятие “тайное общество” определяется императорским рескриптом 1 августа 1822 г54.

Словом, средний россиянин, не стоявший близко к государственной тайне и привязанный к мифологеме, в 1820-е гг. весьма смутно представлял себе тайное общество как организацию, но серьезно зависел от официального тезиса о его вмешательстве в судьбы народов и дела правительств. В то же самое время практика подражания западным культурным образцам проявлялась в заведении чуть ли не в каждом уездном городишке или клуба, или офицерского собрания, или общества, по возможности отделенного от официального распорядка, которое условно считалось “тайным”. Получалось, что официально изобличенный “всеевропейский заговор” обывателю трудно было отождествить с домашними “тайными обществами”. Отсюда, думается, сама двойственность массового употребления этого понятия, сбивающая с толку исследователей.

Несмотря на универсальность многих элементов структуры “тайных обществ”, в Европе они, как правило, приобретали специфические национальные формы. Цели “карбонариев” в Италии были отличны от целей Тугендбунда, но те и другие интерпретировались в русле национально-освободительной идеи. Подобная окраска присуща так называемым преддекабристским и раннедекабристским обществам, но только в той мере, в какой они зависели от общепатриотического подъема антинаполеоновских войн. Конспиративные формы “Союза спасения” или “Ордена русских рыцарей” были слабо связаны с весьма неопределенной программой и характером деятельности этих обществ. Неудивительно, что и то, и другое оказались недолговечным. Патриотическая идея в России в 1814 — 1816 гг. не могла быть конструктивна. В Пруссии же, покоренной Наполеоном, создание патриотического союза, понятого как общенациональный, и возглавленного королем (символом нации), было в 1807 — 1809 гг. вполне естественным и ожидаемым ответом на национальное унижение. Тайные общества в Европе, ориентированные на внешнее действие, имели конкретную политическую цель. Не то было в России. Члены декабристских организаций никогда не были единомышленниками. Все первое пятилетие их существования прошло в продолжительных дискуссиях о политической программе. Это не могло не проявиться в аморфности, незакрепленности организационной модели декабристских “обществ”55.

Раньше других почувствовал возможность создания “тайного общества” в России Н.И.Тургенев. Он, один из немногих, полагал, что и в России “тайное общество” могло бы предложить свою “национальную идею”: освобождение крестьян. Только тогда создание тайного союза значило бы больше, чем простое подражание европейским образцам. Разногласия М.Ф.Орлова и Н.И.Тургенева по поводу целей союза известны. В декабризме были люди, совершенно игнорировавшие соображения Н.И.Тургенева о первенстве целей “общества” над организационными формами. “Союз спасения”, составленный как импровизация, при отсутствии определенной политической цели, был абсолютно нежизнеспособен. Правительство даже не успело заметить его существования. Ориентация на государственный переворот (а не на дворцовый в духе ХVIII века) должна была бы вызвать к жизни по-настоящему массовую организацию, жизнеспособную при условии связи ее членов правилами строжайшей конспирации. Образец таковой был уже предложен движением карбонариев во Франции и Италии56. Опыт карбонариев, однако, был практически бесполезен из-за отсутствия самой возможности создания массовой организации в России. Подобная организация не могла быть сословно-дворянской по составу, тогда как по условиям существования должна была быть пронизана иерархией конспиративных связей и правилами, подобными военному уставу. К традиции противостояния верховной власти и опыту заговора в России к тому времени приобщилось только дворянство, и то немногочисленная, наиболее интеллектуально независимая его часть.

Сказанного достаточно, чтобы усмотреть причину “кризисов декабризма” 1818-19; 1820-21 гг., весьма подробно освещенных в литературе, в противоречии между аморфностью организационной структуры “общества” и весьма решительно поставленными в самом начале целями, которые в свою очередь мало отвечали национальным потребностям и политической ситуации первого пятилетия существования декабризма. Пожалуй, только деятельность Союза благоденствия в какой-то степени оправдывала факт появления “тайного общества” в России. Она и была замечена императором, который, однако, не собирался оказывать “домашнему Тугендбунду” свое покровительство. Идеологи же Союза рассчитывали на поддержку власти, хотя искали ее не от имени “тайного общества”, а как частные лица. О подобных попытках можно говорить применительно к Н.И.Тургеневу.

Так, для Н.И.Тургенева еще в 1820 г. не была чужда мысль о возможности для Александра I в силу его освободительных стремлений опереться на тайное общество в деле освобождения крестьян. Мысль о других формах взаимодействия тайного общества с правительством, — например, о том, что последнее может не только руководить общественным мнением, но и следить за благонадежностью граждан, в разное время приходила в голову М.Ф.Орлова и Д.И.Завалишина. Эта “внутренняя” незримая полиция, разумеется, составленная из самых благородных людей, должна была бы при необходимости осуществлять “нечувственный присмотр за всеми другими так называемыми вольными, явными и тайными обществами”57. И в этих далеко не случайно возникших проектах можно обнаружить стремление повторить историю Тугендбунда, разворачивавшего свою деятельность в государственных масштабах. В основе этого грандиозного проекта лежала иллюзия о возможности участия тайного общества в правительственной деятельности. Наиболее универсальной формой участия и представлялось “тайное общество”, соединяющее людей действия. Далеко не сразу было осознано, что в русском обществе весьма мало людей, способных государственно мыслить, при немалом числе способных действовать. Даже в обществах декабристов можно насчитать едва ли десяток “государственных умов”. В отличие от университетской Германии с ее городской культурой, в России исключалось “общество” в форме общенационального объединения. Вне военной среды вообще исключалась сколь-нибудь массовая организация. Ничего похожего на военные организации французских карбонариев, насчитывавшие десятки тысяч человек, мещанско-офицерские по составу, представить в России невозможно. Французский военный заговор 1820-1822 гг. в свою очередь был раскрыт, однако многотысячные судебные процессы над его участниками не породили мифотворчества, как это было в России. Причина этого—социально-психологическая. Для француза “тайное общество” при всей идеологической нагрузке этого понятия выступало частью политической реальности, в России же оно оставалось стереотипом в общественном сознании.

Глава 7

А.С.Карцов

Идеология правого антипарламентаризма
в России рубежа веков

К

ритическая оценка теории и практики конституционализма — неотъемлемая часть идеологии русского консерватизма. Для ее творцов было важно, во-первых, вскрыв сущность идеи парламентаризма, подвергнуть разбору последствия переноса этой модели на русскую почву. Во-вторых — повлиять своей антилиберальной и антипарламентарной аргументацией на формирование соответствующих представлений у внимающей им читательской аудитории, на позицию бюрократической верхушки, и даже (в случаях М.Н.Каткова, К.П.Победоносцева, В.П.Мещерского и, отчасти, Л.А.Тихомирова) — воздействовать на взгляды носителей верховной власти — императоров.

Демократизация государственного устройства и крах традиционных монархий признавались консерваторами в качестве печальной, но неоспоримой тенденции новейшей истории Европы. “Европейская монархия”, — пишет Тихомиров, — “в конце эволюции переходит в конституционную, ограниченную с тем, чтобы с этого фазиса упадка окончательно уступить место республиканской идее”.1 При этом идеологи русского консерватизма хорошо понимали, что бурно развивающаяся на протяжении всего девятнадцатого столетия экспансия либеральных институтов не могла не сказаться на коллективном сознании русского общества, немалая часть образованных кругов которого стала связывать будущее государственности вообще и России, в частности, с конституционализмом. Ряды либералов в пореформенных условиях неуклонно росли.

Консерваторы, во многих отношениях довольно трезво оценивавшие положение дел, не закрывали глаза на “стремление, возникшее в известной части общества, к государственному строю, основанному на политической свободе”. Более того, они не могли не видеть, что те реформы, о которых “толкует Россия” (пусть и “по недостатку знаний”), представляют собой план европейски конституционного переустройства империи. Поэтому представительная форма правления обсуждается мыслителями, принадлежащими изучаемому течению, в контексте полемики с теми, кто видел в парламентарных институтах наиболее подходящую альтернативу самодержавию.

Рассматриваемые нами авторы проводят разбор конституционализма в нескольких плоскостях. С одной стороны, исследуются обще-концептуальные положения его теории. С другой стороны, внимание привлекается к функционированию наличных институтов власти и несоответствию политических реалий Запада постулатам конституционного учения. Наконец, путем демонстрации свойств либеральных режимов, безусловно вредящих (по мнению консерваторов) первичным интересам государства вообще и, в особенности, не согласующихся с русской политической традицией, дается обоснование неприемлемости конституционализма для России.

Критика концепций общественного договора
и народного суверенитета

Структура консервативного мировоззрения включает элитизм, устанавливающий довольно жесткую положительную взаимосвязь между составными элементами связки “власть-знание”. Взаимосвязь эта не просто объясняет неизменное сосредоточение власти в руках меньшинства, но и делает его закономерным.2 Оттого идеологи отечественного консерватизма были убежденными антидемократами, выступая против переноса на сферу политических отношений принципа равенства (в первую очередь, в обличье всеобщего избирательного права).

К.П.Победоносцев говорит о постоянном предоставлении историей доказательств существования меньшинства “просветленного высокой идеей и глубоким знанием”. Его представители формируют государственную волю и именно от них всегда исходили плодотворные для народа меры. Всегда и везде все значительные реформы вынашивались исключительно инициативным меньшинством и им же проводились в жизнь. То же касается и вообще сколько-нибудь эффективного управления. В новое же время, с утверждением выборности, согласно К.П.Победоносцеву, происходит снижение “государственной мысли”. Л.А.Тихомиров также убеждён в возможности для “одного гениально чуткого человека выражать народную волю в сто раз больше, чем сотни других”, меж тем как неосведомленность масс исключает рациональность их политического волеизъявления. “Целые миллионы людей не содержат в себе никакой доли «народной воли», поскольку ровно ничего не понимают в данном вопросе”.3

Напротив, идея общественного договора, чья демократическая версия была сформулирована Руссо, одним из своих следствий имела провозглашение равного права каждого члена политического сообщества (как частицы одной из “договаривающихся сторон” — народа) на участие во власти. Накал полемики консерваторов с идеей общественного договора предопределялся именно тем, что идея эта подводила концептуальную базу под требование максимально расширенного состава участников выборов и в легислатуры, и в органы местного самоуправления. Критикуя идею общественного договора, консерваторы исследуют не только целесообразность осуществления народом верховной власти, но и степень ее вероятности. Поэтому Л.А.Тихомировым и К.П.Победоносцевым, К.Н.Леонтьевым и Н.Я.Данилевским была выдвинута целая группа возражений против участия широких масс в управлении, которыми не только оспаривается полезность такого участия, но и прямо утверждается его несбыточность. Несостоятельность идеи социального контракта, доказывали указанные авторы, заключается прежде всего в том, что на ее почве невозможно создание действенных механизмов власти. Благодаря имманентно присущим свойствам политической власти, когда речь идет о более или менее развитой государственности, она не только не может осуществляться всем народом сообща (отсюда — утопичность прямой демократии), но даже всем народом в одинаковой степени (отсюда — мнимость “представительства” в парламентарной демократии). Выборное начало не может ни прекратить, ни минимизировать расслоение общества на политически господствующее меньшинство и отлученное от власти большинство. Впрочем, кое-кто из консерваторов (Л.А.Тихомиров) был не прочь адаптировать оспариваемую идею в интересах охранительной идеологии, придавая понятию “договор” смысл не юридический (нормативный акт), но психологический (договоренность). Во всяком случае, юридический контракт между личностью и обществом признавался ложным даже в качестве теоретической конструкции, ибо личность никак не может предшествовать обществу.

От апологетов монархического государства трудно ждать равнодушия в отношении сердцевины демократического учения о государстве — идее народного суверенитета. Против неё огонь их критики был обращен едва ли не в первую очередь. Л. А. Тихомиров напрямую возводит идею “самодержавия народа” к модифицированному при становлении европейского абсолютизма учению императорского Рима о всеобъемлющей власти цезарей, которое, в свой черед, заимствовало конструкцию, разработанную в лоне римского частного права. Обязанность подданных подчиняться власти абсолютного монарха утверждалась при помощи фикции добровольной передачи этой власти “первому монарху” от ее изначального обладателя — народа. Такие заимствования из имущественного права таили в себе уподобление власти некому объекту собственности, который, будучи доверен (королям), остался не отчужден и подлежит возврату по первому требованию собственника (народа). Собственно говоря, именно этой “лазейкой” воспользовался Ж.-Ж.Руссо, заявив о принципиальной неотчуждаемости верховной власти от народа, о желательности распоряжения народа этой властью без посредников в лице монархов (и даже представительных органов) и перелицевав, таким образом, абсолютистскую доктрину в демократическую.

Единства народной воли почти никогда не существует. Поэтому воля номинального главы верховной власти в демократическом государстве будет всегда страдать чрезмерной шаткостью и неопределенностью. Рассматриваемые нами мыслители были единодушны в неприятии представления об обязанности власти постоянно оглядываться на общественное мнение, идти на поводу ежеминутно колеблющихся настроений масс. Особенно порицался “роковой предрассудок” о периодической печати как выразителе общественного мнения и одновременно его просветителе, приобщающем будто бы массы к прямому участию в решении важнейших вопросов дня.4

Акцентирование консерваторами нестабильности (порождаемой отмеченными выше особенностями субъекта верховной власти в демократиях) должно было наглядно демонстрировать выгоды прочного и единого управления, которым обладают традиционные монархии в сравнении с парламентарными режимами. Вдобавок, идеологи русского консерватизма видели в самодержавии наиболее органичную политической культуре России вариацию “сильной власти” (свойства, жизненно необходимого любой государственности).

Внимание привлекалось к тому, что сами политические системы стран Запада невольно подтверждают вечные законы общественного развития: на поверку, во всякой государственности (в т.ч. в формальной демократии) фактически правит меньшинство. Народ же не правит, а самое большее санкционирует господство меньшинства посредством выборов, где, в лучшем случае, избираемые получают от избирающих ни к чему не обязывающие пожелания. Еще А.С.Хомяков, оперируя примерами, почерпнутыми из практики британского парламентаризма, доказывал, что расхожий образ либералов-вигов как “друзей человечества и свободы, врагов всех монополий” и т.д. — далек от правдоподобия. Партия вигов, главенствуя в политической жизни Великобритании на протяжении большей части XVIII в., на деле поддерживала “власть аристократическую, созданную по образцу Венеции”. По наблюдениям Л.А.Тихомирова, в течение длительного времени проживавшего в странах Западной Европы, там место прежней аристократии прочно занято “политиканами” и обладателями крупных состояний.5

Итак, на той аксиологической шкале, которая отчетливо проведена в сочинениях русских консерваторов, политической демократии не отведено место ни высшей цели, ни даже самостоятельной ценности. Правда, со временем подходы эволюционировали: если для консерваторов минувшего столетия демократия являлась антиценностью, то консерваторы ХХ века (например, И.А.Ильин) готовы видеть в демократии одну из возможных “технологий” выделения правящего меньшинства. При этом подчеркивается, что каждый народ, исходя из своей национально-психологической и геополитической специфики, должен предпочесть наиболее целесообразный для него способ селекции политического руководства.

Критика концепции представительного правления

Важное место в структуре критики парламентарных институтов занимает критика самого института представительства политической воли. Полемизируя со сторонниками представительной формы правления, Тихомиров предлагает выяснить юридическую природу публично-правового представительства. Оно является одной из форм “передаточной власти, применение которой неизбежно предполагается каждодневными потребностями государственного управления”.6 Тогда, когда на человека (чиновника, комиссара) каким-либо нормативным актом, точно определяющим его права и обязанности, возлагается поручение, имеет место “служилое” представительство. Полезность его для Тихомирова очевидна. Поскольку рамки поручения здесь строго определены, постольку такая целевая передача полномочий представляет мало опасности для доверителя. Но парламентаризм — представительство кардинально иного типа. Его объект — воля верховной власти. Задача парламентария и его права коренным образом отличны от тех, которыми снабжается “служилый представитель”. Депутат не занят исполнением отдельного поручения, но действует во имя своего доверителя, а представляет волю своих “доверителей” даже тогда, когда она (по тому или иному вопросу) еще не выразилась. Однако, по мнению Тихомирова, нет причин пренебрегать общепринятой нормой гражданского права, по которой воля вообще (если речь идет о дееспособном человеке) не подлежит представительству.

Подвергая сомнению саму возможность представительства каким-либо лицом воли верховной власти, Тихомиров спорит с Д.С.Миллем. Последний, исходя из того, что индивид и социальная группа лучше всего знают свои интересы (и, называя поэтому демократию, провозглашающую “заведование” каждым своим интересом, наилучшим правлением), доказывал, что ввиду неосуществимости общего сбора народа нужно согласиться на правление представителей народа. Как ни парадоксально, но в полемике с Миллем Тихомиров находит себе союзника в лице Ж.-Ж.Руссо, бывшего поборником демократии, но противником представительства. Апелляция к авторитету Руссо имеет место и по другому поводу, снабжена, правда, необходимыми оговорками. “Руссо строит государство на общенародной воле, то есть предполагает, что в каждом гражданине кроме его личных и групповых желаний есть частичка общей народной воли и только эту частичку Руссо допускает в политику”, — читаем у Тихомирова, готового признать, что “в известном отношении Руссо прав, если считать эту частичку «народной воли» выражением «национального духа», ... только на этом национальном духе должен созидаться souverain-верховная власть”. И вот, наконец, главная причина “поклона” по адресу творца “Общественного договора”: “Руссо должен бы быть монархистом, ибо граждане могут сами выделить из себя такого souverain’а только в самых малых республиках, где возможно непосредственное правление народа В государствах больших это можно создать только посредством монарха”.

Интересно, что Л. А.Тихомиров готов признать известные достоинства за демократией в её первичном значении, находя их в максимальном совпадении институтов государства и гражданского общества, чем обеспечивается “крепкий социальный строй”. При этом, однако, подчеркивается, что этот положительный эффект имеет место лишь в тех пределах, в каких вообще мыслима непосредственная демократия, т.е. возможно прямое участия в делах управления всего народа. Соответственно, демократия как “народоправство” осуществима лишь в небольших общинах, наподобие греческих полисов или средневековых Новгорода и Пскова.7

Один из основоположников неославянофильского течения русского консерватизма, Н.Я.Данилевский призывал не заблуждаться, видя на Западе государство, основанное на всеобщей подаче голосов и рекомендующее себя “владычеством всех”. Государство это, как и все предшествующие ему и последующие за ним, — “владычество некоторых”.8

Парламентарное представительство “народной воли”, кажущееся на первый взгляд удачным выходом из затруднительной ситуации устройства демократического государства при невозможности прямой демократии, неминуемо порождает “правящий класс” парламентариев, ответственность которых перед избирателями весьма и весьма зыбкая, а возможности манипулировать их волей — более, чем достаточные. И К.П.Победоносцев, и Л.А.Тихомиров, и В.П.Мещерский одинаково отказывают парламентаризму в достоинстве адекватного воплощения верховной власти народа, убеждая, что парламентарная демократия исключает собственно демократию (т.е. народовластие).

Согласно доктрине представительной демократии, народ переносит свой суверенитет на выбранных им лиц. Парламентарии же формируют ещё более ограниченный круг — министров, ответственных за исполнение законов и назначение остальных чиновников. Свое эссе, носящее симптоматичное название “Великая ложь нашего времени”, К.П.Победоносцев посвящает разоблачению либеральной мифологии. Для того, чтобы внешне безукоризненная схема парламентарного правления обрела бы жизнеподобие, чтобы “закон действительно выражал волю народа, управление действительно исходило от парламента, опорная точка государства действительно лежала в собраниях избирателей, а каждый гражданин, действительно, сознательно участвовал в правлении”, — должен быть соблюден ряд непременных условий. Каких? Во-первых, парламентарии должны, узнав досконально о желаниях своих избирателей, стать бесстрастными выразителями этих желаний, министры же должны превратиться в механических исполнителей указаний парламентского большинства. Во-вторых, в парламентарии и министры должны попадать лица, готовые и способные играть такую роль, а избиратели должны высказывать такие желания, которые учитывали бы благо государства и народа в целом. Практика парламентаризма не удовлетворяет ни одному из этих условий. Соответственно, демократия как таковая в условиях современного государства оказывается химерой, а то, что выдается за ее ипостась (представительное правление), с очевидностью дистанцировано от нормативной — и с юридической, и с идеологической точек зрения — модели.

Критика концепции бессословного общества

Если быть точными до конца, то следует заметить, что большинство консерваторов, особенно рубежа веков, не устраивает не столько принцип делегирования народной воли сам по себе, сколько та версия представительного правления, которая установилась на Западе. Недаром один из теоретиков самодержавия ставил в упрек Д.С.Миллю, весьма убедительно агитирующему в пользу представительных институтов, нарочитое отождествление частного (парламентарно-демократическая форма представительства) с общим (представительное правление). Оппозиция “монархическая сословностьдемократическая бессословность” — еще одна грань основной дихотомии “самодержавиепарламентаризм”, красной нитью проходящей сквозь все суждения русских консерваторов о государственности современного им Запада.

Главный объект критических высказываний в этой связи — бессословная (“общегражданская”) организация общества. Противоположная — сословная — организация объявлялась либералами неприемлемой потому, что идеальное представительство, декларируют они, должно выражать не сепаратные интересы отдельных групп, но интерес общегосударственный. За призывом упразднить “государственное значение” сословий стояло желание ликвидировать представительство сословий. Призывы к уничтожению или предельному ограничению монархии также подкреплялись обещаниями ослабить влияние на управление одного сословия, чьим орудием являлся монарх, и сделать государство “общим достоянием” всех социальных групп. Однако, не без основания замечает Тихомиров, именно в ХIХ веке возникло государство, названное “буржуазным” (иными словами — “государством третьего сословия”), а против него была выдвинута идея создания столь же сословного по сути своей “рабочего государства”. “Общегражданское” государство, не избавившись от изъянов сословности, утратило “балансирующие” преимущества сословно-корпоративной системы и превратилось в государство одного — доминирующего — сословия. Общественное сознание, объективирующееся в политико-экономических учениях, чутко отреагировало на эту метаморфозу, начав трактовать весь исторический процесс как борьбу классов.

В конечном счете государство, претендующее на равный охват интересов всего общественного спектра, на деле разъединяется с “народом”, “социальным строем” (эти два термина в терминологии охранительства равнозначны понятию “гражданского общества”). Такой порядок претит Л.А.Тихомирову по причине отсутствия “социальной идеи”, т.е. слабой связи действительных потребностей общества с политикой, проводимой государством. Теория “общегражданского строя” мешает государству стать интегратором различных социальных слоев.9

От анализа недостатков бессословной организации Тихомиров переходит к массированной критике той разновидности представительства, которая царит в подобном обществе. Согласно либеральной точке зрения при формировании представительного органа следует прислушиваться не к запросам корпоративно-сословных единиц, но к голосу объединенных в политические партии индивидов. Партии же, получив благодаря выборам влияние на управление, должны доносить сюда требования гражданского общества. На деле же, когда те или иные социальные слои доверяются в процессе выборов лицам, стоящим вне данного слоя (а к этому подталкивает бессословная избирательная система), — законодательная власть неизбежно “узурпируется политиканами” и бесповоротно утрачивает какие-либо достоинства подлинно общественного управления.

Тихомиров перечисляет наиболее очевидные дефекты бессословной общегражданской системы выборов. Во-первых, учет мнения низших частиц социальной жизни (индивидов) и пренебрежение мнением её высших составляющих (корпоративно-профессиональные группы, в конечном счете и слагающие нацию) провоцируют дезорганизованность нации. Во-вторых, запрет на императивный мандат (один из субинститутов сословных выборов) приводит к исчезновению непосредственной связи и ответственности депутатов с теми социальными слоями, чьими голосами они были избраны. Представительство становится “фальшивым”, попадая в руки профессионалов политики. Депутатский корпус оказывается не совокупностью делегатов нации, стоящих на страже интересов конкретных общностей, но конгломератом крупных и мелких клик, преследующих свои узкоклановые выгоды.10

Бессословной организации общества основоположники изучаемой нами традиции противопоставляют строй сословный, где “никто не считал государство владычеством одного сословия, но все чувствовали в нем общее объединение”.11 Сословно-корпоративная же охрана каждого значимого интереса, в том числе индивидуального, считалась ими естественной принадлежностью самодержавной монархии. Л.А.Тихомиров, в частности, по данному вопросу с удовольствием солидаризуется с Б.Н.Чичериным (отнюдь не являющимся поборником самодержавия): монархия, обыкновенно, сословна, но общий всем интерес в ней не забыт, а представлен монархом.12 Таким образом, как раз ниспровержение монархии выпускает из бутылки “джина” узко-корпоративных интересов.

Идеологи консерватизма, справедливо ставящие вопрос о таком построении государства, где бы общий всем интерес не уничтожался частными интересами, и рисующие — в порядке ответа на него — величавую картину царской власти, возвышающейся над всеми интересами и улаживающей их к государственной пользе, оказываются в плену утопии верховного органа (институт неограниченной монархии), гармонично разрешающего межсословные конфликты.

Критика концепции разделения властей

Идея разделения властей, будучи неотъемлемым элементом конституционного учения, становится одним из важнейших пунктов критики этого учения, осуществляемой идеологами русского консерватизма.

Модель государства с тремя совершенно обособленными друг от друга властями Тихомиров находит химерической. Будь она осуществлена —совокупным действием этих властей (точнее — их противодействием) государственное управление было бы парализовано полностью. Одна власть, принимая законы, была бы бессильна заставить суд и администрацию придерживаться их, другая судила бы, как ей вздумается, но была бы бессильна обобщать свой опыт в законодательных актах и столь же бессильна в попытках заставить администрацию привести в исполнение свои решения.

Тихомиров, впрочем, не отказывает оспариваемой им концепции разделения властей, в известной эмпирической достоверности. Однако имеющие отношение к реальности наблюдения в данном случае были неверно обобщены в “учениях юристов” об обязательном разделении государственной власти на три ветви. Ошибка, по Тихомирову, заключалась в недопустимом смешении понятий “верховной власти” и “власти управительной”. Если первая всегда однородна по своей правовой природе (“основана на одном принципе”), едина и нераздельна, то подчиненная ей вторая власть, как правило, имеет сложную правовую природу (т.е. может быть как выборной, так и назначаемой, как коллегиальной, так и единоличной). Как раз “управительная власть” подразделяется на несколько “разделенных властей”, которые одинаково “истекают из верховной власти, одинаково ей подчиняются и исполняют ее волю”.

Тихомиров предлагает говорить о “специализации” управительной власти на законодательную, судебную, административную. Он не принимает термин “разделение властей”, которым оперирует доктрина конституционализма, ибо, на его взгляд, полностью автономное, раз и навсегда четко зафиксированное, сосуществование различных “частей” государственной власти — абсурд. Возможна лишь взаимная независимость “служебных властей” относительно друг друга, но в пределах их общего подчинения верховной власти. Так, к примеру, высшая инстанция суда всегда является — ex officio — атрибутом верховной власти.

Следовательно, институциональная фигура “законодателя” должна быть настолько дифференцирована от “исполнителя”, а тот — от “судьи”, насколько это размежевание не заслоняет того, что все названные функции (и институты, их реализующие), есть проявления одной и той же силы. Сила эта — верховная власть — в законодательстве устанавливает общую норму, а в суде и в администрации, применяя ее к частным случаям, приводит в исполнение.

Идея разделения властей, по Тихомирову, не только теоретически несостоятельна (“научно ложная”). Она несет в себе и мощный деструктивный заряд, обосновывая в условиях монархии борьбу властей управительных против верховной власти и, вырождаясь, таким образом, в “теорию олигархии правительственных ведомств”. Именно поэтому, отстаивая точку зрения о взаимной самостоятельности “управительных” органов, Тихомиров горячо полемизирует с А.Д.Градовским — признанным авторитетом отечественного государствоведения. В своем труде “Начала русского государственного права” последний отнес к специфике государственного устройства Российской империи “несвязанность нашей верховной власти юридическими нормами и неограниченность ее никакими установлениями”. Для Тихомирова же “особенность”, выдвигаемая на первый план университетским профессором, является свойством верховной власти вообще, ибо “демократическая верховная власть, т.е. власть самодержавного народа, тоже ничем не ограничена”.13

* * *

Наряду с освещением концептуальных изъянов парламентарного учения в произведениях идеологов русского консерватизма немало места уделено критическому описанию практики западных демократий.

Критика избирательной системы

Парламентарная модель начинает реализовываться с того, что часто называется “визитной карточкой” западной демократии — с выборов, их проведения и их итогов. С этого же момента, утверждали консерваторы, производится искажение фундаментальных принципов народовластия.

Парламент на Западе, пишет Победоносцев, не столько учреждение, защищающее народные интересы, сколько средство удовлетворения честолюбия и корыстолюбия депутатов. По идее, самим актом выставления своей кандидатуры и избрания депутат отказывается от каких бы то ни было частных амбиций и отдает всего себя служению своим избирателям, которые, со своей стороны, отрекаются в его пользу от своего права властвовать. На деле же выходит, что лица, собравшие наибольшее число бюллетеней, в подавляющем большинстве не стесняют себя впоследствии оглядкой на электорат, руководясь либо “произвольным усмотрением, либо расчётом, соображаемым с тактикой партии”.

К.П.Победоносцев рисует отталкивающие картины избирательной кампании, где кандидат, помня, что предвыборные посулы есть ступени лестницы на вершины политической власти, “твердит всё о благе общественном и о себе как о слуге народа”. Избиратели для него — не что иное, как “стадо для сбора голосов”. В конечном счете побеждают владельцы наиболее крупных “стад” голосов, ставшие таковыми благодаря манипуляциям прессы (партийной или временно ангажированной бульварной) массовым сознанием или путем откровенного подкупа. Победивший кандидат, попав в депутаты, забывает о массе вплоть до наступления новых выборов. “Тогда в ход снова пускаются льстивые и лживые фразы и начинается нескончаемая цепь однородных маневров, составляющих механику парламентаризма”.14

По Тихомирову, выборы, где бессословность соседствует с всеобщей подачей голосов, либо устанавливают главенство большинства, несведущего в самом широком спектре политических и социально-экономических проблем, либо, что является наиболее вероятным исходом, государственная власть захватывается своекорыстными группировками — партиями. “Идеальный вариант”, когда все “большинства” и “меньшинства” общества оказываются представленными в стенах парламента, — практически неосуществим.

Критика многопартийности

Консерваторов всегда занимала проблема места, занимаемого партиями в политической системе парламентарных стран. Оценка целей национально-государственных и целей, преследуемых партиями в их борьбе за власть, как явлений взаимоисключающих, — лейтмотив суждений консерваторов о деятельности этих субъектов политического процесса на Западе. Победоносцев, Катков и, вслед за ними, Тихомиров энергично отстаивают тезис о первоочередном преследовании партиями своих собственных интересов, имеющих мало общего с интересами избирателей.

Каковы минусы партийной организации представительства?

Все идеологи русского консерватизма обращали внимание на то, что замешанное на партийном начале представительство, по большому счету, вредоносно и для самого демократического правления, ибо ничто так не способствует угасанию контактов парламентария с его электоратом, как система партий. Л.А.Тихомиров в этой связи отмечает, что партии в качестве центральных фигур политической жизни нарушают фундаментальнейший принцип демократического учения о власти — принцип народного суверенитета. Депутат-парламентарий в своей деятельности с того момента, как он собрал необходимое число голосов избирателей и вплоть до начала новой предвыборной кампании, зависит отнюдь не от избирателей, а от руководства своей партии. Демократия — правление народа, а не партий, уподобливаемых Тихомировым “случайным кучкам людей”. Центральное представительство, возведенное на партийной основе, столь же далеко от идеала народовластия, как и правление автократическое или аристократическое.

Консервативные авторы скептически смотрели на какие бы то ни было попытки установить контроль масс над своими избранниками. В силу того, что доктрина конституционализма отвергает императивный мандат, депутат считается представителем всей нации, а не отдельных групп избирателей. А это исключает наиболее эффективные, на взгляд консерваторов, пути контроля: наказы избирателей и последующий надзор за деятельностью депутата по исполнению наказов, возможность отзыва. Отметим, что, скажем, Тихомиров испытывает сильные сомнения в целесообразности самих наказов избирателей, мотивируя это тем, что действие согласно этим наказам осуществимо “лишь в собрании учредителей, где можно представить ясно определившуюся волю избирателей”.15

Парламентаризм в итоге “вырождается в произвол партий”.

Партии неприятны консерваторам еще и в качестве одной из основополагающих черт политической организации бессословного общества. Согласно демократическому учению одни и те же люди (“народ”) являются одновременно и подданными, и верховной властью. Благодаря этому создается иллюзия существования “крепкой связи” между обществом, в лице различных составляющих его социальных групп, и государством, в лице представительных органов (в отличие от монархии, где связь общества с государством поддерживается наличием сословий). На самом деле, убеждает Тихомиров, в парламентарных демократиях происходит узурпация верховной власти “партийными политиканами”. Он даже апеллирует к авторитету Ж.-Ж. Руссо, основоположника учения о народном суверенитете. Руссо призывал к всеобщему голосованию, и в то же время, требовал, чтобы избиратель-гражданин ни в коем случае не присоединялся при подаче голосов к какой-либо группе, а голосовал за себя. Тихомиров не упускает случая подметить внутреннюю противоречивость критикуемой теории: Руссо, ревнитель прямого народоправства, “совершенно не допускал партий и требовал их уничтожения”.16 Вместе с тем упования на то, что, ликвидировав сословия, можно будет избежать появления партий, Тихомиров называет “отвлеченными”. Если социальным группам, в которые “естественно организован народ”, не позволяют “посылать своих представителей для организации государства”, то представительство неотвратимо попадает в распоряжение “специально посвятивших себя на то партий”. “Слой политиканов, имеющий функцию обнаружения т.н. “народной воли” для управления государством, а также посредством своих различных партий связывать социальный строй < т.е. гражданское общество — А.К.> с политикой, — есть необходимое орудие демократического государства”, — квалифицирует Тихомиров партийность как неотъемлемый признак парламентарной государственности.17

Как было сказано, все консерваторы яростно атаковали либеральную посылку о том, что в новейшее время эффективно отстаивать интересы социальных групп могут лишь партии. Они не только отказывали политическим партиям Запада в праве называться защитниками национального интереса, но и в большинстве случаев не признавали за ними достоинства носителей интереса социального. Вскрывая пороки партийности, Тихомиров обращается за поддержкой одновременно и к М.Н.Каткову и к Б.Н.Чичерину. Если первый, начиная с 1860-х гг., безусловно отрицал представительство, поскольку был уверен, что оно независимо от своей структуры и объема полномочий обречено служить ареной противоборства глубоко чуждых народу партий и “станет орудием их игры”. Чичерин же признавал за представительством известные достоинства. Однако и он полагал, что “безграничное господство партий, когда государственный интерес заменяется партийными целями” — неискоренимый недостаток демократии18. Поэтому Чичерин относил к сильным сторонам монархической власти, в сравнении с аристократией и демократией, как раз ее непричастность “духу партий”. Монарх приравнивался им к стоящему над частными интересами и групповыми столкновениями третейскому судье, поддерживающему социальный мир.

Еще более поразительным кажется то, что, соотнеся относительные достоинства бюрократии и “политиканских партий”, Тихомиров отдает предпочтение последней. Во-первых, “политиканы” закаляются в безостановочных и беспощадных межпартийных стычках. В схватках за обладание властью гибнут слабые и малоспособные политики, а управление получает приток жизнеспособных кадров. С другой стороны, —пишет Тихомиров, обобщая знакомый ему не понаслышке материал, — бюрократия, фактически подчинившая себе верховную власть и не испытывающая своему всевластию никакого вызова извне, “способна на крайнее понижение в смысле дарований.” Чиновничья олигархия основывается не на “победе сильнейшего, а на монополии власти”. Во-вторых, бюрократии автократического государства имеет все шансы “сделать единоличную верховную власть совершенно недоступной для народа”. Между тем партийные вожаки стран Запада “могут захватить в свои руки народную массу, но не могут вполне пресечь доступа к народу ибо кричать перед народом при демократии всегда возможно”19

Таким образом, критика идеологами русского консерватизма партийного компонента парламентаризма решала две задачи. С одной стороны, доказательство того, что депутат является представителем воли народа только на бумаге, тогда как в действительности им преследуются лишь узкопартийные цели, должно было служить добавочным подтверждением “фальши” демократической теории. С другой стороны, показ привычной западным демократиям политической нестабильности, во многом провоцируемой партийными междуусобиями, должен был выявить преимущество монархического строя, недопускающего таких деструкций.

Критика системы управления

В западных демократиях, где разделение возведено в ранг конституционной нормы, более или менее реальная самостоятельность и эффективность деятельности какой-либо ветви власти наблюдается лишь там, где она, помимо собственных полномочий, присваивает себе компетенцию, принадлежащую другой ветви. Тихомиров, в частности, упоминает институт конституционной юстиции в Северо-Американских Соединенных Штатах, выводя его происхождение из “произвольного истолкования” законов судом, узурпировавшим, таким образом, часть прав законодателя; нередкие “интервенции” парламента III Республики Франции в прерогативы судебной и исполнительной власти. Наконец, говорится про еще более многократные случаи узурпации исполнительной властью функций законодательных и судебных. Полчища бюрократии, прикрываясь именем формально верховного народа, заправляют в действительности государством. Тихомиров возражает С.Ю.Витте, анонимно издавшему брошюру “Самодержавие и земство” (Штутгарт, 1901), где нарисована идиллическая картина взаимоотношений самоуправления и бюрократии в конституционных странах. Между тем как столкновения между префектами и муниципальными советниками, доказывает Тихомиров, на Западе происходят сплошь и рядом. Вообще, поглощение исполнительной властью компетенции иных предусмотренных конституцией властей — черта государства XX века. Однако уже на заре столетия консервативному мыслителю удалось различить еще только намечающиеся тенденции диктата исполнительных ведомств над остальными ветвями государственной власти.

Существенные нестыковки с началами народовластия усматриваются консерваторами в процедуре принятия парламентских решений. Законы, как и все постановления центральных представительных органов, принимаются большинством голосов. Однако, говорят консерваторы, даже если условно признать совокупную волю парламентариев проекцией воли народа, то таковой никак не может считаться воля парламентского большинства (даже квалифицированного).

Объектом интенсивной критики является и порядок организации исполнительной власти, а также ее взаимодействие с властью законодательной. С одной стороны, исследуемые нами авторы категорически против доктрины “верховенства парламента”: наделения центрального представительного органа полномочиями, ставящими его выше других институтов власти. Главное для государственной целостности — наличие некой власти, стоящей над противоборствующими слоями общества. Между тем, согласно общему для всех течений консервативной мысли воззрению, подобный орган не может быть составлен из выборных, главный смысл деятельности которых состоит в выражении групповых интересов. С другой стороны, консерваторам не нравится то, что на Западе высшие должностные лица, которым вверены материальные и людские ресурсы государства, — министры — по существу безответственны. Правительство, командуя в порядке партийной дисциплины большинством нижней палаты, может не опасаться помех со стороны представительного органа, оттого множество злоупотреблений, совершающихся в недрах исполнительных ведомств, остаются безнаказанными.

Не говоря уже о непричастности масс к повседневному осуществлению власти, у них (особенно у народа большого государства) возникают трудности с контролем за властью законодательной и исполнительной. Ведь при парламентарном строе, где верховная власть (которой принадлежит общий контроль) теснее всего сближается с властью законодательной, т.е. высший контроль остается за законодательными палатами. При этом, контроль за верховной властью, как то подчеркивает Тихомиров, отсутствует в демократиях точно так же, как и в монархиях. “Самодержавие народной воли” неподнадзорно гражданам подобно тому, как подданным неподнадзорны действия неограниченного монарха.

Зло парламентаризма (или, как его именует Тихомиров, “системы политиканства”) в разъединении власти и народа. Везде, где приходится создавать систему представительства с несколькими инстанциями, водворяется господство профессионального слоя, “обволакивающих” его волеизъявление. В лучшем случае роль народа сводится к избранию своих повелителей. При этом Тихомиров сразу же уточняет, что при хорошей организации политических партий — и это нелегко. В конечном счёте, голос народ слышен и оказывает влияние на ход событий, разве что в пору революционных вспышек.

Любопытно, что Тихомиров — единственный из анализируемого нами круга авторов — признает, хотя и исподволь, заслугу института представительства, так или иначе содействующего решению задачи управления государством, нейтрализуя утопизм либерально-демократической идеологии. Фикция представительства дает идеологическую санкцию реально правящей силе (“слою политиканов”).

Под пером консервативных авторов действительность парламентаризма представала полной противоположностью, с одной стороны, “символу веры” демократического учения”, а с другой стороны — истинным потребностям государства.

Перспективы демократии в России

Критический разбор сущности и потенциала парламентаризма, совершаемый в трудах мыслителей консервативной школы, страдал бы неполнотой без анализа перспектив парламентаризма в России.

Идеологи русского консерватизма, наотрез отказывая парламентаризму в соответствии и национальной психологии, и объективным потребностям государственности, не сбрасывали со счетов вероятности внедрения в России парламентаризма именно с подачи бюрократии. Тихомиров, трактующий существующую в империи бюрократическую машину как отлаженный “перехват” всей государственной власти администрацией, предсказывал еще до Манифеста 17 октября 1905 г., что поскольку парламент и партии являются более гибкими средствами руководства народом, постольку бюрократические круги рано или поздно возвысят голос в поддержку представительства на западный манер. Буквально накануне I русской революции Тихомиров окончательно убеждается в необходимости срочной дебюрократизации управления Россией, ибо, если всевластие бюрократии не будет подорвано, это приведет к падению и саму монархию.

Говоря, что парламентаризм автоматически ведет к партийной организации представительства, Тихомиров предупреждает и насчет обратной возможности: партии, появившись в самодержавном государстве, благоприятствуют его эволюции в парламентарном направлении. “Заставляя русский народ прибегать для выражения своих нужд к формированию политических партий”, — предостерегает он, которому претят даже выборы в органы городского самоуправления, в связи с “партийной” агитацией, сопутствующей подобным мероприятиям, — “мы порождаем слой политиканов, средостение между социальным строем и государством, а с появлением этого слоя должна выдвинуться идея парламентаризма”.20 Под категоричным тезисом “монархия и партии несовместимы” мог бы, отметим, подписаться каждый представитель консервативного сектора политической мысли.

Не только идея парламентарного представительства, но и вообще сама идея демократии как таковой возникли, по утверждению Тихомирова, изначально не на русской почве. Все же известные русской истории опыты, предпринимавшиеся в этом направлении, неизменно имели отрицательный результат. “Народ не умел согласовывать своих местных интересов с общегосударственными потребностями..., это искусство принадлежало аристократии”, — говорит Тихомиров о периоде Московского царства. Доказывая малую способность масс, которым предоставлено широкое самоуправление, согласовывать свои интересы с общегосударственными, он приводит пример казачества. Последнее, превосходно сплачивалось, преследуя свои цели, но было “в отношении государства силой разрушительной и анархической”.21

Подлинное же отношение русского народа к конституционному правлению Тихомиров склонен усматривать в решительном несогласии видеть на царском престоле польского королевича Владислава. Тогда, в начале XVII века, было отказано в доверии не столько лицу иноземного происхождения и инославного вероисповедания, сколько самим условиям предполагаемого воцарения. А ими были “начала конституционные”: обязательство юридически ограничить царскую власть не только аристократической Боярской Думой, но и Земским Собором, который планировалось “парламентаризовать”, закрепив за ним контроль за изменением законов и обложением податями. Тихомиров сталкивает “современную либеральную точку зрения”, согласно которой восшествие иностранного принца на таких условиях ничем не нарушало интересы страны, и то, как понимал свои интересы “человек Московской Руси”, чье отношение к представительным учреждениям Запада емко сформулировано в одном из посланий Ивана IV: “О безбожных человецах, что и глаголати! Понеже у них цари царствиями своими не владеют как велят им работные <подданные>, так и поступают... земля же правится государями своими, а не судьями да воеводами.”22

Прецеденты сознательного отречения от самодержавия появляются лишь начиная с XVIII века, когда вера в святость этического начала, олицетворяемого самодержавием, начинает катастрофически гаснуть. Далеко не случайным представляется Тихомирову и то, что адаптация “демократизма” политическими представлениями немалой части образованных кругов общества совпала по времени с установлением абсолютистской модели монархии. Подоплека идеи гегемонии государства над гражданским обществом — чисто демократическая, а потому абсолютизм объективно содействует торжеству политической демократии. Об этом свидетельствуют и попытки верховников ограничить самодержавие (1730 г.), и признание самим Александром I себя “республиканцем” по убеждениям (1801 г.), и требования, заявленные декабристами (1825 г.).

Новый импульс конституционному движению дало освобождение крестьян. 1861 год вселил в часть дворянства мысль о политической (парламентарной) компенсации экономических потерь дворянства от реформы, и одновременно подтолкнул значительную часть интеллигенции к идее о неизбежности — вслед за личным освобождением части народа (крестьян) — “окончательного освобождения” всего общества. Именно в те годы, когда многие черты новейшего (т.е. сложившегося после Великой Французской революции) устройства западноевропейских стран были перенесены в пределы империи, воздействие западных интеллектуальных влияний было особенно результативно. Главным требованием российского либерализма, приступившего тогда к своему идейному и организационному оформлению, стало требование “увенчания реформ”, т.е. ограничение царской власти парламентарным представительством.

В качестве закономерного итога парламентарных вожделений Тихомиров расценивает избирательное законодательство 1906 г. Будучи построено “почти всецело” на бессословной основе, когда “большинство членов Думы посылаются народом по большинству голосов”, оно “вводит в Думу зародыш парламентаризма”.23 В этом, предупреждает автор “Монархической государственности”, скрыта роковая опасность порядка выборов, самоубийственно введённого актом самодержавной власти.

Консерваторы неославянофильского толка противопоставляли западную “коллегиальность” (взаимодействие при принятии решений нескольких человек, наделенных равными правами) русской “соборности” (сотрудничество делегатов от “органических коллективов”, ориентированное на обсуждение общезначимого вопроса, тогда как само решение может быть принято и одним человеком). Тихомиров, примыкавший в ряде моментов к неославянофилам, также видел достоинство соборности, предполагающей “возможность и действительное существование нравственного единства”, в том, что она везде, где “это нравственное единство имеется”, позволяет управлению быть “вполне единоличным”, т.е. не утрачивать тех преимуществ, с которыми в административной сфере сопряжено единоначалие.24

Согласно ранней концепции Тихомирова в условиях самодержавия органом центрального представительства, выражающим волю нации, выступает непосредственно самодержец. При таком подходе идея выборного центрального представительства, единственно уполномоченного выступать от лица народа, оказывалась прямым отрицанием монархии.

Тихомиров поддерживал консерватора-неославянофила А.А.Киреева, труды которого содержали тщательное обоснование несовместимости “русского исторического строя” с построенным на партийных началах парламентом. Их взгляды сходятся и ещё по одному существенному аспекту. Славянофилы и неославянофилы считали непременной принадлежностью “органического” русского государственного строя Земский собор и местное самоуправление (т.е. представительные по своей природе институты). Тихомиров не имеет, по большому счету, возражений против представительства вообще, сетуя лишь на то, что сам термин “представительство” оказался совершенно перехвачен конституционной теорией и понимается исключительно как “представительство власти народа”, т.е. в смысле исключающим единоличную власть самодержца.25

Либеральная демократия: необходимость или возможность?

В общей теории государства, изложенной в первых главах “Монархической государственности”, Тихомиров провел резкую грань между властью верховной — источником всех прочих властей — и властями “управительными”, получившими свои полномочия в порядке их делегирования со стороны власти верховной. Поскольку “в делах сколько-нибудь общегосударственных и в государствах сколько-нибудь обширных демократия совершенно не способна к прямому действию и принуждена прибегать к представительству”, постольку, в сущности, демократический принцип может стать основой организации только “власти управительной, но ни в коем случае не власти верховной”26. Впрочем, Тихомиров оставляет это, брошенное вскользь замечание, без дальнейшего развития и приступает к рассмотрению демократии, аристократии и монархии в качестве трех базовых возможностей осуществления верховной власти (многими лицами, немногими, одним человеком).

Каков же потенциал “демократической возможности” и в рамках системы координат, задаваемой соотношением власти верховной и власти управительной?

Вкладывая в одно из значений термина “демократия” понятие государственного устройства, основывающегося на признании народа единственным источником власти, Тихомиров показывает историческое многообразие форм демократии-верховной власти (сопряженных, в том числе, и с управлением аристократического или диктаториального типа). Отталкиваясь от такого понимания демократии, Тихомиров — в общих рамках ее генезиса — отводит конституционной монархии место “еще не вполне организованной демократии”. Он решительно не согласен с приписыванием власти конституционного монарха свойств “сочетанной” (сложной) верховной власти, объединяющей в себе как собственно монархические, так и демократические элементы. Конституционная монархия, признав доктрину суверенитета народа, очутилась всецело в руках его представителей. И монарх, и правтельство здесь — лишь власти служебные (“управительные”).

Какой вариант демократического, т.е. основанного на идее народного суверенитета, государства для идеологов русского консерватизма оказывается наиболее приемлемым? Л.А.Тихомиров, высказываясь по этому поводу, отмечает, что организация управления по аристократическому (цензовому) принципу способна в определенной степени компенсировать изъяны верховной власти народа. Аристократическое устройство управления в Древнем Риме с успехом корректировало недостатки народовластия. Тем “величавым политическим построением”, который являла собой республика в пору своего максимального могущества, она была обязана как раз передаче всей управительной власти патрицианской аристократии. Когда же народ стал рваться к непосредственному управлению, то Рим вступил в полосу беспорядков и катастрофического ослабления государственности. Кризис был преодолен и выведен из кризиса “изъятием” управления от демоса и передачей его императору, единолично вставшему во главе управления. Эти же мотивы заставляют Тихомирова (вслед за остальными идеологами русского консерватизма) поддерживать бикамеральное построение представительных органов.27 В стенах верхней палаты обычно собираются “лица несменяемые и вообще более независимые”. Обладая высоким социальным статусом, они в состоянии сдерживать “чрезмерные увлечения” нижней палаты и тем самым сообщать государственному порядку более консервативности”.28 Наихудшим же для государства и нации будет сочетание народного суверенитета и демократической организации управления.

В целом, своим оппонентам из либерального лагеря, провозглашавшим государство западного образца универсальным стандартом, авторы консервативной когорты пытались возражать с позиций исторического детерминизма.

Так, Тихомиров настаивает на том, что “ни одна из основных форм власти не может быть названа ни первым, ни вторым, ни последним фазисом эволюции”, что ни один из известных истории типов государственности “не может быть считаем ни высшим, ни низшим, ни первичным, ни заключительным”.29 Его особенно удручает распространяемое большинством отечественных авторитетов в области государственного права представление о том, что “современное государство не знает сосредоточения власти в одном лице, власти личной и надзаконной”.30 Л.А.Тихомиров не только спорит с маститыми университетскими государствоведами по вопросу, обязательно ли наличие во всех государствах, достигших “цивилизованного” уровня, несколько органов, между которыми распределена государственная власть, причем ни один из этих органов не должен обладать неограниченной властью, но находить предел своим полномочиям в компетенции других органов. Тихомиров даже выступает против методологической оправданности самого понятия “современное государство”, когда эпитет “современный” не просто констатирует существование государства в данное время, но заключает в себе позитивно-ценностную характеристику.

* * *

Вот уже скоро как десятилетие Россия находится в состоянии напряженной борьбы вокруг конституционной реформы. Нынешняя ситуация во многом напоминает ожесточенное идейное противостояние во II пол. XIX — нач. XX вв., связанное с выбором путей решения задачи, со всей остротой вставшей перед русской автократией, — задачи политической модернизации.

То, что первый опыт российского парламентаризма оказался столь скоротечным, а зачатки либеральных институтов не получили достаточной поддержки не только среди малокультурных или радикально настроенных “низов”, но и среди “верхов”, — в немалой степени определялось антипарламентарными и антилиберальными установками правящей элиты. Выразителями и, одновременно, консервативного сегмента национальной политической культуры были идеологи, чьи взгляды были рассмотрены выше, и отдельные органы периодики. Анализ их сочинений и публикаций, имеющих антипарламентарную и антилиберальную заостренность, позволяет лучше понять “технологию” создания идеологически ангажированного образа отвергаемого государственного устройства и политического режима.

Глава 8

С.И.Быкова

Между прошлым и будущим: повседневность 1930-х годов в интерпретации современников

В

последнее десятилетие ХХ века российские ученые получили уникальную возможность объективного изучения прошлого. Особенно значимы происходящие изменения для исследователей советской истории, поскольку ранее именно этот исторический период являлся сферой влияния не науки, а идеологии. Ортодоксальная версия определяла не только концепцию, но и направления конкретно-исторических исследований. Самым трагическим последствием политизации истории, согласно справедливому замечанию В.П. Булдакова, стало изъятие из предмета исследований человека с его земными страстями и иллюзорными надеждами.

Пережив в 1988-1990 гг. своеобразный “эвристический бум”, позволивший частично ретушировать “белые пятна” и лишь приоткрыть “тайные страницы” советской истории, наука и общественное сознание испытали эмоционально-психологический шок. В итоге — желание избавиться от трагедий XX века, обращение к историческим эпохам и личностям, позволявшим найти в прошлом основания для оптимизма в настоящем и будущем. Однако реальность настоятельно требовала научного осмысления и изучения советской истории, ибо в условиях социальных перемен в спектре настроений отчетливо проявились и неприятие инноваций, и ностальгия по социализму.

Всестороннее объективное изучение опыта несвободы в 1930-е годы должно помочь российскому обществу найти новые интегративные ценности, альтернативные идеалам коммунизма и национализма. Реконструкция частной жизни и поведения “маленьких людей”, их восприятие мира, в котором они творили свои судьбы, вписанные в контекст эпохи, поможет понять трагедию поколения 1930-х годов и предоставит возможность извлечь уроки ныне живущим. Особое значение имеет изучение уникального индивидуального опыта и смысла человеческого поведения, определенных мировосприятием, жизненными установками, идеологическим и культурным контекстом исторической ситуации, отличавшейся радикальным отрицанием прошлого и устремленностью в будущее.

Исследование повседневности является изучением “жестокого и многообразного человеческого бытия”, как определял советскую реальность П.В. Волобуев. Повседневность – это не столько мир вещей и структур, сколько мир актуальных трудностей и проблем, событие людей с людьми. Повседневность – это пространство синтезирования идей, в котором имеют значение и объективные условия жизни личности, и сам человек – деятельный, мыслящий, чувствующий. Именно в повседневности демонстрируются поведенческие образцы, свидетельствующие о принятии или отрицании официальной идеологии. Именно повседневность является пространством индивидуального выбора. “Повседневность полна духовного содержания... Вместе со свободой повседневность становится средой образования смыслов” (Чеснов А.Я.). Ориентация на раскрытие этих аспектов предполагает переосмысление самого назначения исторического исследования.

В 1930-е годы власть стремилась жестко контролировать личную жизнь человека, определяя нормы поведения и потребления, создавая новый ритуал и новый язык. В предполагаемом исследовании проблема социального бытия идей, морального и языкового противостояния человека и власти представлена на основе фрагментарного рассмотрения лишь трех феноменов: восприятие советскими людьми исторического времени, осмысление ими социальной интеграции и конфронтации.

Изучение этих аспектов стало возможным благодаря знакомству с документами, ранее недоступными для исследователей.

Историческое время и человек: особенности восприятия эпохи советскими людьми в 1930-е годы

Образ эпохи, сформировавшийся у поколения 1930-х годов, представлял собой очень сложный феномен, сочетавший индивидуальное восприятие социальных инноваций, осмысление личного опыта и стереотипы официальной пропаганды. Как свидетельствуют документы. представления советских людей об историческом времени, в котором они жили, были удивительно разнообразны, несмотря на огромное влияние идеологии. Различия в оценке современниками исторической ситуации были настолько велики и принципиальны, а индивидуальные представления о реальности имели такое множество ракурсов и оттенков, что вряд ли можно говорить о наличии доминирующего образа эпохи. Кроме того, нельзя забывать о постоянной эволюции этого образа на всех уровнях — официальном, социальном, личностном.

Радикальное изменение образа эпохи в целом или смещение в соотношении его составляющих происходило под воздействием многих факторов как объективных, так и субъективных. Наиболее значимыми из них являлись: экстраординарные события, ритм общественной жизни, степени вовлеченности индивида во власть, уровень образования, перемены в судьбе человека, характер его социальных контактов, нравственные приоритеты и умение самостоятельно оценивать происходящее. Необходимо отметить, что на восприятие исторического времени не влияли возрастные различия: представители одного поколения, — например, участники гражданской войны, — могли оценивать настоящее с диаметрально противоположных позиций и их дети — “ровесники Октября” — имели совершенно разные точки зрения об эпохе, современниками которой они являлись.

Особенно интересны для воссоздания “романтического” образа эпохи 1930-х годов поэтические опыты “простых” советских людей. Не имея представления о законах поэзии, не задумываясь о рифме, они стремились искренне (в отличие от официозных поэтов, творивших по заказу власти) выразить свои чувства — изменения, происходившие в стране, казались им достойными восхищения. Свои восторженные стихи такие поэты адресовали вождям государства, делегатам партийных форумов и Съездов советов, направляли в газеты и в Президиум Верховного Совета СССР. Настроения, свойственные некоторым участникам революционных событий и гражданской войны, выразил Гладков А.В. — в прошлом командир Красной Армии — в своем приветствии делегатам VIII Съезда советов(1936 г.), принимавших новую Конституцию СССР :

Для нас настал счастливый век !

Нам дал его великий человек ! <...>

Уж не бывать тому, что раньше звали “ад”.

Тот ад навеки-навсегда от нас ушел,

Навеки-вечные и навсегда.

Другой на смену век пришел –

То век свободного, счастливого труда.

Автор приветствия определил события 1917 г. и принятие Конституции СССР как начало новой эры в мировой истории:

Пройдут века –

От Октября и этой даты будут

все считать (1).

Однако исторические источники позволяют представить иное отношение к происходившему в стране, иное определение содержания эпохи — многие из тех, кто с оружием в руках воевал за установление советской власти и искренне верил в идеалы революции, считали, что партия отошла от ленинского пути. События 1930-х годов воспринимались ими как предательство и искажение революционных идей, забвение заветов Ленина. Разочарование и отчаяние, усиливавшиеся с каждым годом, определяли образ мыслей и действий этих людей. Многие из них задавали вопрос: “За что мы воевали ?” Некоторые высказывали мнение о необходимости новой революции, мечтали “вернуть 18-й год” (2).

Среди молодых людей, только начинавших в 1930-е годы свой жизненный путь, тоже были такие радикальные критики. Мечтательные, образованные, желавшие творить — они сталкивались со множеством трудностей в реальной жизни и профессиональной деятельности. Знания, умение мыслить и чувство ответственности способствовали формированию объективного отношения к действительности.

Удивительно глубокое понимание исторической трагедии страны представлено в листовке “Великий русский народ”. Ее автор, молодой рабочий из г. Нижнего Тагила Андрющенко Г.В., выразил свою боль такими словами: “Измученные — угнетенные — забитые рабы тирана — нового монарха... Вас обманули, вас вызывали на великое народное дело... Вас обманули, завязали вам глаза... Вами строят новые тюрьмы и вами их заполняют. У вас отобрали все права и средства. Вы стали темные, жалкие жертвы революции, которую вы сами сотворили”. Автор выразил надежду, что произойдет новая революция русского народа, “которая должна отвергнуть тех, кто уже 16 лет пьет кровь русского рабочего и крестьянина” (3).

Несмотря на официальное признание победы социализма в Конституции СССР 1936 г. и заявления политических лидеров о начале строительства коммунизма, в обществе продолжались дискуссии о настоящем и будущем страны. Сомнения, характерные для критически мыслящих людей, отражены в протоколах собраний, в материалах следственных органов и в документах личного характера. В частности, выступление рабочего Верх-Исетского завода Н. Кунгурова является иллюстрацией подобных многочисленных фактов. При обсуждении доклада И. Сталина он заявил: “Не стоит нам терять время, разговаривая о коммунизме, – все равно ведь нам не дожить, детям нашим не дожить, внукам и правнукам тоже не дожить. Зачем же говорить об этом?” (4).

Многие из молодых, объективно оценивая происходящее и понимая порочность системы, представляли перспективы развития страны весьма пессимистично: “Иногда кажется, что трудности роста – вечные трудности”. Особенно важно, что некоторые из них осознавали прагматическое использование властью мифа о “светлом будущем”. В частности, в листовке-обращении к русскому народу автор осуждает произвол власти, которая лишила граждан прав и собственности, “обещая будущее”. В одном из писем 1933 г., отправленных на Урал из Сочи, была описана ситуация голода и объяснена позиция власти: “...это жизненно, это реально... Так быть должно во имя великого будущего” (5).

Судьба предыдущих поколений и личный жизненный опыт разрушали оптимизм и веру. Сложное, неоднозначное восприятие действительности сопровождалось постоянным поиском смысла жизни. Неудовлетворенность происходящим не давала покоя – даже активная производительная деятельность и возможность профессиональной самореализации в условиях несвободы и социальной напряженности не приносили радости, не создавали ощущения полноты жизни. Поэтому не случайны признания, часто встречающиеся в дневниках и письмах, квинтэссенцией которых можно считать фразу молодого инженера СУГРЭС В.А. Ефимова: “умирать не хочется и жить не лучше” (6). Отчаяние являлось основой мировосприятия многих молодых людей – во второй половине 1930-х годов такие часто подвергались арестам и получали приговор за пессимизм, увлечение поэзией С.Есенина, за собственные стихи.

Ощущение трагедии поколения пытался передать в своих мыслях сестре инженер из г. Березняки Л. Яковлев: “Много больших обид, много тяжелых мелочей. Родных по духу нет. Много работаю, но это только утомляет, а не дает смысла жизни. Я чувствую себя совсем стариком. Это грустно, но это так... А все-таки какая страшная и нелепая книга – летопись нашей семьи...”

В его стихах преобладают реквиемы: “Время – тать”, выпавшее на долю поколения, не только лишает радости, но и приносит смерть.

Жизнь шутить умеет, баловница.

Только... шутки иногда так злы...

Недописанные дней твоих страницы

Завязала в смертные узлы (7).

Отрицание настоящего и отсутствие перспектив в его изменении заставляло молодых либо создавать альтернативную систему ценностей, либо – уходить из жизни. Документы свидетельствуют, что молодежь пыталась противостоять тотальному влиянию идеологии и официальным мотивам поведения. Иногда студенты становились инициаторами создания групп и обществ, демонстративно отказывавшихся от признаваемых моральных ориентиров. Так, в г. Шуе студенты техникума политпросвещения, по донесениям информаторов за 1935 г., “саботируют учебу, богемствуют, поют в общежитии “Гимн смелой анархистской личности”; в Москве рабфаковцы кожевенного института организовали “Свободную ассоциацию хулиганов” с лозунгом “Хулиганы всех стран, соединяйтесь!”; в железнодорожном техникуме им. Андреева студент Козаков Н.Д. (1910 г.р.) создал “Общество любителей выпить и закусить (ОЛЮВИЗ)” (8).

Однако самым трагичным и радикальным протестом против настоящего оставалось самоубийство: в истории 1930-х годов много таких примеров. Один из них – самоубийства студентов из Института “Цветметзолото” в г. Орджоникидзе, объединенных в группу, осуждавшую бессмысленную жизнь и признававшую право на уход из нее.

Изучение представлений о времени, в котором жили и действовали люди, имеет принципиальное значение в исследовании исторической реальности 1930-х годов, ибо власть использовала миф о “темном прошлом” и “светлом будущем” как важнейший фактор мобилизации советского народа, как главный аргумент в оправдании возникавших трудностей и неизбежности применения в политической практике радикальных мер. Исторические источники позволяют утверждать, что современники участвовали в создании этого мифа, главными элементами которого являлись противопоставление настоящего прошлому и устремленность в будущее.

Стереотипы официальной пропаганды о советской эпохе как времени исторических побед и свершений повторялись выступавшими на митингах и собраниях, на юбилейных торжествах и партийных конференциях, на слетах стахановцев и вечерах воспоминаний. В выступлении молодого инженера А. Бурулина на II Съезде советов Свердловской области (19-22 ноября 1936 г.) отразились взгляды многих людей, считавших настоящее отрицанием прошлого: “19 лет отделяют нас от страшного прошлого. От рабства – к свободе, от нищеты и бедности – к богатству и изобилию. Таков наш исторический путь. Россия превратилась из убогой в могучую... Там, где раньше были пустыри, теперь – первоклассные металлургические, машиностроительные и другие заводы; там, где раньше были непроходимые глушь и болота, теперь пролегают каналы, соединяющие собой моря; там, где была соха, теперь работают сотни тысяч тракторов и комбайнов” (9).

Огромное значение в формировании образа 1930-х годов имела инициатива А.М. Горького по созданию “Истории фабрик и заводов”. Идея заключалась в том, чтобы рабочие и специалисты сами (с помощью литераторов, историков и художников) написали историю своих трудовых коллективов и предприятий. Это начинание, с энтузиазмом воспринятое и строителями новостроек-гигантов, и тружениками заводов, имевших древнюю историю, превратилось в массовое культурное движение. В течение 1931-1937 гг. в разных городах страны энтузиасты собирали материалы воспоминаний и фотографии, пытаясь восстановить прошлое своей “малой родины” и сохранить для истории события, участниками которых они являлись. Документы редакции издательства “Истории фабрик и заводов” свидетельствуют о высокой заинтересованности и активности людей в этой работе. В частности, на Челябинском тракторном заводе многие рабочие, узнав о сборе информации для книг этой серии, предлагали свою помощь; на Магнитогорском металлургическом комбинате энтузиасты провели сотни индивидуальных бесед с рабочими и инженерами этого предприятия; на Высокогорском железном руднике (г. Нижний Тагил) был издан специальный бланк “Напишем “Историю ВЖР” с обращением ко всем работающим на руднике. Несмотря на наличие на бланках специально оставленного чистого места для воспоминаний, почти все горняки прикалывали к ним дополнительно исписанные листки и даже тетради” (10).

На основании 110 рукописей горняков в 1935 г. была издана книга “Были горы Высокой. Рассказы рабочих Высокогорского железного рудника о старой и новой жизни”. М. Горький в предисловии признал, что своеобразие работы заключалось не только в написании истории вчерашнего дня, но и в создании образа настоящего – “творимой истории” – на основе постоянного противопоставления двух миров – до революции и после. Активисты создания “Былей горы Высокой” ориентировались на сравнение угнетенного положения горняка в прошлом с его современной жизнью. Самой важной задачей книг этой серии М.Горький называл создание нового эпоса “свободной и счастливой практики миллионов людей – строителей социализма и будущего человечества”. Власть использовала искренность людей для сохранения мифа, устраняя из воспоминаний фрагменты, не соответствовавшие его идеологической чистоте.

Представления советских людей о всемирно-историческом значении происходивших в стране изменений являлись важнейшей составляющей мировоззрения. Убедительные доказательства бытования этой идеи в массовом сознании представлены в документах личного характера – письмах и дневниках, авторы которых не ориентировались на одобрение своих взглядов властью, а только лишь делились впечатлениями с родными и близкими или записывали мысли для себя. В частности, инженер – комсомолец В. Сенцов, работавший на строительстве Уралмашзавода, с радостью писал о своем участии в великом деле: “Везде грандиозный и небывалый размах!.. Мы живем в чудеснейшее, не сравнимое ни с каким другим, время. Время индустриальных битв и побед!” (11).

Убежденность в том, что СССР является передовым государством, в котором реализованы самые высокие идеалы справедливости, гуманности и прогресса, сохранялись даже при непосредственных контактах с миром прошлого – при знакомстве с капиталистическими странами. Советскому человеку многое в этом мире было непонятно, вызвало неприятие и протест. В частности, интересны и очень показательны наблюдения советских людей, побывавших в 1931 году в заграничном путешествии на теплоходе “Украина”. Увиденное в Германии, Великобритании, Италии участники описывали очень эмоционально. Безработица, проституция, эксплуатация – вызывали отрицательное отношение: “Мы кипели от ненависти и гнева... Мы поняли для немецких рабочих выход один – в революции... Впечатления были у всех одинаковые: так больше продолжаться не может... Английские товарищи рано или поздно под руководством Коминтерна и Коммунистической партии Англии и без нашего пребывания до революции все равно дойдут”.

За границей люди обращали внимание на явления, которые не вписывались в стереотипные образцы, созданные пропагандой. Так, например, искреннее удивление вызывали высокая производительность труда, умение английских и немецких рабочих эффективно использовать технику, благоустройство городов. Советские рабочие считали возможным использовать этот опыт: “Тогда, безусловно, мы не только догоним, но и перегоним... И если это могут капиталисты, то тем паче должны сделать мы в стране, в которой строим социализм”.

Историческая судьба капитализма, по мнению одного из советских путешественников, предопределена – в дневнике он записал такие впечатления от порта в Гамбурге: “есть превосходные корабли, но ржавчина покрывает остальные. Эта ржавчина машин и гибель механизмов символизирует собой ржавчину и гибель всей капиталистической системы...” Удивляет стремление сохранить стереотипный образ, не позволяя себе задумываться, и агрессивность, проявлявшаяся в мелочах (как, например, на вопрос английской журналистки, почему советские женщины одеты не модно, не следят за собой, даже если есть морщины, одна из стахановок “отделала ее по-рабочему: не знаем, как переводчик смог перевести”), так и в принципиальных вопросах (члены делегации на предложение англичан посмотреть выход короля ответили отказом: “Мы своего убили – какая нам нужда на ихнего смотреть”. Вместо этого отправились на могилу К. Маркса и “дали клятву завершить великое дело для построения социализма во всем мире”) (12).

Однако проблема перспектив развития капитализма и социализма не рассматривалась абсолютно однозначно в общественном сознании поколения 1930-х годов. Очень показательно для раскрытия новых аспектов этой темы содержание лирической поэмы, рассказывающей о любви комсомольцев Раи и Коли. Рая обещает Коле выйти за него замуж, если он сможет победить на своем “Форде” ее автомобиль “АМО”. Автор заканчивает поэму гибелью героев – обе машины, олицетворявшие уровень технических возможностей двух систем, – сорвались в пропасть, так как водители не справились на крутом повороте с управлением. Что это? Поэма-предупреждение, поэма-предсказание неизвестного поэта? (13).

Несомненно, следует обратить внимание еще на один феномен в характеристике советской эпохи 1930-х годов – все события и явления жизни современники связывали с именем И. Сталина: “сталинские пятилетки”, “великая сталинская конституция”, “сталинские орлы”... До сих пор даже историография не освободилась от магии этого имени и многие ученые используют для описания этого исторического периода не научные термины, а идеологические клише – “сталинский террор”, “сталинская модернизация”...

Преклонение перед гениальностью и мудростью руководителя советского государства и лидера Коммунистической партии являлось основой содержания всех писем, приветствий, телеграмм, рапортов. Многие люди считали, что эпоха, в которую они живут, может называться “сталинской”, ибо благодаря воле, непреклонности и заботе И. Сталина советский народ достиг благополучия, а государство стало процветающим (14).

Однако в документах диапазон мнений современников о влиянии личности И. Сталина на советскую эпоху имеет очень широкий спектр. Многие источники дают определенно отрицательную характеристику реальности и используют такие названия, как “сталинская эпоха” “сталинский социализм”, “сталинская жизнь”, исключительно с негативным оттенком. Автор одной из листовок обратил внимание на все “успехи”, связанные с деятельностью И. Сталина: “Пора трезво взглянуть самим на созданную жизнь. На жизнь, которую называют сталинской эпохой. Довольно легкомысленно и механически... верить. Теперь уже не только взрослые, но и дети, и молодежь, и старые люди испытали и испытывают, ощущают эту проклятую, мучительную, подлую, полную обмана, подкупа, взяточничества, семейственности сталинскую жизнь” (15). В других воззваниях и листовках были названы другие черты социализма по-сталински, включая закабаление, бесправие народа, голод, обнищание, очереди за самыми необходимыми продуктами, сохраняющиеся в течение десятилетий, произвольные аресты, несправедливость судов, привилегии управленцев.

Среди прочих позиций привлекают внимание честность и конструктивность морального дистанцирования, осознание наличия в жизни других основ, иных ценностей и ориентиров, более важных для людей. Ярко выражено понимание этого феномена в стихотворении “Марксисточке”:

Признайтесь, ведь теперь уж все равно –

Ведь даже промелькнувшее безумье

Тех наших дней, что минули давно,

Дороже были Вам, чем Маркса многодумье.

А это потому, что не прилипло к Вам

Религии немецкой измышленье.

Есть кроме сталинской еще одна Москва –

Вот ту любили Вы, как я, как наше скомканное поколенье (16).

Конфликт или единство? –
Советское общество 1930-х годов глазами современников

В российской истории государство традиционно стремилось охватить своим контролем все многообразие социальных связей, проникая в микроструктуры общества путем создания специальных органов, используя религию и/или идеологию в качестве нравственной основы консолидации и индикатора политической лояльности. В итоге власть осталась единственным субъектом, определяющим пределы интересов граждан, права и полномочия социальных институтов. Инициатива диалога превратилась в прерогативу государства. Любые, даже самые нерешительные, самостоятельные действия людей воспринимались как угроза единству и пресекались.

Данная ситуация, сохраняясь без изменений на протяжении нескольких веков, сформировала биполярное политическое пространство, в условиях которого возможность социального согласия исключалась, поскольку главными векторами являлись произвол власти и покорность подданных. Недостаток свободы восполнялся на краткий миг бунтами и восстаниями, бесправие и неучастие в государственных делах (непризнанность властью) вызывали агрессивность в быту. Не случайно в деревнях и городах (особенно малых) до революции и при советской власти характерными чертами повседневности оставались враждебность между соседями, насилие и грубость в семейных отношениях (избиение жен, жестокость к детям), особый стиль народных праздников, непременным атрибутом которых были ритуальные молодецкие драки (деревня против деревни, улица на улицу).

Предрасположенность к деструктивным формам социального общения, неприятие демократии, требующей трудного длительного воспитания гражданской ответственности и самодисциплины как управляющих, так и управляемых сочетались в национальном менталитете с идеалом соборности и всеединства. В отличие от европейского феномена единства многообразия, основными ценностями которого являлись признание равноправия интересов и стремление к консенсусу в системе “личность – общество – государство”, в России идея социальной гармонии воспринималась как тотальность. Ради достижения и сохранения подобного единства оказывались приемлемы все средства и любые жертвы.

Апофеозом идеи соборности, несомненно, можно считать создание Союза Советских Социалистических Республик и провозглашение возникновения нового этнополитического феномена “советский народ”. В 1930-е годы власть декларировала морально-политическое единство общества. Основными элементами этого мифа являлись отрицание идеи разделения властей, отказ от многопартийности, стремление к социальному равенству и духовное согласие. Роль демиурга реализации идеала, по официальным утверждениям, играла Коммунистическая партия.

Эффективно поддерживался этот миф неизменной демонстрацией единства на выборах, на партийных съездах, митингах и всенародных праздниках. Историческая преемственность представлений о социальной гармонии чрезвычайно точно характеризуется пословицей, появившейся в те годы: “Миром да собором, да советским хором” (1).

Однако как официальные документы, так и источники личного происхождения содержат информацию, которая разрушает идиллическую картину. В частности, теория И. Сталина об усилении классовой борьбы в социалистическом обществе и массовый террор являются самыми убедительными контраргументами мифу о монолитном единстве. Современники этих событий, известные русские мыслители Г.Федотов и П.Сорокин, анализируя политическую жизнь в СССР, считали террор важнейшим доказательством отсутствия у власти реальной социальной поддержки и надеялись на возможность новой революции. Л.Троцкий, изгнанный из страны, утверждал, что противостояние народа и сталинской олигархии приведет к политической катастрофе.

Несколько наивным, но весьма показательным примером отрицания авторитета государственных органов можно считать сообщение из письма секретаря Усть-Хмельницкой партячейки XVI съезду ВКП(б) о том, что его односельчане “поговаривают разгромить всех властителей”. По свидетельству агентов ОГПУ, среди рабочих рудника им. И.В.Сталина (Карабаш) “ходят разговоры о Кронштадтском восстании” (2). Мастер инструментального завода г. Златоуста Николаев П.В., считая неправильной социальную политику ВКП(б), утверждал, что “столкновение рабочего класса с партией неминуемо” (3).

Аналогичные представления о различии интересов власти и народа отражены в листовках, сохранившихся в донесениях ОГПУ и НКВД. Например, на Надеждинском заводе в 1930 г. была изъята листовка, авторы которой осуждали авантюризм и неумелое руководство ЦК ВКП (б), обвиняли И. Сталина в предательстве идеалов Октября, требовали изменения политического курса (4). В маленькой брошюре “Воззвание”, изъятой в 1938 г. у токаря судоремонтного завода Шепеляева И.Д. (г. Пермь), советская власть называлась незаконной и содержался призыв ко всем людям вставать на самозащиту “все как один, без боязни” (5).

Эмоциональное осуждение антинародной политики власти и понимание противостояния интересов с особой экспрессией выражалось в анекдотах, создание и рассказ которых наказывались жестоко, включая расстрел, — вероятно, по причине абсолютного соответствия исторической реальности. В частности, перипетии партийных дискуссий народная молва интерпретировала очень образно, акцентируя внимание на неприемлемости позиции И.Сталина и его сторонников: “Правые — лицом к селу, левые — лицом к городу, а линия партии — ни к селу, ни к городу” (6).

Мотив неприятия людьми мероприятий ВКП(б) и советского правительства образно представлен в анекдоте о старушке, которая долго в разных инстанциях пыталась получить визу на выезд в Америку к сыну. После многих попыток пришла к М.И.Калинину с просьбой о помощи. Но и он высказал сомнение: “Куда уж, тебе, старушка, в Америку? Давай доживай свой век здесь. Ведь говорят же: “Хорошо там, где нас нет”. Старушка и ответила: “Вот туда и хочу, где вас нет”.

В письмах, записках и листовках можно встретить еще более критические высказывания о центральной власти: “Как можно жить в стране, где все построено на лжи, репрессиях и насилии? В какие времена и у каких народов рабство было доведено до такой степени, как в СССР?.. А выборы в Верховный Совет – ведь это обман и глупая комедия с прелюдией из репрессий?! И, наконец, речь Сталина 11/XII напоминает выступление клоуна в цирке или волка с накинутой на плечи бараньей шкурой перед стадом овец” (7).

Однако следует обратить внимание, что основные критические замечания и недовольство советских людей, как правило, распространялись на местные органы власти и управления НКВД. Центральная власть воспринималась в 1930-е годы как арбитр в социальных конфликтах и защитник несправедливо обиженных. Как это ни странно, но такое отношение было свойственно даже людям, имевшим достаточно объективные суждения о ситуации в стране. И. Совурин (Воронежская область), высказавший справедливое замечание о несправедливости наказаний советскими судами (“живем в свободной стране, а столько заключенных. И за что? За “колоски” – 10 лет; папироску не дал – 10 лет”), с абсолютной уверенностью выразил отношение к центральной власти: “...ежели бы знал наш дорогой вождь тов. Сталин, что на селе творится, то никогда бы не простил” (8).

Магия высшей власти была свойственна многим людям – именно в Кремль обращались все, потерявшие надежду найти правду и защиту. В письмах звучали просьбы о помощи: “Дорогой Иосиф Виссарионович, только Вы один сможете нас сделать счастливыми”; “Я надеюсь, что партия и Правительство – я верю в это – найдет правду”; “Лаврентий Павлович!.. На Вас последняя надежда!..”; “Наше советское правительство никому не даст возможность нарушить Сталинскую Конституцию и не оставит без внимания невинно находящихся в заключении людей” (9).

Удивительно убедительной иллюстрацией наивной веры советских людей в справедливость верховной власти можно считать легенду “Христос у Сталина”, в которой устами мессии, долго путешествовавшего по стране Советов, представлена трагедия народа, страдающего от злоупотреблений местных комитетов; рассказывается о произволе при раскулачивании, о бесчеловечности активистов, обрекающих беззащитных людей (особенно инвалидов, вдов и детей) на голод и смерть. Христос заметил: “Много можно привести еще фактов. Не надо, тов. Сталин, огораживать себя кремлевскими стенами и отделяться от живой массы... Надо знать и видеть, как страдает народ и придти к нему на помощь” (10).

Многие из обращавшихся к правительству выражали абсолютную уверенность в том, что причины трудностей в проблеме – в бесконтрольности местных властей: “Несоответствие данной на местах власти с чувством превосходства и безнаказанности, превалирующей над законом, у местных “вершителей судеб” – вот корень зла!

В спектре общественных настроений того времени ясно различима дихотомия “коммунисты — беспартийные”. Ощущение неравноправия людей, не являвшихся членами ВКП(б), и — напротив — осознание своей социальной полноценности коммунистами определяли морально-психологическую атмосферу и характер отношений в обществе. Федотов Г. в статье “Сталинократия”, опубликованной в журнале “Современные записки” (Париж, 1936 г.), отмечал : “...партийный билет дает огромный перевес рядовому коммунисту над его беспартийным начальником” (12). Главный инженер СУГТЭС Ефимов В.А. сделал в своем дневнике запись, что испытывает много трудностей, не имея партбилета: “Коммунист, будь он хоть дурак, все равно чувствует себя хозяином” (13).

Невозможность социального диалога и конструктивного сотрудничества в советском государстве предопределена отсутствием самостоятельных общественных институтов, целью которых являлись представление и защита интересов социальных групп. Профессиональные объединения превратились в удобные органы контроля за трудовой дисциплиной и политической лояльностью. В частности, в Уставе Союза рабочих черной металлургии указывались такие задачи: “... воспитывать коммунистическое отношение к труду, правильное понимание государственных задач и государственных планов”. Подобные или очень похожие формулировки содержались в уставах других объединений. Таким образом, из организаций, которые должны были защищать интересы рабочих, профсоюзы превратились в защитника интересов государства.

Осознание советскими людьми “новой” роли профсоюзов нашло отражение в частушках:

Мой миленок в фабзавкоме

Председателем сидит,

За поднятьем производства

Во все глазоньки глядит (14).

В распоряжении профсоюзов имелись такие средства воздействия, как право на увольнение, распределение продовольственных карточек и жилья. Весь этот арсенал давления использовался для защиты интересов власти в трудовых коллективах. Творческие союзы контролировали поведение и настроения наименее управляемой интеллигенции. В общественном сознании декоративность этих институтов отражена предельно ясно. “Профсоюз в наши дни потерял всякое значение и существует только для сбора членских взносов”, “Председателей цехкомов не выбирают, а назначают партийной организацией”, “Партийные ячейки и профсоюзные организации – никому не нужная надстройка” – эти высказывания обладают высокой степенью репрезентативности и подтверждаются реальными поступками (абсентеизм, уклонение от уплаты членских взносов и т.п.) (15).

Другой причиной такого отношения к профсоюзам являлось безразличие их лидеров к нуждам людей. Не случайно рабочие считали всех ответственных работников “современными дворянами” (16). Как правило, служащие аппарата НКВД, партийные, советские и профсоюзные функционеры имели право посещения специальных магазинов для покупок продуктов и промышленных товаров; нормы снабжения управленцев даже в трудные годы голода были значительно выше, чем “простых” советских людей. Доказательством осознания современниками наличия в стране социальных контрастов являются письма, направляемые в разные инстанции и взывающие о помощи. Вот, например, одно из свидетельств: “Из Абхазии, Грузии каждый вечер через Сочи отправляются на поезд сотни кубанцев, донцов, хохлов, российских — голодных, грязных, оборванных, а нарядные дамы в кафе кормят собачек пирожным, а рядом умирают дети... Вот где несоответствие и несправедливость” (17).

Справедливое возмущение вызывали привилегии управленцев и служащих НКВД при получении жилья. Как правило, в те годы, когда основная часть строителей и рабочих могла рассчитывать только на бараки и землянки, для руководителей и специалистов строились благоустроенные квартиры и отдельные дома. По свидетельству Дж. Скотта, американского журналиста, несколько лет работавшего на Магнитогорском металлургическом комбинате, директор ММК имел трехэтажный особняк, в котором было 14 комнат (в т.ч. – игровая для детей, кабинет, бильярдная, музыкальный салон). За домом находился маленький олений заповедник, а перед домом – большой сад (18).

Убедительным доказательством и источником для изучения социальных различий в советском обществе могут служить описи имущества, производившиеся при аресте подозреваемого работниками НКВД: как правило, содержание описи “простых” советских людей состояло из номеров облигаций государственных займов, лишь изредка – книг и одежды, в то время как описи имущества руководителей насчитывали несколько страниц и включали разные виды оружия, часов, фотоаппаратов и других вещей, недоступных остальным (19).

В 1930-е годы социально-политические конфликты инициировались самой властью. В частности, движение 25-тысячников обострило противостояние между рабочими и крестьянством; официальная поддержка ударных бригад и стахановского движения способствовала расколу рабочего класса. В условиях многоуровневой, постоянной (открытой или тайной) конфронтации не мог не возникнуть конфликт поколений. Самым трагичным было то, что даже дети оказались вовлечены в хаос борьбы. В фольклоре тех лет сохранились грустные и веселые частушки на эту тему:

Говорит сынишка папе:

Ты мне, папа, не родня.

За все лето ты в колхозе

Не заробил трудодня” (20).

Пионерские десанты на предприятия, критика отстающих на производстве отцов, отрицание религии, доносы и отказ от родителей – эти формы конфликта одобрялись и поддерживались властью, являясь неотъемлемым элементом нравственно-пихологической атмосферы в 1930-е годы.

Террор и его интерпретация
(по документам субъективной истории 1930-х гг.)

Формально-правильные, порой безупречные, тексты протоколов допросов, безапелляционно-лаконичные формулировки приговоров, официально-беспристрастные акты о приведении постановления в исполнение... Страницы истории народной трагедии, поражающей жестокостью и удивляющей абсурдностью. Многие и многие тысячи томов судебно-следственных дел — миллионы человеческих жизней. Даже сегодня, спустя много лет, эти документы вызывают чувство страха и отчаяния, приносят боль. Невольно возникают вопросы: “Как стал возможен этот грандиозный маскарад зла ? Неужели такое может повториться ?”

Террор как народная трагедия и историческое явление до настоящего времени остается “тайным индексом” прошлого — очень сложно понять и объяснить события, обозначаемые этим термином. Насилие было образом жизни целой страны, фактором повседневности советских людей. Истоки трагедии — и в предшествующей истории, и в изменении Человека, который по-иному воспринимал все измерения своего существования: политику и быт, отечество и власть, традиции и новшества, долг и свободу, вину и ответственность, жизнь и смерть, добро и зло.

Документы эпохи террора свидетельствуют, что массовые репрессии — это не только демоническое всесилие карательных органов, аморальность и циничность следователей, садизм палачей, покаяния обвиняемых, но и покорность ожидающих своего ареста, искренние заблуждения и энтузиазм доносительства “сознательных граждан”, подлость и желание свести личные счеты. Кажется, что в том мире были неразличимы правда и ложь, добродетель и порок... Не случайно О.Берггольц, испытавшая на себе и боль предательства, и “пристрастие” следователей, создавая образ эпохи террора, в одном из своих стихотворений эмоционально выразила трагическую двойственность ситуации:

О дни позора и печали !..”

Возможно, современникам событий было очень трудно оценить масштабы, характер и цели террора, но историческая реальность и личный жизненный опыт заставляли человека осмысливать происходившее. Информационные материалы инстанций, занимавшихся изучением общественных настроений в стране, документы партийных и профсоюзных организаций, мемуары, дневники, письма и фольклор того времени представляют широкий спектр мнений о репрессиях, включающий как абсолютное одобрение, так и категорическое осуждение.

К сожалению, численность противников, сторонников и жертв террора останется неизвестной, но во имя будущего необходимо найти моральные силы для честного разговора о прошлом. Чрезвычайно важно восстановить все фрагменты и нюансы этой исторической мозаики, напоминающей картину ада на земле. Как и в других ситуациях, по справедливому замечанию нидерландского историка Й.Хейзинги, тут дело зависело “не от количества приговоров, а от тысячи оттенков честности и верности...”. Молодежь должна знать, какая трагедия произошла, чтобы сознательно воспрепятствовать ее повторению.

Неправомерно и опасно представлять единственными виновниками случившегося И.Сталина и его приближенных. Для российского общества, стремящегося к возрождению, более актуально и — в исторической перспективе — более значимо осознание заблуждений народа и меры .личной ответственности каждого за прошлое. Несомненно, это требует мужества — оставлять комфортный мир иллюзий всегда очень трудно. Но только так можно предотвратить искажение истины и сделать абсолютно невозможным повторение трагедии.

Путь к постижению исторического смысла массовых репрессий в 1930-е гг. оказывается трудным, длительным и противоречивым. В отечественных и зарубежных исследованиях, посвященных этой проблеме, доминирует этатистская концепция. Отмечая многофункциональность террора и его детерминированность прагматическими интересами власти, авторы, за редким исключением, корректно избегают рассмотрения субъективной составляющей этого многомерного явления. Возможно, такая позиция оправдана, так как история эмоций и настроений, надежд и разочарований, мыслей и намерений современников и/или участников террора является очень сложной не только научной, но и этической проблемой. Именно по этой причине представляется наиболее разумным обратиться к документам “субъективной истории”: дневникам, мемуарным записям, переписке, фольклору, информационным материалам инстанций, занимавшихся изучением общественных настроений в стране. Эти источники позволяют обозначить чрезвычайно широкий спектр интерпретаций террора, включающий как абсолютное одобрение, так и категорическое осуждение.

Исключительный интерес представляют документы, изъятые органами НКВД при обысках и арестах, являвшиеся вещественными доказательствами вины арестованных. Уникальные иллюстрации особенностей ментального мира советских людей содержат материалы следственных органов и доносы.

Понятие “террор” как историческое явление и феномен сознания до настоящего времени остается “тайным индексом” прошлого и имеет множество объяснений. Естественно, что современникам событий было очень трудно оценить масштабы, характер и цели террора, но реалии повседневности и жизненный опыт заставляли человека осмысливать происходящее. Однако необходимо отметить, что отношение к репрессиям изменялось, эволюционировало. В значительной мере эволюция взглядов зависела от того, как складывалась собственная судьба и судьба близких людей.

Террор, являясь фактором повседневности, создавал в стране два мира — иллюзорной свободы и абсолютной несвободы. Границы этих миров были невидимы и подвижны, поскольку каждый человек неожиданно мог оказаться в “другом мире”. Осознание возможного ареста и привлечения к ответственности, как свидетельствуют источники, характеризовало настроения технической интеллигенции и мастеров. Весьма показательно, что такие опасения сохраняли лексические образы гражданской войны: “Если меня белые не расстреляли, то расстреляют красные”, — эту фразу, произнесенную в 1937 г., можно рассматривать в качестве доминанты сознания людей, дистанцировавшихся от политического режима и считавших своей обязанностью исполнение профессионального долга (1).

Свое понимание причин ареста и обвинения люди излагали в письмах, адресованных Л.Берии, Л.Кагановичу, М.Калинину, И.Сталину, и в кассационных жалобах, направляемых в Верховный Суд, в органы прокуратуры. Как правило, в этих документах воссоздается история ареста, условия содержания во время предварительного заключения, осуждаются произвол и обманы сотрудников НКВД, трактуемые как главный фактор, оправдывающий обращение с требованием о пересмотре дела (2).

Всесилие карательных органов и декоративность суда воспринималось советскими людьми как нарушение законов и конституционных прав. В частности, необоснованные аресты и приговоры стали одним из важных сюжетов народного фольклора. “Семь анкет — один ответ”, “Пропал — ни пены, не пузырей”, “Язык до Остяко-Вогульского округа доведет” — эти пословицы свидетельствуют о достаточно объективной оценке причин репрессий и методов деятельности НКВД (3).

Невозможность добиться справедливого судебного решения осознавалась представителями всех социальных групп, имевших разный культурный уровень. В стихотворении, сочиненном горняком Арестовым Ф.П., создан символ Правды, вечно гонимой и недосягаемой:

Где ты, правдушка загулялася,

ненаглядная забавлялася...

Я искал тебя...

Среди поличка ты в рогоже спишь,

В зипуне зимой на тракту дрожишь –

В непогодушку ты в лаптях бежишь

И на суд тебя гонят деспоты,

И в тюрьме найдешь, видно, место ты –

Для тебя оно приготовлено...

Будешь по миру ходить вечно ты,

Гнут в бараний рог тебя деспоты. (4)

В меморандуме о поведении в камере арестованного управляющего трестом “Ураласбест” Дубянского ВВ. (в 1917 г. являлся делегатом II Съезда Советов) содержатся сказанные им слова вновь прибывшим: “... можете не ожидать скорого окончания следствия ... не ждите и благополучного, справедливого исхода”. Агент, находившийся в камере, указал в доносе высказанное Дубянским мнение о том, что суд принимает решение по усмотрению НКВД (5).

Вероятно, убежденность в чрезвычайно широком использовании следственными органами незаконных методов проникала в сознание людей. Подтверждением этому можно считать уникальный случай, когда молодой рабочий, проживавший в г. Нижнем Тагиле, пытавшийся из-за несчастной любви расстаться с жизнью, после неудачной попытки самоубийства, явился в отделение НКВД, надеясь, что самооговором он добьется высшей меры наказания. Его аргументацией было знание о подобных фактах, имевших место ранее (6).

Понимание необъективности суда и непредсказуемости судьбы человека содержит поэтический рассказ “Тюрьмы”, написанный верующим крестьянином:

Коих требовали в полночь

суд был, трибунал:

Коих на смерть присуждал,

коих домой отпускал,

А коих на расстрел,

но таков им был удел...” (7).

Трагизм каждой личной судьбы и многих тысяч людей, оказавшихся перед выбором во время следствия, усугублялся активным моральным давлением со стороны следователей. Отказ от признания “собственной вины”, молчание, нежелание оговаривать других людей интерпретировались сотрудниками НКВД как антисоветские настроения. “Если Вы не подпишите протокол.... Вы являетесь врагом народа и не хотите помочь нашему правительству”, — такие обвинения, как правило, действовали на арестованных сильнее, чем жестокое обращение (8).

Признание в несовершенном преступлении становилось причиной нравственного кризиса, постоянных сомнений и переживаний. Немецкий рабочий Винтер Ф.П. в письме наркому юстиции СССР пытался объяснить свою боль и страдания от такого участия во лжи:

“ ...я готов сделать все, что угодно, дабы помочь Советскому Союзу в деле уничтожения фашизма. Я готов отдать свою жизнь ради дела пролетариата... В последнее время меня мучает ужасное сомнение — верный ли такой метод, нуждается ли великий, могучий, непоколебимый Советский Союз в таким образом добытых документах?” (9).

Среди разноцветных фрагментов мозаики интерпретаций террора его современниками, несомненно, исключительный интерес представляет позиция людей, считавших террор необходимым и действенным средством воспитания людей и актом справедливого возмездия за действия, считавшиеся асоциальными (10). Учитывая высокое эмоциональное напряжение эпохи, можно предположить, что всякое несоответствие реальности идеалу и необъяснимые, непонятные неудачи при энтузиазме и огромном желании улучшать мир, вызывая недоумение и стремление найти причины.

Если учесть уровень образования основной части населения страны, то идеи о “вредителях” и “диверсантах” могли оказаться убедительным объяснением происходивших аварий, пожаров и непреодолимых трудностей. Так, например, на УЗТМ в 1933 г., когда в условиях освоения нового оборудования обыденным явлением стали многочисленные поломки, были проведены показательные судебные процессы: за поломку станка токаря осудили на 4 года тюремного заключения; 18-летнюю работницу приговорили к 3 годам лишения свободы, а техник-комсомолец, направленный начальником цеха работать на станок, с которым он не был знаком, и допустивший поломку, был привлечен к суду за “политическую близорукость” (10).

Видимо, сложность жизни и отсутствие адекватного уровня развития людей стали причиной советской демонологии — тотального разоблачения вредителей. врагов народа, диверсантов и пр. Власть способствовала в своих прагматических интересах актуализации этого архаического элемента ментальности.

Несомненно, важными для понимания террора, его механизмов и влияния на общество являются позиции всех вовлеченных в этот процесс. К сожалению, пока ответить на все вопросы невозможно, но избранный комплекс источников позволяет согласиться с мнением американского психолога Стэнли Милграма о том, что тирании существуют благодаря людям, которые “не могут мобилизовать достаточно внутренних сил, чтобы защитить свои ценности своими поступками” (11).

Примечания

Раздел I

  1. ГАРФ / (Государственный архив Российской Федерации). Ф. 3316. Оп. 38. Д. 80.

  2. ГААО СО / (Государственный архив административных органов Свердловской области). Ф. 1., оп. 1. Д. 25238. Т. 3,16,17.

ГАДПРПО / (Государственный архив по делам политических репрессий Пермской области). Ф. 2. Оп. Й. Д. 26710; Ф. 1. Оп. 1. Д. 12945, и др.

  1. ГААО СО. Ф. 1.оп. 2. Д 32329.

  2. ГАСО / (Государственный архив Свердловской области). Ф. Р-88. Оп. 1. Д. 4380., л 276.

  3. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 43747.

  4. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 20790. Т 1. Конверт.

  5. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 43747. Конверт.

  6. РЦХНДНИ / (Российский центр хранения и использования документов новейшей истории). Ф. 17. Оп 114. Д. 695. Л. 27, 56.

  7. ГАСО. Ф. Р-88. Оп. 1. Д. 4345. Л. 191.

  8. ГАСО. Ф. Р-318. Оп. 1.д. 9, д. 24. ГАРФ. Ф. 7952. Оп. 5. Д. 300. и др.

  9. Уралмаш. Рассказы уралмашевцев о своем заводе. Свердловск, 1958. С. 35-48.

  10. ГАСО. Ф. 318. Оп. 1. Д. 13. Л. 95-103, 120.

  11. ГАСО. Ф. Р-2266. Оп. 1. Д. 74. Л. 236.

  12. ГАРФ. Ф. Р-88. Оп. 1. Д. 4345. Л. 191.

  13. ГААО СО. Ф. 3316. Оп. 39. Д. 28.

  14. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 38518. Л. 53, 84.

  15. ГАСО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 43747 (конверт, серая тетрадь).

Раздел II

  1. ГАСО. Ф. Р-2266. Оп. 1. д.74. л. 222.

  2. ЦДОО СО / (Центр документации общественных организаций Свердловской области). Ф. 4. Оп. 8. Д.58. л. 304; д. 129. Л. 164.

  3. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 61. Л. 64.

  4. ЦДОО СО. Ф. 4. Оп. 8. Д. 103. Л. 83 и др.

  5. ГАДПРПО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7794. Т. 2. Л. 131-138.

  6. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 47484; д. 17921; д. 16991 и др.

  7. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17285, Л. 123; Д 38029, л. 60 об.

  8. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 232.

  9. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 20770, л. 58; д. 17208, л. 156, 163; д. 39666, л. 12 и др.

  10. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Оп. 17285. Л. 87-100.

  11. ГАРФ. Ф. 7522. Оп. 1. Д. 208. Л. 202.

  12. Федотов Г.П. Сталинократия // Мыслители русского зарубежья. Бердяев. Федотов. СПб, 1992. С. 350.

  13. ГААО СО. Ф.1. оп. 2. Д. 20790. Т.1. Конверт.

  14. ГАСО. Ф. Р-2266. Оп. 1. 74., л. 195.

  15. ЦДОО СО. Ф.4. оп. 8. Д. 144., л. 73; ГАСО. Ф. Р-841. Оп. 1. Д. 263, л. 31 и др.

  16. ЦДОО СО. Ф. 4. Оп. 8. Д. 144., л. 73.

  17. ГААО СО. Ф.1. оп. 2. Д. 43747.

  18. Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. Свердловск, 1991. С. 235.

  19. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17368. Т. 1., л. 3-16. ГАДПРПО. Ф.1. оп. 1. Д. 7794. Т. 1-3.

  20. ГАСО. Ф. Р-2266. Оп. 1. Д. 71., л. 25.

Раздел III.

  1. ГААО СО. Ф.1. оп. 2. Д. 20790; Д. 20253; ЦДОО СО. Ф.4. оп. 8. Д. 129 и др.

  2. ГААО СО. Ф.1. оп. 2. Д. 39206, д. 17554. Т. 31 и др.

  3. ГАСО. Ф.1. Р-2266. Оп. 1. Д. 59., л. 61.

  4. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 19409, л. 11.

  5. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 19657. Т. 4., л. 48, 49.

  6. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 32329.

  7. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д.9188, л. 5.

  8. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д.39666, л. 11; д. 17368. Т. 5., л. 87 и др.

  9. ГААО СО. Ф. 1. Оп. 2. Д. 17554. Т. 35, л. 336.

  10. ЦДОО СО. Ф. 4. Оп. 8. Д. 129, Л. 160 об; ГАСО. Ф. Р-2266. Оп. 1. Д. 74.
    Л. 34-35.

  11. Майерс Д. Социальная психология. СПб, 1997. С. 286.

Часть III. Образы власти в современной России
и традиции политической культуры

Глава 9

О.Ю.Малинова

Либерализм и политическая культура современной России
(на примере анализа партийных идеологий)

С

началом экономических и политических реформ перспективы либерализма в России стали предметом оживленной дискуссии. В России, как и в странах Восточной Европы, по крайней мере на первом этапе реформ, либеральные идеи были восприняты с энтузиазмом: они представлялись наиболее подходящим основанием для происходящих преобразований. В дальнейшем неудовлетворенность результатами начатых реформ заметно снизила популярность лозунгов, выдвигавшихся либералами. Чрезмерный крен в сторону вестернизации вызвал обратную волну в виде разнообразных “почвеннических” концепций. На смену вере в перемены, способные вернуть Россию на “нормальный” путь развития, пришло разочарование в готовых западных рецептах, сомнение в их применимости.

Во второй половине 90-х гг. произошла поляризация политического спектра, и либерализм занял в нем определенное место: он стал одной из соперничающих альтернатив — не единственной и, по-видимому, не пользующейся исключительным влиянием, но безусловно имеющей важное значение для исхода спора о выборе направлений развития. Вместе с тем многочисленные социологические опросы, в ходе которых изучалась динамика ценностных ориентаций россиян, мягко говоря, не дают оснований для выводов о массовом триумфе либеральных идей в стране. Социологи констатируют избирательное усвоение “искомых” ценностей даже наиболее либерально настроенными респондентами, порой неадекватное их понимание, отчасти предопределенное влиянием ранее сложившихся стереотипов, а также слабую обусловленность демонстрируемых убеждений реальными фактами. Можно сказать, что российское общество находится лишь в начале пути освоения либеральных ценностей, и окончательный выбор в их пользу отнюдь не предрешен.

Рассуждая об отторжении либерализма постсоветским обществом, мы не можем не обратить внимание на ту форму, в которой соответствующие идеи были представлены в отечественном политическом дискурсе последних лет. Представляется, что возможности восприятия либеральных идей нашим обществом в значительной степени определяются тем, как представлен их “образ” политиками соответствующего направления. Последние, формируя этот “образ”, в свою очередь воспроизводят определенные “социальные привычки”, действуют в рамках некой системы ориентиров, в которой одни элементы либеральной традиции представляются чрезвычайно важными, другие — менее существенными. Иными словами, возрождение либерализма в современной России нельзя рассматривать вне контекста политической культуры, которая, в свою очередь, претерпевает изменения. С нашей точки зрения, интересно выяснить, какое значение вкладывают в понятие “либеральный” политики и идеологи из “демократического” лагеря, называющие себя либералами.

В основу нашего исследования, проводившегося в 1996-1997 гг., было положено изучение программ и деятельности партии “Демократический выбор России” и общественно-политического движения “Яблоко”, которые являются наиболее устойчивыми политическими образованиями либерально-реформистской части спектра и в силу этого дают достаточно солидный материал для анализа. Этот выбор, однако, нуждается в оговорке: если “ДВР” рассматривает себя как партию безусловно и последовательно либеральную, то “Яблоко” исходно определилось как движение “демократической оппозиции”, настаивая на “приоритете прагматизма над идеологией”, и лишь в 1996 г. его лидеры заявили о стремлении совмещать либеральный и социальный подходы1. Эта двойственная самоидентификация соответствует особенностям “яблочной” идеологии. Однако нам представлялось важным проанализировать в рамках данной работы программные документы и материалы “Яблока”, поскольку именно с этим движением многие специалисты связывают перспективу развития социал-либерализма, который, по данным социологических исследований, является наиболее приемлемым для россиян типом либеральной идеологии. В преддверии избирательных кампаний 1999-2000 гг. в либеральной части российского политического спектра возникли новые объединения: движение “Новая сила”, возглавляемое С.Кириенко, блок “Правое дело” и, наконец, предвыборная коалиция “Союз правых сил”. Наш анализ либеральных идеологий не был бы полон без учета их программ.

Однако прежде чем мы перейдем к изложению результатов нашего исследования, необходимо пояснить, что мы имеем в виду, говоря о либерализме применительно к России2. Как известно, слово “либерализм” имеет в политическом словаре несколько разных, хотя и взаимосвязанных значений. Во-первых, им обозначают определенную систему философских и политических идей, оформившихся в странах Западной Европы в XVII — XIX вв. и позднее перенесенных в другие страны, в том числе и в Россию. Исторически либеральная теория представлена множеством не совпадающих друг с другом, а в некоторых аспектах — и исключающих друг друга форм. Однако традиции либеральной политической философии в России оказались прерваны в 1917 г., и идеи, появившиеся в последнее десятилетие на отечественной почве, на наш взгляд, вряд ли могут рассматриваться как прямое продолжение какой-либо из традиций западной или старой российской либеральной философии (несмотря на очевидное возрождение интереса к истории последней). Во-вторых, словом “либерализм” обозначают определенную часть политического спектра, представленную приверженцами постепенных, умеренных, сугубо легальных перемен. Это значение рассматриваемого нами термина было хорошо освоено в России, однако в современном политическом лексиконе слово “либерал” все чаще стало ассоциироваться с радикальной позицией. В-третьих, термин “либерализм” относят к определенному типу политической практики и институтов, включающему в себя религиозную терпимость и свободу дискуссий, ограничение вмешательства государства в частную жизнь, конституционное правление, опирающееся на разделение властей и свободные выборы, а также экономику, основанную на частной собственности, рынке и свободе контракта. Соответственно, “либеральными” называют те политические силы, которые настаивают на развитии такой практики и институтов. Указанные институты в странах Запада складываются начиная с XVII в. (а в некоторых аспектах — и раньше), отчасти под влиянием либеральных (но также и консервативных, социалистических, националистических) идей. По-видимому, преимущественно в последнем из указанных значений либерализм и выступает в настоящее время в России: мы наблюдаем либерализм как стремление к модернизации, как политическую идеологию, утверждающую принципиальную возможность создания западных либеральных институтов в нашей стране и намечающую основные пути достижения этой цели. (Следует, впрочем, отметить, что в качестве “идеологии модернизации” выступает не только либерализм.)

Очевидно, нельзя ставить знак равенства между либерализмом как теорией и развиваемыми на его основе конкретными политическими программами. И дело не в том, что между первым и вторым существуют резкие противоречия: напротив, либеральный характер тех или иных политических сил определяется тем, в какой мере предлагаемые ими программы соответствуют спектру альтернатив, “подтверждаемых” либеральной традицией. И если трудно дать однозначное определение того, чем либерализм является, то достаточно несложно указать на то, чем он не является — в отличие от других направлений в политике. (Д.Маннинг, к примеру, называет это “поле возможных значений” “символической формой либерализма” и считает указание на границы такого поля вполне адекватным способом определения либерализма как идеологии3.) Однако либеральная теория достаточно аморфна и разнородна, она создавалась применительно к определенным историческим обстоятельствам, поэтому конкретные политические программы всегда представляют собой некий отбор либеральных идей, осуществляемый для решения реальных задач, порой весьма отличающихся от тех, в контексте которых первоначально создавались базовые положения теории. Кроме того, эти программы вынуждены учитывать не только “идеальные” принципы теории, но и возможности реальной политики.

Вопрос о том, как определять либерализм и кого на основании этого определения следует считать либералом, является одним из наиболее сложных (в том числе и для исследователей западной политической мысли). Проблема заключается в том, что трудно дать “объективное” определение либерализму как системе идей с позиций историка, а не идеолога, формулирующего свое собственное понимание этого предмета. Особенно это сложно, когда мы имеем дело с только-только возрождающимся либерализмом, еще не вполне оформившимся идейно и организационно. В этой ситуации нам представляется оптимальной методология, предложенная Е.Шацким для исследования либерализма в Восточной Европе. Согласно его подходу, следует сосредоточить усилия на изучении взглядов тех, кто называет себя либералами и кого называют так другие (несмотря на то, что выбранные таким образом политики зачастую не похожи на классиков западной мысли и их современных последователей). Однако, по мысли Е.Шацкого, это не исключает необходимости “концептуального” анализа выдвигаемых этими политиками программ, предполагающего “знание о разных вариантах либерализма и личную точку зрения на либерализм вообще”4. Следует заметить, что подобное решение проблемы идентификации применяли и некоторые исследователи западного либерализма. Так, М.Фриден предлагал рассматривать в качестве либерала “того, кто называет себя так или кого считают таковым его современники и чьи политические и социальные идеи вращаются вокруг проблем, обычно составляющих предмет заботы либералов”5. Таким образом, “репутационный” подход необходимо дополнять анализом, опирающимся на определенное представление об историческом наследии либерализма и его основных принципах.

И в прошлом, и в нынешнем столетии российский либерализм представлял собой идеологию западничества, направление общественной мысли, которое, признавая особенности исторического пути России, настаивало на принципиальной возможности ее модернизации, развития в ней присущих западному обществу институтов. Поэтому либерализм — это своеобразный “цивилизационный выбор”, определенная позиция в споре между сторонниками “почвенников” и “западников”, возобновляемом на каждом витке модернизации. В этом отношении современные либералы являются продолжателями традиций русского западничества. При этом два варианта либеральной альтернативы, представленные “ДВР” и “Яблоком”, опираются на разные позиции в вопросе о “цивилизационном выборе”.

Идеологи “ДВР” более последовательно выражают “западническую” точку зрения. Пожалуй, наиболее резко ее сформулировал бывший министр иностранных дел России, до декабря 1994 г. — член фракции “Выбор России” А.В.Козырев: “Наша “сверхзадача”, — пишет он в своей книге, — буквально за волосы себя втащить... в клуб наиболее развитых демократических держав. Только на этом пути Россия обретет столь необходимое ей национальное самосознание и самоуважение, встанет на твердую почву”6. Более сдержанно эта позиция определяется в книге Е.Гайдара “Государство и эволюция”. По мысли автора, в цивилизационном отношении Россия находится между Востоком и Западом: испытывая начиная с конца XVII в. влияние последнего в культурном и идеологическом плане, она в течение долгого времени сохраняет экономические и политические структуры восточного типа. При этом стержнем российской истории последних трех столетий является борьба между двумя стратегиями догоняющей модернизации: первый путь — перенимать не экономические структуры, а результаты, обеспечивать рост, выжимая из общества все ресурсы, второй — взрастить на российской почве институты, подобные западным, создать мощные стимулы к саморазвитию, что означает, однако, необходимость “укоротить” государство. Оба варианта являются ответом на импульсы, посылаемые Западом. Альтернатива “цивилизованного”, “либерального капитализма”, отстаиваемая партией “ДВР”, представляет собой реализацию второго, интенсивного пути7. Обосновываемый таким образом “выбор России” опирается на убеждение в универсальном характере закономерностей развития, прежде всего, экономических, которые будут действовать и в этой стране, несмотря на ее культурные и социальные особенности.

Позиция, высказывавшаяся по этому вопросу идеологами “Яблока”, отличается тем, что акцент делается не на универсализме, а на национальных особенностях, на трудностях, связанных с развитием в России либеральных институтов. Трудности эти упираются в существенные цивилизационные различия. По словам одного из лидеров “Яблока” В.П.Лукина, “Запад представляет собой уникальный регион и уникальную цивилизацию... Опыт 90-х годов ярче, может быть, чем опыт конфронтации, показал, что Россия и Запад живут в неодинаковых цивилизационных полях, образованных, прежде всего, различным историческим опытом... Налицо очевидные цивилизационные отличия, игнорирование которых ни к чему хорошему Россию не приводило и не приведет”8. Критика “яблочниками” реформ, начатых правительством Е.Гайдара, опирается в том числе и на социокультурные соображения: реформаторы, по их представлению, избрали курс, который не нашел поддержки в системе ценностей, характерной для российского общества. Идеологи “Яблока” выступают как умеренные западники: развитие по пути сближения с Западом представляется им вариантом оптимальным, однако не единственно возможным и в любом случае требующим постоянной и усиленной работы по культурному сближению и взаимопониманию, учета национальных особенностей при определении целей реформ.

Выбор стратегии экономических преобразований стал ядром программы современных либералов в России и главным источником разногласий между различными партиями и движениями этой части политического спектра. Эффективный демонтаж социалистической экономики, вернее, того наследия, которое она после себя оставила, рассматривается ими как залог демократизации политической жизни, успешного государственного строительства, решения социальных проблем, упрочения позиций России на мировой арене и, наконец, как гарантия против коммунистического реванша. Проекты “ДВР” и “Яблока” — это два разных способа построения демократического общества с рыночной экономикой в России — и две разные точки зрения на конечный результат.

“Демократический выбор России” объединил тех, кто поддержал курс реформ, предполагавших, по выражению Гайдара, “немедленный, без подготовки, запуск рыночного механизма”, с последующим “встраиванием” на ходу необходимых для него деталей, что означало окончательную ломку уже рассыпающегося старого порядка в надежде на то, механизмы рынка, начав работать, позволят создать новый. И хотя возникший в результате “номенклатурный капитализм” нельзя, по мнению идеологов “ДВР”, считать оптимальным порядком, его можно и нужно трансформировать, превращая в капитализм “цивилизованный”. Россия — не исключение из общего правила, и в ней будут действовать те же объективные закономерности, те же “успешные” экономические технологии, что и в других странах. Подчеркивая, что пока еще рано говорить об окончательном выборе модели рыночной экономики для России, либералы из “ДВР” не скрывают своей симпатии к неоклассическому варианту со свободным рынком, регулируемым монетарными средствами, минимальным государством и адресными и “посильными” для экономики социальными программами.

Сторонники “Яблока” выступили в роли оппозиции правительственному курсу реформ, утверждая, что либерализация цен и хозяйственных связей без надлежащих институциональных и структурных преобразований не создаст рыночной экономики, поскольку законы рынка действуют лишь при определенных условиях. А потому результатом этого курса стала “постплановая экономика”, которую еще только предстоит в результате серьезных реформ превратить в рыночную. Выбор технологии реформ, по мнению “яблочников”, должен определяться не только опытом других стран, но и учетом национальных и исторических особенностей России. Окончательное же предпочтение это движение отдает социальной рыночной модели со значительной регулирующей и перераспределяющей ролью государства.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что оба политических объединения воспринимают либерализм прежде всего как “идеологию становления капитализма” в России, оба делают различие между экономическим либерализмом, понимаемым как движение за свободу предпринимательства, конкуренцию, демонополизацию, за гарантии частной собственности, за небольшое, но эффективное государство, — и либерализмом политическим, связанным с борьбой за права человека, становлением гражданского общества и демократии. Примечательно, что именно перечисленные выше экономические пункты лидеры “Яблока” рассматривают как либеральную часть своей программы9.

Таким образом, “цивилизованный капитализм”, рынок, конкуренция, частная собственность оказываются для современных российских либералов если не главными, то “ключевыми” ценностями, обеспечивающими создание основ либерального порядка в России. Следует отметить, что частная собственность, свободный рынок и конкуренция действительно занимают важное место в ряду либеральных ценностей, однако представления об их относительной значимости существенно варьировались. Точка зрения, согласно которой эти ценности являются “самыми главными”, определяющими, существовала, но отнюдь не доминировала в истории либеральных идей. По словам Б. Аккермана, “по крайней мере начиная с Дж.С.Милля и Т.Х.Грина, современные либералы отводят рынку то место, которого он заслуживает: это лишь одна из многих ценностей, которым привержен либерализм”10. Российские либералы в этом отношении выступают как последователи той традиции, которая преобладала в первой половине XIX в., а затем, во второй половине ХХ в. оказалась возрождена усилиями Ф.Хайека, М.Фридмана, Л.Мизеса, Р.Нозика и других.

На наш взгляд, такое понимание либерализма, идущее вразрез с отмечаемой социологами готовностью российского общества к восприятию скорее “социального”, чем “экономического” варианта этой идеологии11, имеет ряд объяснений. Во-первых, преобразование институтов “реального социализма” технически связано прежде всего с экономическими реформами. Этим, равно как и профессиональной подготовкой лидеров соответствующих партий и движений, отчасти определяется “экономоцентризм”, присущий российскому либерализму. Во-вторых, вырастая из сугубо технологических задач, либерализм в России в конце 80-х гг. взял на вооружение западные теории, казавшиеся в тот период наиболее передовыми и эффективными — неоклассические концепции, основы которых были заложены либертаристами “чикагской школы”. В-третьих, то обстоятельство, что либерализм в России оказался воспринят как “идеология свободного предпринимательства”, является, с нашей точки зрения, одним из проявлений “инверсионного мышления”, стремления сделать “все наоборот”. Следует признать, что в начале 90-х годов либерализм в России возник как “идеология антикоммунизма”, которая в отличие от марксизма освящала не социализм, а капитализм, однако использовала те же проторенные пути рассуждений: основа “хорошего” общества — “правильная” форма собственности; с решением главной экономической задачи — созданием рыночной экономики автоматически решаются все социальные, политические и национальные проблемы; ход истории универсален, и России предстоит выйти из тупика “советского эксперимента” и вернуться в лоно мировой цивилизации. Исследователи справедливо усматривают в феномене “либерализма как антикоммунизма”, характерном не только для России, но и для ряда стран Восточной Европы, “инверсию марксизма”12. (Заметим, что возможность такой инверсии заложена в “родовых” особенностях либерализма и марксизма, выросших из рационалистических традиций Просвещения.)

К сожалению, следы такого “инверсионного мышления” до сих пор заметны в суждениях российских либералов. И дело не столько в акценте на экономические, “технологические” задачи, сколько в том, что реализацию последних современные российские либералы порой рассматривают как средство к почти автоматическому разрешению всех остальных проблем, что приводит к недооценке других направлений политики. Эта черта характерна в большей степени для части идеологов “ДВР”13. “Оппозиционные демократы” из “Яблока” менее склонны к вульгарному экономизму, рассматривая развитие социальной сферы, науки, образования, правовой сферы, внешнеполитические задачи и др. как самостоятельные приоритеты, с которыми должна согласовываться экономическая программа. Однако свое стремление осуществлять целенаправленные меры по развитию этих сфер, не полагаясь на стихию рынка, они рассматривают как своего рода “изъятие” из либерализма. Таким образом, и в восприятии “яблочников” либерализм — это прежде всего идеология “построения капитализма”. По-видимому, нежелание закрепить за собой имидж социал-либералов у “яблочников” отчасти связано со стремлением дистанцироваться от “ДВР”, отчасти же — с тем, что и у лидеров “Яблока” либерализм ассоциируется с неоклассическими теориями14.

Вместе с тем “экономоцентризм”, в результате которого либеральный проект представляется обществу главным образом как проект “хорошего” капитализма, является одним из источников слабости политического влияния либерализма в России. Аудитория, способная поддержать ценности свободной рыночной экономики в постсоциалистическом обществе, не столь велика, и, расширив поле дискуссии за счет не менее актуальных сфер права, государственного строительства, реформы образования и др., либералы могли бы существенно упрочить свои позиции.

Возникнув в специфических обстоятельствах, либерализм в России вынужден решать задачи, отличные от тех, с которыми ему приходилось сталкиваться в странах Запада. К их числу относится потребность в концептуализации особой, “конструктивистской” роли государства в осуществлении преобразований. Либерализм не исключает социальной инженерии, однако в западных странах его “конструктивистская” активность обычно ограничивается созданием условий для дальнейшего развития уже существующих институтов, отношений, процессов, она не предполагает внедрения чего-то нового, чего не было раньше. В России же стоит задача создания не только самих либеральных институтов, но и необходимых для них предпосылок в виде легитимной частной собственности, среднего класса, гражданского общества и др. Идеологи “ДВР” и “Яблока” по-разному представляют роль государства на переходном этапе.

Сторонники “ДВР” ограничивают его активность задачами создания необходимых условий для развития свободного рынка и решения социальных проблем в той мере, в какой будет позволять состояние экономики, настаивая при этом на необходимости отказа от административного регулирования. Они последовательно выступают за минимизацию государства и сокращение его вмешательства в экономику.

“Яблочники” склонны предоставить государству более “дирижерскую” роль, допуская возможность непосредственного регулирования на начальных этапах, а также настаивая на приоритетности функции социальной поддержки. Государство они рассматривают как институт, призванный не формально, а по существу обеспечить права личности.

Такая постановка вопроса, пожалуй, нетипична для западной либеральной мысли, которая видела в государстве силу, ограничивающую свободу индивида. Однако она характерна для либерализма в странах с “запаздывающей модернизацией”, где формирование соответствующих институтов происходит в условиях, когда необходимые для них предпосылки еще не созрели или вообще отсутствуют, и государство вынуждено брать на себя дополнительные функции. При этом “яблочники” постоянно делают акцент на задачи создания правового государства, на борьбу с коррупцией и конституционную реформу.

Чрезвычайно сложной проблемой является также отношение либеральных реформаторов к власти в ситуации, когда в силу слабости его социальных и институциональных предпосылок либерализм не обладает прочным политическим влиянием. Либералам приходится делать выбор между сотрудничеством с нелиберальным правительством, искажающим их проекты, — и положением оппозиции, при нынешней системе власти не обладающей возможностями для реального политического влияния. Оба решения этой дилеммы чреваты негативными последствиями. Сотрудничество с нелиберальной властью означает моральную ответственность за непопулярные “реформы сверху”, порой при отсутствии возможности реально влиять на их ход, что, с одной стороны, отнюдь не способствует росту популярности либералов, а с другой — вовсе не гарантирует осуществления их планов. Однако последовательный отказ от сотрудничества ведет к тому, что Б.Н.Чичерин называл “оппозиционным либерализмом”, имея в виду “то либеральное направление, которое... не ищет достижения каких-либо положительных требований, а наслаждается самим блеском оппозиционного положения”15.

Выбор тактики взаимоотношений с властью в стране, где либерализм, в силу отсутствия корней, не имеет прочного политического влияния, является сложной задачей, которую “Демократический выбор России” и “Яблоко” решают по-разному. “ДВР” после поражения на думских выборах в 1995 г. сознательно пошел на роль околоправительственной “партии экспертов”. Однако линия на прагматическое сотрудничество с правительством для хотя бы частичного осуществления своих программных целей сопряжена с серьезными издержками, ослабляющими позиции либералов. Отчасти эти издержки связаны с установкой на признание “технократического” руководства реформами в качестве главной задачи партии и недооценкой работы по формированию общественного мнения, отчасти — с недостаточной дистанцированностью от правительства, в силу которой партия несет моральную ответственность за все его действия, в том числе и те, которых не одобряет. При отсутствии у либеральных партий массовой поддержки, которая давала бы их лидерам возможность уверенно бороться за президентское кресло, сотрудничество с нелиберальным правительством — это, возможно, наиболее реальный способ содействовать “стратегическому наступлению наших идей”, по выражению Гайдара. Однако такая тактика не способствует росту популярности партии у избирателей.

“Яблоко” же стремится сохранить позицию лидера “демократической оппозиции”, отказываясь участвовать в структурах исполнительной власти, если это участие не будет сопряжено с реализацией “яблочной” программы. Однако позиции данного политического объединения не настолько прочны, чтобы это условие могло стать реальностью. “Яблочники” тщательно следят за “сохранением лица”, но положение “вечной оппозиции”, отсутствие реального влияния на власть таят в себе угрозу приобретения имиджа “партии резонеров” — “оппозиционных либералов”, по чичеринскому определению.

В преддверии выборов 1999-2000 г. в либеральной части политического спектра возникли новые политические объединения и блоки. Насколько их появление изменило те тенденции в представлении “образа” либерализма, которые мы подметили на предыдущем этапе?

В феврале 1999 г. в Нижнем Новгороде прошел учредительный съезд нового объединения — “Консервативного движения «Новая сила»” (лидер — С.В.Кириенко). Это объединение сделало заявку на разработку программы прагматического либерализма. Признавая очевидные просчеты, сделанные на “постсоветском” этапе, завершившемся в августе 1998 г.16, движение апеллировало к так называемому “самостоятельному сословию”, в которое входят все, кто “связывает благополучие своей семьи со своим трудом, своей собственностью, своей предприимчивостью, своим профессионализмом”, с призывом “осознать себя реальной силой, которая может и должна предъявить власти свои требования”. Принадлежность к “самостоятельному сословию” рассматривается Кириенко и его соратниками не столько как обусловленная объективными факторами, сколько как “вопрос внутреннего самоопределения и выбора”17. Подчеркивая, что “в России начинается новый исторический этап, на котором движущей силой развития российского общества должно быть государство, способное сочетать интересы роста национальной экономики и социальные последствия реформ”, “Новая сила” поставила задачей бороться за власть ради проведения программы разумных мер, необходимость которых продиктована интересами “самостоятельного сословия”, которые на данном этапе совпадают с интересами России18. Эта программа по ряду позиций совпадает с рассмотренными нами выше программами как “ДВР”, так и “Яблока”. Представляется, что сама идея прагматического обоснования либеральной программы могла бы оказаться успешной. Исходно движение заявило о широком круге возможных союзников — от “Отечества” и “Яблока” до “Нашего дома России” и блока “Правое дело”. В конечном итоге “Новая сила” образовала предвыборную коалицию “Союз правых сил” с блоком из тринадцати партий и движений, ранее объединившихся в блок “Правое дело”.

Последний создавался, начиная с декабря 1998 г., как блок, имеющий отчетливую либеральную идеологию, которая по ключевым направлениям совпадает с идеологией “ДВР”. Эта партия, имея наиболее развитую организационную структуру и достаточно представительный кадровый состав, стала основой вновь созданного блока. Последний рассматривается как альтернатива “партии статус-кво” в лице блока “Отечество — вся Россия” и ставит перед собой задачу продолжения реформ, начатых восемь лет назад, но законсервированных, — реформ, которые должны обеспечить надежную защиту частной собственности, упорядочить налоговую систему, реорганизовать систему социальной поддержки и решить задачу “отделения собственности и власти”. В силу очевидного недостатка поддержки либеральных программ неоклассического образца в России, “Правое дело” оказалось перед задачей образования электорального блока, который дал бы им более реальные шансы для борьбы за власть. Первоначально такой блок планировался как широкая коалиция правых и правоцентристских сил, которая включала бы также “НДР”. Однако такой союз не состоялся. “Союз правых сил” вобрал в себя объединения, имеющие вполне четкую либеральную ориентацию.

Программа этой коалиции, изложенная в “Правом манифесте”, во многом напоминает программные положения “ДВР”. Авторы “Манифеста” декларируют приверженность либеральным ценностям, доказавшим свои преимущества во всем мире, и готовность бороться за их воплощение в России, независимо от того, популярны ли они в данный момент. Им представляется, что на данном этапе у россиян появляется новый шанс, чтобы приобщиться к этим ценностям, ибо “при слабом государстве с огромными обязательствами власть не может дать ничего, кроме свободы”, поэтому “ в утверждении правопорядка она сможет опереться на тех, кто свободу ценит”. “Союз правых сил” ставит своей задачей развитие гражданского общества, правового государства и — в качестве непременной основы для них — свободной и эффективной рыночной экономики. Признавая некоторые ошибки, сделанные в ходе реформ, которыми отчасти руководили либералы, сторонники новой коалиции настаивают, что “если мы сейчас во многих местах наблюдаем хаос, то это не от реформ, а оттого, что они либо не проводились, либо проводились плохо и не смогли достичь цели”. В результате реформы пошли по наиболее консервативному и болезненному варианту, однако в целом избранный курс был верен. Представляется, что отношение к результатам и направлению реформ вообще оказывается на данном этапе главным фактором, определяющим градации российского политического спектра. “Союз правых сил”, как и “ДВР”, выступает за “минимальное государство”, “за сокращение вмешательства государства в экономику, за ограничение его функций исключительно теми, которые либо не могут выполняться никем другим, либо наиболее эффективно исполняются именно государственными институтами”. В сокращении государственного регулирования видится основа борьбы с коррупцией. “Союз” предлагает программы бюджетной, налоговой, социальной, военной реформ, системы мер, призванных упрочить гарантии собственности, экономический рост, защиту прав и свобод человека, акцентирует важность судебной реформы и актуальность отдельных изменений в Конституции19. Иными словами, перед нами программа, которая в целом следует тому имиджу либерализма, который уже был нами проанализирован.

Что касается “Яблока”, то оно к началу новой избирательной кампании заметно разнообразило свой репертуар, включив в программу, помимо традиционного блока, связанного с критикой проводимых экономических реформ, широкий круг задач, связанных с борьбой с коррупцией, государственным строительством, правовой реформой, развитием гражданского общества, местного самоуправления и малого предпринимательства, а также серию предложений по социальным реформам, сочетающих требование адресной поддержки с системой государственных мер по развитию здравоохранения, науки, культуры и особенно образования. Идеология “Яблока” безусловно эволюционирует в сторону социального варианта либерализма (или социал-демократии — это, в известной степени, вопрос исторических традиций и особенностей риторики). Однако, следуя уже сложившемуся делению политического спектра, лидеры “Яблока” предпочитают не акцентировать свою “либеральность” и не определять четко идеологическую приверженность.

Подводя итоги, можно отметить, что в России постепенно складывается то, что можно назвать “ситуационным либерализмом” — политические проекты, пытающиеся найти решение непростых социальных, экономических, национальных и др. проблем с точки зрения либеральных принципов. Вместе с тем приходится констатировать, что представленный российскими политиками имидж либерализма выдержан в духе неоклассических тенденций, главный акцент в нем делается на идее “цивилизованного капитализма”. Однако исследования общественного мнения показывают, что едва можно ожидать серьезных успехов “радикально-либеральной” экономической программы. А это несет в себе угрозу маргинализации тех партий и движений, которые называют себя либеральными. Что же касается “Яблока”, то его лидеры, следуя уже сложившемуся делению политического спектра, предпочитают не акцентировать свою “либеральность” и не определять четко идеологическую приверженность. С учетом определившейся консолидации сил в праволиберальной части спектра и наметившихся объединительных тенденций в социал-демократическом лагере “Яблоко” с течением времени может вообще лишиться возможности обрести четкую идеологическую привязку (что имеет свои плюсы, но и свои минусы).

Глава 10

А.Б. Шатилов

Динамика политико-культурных предпочтений россиян и трансформация партийной системы Российской Федерации в 90-е гг.

С

оветская однопартийная система позволяла обеспечить достаточную степень стабильности господствующему режиму на протяжении более чем 70 лет. Однако ослабление тоталитарного государства, девальвация ценностей закрытого общества, дифференциация социума приводят к тому, что с середины 80-х гг. происходит серьезная трансформация партийной системы СССР. Бюрократизм партаппарата, формальность принципа политического участия, монополия КПСС на “истину” — все это вызвало отторжение сначала у представителей отечественной интеллектуальной элиты, а затем у широких слоев населения.

Поэтому развитие процессов демократизации неизбежно привело к возникновению альтернативных КПСС политических партий и движений, а новизна и радикальность их лозунгов способствовали росту их поддержки в массах. Коммунистическая партия проигрывала своим оппонентам прежде всего в актуальности своих программных установок. Так, например, весной 1990 г. уже не работали старые идеологические лозунги, типа “построение коммунистического общества”, “многонациональная общность — советский народ”, “плановая экономика”. Напротив, как указывает в своей работе В.Н.Абрамов, “обязательными элементами типичной предвыборной программы в те годы были: защита суверенитета России, внедрение регионального хозрасчета, осуществление преобразований экономики в направлении к рынку, существенное повышение уровня жизни населения”1

Радикализация требований демократической оппозиции в свою очередь стимулировала поляризацию внутри некогда единой КПСС, распад ее на сторонников и противников углубления экономических и политических преобразований. В итоге в реформаторский лагерь де-факто переходят “Демократическая платформа в КПСС”, “Коммунисты за демократию” и др. В свою очередь консолидируются и консерваторы — с этой целью в 1988-1991 гг. ими создаются такие политические организации, как движение “Единство — за ленинизм и коммунистические идеалы” Н.Андреевой, Объединенный фронт трудящихся, наконец, Коммунистическая партия РСФСР под руководством И. Полозкова. Они пытались актуализировать иные общественные ценности — прежде всего ценности порядка и жесткого государственного регулирования. Тем не менее до 1991 г. ценности демократии, плюрализма, гласности, рынка оказывались более востребованными. К тому же “сталинисты” и “консерваторы” слишком тесно оказались связанными с крайне непопулярной КПСС и в силу этого не могли действовать независимо и автономно, следствием чего стало их поражение в августе 1991 г. Тогда сама политическая практика показала, что ценности свободы и демократии оказались сильнее идей порядка и “сильной руки”.

После крушения советской однопартийной модели, в России велись интенсивные поиски “консолидированной”, устойчивой партийной системы, позволяющей, с одной стороны, обеспечить стабильность в стране, а с другой — отразить политико-культурные приоритеты большинства населения РФ. Подобные инициативы имели место еще во времена М.С.Горбачева, когда в партийных кругах разрабатывались планы введения в Советском Союзе квази-”двупартийности”, то есть создания альтернативы КПСС в лице более умеренной, но лояльной левой организации социал-демократического толка. Впоследствии эта идея получила свое развитие накануне парламентских выборов 1995 г., когда в соответствии с аналитическими разработками Г.Сатарова были созданы два проправительственных блока — “правоцентристский” НДР, возглавляемый В.Черномырдиным, и “левоцентристский” Блок Ивана Рыбкина, во главе которого стал бывший активист КПРФ и председатель Государственной думы РФ первого созыва. Стремление к реализации этой “устойчивой” модели проявлялось и в период 1997-1999 гг., когда власть вела активную работу с руководством российской компартии, пытаясь добиться от парламентских коммунистов “системности” и “конструктивности”.

Однако все попытки выстроить такую систему “сверху” не встретили понимания у населения. Как показывают опросы общественного мнения, преобладающие ценностные ориентации населения зачастую вступают в противоречие с планами власти и в итоге опровергают все предварительные прогнозы.

Так, доминирование идей свободы, рынка, плюрализма и демократии не позволили затормозить процесс перестройки на умеренной отметке. В итоге вместо “стабильной” двухпартийной системы и формальной конкуренции двух левых партий на политическую арену вышли деморадикалы — Демократическая партия России и движение “Демократическая Россия”.

В период 1991-1993 гг. уже игнорирование эгалитаристских и коллективистских ценностей россиян, при демонстративной отстраненности Кремля от дел партийного строительства, стимулирует активизацию и расширение поля деятельности радикальных оппозиционных организаций ультра-левой и ультра-правой ориентации — Фронт национального спасения (ФНС), Русский национальный собор (РНС), Русское национальное единство (РНЕ). При этом, по мнению многих аналитиков, именно “отсутствие стабилизирующего фактора в лице сильных политических партий, поддерживаемых обществом, сделало возможным фронтальное силовое столкновение президентской и представительной ветвей власти в сентябре-октябре 1993 г.”2.

Несмотря на силовой разгром радикальной оппозиции в октябре 1993 г., эти действия не приносят успеха и президентской стороне. Нарушение властью фундаментальных принципов демократии, расстрел парламента, сомнительные избирательные технологии (включающие прямые нарушения избирательного законодательства, например, запрет агитации против официального проекта Конституции РФ или хищение подписных листов у “нежелательных” участников предвыборной гонки) вызывают отторжение у россиян и приводят к поражению на декабрьских выборах 1993 г. “либерал-радикалов”. Вместо планируемых 35-40% голосов по партийным спискам проправительственный блок Е. Гайдара “Выбор России” получает лишь 12% и терпит поражение от “третьей силы” — ЛДПР В.Жириновского. Кроме того, “первая кровь” октября 1993 г. сделала практически невозможным в дальнейшем какой-либо компромиссный вариант между властью и оппозицией, и все последующие годы эти события определяли действия всех участников политического процесса — власть опасается, а оппозиция жаждет мщения.

Не менее показательным является и крушение кремлевской “двупартийной” модели на думских выборах 1995 г. И если “Наш дом — Россия” проиграл, прежде всего, в силу своей близости к непопулярному правительству В. Черномырдина, то БИР потерпел поражение во многом потому, что не сумел стать в глазах избирателей подлинной альтернативой правительственному курсу.

В условиях обострения социально-экономической и политической ситуации в стране после 17 августа 1998 г. все дальнейшие попытки создания двухпартийной системы “сверху” оказались обреченными на провал.

Во многом данная ситуация является своего рода ответом на запросы общества. Разочарование в ходе реформ, отсутствие сколько-нибудь реальной перспективы влекут за собой, с одной стороны, стремление к политическому действию по принципу “чем хуже — тем лучше”, а с другой — способствуют распространению ностальгических настроений. Недаром в опросах общественного мнения последнего времени лидирует некогда отрицаемый большинством сограждан “период застоя”, а фигура Л.И.Брежнева становится едва ли не культовой. Более того, резкое снижение личной и государственной безопасности, отсутствие харизматической личности, вокруг которой сплотилось бы общество, приводит к тому, что впервые с середины 80-х гг. число положительных упоминаний эпохи И.В.Сталина превысило количество отрицательных отзывов (для сравнения в 1990 г. положительно оценивали “сталинский период” только 2% населения3. При этом население России уже не интересуют такие (ранее весьма “ходовые”) темы, как массовые репрессии 30-х гг., раскулачивание, депортации народов. Напротив, внимание концентрируется в основном вокруг “положительных” сюжетов: победа в Великой Отечественной войне, индустриализация, жесткий курс во внешней политике. В этой связи особо стоит отметить резкую геополитическую и внешнеполитическую переориентацию населения Российской Федерации. Если ранее идея мирного сосуществования и сотрудничества со странами Запада воспринималась весьма положительно подавляющим числом россиян, то ныне, напротив, все чаще раздаются голоса в пользу пересмотра основ внешней политики в сторону большей закрытости и конфронтации. Характерным примером этого является массовое одобрение ранее вполне либеральными и “западническими” москвичами провокационного обстрела из гранатомета американского посольства. Даже журналисты газеты “Московский комсомолец”, которых вряд ли можно отнести к адептам автаркии, в последних публикациях вполне допускают (и даже приветствуют) возможность полного разрыва с Западом, если европейцы будут возражать против “актов возмездия” в отношении чеченского населения4.

Вообще, как показывают результаты изучения общественного мнения, российское общество все терпимее относится к идеям закрытого общества, тоталитарного государства, диктатуры. Все актуальнее становятся вопросы — “кто враг?” и “кто вождь?”. Сила общественного мнения настолько сильна, что в его русле начинают лавировать даже вполне либеральные и умеренные издания. Так в период вторжения террористических группировок в Дагестан значительная часть столичных газет и журналов регулярно муссировала чеченскую тему, нередко напрямую призывая к этническим чисткам. На грани 272-й статьи УК РФ балансировала телевизионная передача “Времечко”, в которой москвичам было предложено ответить на вопрос “Кого надо выслать из столицы: а) всех чеченцев; б) всех кавказцев; в) всех бандитов”. Естественно, что после взрывов жилых домов в Печатниках и на Каширском шоссе результаты были соответствующими — подавляющее большинство москвичей (приблизительно 65%) высказалось за депортацию всех кавказцев, еще 10% желали бы репрессий лишь в отношении чеченцев. Надо сказать, что развитие национальной темы в России в условиях системного кризиса вполне способно вызвать резкий всплеск русского национализма и шовинизма, поскольку именно этот проект еще не был реализован в последнее десятилетие. Не исключено, что “чеченский вопрос” может быть “дополнен” и “развит” также в отношении других народов. Первым свидетельством этому является появление в телеэфире весьма специфических опросов на тему типа “Готовы ли лично Вы участвовать в еврейских погромах?” (публицистическая программа “Политика. Петербургский стиль”) или акцентировка на национальной принадлежности большинства российских олигархов.

Таким образом, на основании анализа политической практики 90-х гг., можно сделать следующие выводы.

Во-первых, реализация политических инициатив находится в прямой зависимости от преобладания тех или иных ценностных ориентаций в массовом сознании россиян.

Во-вторых, в условиях системного кризиса радикализация общественных настроений опережает любые инициативы власти по поддержанию устойчивости политической системы.

В-третьих, нарушение властью (игнорирование закона и “правил игры”) или оппозицией (“необоснованные” контакты с правящими кругами) своих изначально присущих стандартов деятельности приводит к падению их популярности в глазах населения.

Глава 11

Н.Лайдинен

Типология политических ценностей.
Результаты эмпирического исследования российских граждан конца 90-х

П

роблема политических ценностей в целом – междисциплинарная проблема и требует рассмотрения в микро- и макросоциальном масштабе с привлечением понятийного аппарата и научного инструментария различных наук. Изучение политических ценностей и попытка построения на основе эмпирических данных различных типологий является важной и актуальной исследовательской задачей. Анализ моделей функционирования и механизмов формирования политических ценностей и установок является необходимым путем поиска ответа об их сегодняшнем состоянии и генезисе в современной России, а также их влиянии на происходящие политические и общественные процессы.

Наличие индивидуальных (характерных для группы, слоя, общества) ценностей позволяет каждой личности в ходе развития выработать для себя индивидуальную иерархию, пользуясь набором уже созданных и одобряемых в данной культуре базовых ценностей.

Что же такое ценности? “Ценности – обобщенные представления людей о наиболее значимых целях и нормах поведения, определяющие видение ими действительности, задающие ориентации их действиям и поступкам во всех сферах жизни и в значительной мере формирующие “жизненный стиль” общества. Система или совокупность доминирующих ценностей выражает в концентрированном виде особенности культуры и исторического опыта общества”1. Тем не менее это определение вовсе нельзя считать единственно существующим определением ценностей. Как отметил в одной из своих работ Н.Решер2, горячее желание многочисленных исследований иметь единую ценностную терминологию, похоже, явилось единственной точкой согласия. Тем не менее анализ показывает, что встречающиеся в литературе определения в основном укладываются в две основные модели. Как правило, речь идет либо о терминальных ценностях (концепции того, что наиболее желательно, эмоционально привлекательно, способно описать идеальное состояние бытия), либо об инструментальных (моральные ценности, ценности компетенции). С функциональной точки зрения инструментальные ценности активизируются как критерии, стандарты при оценке только модуса поведения, действий, а терминальные – как при оценке и выборе целей деятельности, так и допустимых способов их достижения. Усвоенные личностью ценности являются важнейшими детерминантами поведения индивида, его решений и выборов.

Изучение политических ценностей, а также тесно связанных с ними социальных установок имеет обширные традиции в литературе, философии, истории, социологии.

Политические ценности относятся к глобалальным ценностям, усваиваемым индивидом в процессе политической социализации. Их изучение может выявить глубинные процессы, происходящие в различных группах общества по отношению к политическим проблемам в широком смысле. На принятие конкретного электорального решения влияют во многом политические установки, которые являются более подвижными и гибкими.

Решения, принимаемые индивидом на основе определенной иерархии ценностей, в том числе политических, исходят не из абсолютных оценок альтернатив решений и действий, а из их субъективного восприятия. Поэтому степень активизации различных ценностей не в последнюю очередь зависит от когнитивных оценок рассматриваемых альтернатив. Единого для любой ситуации механизма, активизирующего ценности, не существует. Возникающие противоречия решаются как в зависимости от иерархии ценностей, так и от степени активизации различных ценностей в ситуации.

Российскому обществу, пережившему серьезную смену системы ценностей, пришлось столкнуться с конфликтом ценностей: большинство граждан постсоветской России предпочитает советскую политическую систему (41%), но отчетливо осознает, что возврат к системе абсолютно невозможен благодаря усвоению отдельных аспектов либеральных ценностей (индивидуальные права и свободы, преобладание личных ценностей над государственными). В современной России налицо тяжелый кризис идентичности во многих группах общества, особенно в том, что касается самоидентификации с политическими и социальными ценностями.

То, что в России существуют и взаимодействуют различные системы ценностей, оказывает большое влияние на общественное сознание. В ходе переосмысления ценностей осуществляются переходы к различным базовым иерархиям: для некоторых групп населения характерно принятие в большей или меньшей степени новых ценностей и норм, в других группах происходит укрепление традиционных ценностей.

В силу глубоко укоренившихся традиций большинство российских граждан убеждено в том, что именно государство в лице Президента и Правительства и органов исполнительной власти на местах должно отвечать за их благополучие. Этой патерналистской установкой сознание переходных обществ, в том числе и России, отличается от сознания западных либеральных демократий. В целом, согласно данным РОМИР, для россиян сегодня характерно предпочтение нормативного порядка наряду с апологией свободы как принципа общественного устройства. Так, самой важной обязанностью руководства страны 46,2% россиян считают поддержание порядка в обществе, а 42,5% — обеспечение соблюдения прав человека. Налицо сосущестование в общественном сознании различных ценностных систем.

Положительное отношение к демократии как политическому режиму, социальному идеалу и системе ценностей — одна из важнейших предпосылок успешных преобразований. Что касается восприятия демократии в России, то полностью удовлетворенных ее развитием опрос РОМИР вообще не выявил. Скорее удовлетворены, чем нет, — только 6% граждан. Не очень удовлетворены развитием демократии в России 39% опрошенных, а совсем не удовлетворены – 45,3%. Затруднились с ответом 8,6% россиян. Нынешнюю политическую модель, существующую в России, как очень плохую оценивают 37,2% опрошенных, в то время как политическую систему, существовавшую при коммунистическом режиме, в качестве очень плохой оценивают лишь 7,9% участников опроса. Налицо колоссальная неудовлетворенность респондентов сегодняшним демократическим устройством России и ностальгия по ушедшим временам. В России во многом сохраняются интеллектуальные и психологические стандарты тоталитарного общества.

Важной частью существующих стереотипов россиян является представление об необходимости вмешательства государства в экономику. Большая часть российской общественности (за исключением бизнесменов и молодежи – групп, где наиболее распространены либеральные ценности) высказываются за сильную роль государства в жизни общества, выражающуюся в гарантировании каждому гражданину дохода на уровне прожиточного минимума, обеспечении всех нуждающихся работой, жильем, — т.е. обеспечение базовых потребностей индивидов.

Перечисленные выше факторы, а также постоянная неудовлетворенность деятельностью Президента Ельцина и правительства, зафиксированная опросами общественного мнения в последние годы, сделали особо сильным тяготение значительной части россиян к фигуре нового политического лидера, актуализировали традиционалистские ценности, связанные с фигурой решительного, сильного вождя. Налицо противоречия и парадоксы ценностных систем и ориентаций, существующих в российском обществе.

Предлагаемая ниже типология – это лишь один из вариантов разработки проблемы политических ценностей на имеющейся информационной основе. Особенность методов типологизации заключается в том, что они ощутимо меняют контуры получаемых типов в зависимости от комбинации включаемых в уравнение показателей.

Для составления типологии были использованы данные независимого исследовательского центра РОМИР, который специализируется в том числе на проблематике изучения политических ценностей. РОМИР принимает участие в известном исследовательском проекте Р.Ингелхарта “Жизненные ценности”, который проводится более, чем в 40 странах мира.

Исследование РОМИР, проведенное по всероссийской репрезентативной выборке взрослого населения в июне 1999, содержало обширный блок, посвященный ценностям и ценностным ориентациям российского населения в сфере политики.

На наш взгляд, наиболее адекватной методологией, позволяющей изучить морфологию российского политического сознания, является создание сложной многомерной типологии политических ориентаций, облегчающей понимание особенностей электорального, протестного и других форм поведения различных слоев населения РФ. С этой целью в исследование был включен ряд установочных суждений, уровень согласия с которыми измерялся по девятибалльной шкале. Каждое из суждений выступало в роли составной части общего показателя, список которых приводится ниже:

  • Отчуждение, рассматриваемое как уход от участия в деятельности различных политических и социальных институтов, а также ощущение невозможности что-либо изменить в окружающей жизни.

  • Консерватизм, понимаемый как нежелание каких-либо изменений, будь-то изменения в собственной жизни, или изменения в жизни общества.

  • Патриотизм, трактуемый как осознание себя гражданином своей страны, имеющей особые интересы, особый уклад и особую символику. Раскрывается, в частности, через отношение к государственным символам РФ.

  • Стремление к автаркии, понимаемое как желание обособиться от внешнего мира, закрыть доступ к источникам информации, иным, чем те, которыми пользуется респондент в настоящее время. В частности, автаркия раскрывалась через принцип “опоры на собственные силы”, столь активно внушавшийся населению в годы развитого социализма.

  • Эгалитаризм, рассматриваемый как стремление к установлению фактического материального равенства всех граждан, проживающих в государстве.

  • Плюрализм, выступающий как открытость по отношению к любым точкам зрения, понимание необходимости сделать их достоянием гласности, независимо от степени их приемлемости для самого респондента.

  • Ригидность. Данный показатель имеет немало общего с консерватизмом, но не совпадает с ним полностью. Под ригидностью понимается не столько приверженность каким-либо определенным политическим взглядам, сколько отверделость восприятия, нежелание и неспособность воспринимать новизну в любых ее формах. Иными словами, в отличие от консерватизма ригидность – это состояние психики, подчиняющее себе не только сферу политики, но и личную жизнь гражданина.

  • Активизм. Это понятие является относительно современным эквивалентом “активной жизненной позиции”, широко пропагандировавшейся в недалеком прошлом. Активный актор в отличие своего пассивного антипода стремится активно участвовать во всех процессах, протекающих в обществе, влиять на политическую сферу, прибегая для этого к разным формам участия.

  • Либерализм. Не имея возможности дать полную трактовку этого понятия, мы ограничились рядом суждений, в поддержку демократических форм управления и рыночной экономики.

  • Законопослушание. Рассматривалось как одно из ключевых понятий современной политической жизни. Данный показатель раскрывался, с одной стороны, как общая установка на соблюдение законов, и, с другой — как возможность жить по закону в современном российском обществе.

  • Этатизм. В этом понятии включалось отношение к примату государства в общественной жизни.

  • Самооценка. Это – чисто психологическая характеристика, которая, по нашему убеждению, имеет прямое влияние на отношение к различным политическим силам и институтам.

На этапе обработки данные, относящиеся к вышеназванным показателям, агрегировались, а затем подвергались процедуре стандартизации, уравнивающей их на этапе формирования типов. Далее для выявления оптимального числа типов применялся метод иерархического кластерного анализа. На этапе разбиения совокупности на типы использовался другой метод кластеризации, базирующийся на принципе минимизации суммарной дисперсии внутри каждой из выявленных групп.

Таблица 1. Размер типов

Тип

Число

Доля в %

Первый тип

221

14,7

Второй тип

174

11,6

Третий тип

381

25,4

Четвертый тип

150

10,0

Пятый тип

344

22,9

Шестой тип

230

15,3

В таблице 2, приводимой ниже, даются характеристики выявленных типов по всей совокупности суждений. Используется средняя величина по девятибалльной шкале.

Таблица 2. Содержание структуры типов

Типы

1

2

3

4

5

6

Средняя

Средняя

Средняя

Средняя

Средняя

Средняя

Бессилие что-либо сделать для решения проблем

6,20

7,03

8,20

5,56

8,24

7,19

Должны быть равные возможности добиться материального благосостояния

7,88

7,27

8,29

7,63

8,42

8,10

Качество российских продуктов лучше

7,90

6,42

7,60

7,58

8,40

7,81

Россия и Запад имеют мало общего

6,23

5,16

6,67

5,44

7,66

6,62

Участие в выборах — долг каждого

8,07

6,06

7,61

7,97

7,84

7,87

Политики должны меньше говорить и больше делать

8,59

7,51

8,60

8,37

8,75

8,58

Большинство друзей разделяют мои взгляды

7,23

5,93

6,41

6,36

7,25

7,04

Прожил бы жизнь по-другому

4,91

5,01

5,75

3,84

6,94

4,24

Не разобраться в политике

5,11

5,93

7,59

3,91

7,91

6,25

Не должно быть бедных и богатых

7,91

5,83

7,93

6,10

8,31

6,64

Должен быть свободный рынок

3,85

6,08

4,27

6,24

5,05

7,00

Жена должна разделять взгляды мужа

5,03

4,34

4,32

2,90

6,43

4,79

Россия должна поддерживать союзников

6,64

4,90

5,83

5,16

7,17

6,03

Не участвую в выборах, если нет достойного кандидата

4,83

4,70

3,20

2,38

6,31

5,92

Должна быть строжайшая дисциплина

8,58

6,50

8,46

7,45

8,61

7,85

Стараюсь переубедить несогласного

5,70

3,40

3,22

3,48

5,47

4,61

Государство должно заботиться только о стариках

8,40

7,50

8,38

8,50

8,50

8,66

Моя жизнь складывается неплохо

5,50

5,70

4,61

6,26

4,90

5,97

Своих целей не добиться, если жить по совести

7,53

6,86

7,55

6,17

8,19

7,29

Равные возможности получить образование

8,85

7,51

8,79

8,71

8,83

8,59

Тот, кто меняет взгляды, — приспособленец

7,70

6,12

7,36

5,97

8,03

7,12

Нельзя полагаться на импорт

8,45

6,82

8,41

7,43

8,81

8,17

Руководители должны избираться

8,13

7,28

8,10

8,15

8,38

8,13

Не хочу вступать в партии

6,63

7,33

8,57

6,35

8,35

7,78

Руководитель России должен уметь слушать разные точки зрения

8,29

6,88

8,36

8,01

8,57

8,14

Стараюсь ходить на встречи с кандидатами

5,43

2,69

2,61

3,42

4,55

3,81

Мне не везет

3,44

4,42

4,11

2,84

5,61

3,35

Не смотрю ТВ

1,90

4,07

3,71

1,92

4,07

2,55

Не показывать по ТВ непопулярных

3,88

4,01

4,48

2,65

5,68

3,43

Рабочие и крестьяне должны иметь доступ к образованию

8,89

7,04

8,84

8,48

8,89

8,47

Голосую за одну и ту же партию

5,92

3,92

3,53

3,27

6,67

5,77

Уважать российский флаг

8,26

7,20

8,29

8,63

8,51

8,48

Друзья должны прислушиваться ко мне

7,11

5,45

5,28

6,38

6,07

6,87

Запретить смертную казнь

3,81

3,40

3,61

3,46

4,08

4,87

Делиться информацией с избирателями

7,23

5,42

6,76

6,30

7,67

7,18

Контролировать доходы

8,42

3,58

8,27

5,35

8,61

5,64

Рад новым знакомствам

7,55

6,13

6,28

7,36

7,42

7,59

На работе решаю конфликты

7,28

4,99

5,30

6,27

6,81

6,68

Не должно быть нищих и обездоленных

8,65

7,14

8,66

7,87

8,77

8,14

Выбираю только одну газету

7,29

5,63

4,69

4,18

7,95

7,44

Успехи нашего народа замалчивают в школе

6,14

4,40

5,61

5,39

7,12

5,85

Сохранить статьи против секс.извращений

8,52

6,89

8,21

7,34

8,71

8,60

Выборы не приведут к улучшению

6,98

7,08

7,39

6,48

7,62

7,01

Участие в маршах помогает отстаивать права

5,90

4,46

4,02

4,35

5,39

5,27

Таких, как я, не уважают

2,08

3,64

2,50

1,90

3,21

1,86

Руководитель не может преступить закон

7,56

6,73

8,16

7,47

8,32

7,84

Социализм — лучший строй

6,65

3,78

5,41

3,10

7,31

4,17

Тип 1 – “советский патриот”

Составляет 14,7 % от всех опрошенных. Этот тип в полной мере воплощает в себе многие взгляды прошлой социалистической эпохи. Он твердо верит в идею равенства, понимаемую им и как равенство возможностей, и как реальное материальное равенство. Он не верит в рынок и считает, что только социалистическая экономика может обеспечить действительное благополучие для всех членов общества, действительно справедливое распределение его ресурсов. Для него характерен высокий уровень автаркии: он полагает, что его страна должна полагаться только на собственные силы и что продукты, производимые ею, отличает высокое качество, чем все, что закупается ею за рубежом. Данный тип весьма активен. Он рад новым встречам, знакомствам, старается переубедить несогласных с ним, считает, что надо участвовать в выборах и даже чаще, чем другие, участвует во встречах политиков с избирателями.

Тип 2 – “отчужденный либерал”

Составляет 11,6 % от всех опрошенных. В отличие от предыдущего типа, этот испытывает чувство отчуждения от политики. Он считает, что ему не под силу что-либо изменить в окружающем его мире, поэтому отвергает идею вступления в партии, участия в маршах и протестах, вяло принимает идею обязательности участия в выборах. Он согласен с тем, что российский флаг должен уважаться даже теми, кто не слишком верит в новую символику. Однако не делает культа из реальных или мнимых отечественных достижений. Он менее других типов убежден, что Россия и Запад разделены непреодолимой дистанцией.

В социальном плане этот тип выступает, прежде всего, за равенство возможностей и свободный рынок, считая, что именно это и есть реальный путь его страны к успеху. Он менее других привержен идее строжайшей дисциплины и испытывает неприятие к тоталитарному прошлому страны.

Тип 3 – “автаркический уравнитель”

Составляет 25,4 % от всех опрошенных. Для этого типа характера очень высокий уровень отчуждения. Он избегает вмешиваться в общественную жизнь, избегает менять что-либо в своей собственной жизни. Уединившись, он мечтает о равенстве, понимаемом им и как равенство возможностей, и как равенство реальных условий жизни. От государства он ждет жесткого контроля за доходами и наведения строжайшей дисциплины во всех других сферах общества. В отличие от первого типа достижение равенства оно рассматривает не как возвращение к образцам прошлого, а как некое новое состояние общественной жизни, еще им не испытанное. Для этого типа, в отличие от первого, характерен низкий уровень самооценки.

Тип 4 – “либерал-патриот”

Составляет 10 % от всех опрошенных. В отличие от двух предыдущих типов, этот сочетает в себе активный патриотизм – никто так не поддерживает российскую символику, как он – и веру в рыночный путь для России. “Либерал-патриот” считает возвращение к социализму совершенно неприемлемым. Вместе с тем для него российский рынок должен находиться под жестким контролем со стороны государства, не перерастающим, однако, в беззаконие и неограниченный террор. Главное, чем должно заниматься государство, — это обеспечение равенства возможностей.

В идеологическом плане “либерал-патриот” стоит за открытость в отношении любых точек зрения, за то, чтобы показывать по ТВ даже непопулярных политиков. Он сам наслаждается свободой дискуссии, отвергая с порога идею отказа от просмотра телевидения. Он далек от того, чтобы заставлять кого-либо разделять его взгляды. “Либерал-патриот” активен и верит в то, что разбирается в политике и что его участие может что-то изменить в политической жизни. Именно поэтому он выступает за участие в выборах. Его отличает высокая самооценка.

Тип 5 – “ригидный законник”

Составляет 22,9 % от всех опрошенных. Этот тип удручен состоянием законопослушания в стране. Он тверже других убежден, что честные пути в современной России невозможны и что только соблюдение закона должно обеспечивать руководителю государства успех в деле наведения порядка в стране. “Ригидный законник” выступает за жесткий порядок, включающий в себя сохранение запретов на сексуальные извращения.

Этот тип отдает себе отчет в том, что много не понимает в политике. В сфере экономики он выступает за равенство возможностей и материальное равенство. Он считает, что нищих и обездоленных не должно быть в действительно справедливом обществе и что государство должно нести на себе все бремя содержания тех слоев населения, которые пострадали от реформ. “Ригидный законник” более других убежден, что искомое им состояние общества может быть найдено только путем возвращения к известному социалистическому прошлому.

Тип 6 “авторитарный сторонник рынка”

Составляет 15,3% от всех опрошенных. Этот тип наиболее активно выступает за рыночные отношения, но при этом поддерживает идею равенства возможностей в сфере зарабатывания денег и в сфере образования. Он менее других убежден в том, что в справедливом обществе нет бедных и богатых. “Сторонник рынка” считает, что Россия должна сама обеспечивать себя продуктами.

Он – за строжайшую дисциплину, но при этом против контроля за доходами. Он – за дисциплину, сопровождаемую жесткими запретами при сохранении, например, уголовных статей, наказующих за сексуальные извращения. Он не верит в социализм, но при этом не верит и в то, что в России можно с легкостью добиться сдвигов к лучшему. В нынешней ситуации он часто испытывает чувство отчуждения от происходящего.

Как показали результаты исследования, политические ориентации российского общества отличаются крайней противоречивостью, сегментацией, пестротой. Для него характерны различные проявления и тенденции, однако можно выделить две из них, которые являются основными: стремление к наведению порядка в обществе и стремление переложить ответственность за происходящее в стране на государство, самоустранение от участия в политической жизни, “социальная слабость”.

Данная типология является достаточно обобщенной, но тем не менее позволяет судить о процессах адаптации различных базовых ценностных иерархий в российском массовом сознании. Каждый из типов при более детальном рассмотрении можно подразделить еще на несколько категорий, но это уже является темой отдельного исследования. Данный эмпирический материал демонстрирует прежде всего разнообразие ценностных ориентаций россиян и является попыткой типологизации отдельных, наиболее значимых явлений в этой сфере.

Глава 12

С.В.Нестерова

Некоторые особенности восприятия политических лидеров в современной России

М

ногие аналитики отмечают, что российская политика персонифицирована, а значит, отношение как к власти, так и к политическим ценностям и установкам, к демократии переносится на отношения к политическим лидерам.

Безусловно, интерес к власть предержащим существовал всегда, но, в силу отсутствия обратной связи, появлялось огромное количество слухов, легенд, домыслов, анекдотов о действиях и намерениях властей. По мнению А.В.Захарова1, обычных людей интересовали скорее не политические декларации и биографии “вождей”, а расклад сил в верхних эшелонах власти, перестановки в правительстве и госаппарате, поскольку во многом с этим связывались перемены в жизни, увеличение жалования, продвижение по службе и т.д.

Однако это можно отнести скорее к времени до 1985 г. В годы перестройки, особенно в последние 1998-1999 гг. от очередных отставок и перестановок в правительстве ожидают скорее общего ухудшения ситуации2.

Несмотря на то, что в восприятии политических лидеров гражданами можно выделять множество аспектов, особо хотелось бы остановиться на характерных чертах, которые приписываются политическим лидерам.

При анализе личностных характеристик можно опереться на широко известную в политологии “теорию черт” Смита и Богардуса и их последователей, которые считали, что лидеры отличаются от последователей определенными личными качествами. Согласно исследованиям Э.Богардуса это в первую очередь энергия, ум, характер, чувство юмора, такт, умение привлекать внимание. Хотя его взгляд о том, что превосходящие интеллектуальные дарования обеспечивают личности выдающееся положение и рано или поздно приводят к лидерству, несколько вызывает сомнение. Так, скорее можно согласиться с тем, что более успешными будут те, чей показатель интеллекта будет ненамного отличаться от последователей.

В рамках теории черт было проведено огромное количество исследований, данные которых противоречили друг другу, в конечном счете под вопрос были поставлены даже такие качества, как решительность и сила воли, а Олпорт3 писал, что из 17 000 слов, описывающих личность, каждое может служить характеристикой лидера, но, с другой стороны, данные многочисленных социологических исследований показывают, что в головах обычных людей существуют вполне очерченные идеальные прототипы политических лидеров.

Ряд исследователей считают, что выбор реальных политиков связан с тем, насколько они совпадают с образом идеальных конструкций, прототипов, сложившихся в головах граждан. Это кажется не совсем верным. Действительно, в головах потенциальных избирателей существует идеальный образ или даже скорее какие-то черты того, каким должен быть политик. Но, с другой стороны, — их выбор зачастую определяется совсем не близостью того или иного лидера к идеалу. Более того, в ситуации несложившихся и неоднозначных ценностей, какие сосуществуют в нашей стране, ценности во многом противоречивы, и многие из них и не осознаются населением.

Кроме того, надо учитывать то, что большинство социологических исследований, проводившихся в нашей стране, акцентируют внимание на рациональных оценках образов политиков и на намерении за них голосовать. Безусловно, это дает богатейший материал анализа ценностей, установок и отношений к тем или иным политикам и тем или иным политическим институтам. Но, с другой стороны, несовпадение результатов голосования в 1993, 1995 и 1996 гг. с данными социологических опросов еще раз показывает расхождение между установками и реальным поведением. Во многом это происходит потому, что учитывается только верхний слой установок (ее рациональные и когнитивные компоненты), но это только вершина айсберга. Для более полного осознания установок и ценностей людей необходимо попытаться проникнуть в более глубокий и часто неосознаваемый слой установок и ценностей наших граждан.

Каковы же наиболее востребованные характеристики лидеров? Так, например, по опросам, проведенным ФОМ в декабре 1998 года и июне 1999 гг.4, политик должен быть прежде всего честным, порядочным, понимать проблемы простых людей, иметь опыт государственного управления.

Д.Киндер выделял такие черты, как компетентность (куда он включал знание, ум, назначение хороших советников и сильное лидерство) и доверие. Отечественный исследователь Б.Макаренко5 отмечает, что существует 2 необходимых качества, предъявляемые к политику, — способность понимать (куда он включает ум, образованность, кругозор, опыт) и гарантии моральной порядочности (честность, некоррумпированность и верность закону).

Аналитики одного из центра психологического консультирования “Николо М6” указывают на такие качества, как честность, порядочность, образованность, доброта, обязательность, решительность, ум, бескорыстие, энергичность, жестокость, молодость, напористость, способность вести людей за собой, принципиальность и открытость.

Особенно много прогнозов по поводу того, какими чертами должен обладать политический лидер, возрастает по мере приближения к выборам или сразу после них. Так, после президентских выборов 1996 г. А.Ципко7 полагал, что будущий глава государства должен быть представителем старой партийной элиты, должен иметь опыт управления. “Лидер, — по его мнению, — сегодня должен восприниматься как представитель провинциальной России, представитель как народной стихии, так и элиты”. О.Попцов8 в свою очередь предполагал, что на выборах 1996 г. победит “человек, способный остановить преступный беспредел в стране и гарантировать согражданам безопасную жизнь”. Исходя из реальных результатов последних президентских выборов, вряд ли можно предположить, что Ельцин одержал победу поэтому. Говоря о результатах, то скорее можно согласиться с А.Н.Савельевым9 и с другими аналитиками, что “в данном случае победила не идеология, а технология” и дело совсем не в личных характеристиках Зюганова и Ельцина, а в использовании политических технологий.

Российская исследовательница Р.Ф.Ромашкина10 связывает личные черты с архетипами русского народа и выводит те черты, которые политики должны демонстрировать для достижения собственного успеха: сила, справедливость, властность, доброта и щедрость. Это же пытается сделать и Г.Горин11, отмечающий, что “идеал российского национального лидера — личность авторитарного типа, использующая аппарат власти для решения общенациональных задач”. Отечественный исследователь И.Ирхин12 считает, что россиянам нужен лидер-боец, способный строго наказать чиновника, пожурить народ и позаботиться о нем, характеризующийся немногословностью и образностью речи.

Одна из черт политического лидера, которую можно считать связанной с архетипом, — это целостность образа. Это отмечал еще Бердяев, говоря о Ленине, “в характере Ленина были типичные русские черты, ни интеллигента, а именно русского человека: простота, цельность и нелюбовь к риторике ... Ленин был сделан из одного куска камня, он монолитен”. Именно с цельностью и подверженностью одной идеи связывает Бердяев способность Ленина влиять на массы. Удивительно, что спустя много лет, именно этими же качествами объясняет успех Лебедя в 1996 г. Ципко13, который, отмечая органичность и цельность Лебедя, говорит, что “Лебедь производит впечатление, вырубленного из одного куска камня”. Вопрос тут совсем не в том, действительно ли Лебедь обладает этим качеством, а скорее в том, что именно эти черты являются архетипическими, заложенными в политической культуре.

Образ политика оценивается не только по позитивным чертам. Негативные черты тоже принимаются во внимание: жажда власти, слабость, вовлечение в ненужную войну, нестабильность, эгоизм, опрометчивость.

Одной из важнейших черт политического лидера в глазах избирателей является стремление жить заботами людей и воспринимать их как свои собственные. А одним из существенных недостатков — является стремление политика исключительно к личной выгоде 14. Такер15 отмечает, что среди факторов, определяющих успех или провал лидеров, является скорее не только способность лидера отражать интересы определенных социальных групп, но в большой степени озабоченности людьми теми проблемами, которые пытается решить лидер. А американский исследователь Хайдер16 отмечает, что “если лидер воспринимается как человек, способный достичь благоприятного результата, но не делающий этого из-за очевидного безволия или нежелания, то он имеет больше шансов потерять последователей по сравнению с лидером, не способным достичь желаемого, но предпринимающегося явные усилия для достижения цели”17.

Еще одна черта, которая воспринимается некоторыми аналитиками как недостаток, — отсутствие твердой линии и постоянные метания. Так, например, В.Кувалдин писал о Ельцине, что даже сторонники президента не могут точно определить его политические взгляды и общественные идеалы. “Ельцин за несколько лет выступал в стольких различных амплуа, что вопрос о его убеждениях отпал сам собой”18. С этой точкой зрения можно согласиться лишь отчасти, ведь одной из необходимых черт реальных (а не идеальных!) политиков является — гибкость, способность подстраиваться под изменения как политической реальности, так и требований потенциальных избирателей, это характерно для большинства политических лидеров, если они становятся негибкими, не способными изменяться и соответствовать новым требованиям и ожиданиям, то они просто выпадают из большой политики.

Но идеальные образы скорее показывают ценности и установки людей по отношению к политическим лидерам, чем выясняют причины, почему они проголосовали за одного, а не за другого. Доказательством этого во многом является то, что исследования как ФОМ, так и ВЦИОМа при сравнении идеального президента с реальными политиками показывают, что все они достаточно далеки от идеального образа19. Однако при сравнении такого облика идеального президента с реальными кандидатами по тем же самым критерием мы получим, что все они по большинству параметров достаточно далеки от идеального образа. Возникает вопрос: на основании чего тогда делают выбор избиратели? Может быть, при оценке реальных политиков в головах респондентов существует совсем иная шкала оценок.

Российский исследователь В.В.Лапкин20 считает, что дело совсем не в том, что у людей меняется представление о политическом лидере, хотя отметим, что этот факт тоже нельзя недооценивать, а в том, что недостаточно разработаны методы исследования личных предпочтений граждан.

Можно согласиться с точкой зрения Лапкина, что вопрос о том, какие же именно качества политиков приводят к успеху, скорее остается открытым. И одним из важнейших вопросов действительно остается тот, “какие черты формируют прямую или обратную корреляцию с его электоральным рейтингом, а какие — нейтральны”?

Для более точного восприятия установок избирателей В.В.Лапкин предложил использовать кроме традиционного вопроса “за кого вы будете голосовать в ближайшее воскресенье?” еще один — за кого вы не будете голосовать ни при каких обстоятельствах.

Аналитики ВЦИОМа в свою очередь предположили, что надо скорее изучать не близость того или иного политика к идеалу, а скорее сравнивать реальных политиков между собой. Выделяя 16 основных черт (опыт политической и хозяйственной деятельности, волевые качества, профессионализм, государственный подход к решению проблем, способность следовать четкой последовательной политической линии, активность, энергичность, стремление к порядку, культура, образованность, умение связанно излагать свои мысли, независимость, готовность защищать интересы простых людей, личное обаяние, честность, порядочность, бескорыстность и гибкость), они показывают, что каждый из политиков по каким-то критериям превосходит других21. Так, например, Лужков видится как опытный хозяйственник, способный решать проблемы с государственных позиций и имеющий личную привлекательность. Лебедь — волевой, мужественный, плюс ассоциирующийся со стремлением к порядку (по мнению Седова — это является его важнейшим имиджевым ресурсом, поскольку соблюдение законов на сегодняшний день стало идеей, объединяющей максимальное число россиян (39%)22. Явлинский выделяется из всех своей культурой, образованием, умением связанно излагать свои мысли, но лишенный хозяйственного опыта и волевого напора, необходимого лидеру. Зюганову не отказывают в опыте политической деятельности и четкому следованию политической линии и готового защищать интересы простых людей, но также отказывают ему в опыте хозяйственной деятельности. Исследователи задаются вопросом о том, какие качества окажутся решающими, полагают, что надо оценивать не каждое качество по отдельности, а сумму положительных оценок, даваемых по всем характеристикам. Так, например, по исследованию декабря 1998 — максимальное количество баллов набирали Лужков и Лебедь, Зюганов и Явлинский от них отставали, а число положительных оценок, даваемых Черномырдину, было настолько меньше, что вряд ли позволяло считать его одним из фаворитов президентской гонки. Скорее плюсом этой методики было то, что данные по сумме положительных черт коррелировали с вероятностью голосования за них.

Как тут не вспомнить исследование Д.Киндера23, который также отмечал несоответствие между восприятием образов реальных политиков и идеальных прототипов. Для наших опрошенных скорее характерно высказывание, что, конечно, хорошо бы, чтобы он был именно таким, а не другим, но, с другой стороны, выбирать все равно приходится из реальных политиков. Для нашего массового сознания во многом характерно высказывание “все они плохи, но выбирать все равно приходится”.

В исследовании, проведенном под руководством Е.Б.Шестопал24 в феврале и ноябре 1998 г., мы тоже пытались выяснить, насколько образ того или иного политика близок к образу идеального президента. Ответ на этот вопрос складывался как из оценок различных качеств того или иного политика, так и оценок перспектив занятия этим политиком президентского кресла.

Так, например, лишь небольшая часть респондентов считала, что “Лужков — это правитель по своей сути”, гораздо больше опрошенных отмечали качества, которые ему могут и помочь в этом и помешать.

Так, опрошенные замечали, что для президента “нужен административный опыт, а Лужков вырос на этом”, “умение соблюдать расстановку и баланс сил”. Также положительным качеством считали хитрость, которые наши респонденты трактуют как способность к манипуляции. В отличие от Лужкова, Лебедь “будет крушить направо и налево”, а Явлинский — “слишком прямолинеен”. Президент должен быть развит неодносторонне и понимать что-нибудь в политике”. Лужкову эти качества также приписываются (вообще стоит отметить, что одним из отличий восприятия октября 1998 от февраля 1998 и марта 1997 служит то, что увеличилось число политических характеристик, воспринимаемых со знаком плюс. Так, если большинство критических замечаний на прошлых этапах исследования было вызвано именно оценкой его политических взглядов — Севастополь, Крым и т.п., то в октябре 98 года это воспринимается положительно25).

Также одним из качеств, необходимых президенту, называют простоту, близость к народу — причем в данном случае имеется в виду скорее не отражение интересов народа, что имеют в виду опросы ФОМ, а другое — именно чувство близости (схожести) с народом: “тайны мадридского двора может и есть, но он (имеется в виду Лужков) все время на людях, близок к народу, такой же как, и все”. Об этом писал и один из аналитиков “Известий” — И.Мильштейн, отмечая близость образа мысли Лужкова с обычным москвичом по вопросу приезжих, — “Понаехали тут”, — говорит среднестатистический москвич, гуляя по Александровскому саду, и благодарным крестиком метит Лужкова в избирательном бюллетене. И тут же с интересом выслушивает мнение градоначальника насчет наших угнетаемых граждан в Латвии и в Крыму, которых он, среднестатистический, на порог не пустит26. Лужков воспринимается как свой, близкий и понятный. Именно поэтому респонденты негативно отнеслись к катанию Лужкова на роликах, что существует некоторый архетип, что этот вид спорта воспринимается как элитарный. Зюганов, как и Лужков, воспринимается как политик, способный отражать интересы народа, он “один из нас”. У красноярского губернатора Лебедя, наоборот, — излишняя простота воспринимается как недостаточная сложность, а слишком большая “сложность” Явлинского воспринимается как недостаток: слишком непонятен и слишком сложен.

Есть и другие несоответствия в восприятии Лужкова с образом идеального президента — так некоторые респонденты просто констатируют “солидный, говорит и одевается хорошо, но с президентом не ассоциируется. Другие называют более конкретные качества — “не деятель государственного масштаба, нет опыта в международных делах, не хватает широты и излишняя простота”. Любопытно, что именно эти же качества называли и некоторые аналитики, отмечая как позитив, например, переход Ястржембского в команду Лужкова.

Удивительно, что при оценке реальных перспектив люди как бы уходят от сравнения реальных кандидатов с их желаемым образом, а начинают сравнивать их между собой, исходя из раскладов политических сил. Так, например, в сравнении с Лебедем — Лужков нравится больше, что во многом объясняется тем, что большинство наших респондентов были москвичами.

Оценивая красноярского губернатора Лебедя, опрошенные отмечают его способность навести порядок и крепкую руку, что, по их мнению, соотносится с образом идеального президента.

Но респондентам также не нравится излишняя простота Лебедя “политика должна выделять культура, манеры, сложность”, отсутствие хозяйственного опыта также воспринимается негативно.

Опрошенные не отрицают способности Лебедя навести порядок, “в стране кризис, нужна жесткая рука”, но голосовать за него они не очень-то хотят, для них характерно утверждение — “народ попроще, проголосует за Лебедя”, т.е. они как бы снимают с себя ответственность за возможность этого. Более того, — то, что Лебедь стал заниматься делами Красноярского края, а не большой (федеральной) политикой скорее позитивно оценивается опрошенными.

Доказательством того факта, что опрошенные предпочитают видеть генерала “подальше от себя”, служит то, что если в феврале 1998 г. (перед губернаторскими выборами в Красноярске) мнения опрошенных о способности Лебедя занять пост президента РФ разделились, все они, независимо от симпатий и антипатий к генералу, были уверены, что Лебедь выиграет выборы, причем его недостатки в качестве президента при рассмотрении в качестве губернатора либо снимались, либо не замечались.

Также еще одно качество, необходимое для идеального президента, – это здоровье, что порой связывается с возрастом. Это совсем неудивительно в связи с периодически ухудшавшимся здоровьем Ельцина, когда от его выздоровления и внезапных приездов в Кремль ожидали кадровых перестановок и потрясений.

Положительно оценивают респонденты молодость Явлинского, а одним из недостатков Лужкова считали — возраст, “ему уже за 60 — это уже возраст”.

Наше исследование показало, что все эти политики воспринимаются по-разному и вопрос, какие же качества политика коррелирует с выбором политика, остается открытым.

В нашем исследовании, проведенном под руководством Е.Б.Шестопал, мы разделили все черты, характеризующие привлекательность политиков, на 3 группы: внешние, морально-психологические и политические. На всех этапах исследования27 морально-психологические черты были решающими. Однако наши политики воспринимаются по-разному. Так, Лебедь воспринимается как сильный, решительный и волевой политик, Лужков — имеющий опыт государственного управления, хозяйственник, Явлинский — умный, порядочный, Зюганов — близкий, понятный, способный отстаивать интересы народа и т.п.

Политические черты (за исключением лидера коммунистов), приписываемые политикам, актуализируются лишь в момент выборов. Причем именно эти черты оказались наиболее подвижными. Так, в исследовании 1993-1995 гг. демократами назывались как Гайдар и Явлинский, так и Зюганов с Жириновским. В тот момент демократами назывались те, кто нравился и воспринимался как свой. К 1996 г. — наши респонденты демократами называли лидеров определенного политического спектра.

Аналитики ВЦИОМа (Левада, Седов) предположили, что оценивать нужно не отдельные качества, а сумму даваемых, положительных оценок, чем она больше, тем более вероятно, что за этого политика проголосуют. Однако это тоже представляется не совсем однозначным. Так, в целом положительно оценивая Явлинского, многие опрошенные не собирались за него голосовать.

Во многом это связано с тем, что образы политиков, существующие в головах граждан, достаточно многослойны и порой противоречивы. Так, в нашем исследовании мы выявили разницу между восприятием на сознательном и бессознательных уровнях. Так, в конце 1998 г. — Лужкова воспринимали как симпатичного, сильного и активного на рациональном уровне. На бессознательном — он воспринимался скорее как слабый и пассивный. Поэтому социологические опросы, которые ограничиваются лишь рациональными оценками, дают нередко серьезные искажения в оценке лидеров.

В заключение стоит отметить, что у наших граждан сложился четкий механизм формирования образов политиков. Сложно согласиться с тем, что именно близостью того или иного политика к идеальному прототипу объясняется реальный выбор избирателей.

Россияне обладают достаточно эффективным инструментом построения образов политических лидеров, четко реагирующим на изменения как политической ситуации, так и самих лидеров. Эти “образы” достаточно подвижны, в зависимости от ситуации — на первое место выходят то одни качества, то другие.

Однако нельзя не учитывать того, что восприятие политиков является всего лишь одним фактором (и порой не самым решающим!), влияющим на реальный выбор того или иного политика, он скорее показывает ожидания и установки населения, готовность принять того или иного лидера.

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ:

Арутюнян Лусинэ Норайровна.

Московский государственный университет. Социологический факультет. Кафедра политологии и социологии политических процессов, аспирантка.

Область научных интересов: теория политической науки; политическая культура.

Контактная информация: e-mail: lusine_a@

Быкова Светлана Ивановна

Уральский государственный университет. Исторический факультет. Отделение международных отношений. Кафедра глобальных и региональных интеграционных процессов, ассистент.

Область научных интересов: политические представления советских людей в 1930-е годы; историческая антропология.

Контактная информация: 620098 Екатеринбург, ул.Новаторов, д.4, кв.59

Тел.: (3432) 31-88-38,55-59-07

Жуковская Татьяна Николаевна, кандидат исторических наук.

Петрозаводский государственный университет. Кафедра истории дореволюционной России, доцент

Область научных интересов: история исторической мысли; история России I половины XIX в.

Контактная информация: tzhuk@

Замятина Надежда Юрьевна

Московский государственный университет. Географический факультет. Кафедра социально-экономической географии зарубежных стран, старший преподаватель.

Область научных интересов: когнитивные территориальные структуры; географические образы и восприятие территории; региональная политика и федеративные отношения.

Контактная информация: Москва, ул. Пилюгина 8-1-29

Тел. (095) 935-23-30

E-mail: belash@

Карцов Алексей Сергеевич, кандидат философских наук, кандидат политических наук.

Санкт-Петербургский государственный университет. Факультет международных отношений. Кафедра европейских исследований, доцент.

Область научных интересов: история правовой мысли, конституционное право, проблема адаптации парламентарных институтов, права человека и механизмы их защиты.

Контактная информация:

Тел. (812) 276-19-48

Факс: (812) 276-60-70

E-mail: alex@

Крадин Николай Николаевич, доктор исторических наук.

Институт истории, археологии и этнографии ДВО РАН. Сектор средневековой археологии, старший научный сотрудник.

Дальневосточный государственный технический университет. Кафедра социальной антропологии, заведующий кафедрой.

Область научных интересов: кочевники Евразии, политическая антропология

Контактная информация: 690600 Владивосток, Пушкинская 10. ДГТУ.

Тел. (4232) 22-80-67? 32-17-04

E-mail: medarch@

Лайдинен Наталья Валерьевна

Независимый исследовательский центр "РОМИР", менеджер по Public Relations.

Область научных интересов: политология; политический консалтинг; изучение имиджа.

Контактная информация:

Тел.: (095) 265-23-15

Пейджер (095) 755-65-65 аб. 98574

Малинова Ольга Юрьевна, кандидат философских наук.

Московский государственный институт электронной техники (Технический Университет). Кафедра философии, докторант.

Область научных интересов: история политической философии; либерализм в России и странах Запада.

Контактная информация: 103482 Москва, Зеленоград, кор.360, кв.228.

Тел.: (095) 534-81-27

E-mail: malinov@

Мельникова Ольга Борисовна, кандидат исторических наук.

Музей-заповедник "Московский Кремль", старший научный сотрудник-хранитель.

Область научных интересов: история России; история российской культуры; мезееведение.

Контактная информация: (095)132-78, 202-01-07

Нестерова Светлана Викторовна

Московский государственный университет. Социологический факультет. Кафедра политологии и социологии политических процессов, аспирантка.

Область научных интересов: политический процесс в современной России; политическое лидерство; политическая психология; избирательные технологии.

Контактная информация: 113648 Москва, Северное Чертаново, 6-602-173.

Тел.: (095) 319-53-42,

E-mail: hector@

Шатилов Александр Борисович, кандидат политических наук.

Российский государственный гуманитарный университет, заместитель декана, старший преподаватель.

Область научных интересов: политология

Контактная информация: 121615 Москва, ул. Ельнинская, 18-1-15

Факс: (095) 928-36-95

Шевченко Юлия Дмитриевна

Европейский университет в Санкт-Петербурге. Факультет политических наук и социологии, соискатель.

Область научных интересов: электоральная политика, сравнительная политология.

Контактная информация: 197110 Санкт-Петербург, Бол. Зеленина, 29-33

Тел. (812) 235-67-86

Шестопал Елена Борисовна, доктор философских наук.

Московский государственный университет. Философский факультет. Политологическое отделение. Кафедра политической психологии, заведующая кафедрой, профессор. Вице-президент Международной ассоциации политических наук и член исполнительного комитета ассоциации политических психологов.

Область научных интересов: политическая психология; проблемы политической теории; теория демократии.

Контактная информация: e-mail: shestop@

1 Нет сомнения, что сама концепция политической культуры возникла на гребне волны критики формально-институционального подхода к исследованию политики. Первые работы по изучению политической культуры во главу угла ставили именно поиск ответа на вопрос, что способствует установлению стабильных демократических режимов. И в этом смысле тоже можно говорить о попытке установить некую взаимосвязь между определенной политической культурой и типом политической системы. Однако к данной позиции больше тяготеют исследования так называемого интерпретативистского направления (Ч. Тэйлор, Р. Такер, А. Мейер, С. Уэлч и др.), о котором речь пойдет ниже.

2 Данная позиция не столь четко артикулирована как предыдущая. Скорее к ней можно отнести те исследования, в которых авторы ограничиваются лишь обобщением и сравнением эмпирического материала. Выводы этих исследований не выходят за границы констатации того, что в одной стране уровень доверия к институтам власти или степень политической активности больше или меньше, чем в другой, из чего следует, что в этих странах существуют различные политические культуры: гражданская, подданническая и т.д. Большинство этих исследований проводятся в рамках научной традиции, заложенной отцами-основателями концепции политической культуры Г. Алмондом и С. Вербой.

3 Aron R. Soviet Society in Transition // Problems of Communism. №6. 1957. P. 7.

4 Bell D. Ten theories in Search of Soviet Reality // World politics. №10. 1958. P. 350.

5 Подробный анализ бихевиоралистского и интерпретативистского подходов к исследованию политической культуры изложен в работе С. Уэлча “Концепция политической культуры” (Welch S. The Concept of Political Culture. L., 1993).

6 Соловьев А.И. Политическая культура: Проблемное поле метатеории // Вестник Московского ун-та. Серия 12. 1995. №2,3.

7 Соловьев А.И. Политическая культура: Проблемное поле метатеории // Вестник Московского ун-та. Серия 12. 1995, № 3. С.8.

8 Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1997. С.24.

9 Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 119.

10 Капустин Б.Г. Кризис ценностей и шансы российского либерализма // Политические исследования. 1992, №5-6. С. 79.

11 См.: Политическая культура: теория и национальные модели. М., 1994.

12 Пивоваров Ю.С. Политическая культура пореформенной России. М., 1994.

13 Моль А. Социодинамика культуры. М., 1973.

14 Бердяев Н.А. О культуре // Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства. М., 1994. Т.1. С. 523-525.

15 См.: Deutsch K. The Nerves of Government: Models of Political Communication and Control. N.Y., 1963.

16 Эта точка зрения была высказана английским политологом Н. Робинсоном на проведенном им семинаре по политической социологии в МГУ в 1994 году.

* Работа выполнена при поддержке МОНФ (1998, № 224).

1 См., например: Кульпин Э.С. Генетические коды цивилизаций // Генетические коды цивилизаций. М., 1995; он же. Путь России. Кн.1. М., 1995 и др.

2 Подробнее см.: Мадов Ю.П. К вопросу о синтезе традиций: Россия – Запад – Восток // Переходные процессы. Проблемы СНГ. М., 1994.

3 Wittfogel K.A. Oriental Despotism. New Haven, 1957.

4 Garaydy R. Le problene Chnos. Paris, 1967.

5 Rapp J.A. The Fate of Marxist democrats in Leninist parties states: China’s debate on the Asiatic mode of production // Theory and society, 1987, Vol.16, No 4; Fogel J.A. The Debates over the Asiatic Mode of Production in Soviet Russia, China, and Japan // The American Historical Review, Vol. 93, 1988, No 1; O’Leary B. The Asiatic Mode of Production: Oriental Despotism, Historical Materialism and Indian History. Oxford: Basil Blackwell, 1989; Jaksic M. Azijski Nacin Proizvodnje: istoriat diskusije. Beograd, 1991 и др.

6 Афанасьев М.Н. Генезис и социальная сущность бюрократии в СССР: Автореф. дис. …канд. филос. наук. М., 1989; Вайсберг Л.М. Идея правового государства и проблема этатизма // Изв. АН КазССР, сер. общ. наук, 1989, № 5; Васильев Л.С. Изучение Востока и проблемы перестройки // Народы Азии и Африки, 1989, № 3; он же. История Востока. Т.1-2. М., 1993; Крадин Н.Н. Бюрократия, административная система и азиатский способ производства// Вопросы изучения бюрократии. Владивосток, 1990; Латов Ю.В. “Реальный социализм” и азиатский способ производства // Современные проблемы экономики реального социализма. М., 1990 (деп. ИНИОН АН СССР № 42966); Нуреев Р.М. Азиатский способ производства и социализм // Вопросы экономики, 1990, № 3; Радаев В.В., Шкаратан О.И. Власть и собственность // Социологические исследования, 1991, № 1; Стариков Е.Н. Фараоны, Гитлер и колхозы // Знамя, 1991, № 2; Киселев Г.С. Трагедия общества и человека: Попытка осмысления опыта советской истории. М., 1992; Угол зрения. Отечественные востоковеды о своей стране. М., 1992; Семенов Ю.И. Россия: что с ней случилось в двадцатом веке // Российский этнограф. Вып.20. М., 1993 и др.

7 Кара-Мурза А.А. “Новое варварство” как проблема российской цивилизации. М., 1995; Яковенко И.Г. Цивилизация и варварство в истории России // Общ. науки и современность, 1995, № 4, 6, 1996, № 3-4.

8 Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т.1-3. М., 1991.

9 Easton D. Political anthropology // Biennal review of anthropology 1959. Stanford, 1959; Political anthropology. Chicago, 1966; Balandier G. Anthropologie politique. Paris, 1967; Cohen R. Political anthropology // Handbook of social and cultural anthropology. Chicago, 1973; Claessen H.J.M. Politieke antropologie. Assen, 1977; Political Anthropology. The State of the Art. The Hague etc., 1979; Political Anthropology. New Brunswick and London, 1980; Lewellen T. Political Anthropology: An Introduction. Westport, 1992; Mann M. The Sources of Social Power, Vol. I II. Cambridge, 1986, 1993 и др.

10 Бочаров В.В. Некоторые итоги работы научно-теоретического семинара “Этнические аспекты власти в современном мире”// Советская этнография, 1989, № 3; он же. Власть. Традиции. Управление (попытка этноисторического анализа политических культур современных государств Тропической Африки). М., 1992; Этнические аспекты власти. СПб., 1995.

11 Крадин Н.Н. Предмет и задачи политической антропологии // Политические исследования, 1997, № 5; Бочаров В.В. Политическая антропология и общественная практика // Журнал социологии и социальной антропологии, № 1998, № 2.

12 Социальная антропология в вузе. Сборник учебно-методических материалов. М., 1997; Социальная антропология как учебная и научная дисциплина (“круглый стол”) // Социологические исследования, 1998, № 3, с.89.

13 Cheng Tun-yen, Womack B. General reflection on informal politics in East Asia. – Asian survey, 1996, Vol.36, No 3, р.320-337.

14 Бочаров В.В. Власть. Традиции. Управление, с.136-275; Owusu M. Domesticating democracy: culture, civil society and constitutionalism in Africa. – Comparative studies in society and history, 1997, Vol.39, No 1, р.147-148.

15 Balandier G. Anthropologie politique, р.188-189, 194; Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии, с.190-222; Этнические аспекты власти. СПб., 1995 и др.

16 Khazanov A.M. After the USSR: Ethnicity, Nationalism and Politics in the Commonwealth of Independent States. Madison, 1995, р.60-89.

17 См., например: Смагамбетова Б.Д. Родоплеменной фактор в системе “руководитель подчиненный” // Социологические исследования, 1998, № 3, с.21.

18 Аренов М.М., Калмыков С.К. Этносоциальная действительность Казахстана // Социологические исследования, 1998, № 3, с.48-51, 53, Рис.2, 4, Табл.5. Интересно также, что из числа казахов несколько больше лиц, чем представителей других национальностей, которые считают, что они живут удовлетворительно или в достатке (там же, с.46).

19 Там же, с.56, табл.8.

20 Коэффициент Празаускаса высчитывается путем деления доли того или иного этноса в соответствующем органе власти на долю этого этноса в удельном весе населения страны. Соответственно единица свидетельствует об адекватной представленности данного этноса в соответствующих органах власти. В случае, если КПр выше единицы, можно говорить о привилегированном положении этноса, в случае если ниже – о дискриминационном положении.

21 Галиев А.Б. и др. Межнациональные отношения в Казахстане: этнические аспекты кадровой политики. Алматы, 1994, с.43-44, 47-51, 53-55.

22 Khazanov A.M. Op. cit., р.177-179.

23 Фарукшин М.Х. Политическая элита в Татарстане: вызовы времени и трудности адаптации // Полис, 1994, № 6, с.69.

24 Галлямов Р. Политические элиты российских республик: особенности трансформации в постсоветский период // Трансформация российских региональных элит в сравнительной перспективе. М., 1999, с.166-167.

25 Глухов И. 1928. От патриархальщины к социализму. Астрахань. 1926, с.180.

26 Катушов К.П. Чувство родства и землячества. Как его понимать?// Советская Калмыкия 20 апреля 1988; Команждаев А.Н. О национальном достоинстве// Советская Калмыкия 24 января 1989 г. Сенглеев Ю.Б. Улусизм: миф или реальность?// Комсомолец Калмыкии 29 ноября 1990 г.; Команждаев А.Н. . Улусизм в теории и жизни// Комсомолец Калмыкии 5 января 1991 г.; Очиров А.Б., Сенгелев Ю.Б. Дальше так нельзя! Элистинские новости 17 июля 1991 г. и др.

27 См., например: Лоренц К. Агрессия. М., 1994, с.164 сл.

28 Эти идеи были сформулированы еще К.Марксом, особенно в его “Экономических рукописях 1857 1861 гг.” (Т.46). Позднее они были обстоятельно разработаны в работах М.Мосса, М.Блока, К.Поланьи, Ф.Тёкеи, Дж.Скотта, М.А.Виткина, А.Я.Гуревича и др.

29 Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tьbingen, 1922, s.131-132.

30 Постсоветская Центральная Азия. Потери и обретения. М., 1998, с.296.

31 Подробнее об аналогичных проблемах, стоявших перед советской властью, см. Кушнер П.И. Горная Киргизия. М., 1924.

32 Постсоветская Центральная Азия, с.296-297.

33 Постсоветская Центральная Азия, с.217-219, 242-243.

34 Наумова О.Б. Современные этнокультурные процессы у казахов в многонациональных районах Казахстана: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1991, с.19-20; Смагамбетова Б.Д. Указ. соч., с.20-22.

35 Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов. Алматы М., 1995, с.55-64; он же. Казахская политическая и интеллектуальная элита: клановая принадлежность и внутриэтническое соперничество. Вестник Евразии, 1996, № 1, с.47-50; Khazanov А.М. Op. cit., p.165.

36 Наумова О.Б. Указ. соч., с.20.

37 Там же.

38 Масанов Н.Э. Казахская политическая и интеллектуальная элита, с.50-59.

39 Khazanov А.М. Op. cit., p.159-160.

40 Галиев А.Б. и др. Межнациональные отношения в Казахстане: этнический аспект кадровой политики. Алматы, 1994, с.43-44, 47-50.

41 Там же, с.49-51.

42 Масанов Н.Э. Казахская политическая и интеллектуальная элита, с.54.

43 Об этих фактах сообщается в большом количестве публикаций с марта по июль 1992 г. в газетах “Казахстанская Правда” и “Бирлесу”, приводить которые здесь не имеет смысла.

44 Малькова И.О. Власть в зеркале мнений электората // Социологические исследования, 1998, № 3, с.12.

45 Шоманов А.Ж., Жансагурова Ж.А., Машанов М.С. Характер и особенности лоббирующих групп в Казахстане // Саясат, 1997, с.49; Смагамбетова Б.Д. Указ. соч., с.23.

46 Масанов Н.Э. Казахская политическая и интеллектуальная элита, с.56-58.

47 Khazanov А.М. Op. cit., p.168.

48 Гоголданова З.Э-Г., Гузенкова Т.С. Субэтнические группы: представления и реальности// Калмыки: перепутье 1980-х. Проблемы этнокультурного развития. М., 1993, с.166.

49 Социальная и культурная дистанция. Опыт многонациональной России. М., 1998, с.102.

50 Агларов М.А. Сельская община в Нагорном Дагестане в XVII – начале XIX в. М., 1988; Коротаев А.В. Горы и демократия // Восток, 1995, № 3.

51 Вартапетов А.С. Проблемы родового строя чеченцев и ингушей. Советская этнография, 1932, № 4; Гантемирова Ф.А. Общественно-политический строй и обычное право чеченцев и ингушей (вторая половина 19 – начало 20 в.). М., 1972; Боргашвили Э.А. Социально-экономические отношения в Чечено-Ингушетии в 18-19 века. Тбилиси, 1988; Кокурхаев К.А. Общественно-политический строй и право чеченцев и ингушей (вторая половина 19 и начало 20 в.). Грозный, 1989; Панеяш Э.Х. Традиции в политической культуре народов Северо-Западного Кавказа// Этнические аспекты власти, с.13-35; Khazanov А.М. Op. cit., p.215-216.

52 Постсоветская Центральная Азия, с.95.

53 Там же, с.245.

54 Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994, с.68-69.

55 Постсоветская Центральная Азия, с.173.

56 Бочаров В.В. Власть. Традиции. Управление, с.227. Справедливости ради, следует отметить, что и мы недалеко ушли от африканских обычаев сакрализации власти.

57 В газете “Правда” от 25 января 1986 г. приводится информация о первом секретаре одного из райкомов КПСС в Дагестане Османове, который “дошел до того, что ему не нравилось, когда называли его по имени-отчеству, и требовал, чтобы обращались к нему 'ахюр', что в переводе означает 'ваше величество' ”.

1 Адреса региональных информационных сайтов можно найти через информационную систему или

2 Термин “концепт” в когнитивной науке используют для обозначения единицы знания; концепт “отвечает представлению о тех смыслах, которыми оперирует человек в процессе мышления”. Подробнее см.: Е.С. Кубрякова, В.З. Демьянков и др. Краткий словарь когнитивных терминов. М., 1996. С. 90.

3 Хотя и очевидно, что именно массовые стереотипы оказываются наиболее широко представлены на региональных сайтах. Характерным примером может служить тамбовский региональный сайт, заставкой которого служит изображение волка, очевидно вызывающего аллюзии на знаменитого “тамбовского волка” из советского кинофильма и широко известной поговорки.

4 Обзор мнений по данной проблеме содержится в работе: Крылов М.П. Понятие “регион” в культурном и историческом пространстве России. — География и региональная политика. Материалы международной научной конференции в 2-х частях. Часть 1. Смоленск: изд-во СГУ, 1997. См. также: Кирдина С.Г. Политические институты регионального взаимодействия: пределы трансформации // Общественные науки и современность. 1998. №5.

5 См. труды М. Элиаде: Элиаде М. Космос и история: Избранные работы. – М., 1987.; Элиаде М. Священное и мирское. – М., 1994. и др.

6 Одна из характерных ошибок в определении местоположения городов, связанных с их мысленной “привязкой” к штатам, описана в: Солсо Р.Л. Когнитивная психология. — Пер. с англ. — М., 1996. С. 295.

7 Крылов М.П. Ук. соч.

8 См.: Там же. С. 36.

9 Там же.

10 Там же. С. 34.

11 Там же. С. 35.

1 Из работ о движении карбонариев этапными можно считать труды А.Спитцера, П.Савиже, Р. Мантеро Санчеса, Дж. Берти (Spitzer Alan. Old Hatread and young hopes: the french carbonari against Bourbon restoration. Cam., Mass. 1971; Savigear P. Carbonarism and the French Army // History. 54. 1969. June. P.198-211; Sanchez Mantero R. Las conspiraciones Liberales en Francia (1815-1823) y su relacion con los pronunciamentos espanoles. Sevilla. 1972; Rath J. The carboneri: their origins, initiation,rites and aims // Amer. Hist. Review. 1964. № 2. P.359-370; Берти Дж. Демократы и социалисты в период Риссорджименто. Пер. с итал. М., 1965. См. также: Kamiñski A. Polskie zwiazki mlodzieŸy. 1807-1831. Warsz., 1963. Нельзя не упомянуть в этой связи труды отечественных авторов: Сидоренко Е.И. Итальянские угольщики начала ХIХ в. СПб., 1913; Ковальская М.И. Движение карбонариев в Италии. М., 1971. Особое место в этом ряду занимают работы В.А.Бутенко.Его магистерская диссертация “Либеральная партия во Франции в эпоху реставрации. СПб.,1913.Т.1. В 20-х гг. В.А.Бутенко готовил монографию, посвященную участию французских либералов в военных заговорах конца 1810-х — начала 1820-х гг. В архиве СПб. филиала Института истории РАН сохранились черновики этой работы, не увидевшей света из-за ареста историка. См.: СПб.ФИРИ РАН. Ф. 276. Оп.2. Д. 42 (Тетр. 1-8).В основу исследования были положены помимо мемуаров и периодики агентурные донесения об опасных обществах и клубах, материалы следствия и судебных процессов над участниками заговоров, почерпнутые в архивах Франции.

2 Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни. (Бытовое поведение как историко-психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. М., 1975. С. 25-75.

3 РГВИА. Ф. ВУА. Д. 370.

4 Там же. Д. 708.

5 Там же. Д. 799.

6 ГАРФ. Ф.109. Оп. 1. Д. 2246. Л. 1-1об.

7 РГВИА. Ф.410. Д.30. Лл. 9 — 15об.(Копии Н.Ф.Дубровина)

8 Там же. Ф.1.Оп.1. Ч. 2а. Д. 3504. Л. 7 об.

9 Там же. Ф. ВУА. Д. 773; См. также: Ф. ВУА. Д. 804:Письмо гр. Витта императору Александру I 13 ХII.1824 г.

10 Материалы следственных дел о “тайных обществах”, в том числе тех, которые были признаны неопасными или не имевшими места (“мнимыми”), отложились в фондах Секретного архива III отделения и Следственной комиссии и Верховного уголовного суда над декабристами ( ГАРФ, Ф. 109, 48), Особенной канцелярии (РГИА. Ф. 1165), фондах канцелярии военного министерства, канцелярии начальника Главного штаба, военно-судного комитета (РГВИА. Ф. 1; 9; 36 и др.).

11 См.: Лунин М.С. Взгляд на тайное общество в России... // Лунин М.С. Письма из Сибири. М, 1987. С. 54-58.

12 Пресняков А.Е. Тайные общества декабристов... // Каторга и ссылка. 1925. № 8 (21). С. 35-48.

13 Орлик О.В. Европейская идея Александра I // Новая и новейшая история. 1997. № 4. С. 46-68

14 Duke of Wellington. Despatches, Correspondence and memoranda. Vol.3. L. 1860. P.152.

15 Внешняя политика России. Документы и материалы. Т. ХII.М, 1978.С.591; Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб., 1885. Т. VII.С. 318-321.

16 Арш Г.Л. Греческий вопрос во внешней политике России (1814-1820 гг.) // История СССР. 1978. № 3. С. 152.

17 Междуцарствие в воспоминаниях и записках царской семьи. М.-Л., 1926. С. 41.

18 Орлик О.В.Европейская идея... С.67.

19 Копии дела о заговоре в Нидерландах: РНБ. ОР. Ф. 859. К. 20. № 7. Л. 1-2 об.

20 Немировский И.В. «Дело» В.Ф.Раевского и правительственная реакция 1820-х гг. // Сибирь и декабристы. Вып.4. Иркутск, 1985. С. 84-89.

21 Шильдер Н.К. Император Павел I. М., 1996. С. 353.

22 Цит. по: Градовский А.Д. Собр. соч. Т. 3. СПб., 1899. С. 551-554.

23 Русская старина. 1870. Январь. С. 480-481.

24 Кареев Н.И. История западной Европы в новое время. Т. 4. СПб., 1899. С. 318-319.

25 См.: РГВИА. Ф. ВУА. Д. 482.

26 Оржеховский И.В. Самодержавие против революционной России. 1826-1880. М., 1982. С. 12-16.

27 Русский архив. 1872. Стлб. 1727.

28 См.: РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3456. Л. 5-5 об.

29 Бутенко В.А. Либеральная партия во Франции в эпоху реставрации. Т. 1. СПб., 1913.

30 РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3453.

31 ПСЗ-I.1822. Т. 38. № 29.151.

32 РГВИА. Ф. 36. Оп. 4. Д. 384. Л. 3-8 об. Чернов С.Н. В поисках сношений декабристов с Западом // Из эпохи борьбы с царизмом. Сб. 5. Киев, 1926.С. 113 — 123.

33 РГВИА. Ф. 36. Оп. 4. Д. 384. Л. 1-1 об.

34 Там же. Д. 96.

35 РГВИА.Ф. 36. Оп. 4. Д. 254; Ф. 36. Оп.5. Д. 86; Ф. ВУА. Д. 797.

36 Там же. Ф. ВУА. Д. 719.

37 Там же. Ф.36. Оп. 4. Д. 386.

38 Записка о Союзе Благоденствия... // Декабристы. Отрывки из источников. М.-Л., 1926. С. 109-110.

39 Красный архив. 1925. Т. 2 (9). С. 218.

40 Сухомлинов М.И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб., 1862. Т. 2. С. 4-11; РГВИА. Ф. ВУА. Д. 881.

41 Записка Я.Н.Толстого о тайном обществе // Памяти декабристов. Вып. 2. М.-Л., 1926. С. 174-181.

42 См.: Записки Д.И.Завалишина. М., 1906. С. 123-124.

43 Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 73. СПб., 1890. С.325.

44 Цит по: Лотман Ю.М. М.А.Дмитриев-Мамонов — поэт, публицист и общественный деятель // Лотман Ю.М. Избр. труды. Т. 2. Таллинн, 1992. С. 294.

45 ИРЛИ. ОР. Ф. 288. Д.124.

46 Русская старина. 1873. Т. 18. С. 476-477.

47 РГВИА. Ф. 410. Д. 29. Л.1-1 об.

48 Красный архив. 1925. Т. 3 (10). С. 275-276, 280.

49 Там же. С. 282.

50 РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 142. Л. 5. Изменения почерка, вид бумаги, на которой писался дневник Лыкошиной, заставляют предположить, что он подвергся позднейшей обработке и, так сказать, был переписан набело в 1850-60-х гг. Возможно, и приведенная фраза дописана к тексту, родившемуся в 1820-е годы.

51 Леонтьев Я.В. Смоленские вольнодумцы 1820-х гг // Освободительное движение в России. Вып. 11.Саратов, 1991. С. 67-78.

52 РГАЛИ. Там же. Л. 15.

53 Собрание бумаг музея П.И.Щукина. М., 1899. Ч. V. С. 247.

54 См.: Русская старина. 1873. Т. 18. С. 476-477.

55 Полемика, открытая в начале 60-х гг. В.В.Пугачевым и С.С.Ландой, о взаимосвязи между формами декабристской конспирации и идеологической оформленностью и монолитностью движения на разных его этапах, не была, на наш взгляд, плодотворной в силу вольной или невольной зависимости обоих авторов от научной и идеологической конъюнктуры того времени. См.: Ланда С.С. “Дух револю-ционных преобразований...” М., 1975; Пугачев В.В. О специфике декабристской революционности... // Освободительное движение в России. Вып. 1 -2. Саратов, 1971.

56 Spitzer A. Old Hatreds and Young Hopes. The French Carbonari against the Bourbon Restoration. Cambridge, 1971; Ковальская М.И. Движение карбонариев в Италии. М., 1971.

57 Семевский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII - первой половине XIX в. СПб., 1888. Т. 1. С. 457.

1 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.207.

2 Присутствие элитизма, кстати, часто оборачивается — вопреки иным, также имеющим консервативную природу, установкам — призывом к реорганизации общества по образцам былого (или предполагаемого в будущем) правления лучших. Начиная с древнеафинского ритора Исократа, большинство отрицательных явлений общественной жизни консерватор относил на счет чересчур далеко зашедшей демократизации, призывая вернуться к минувшим временам, свободным от некомпетентного вмешательства масс.

3 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992., С.577.

4 См.: Победоноцев К.П. Московский сборник. М., 1896. С.15-27.

5 Хомяков А.С. О старом и новом. М., 1988. С. 182; Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992., С.64.

6 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.57.

7 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.56, 517-518.

8 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1990. С.238.

9 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. — СПб., 1992., — С.580.

10 Там же. С.668.

11 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.523.

12 Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. СПб., 1886. Т.1. С.229.

13 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.54, 329.

Правда, в порядке подтверждения этой, в целом, справедливой мысли Тихомиров приводит несколько странную аргументацию: например, пишет он, в демократической стране человек, обращаясь к общественному мнению, знает, что это единственный суд, на который не может быть апелляции, ибо “судьей” здесь является номинально верховная власть — народ.

14 Победоносцев К.П. Московский сборник. М., 1896. С.33-35, 45, 49.

15 См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.517-519.

16 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992., С.424, 548.

17 Там же. С.519.

18 Цит. по: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992., С.315, 431.

19 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.566-567. Более подробно вопрос выработки политическими партиями правящего класса разобран в книге Л. А. Тихомирова “Демократия либеральная и социальная”.

20 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.403, 673.

21 Там же. С.277, 378, 557.

22 Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., 1993. С.146.

23 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.671-672.

24 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992., С.323.

25 Там же. С.321, 575.

26 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.434.

27 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.99, 329.

28 Там же. С.595.

29 Там же. С.665.

30 Алексеев А.С. Русское государственное право. М., 1895. С.9.

1 Движение “Яблоко” выросло из избирательного блока “Явлинский — Болдырев — Лукин”, сложившегося в ходе избирательной кампании 1993 г. Программа блока квалифицировала представляемую ею идеологию как либеральную, но отличающуюся от “вульгарного либерализма правительства” (Блок “Явлинский — Болдырев — Лукин”. Предвыборная платформа. М., 1993), однако программные документы образовавшегося в 1995 г. общественного объединения “Яблоко” не содержат такой характеристики. Лишь в 1996 г., на V съезде движения, определяя смысл его идеологии, Г.Явлинский заявил о сочетании либерального и социального подхода.

2 Более подробное обоснование методологии этого исследования см.: Малинова О.Ю. Либерализм в политическом спектре России (на примере партии “Демократический выбор России” и общественного объединения “Яблоко”). — М.: Памятники исторической мысли, 1998. Гл.1.

3 Manning D.J. Liberalism. — L.:Dent & Sons, 1976. P.13,31,87. Многие специалисты, писавшие о перспективах либерализма в России, также предлагали определять либерализм не через перечисление присущих ему ценностей, а на основе выявления характерного для него способа решения социальных проблем, и прежде всего — проблемы создания и поддержания общественного порядка, совместимого со свободой личности. См.: Капустин Б.Г. Начало российского либерализма как проблема политической философии // Полис. 1994. № 5. С.23-37; Рормозер Г. Пути либерализма в России // Полис. 1993. № 3. С.31-36; Кара-Мурза А.А. Либерализм против хаоса. (Основные интенции либеральной идеологии на Западе и в России) // Полис”. 1994. № 3. С.118-124; Капелюшников Р. Российский либерализм: быть или не быть? // Либерализм в России. — М.: Знак, 1993. С.7-20 и др.

4 Szacki E. Liberalism after Communism. — Budapest etc.: Central European University Press, 1995. Р.24.

5 Freeden M. The New Liberalism. An Ideology of Social Reform. — Oxford: Clarendon Resss, 1978. Cf.: Manning D.J. Op. cit. P.143.

6 Козырев А.В. Преображение. — М.: Международные отношения, 1994. С.22.

7 Гайдар Е.Т. Государство и эволюция. — М.: Евразия, 1995. С.47-75.

8 Лукин В.П., Уткин А.И. Россия и Запад: общность или отчуждение? — М.: Сампо, 1995. С.142-143.

9 “Яблоко”, по словам Явлинского, в качестве либеральной части своей программы рассматривает “снижение налогов, максимальную свободу предпринимательства, резкое сокращение регулирования частного бизнеса, создание максимально большого частного сектора, демонополизацию, конкуренцию, “небольшое и относительно дешевое правительство”...” (Явлинский Г.А. “Яблоко” знает, где взять деньги // Общая газета. 10-16 июля 1997 г.). “ДВР”, по определению А.Улюкаева, “является либеральной партией... в обоих исторически определенных смыслах”: и в смысле политического либерализма (это — партия прав человека), и в смысле либерализма экономического (как партия свободы торговли, свободного движения капиталов, товаров и услуг) ( Улюкаев А. Открытая экономика — открытая политика // Открытая политика. 1995. № 1. С.6).

10 Ackerman B. The Future of Liberal Revolution. — New Haven etc.: Yale University Press, 1992. P.9.

11 Капустин Б.Г., Клямкин И.М. Либеральные ценности в сознании россиян //Полис. 1994. № 1. С.80; Капустин Б.Г. Либеральное сознание в России // Общественные науки и современность. 1994. № 3. С.40-41.

12 Ackerman B. Op. cit. P.34-35; Szacki J. Op. cit. P.5-9; Фурман Д. “Перевернутый истмат?” От идеологии перестройки к идеологии “строительства капитализма” в России // Свободная мысль. — 1995. № 3. С.15-21.

13 См., например: Гайдар Е.Т. Государство и эволюция. — М.: Евразия, 1995. С. 174-177; Гайдар Е.Т. Записки из зала: Сделай разумный выбор. М.: Евразия, 1995.С.43; Улюкаев А. Демократия, экономическая политика и развитие// Демократический выбор. № 1(77). 1 января 1998 г.

14 Вместе с тем Г.Явлинский энергично возражал против характеристики “Яблока” как “левой социал-демократической организации”, данной Е.Гайдаром (Явлинский Г.А. “Яблоко” знает, где взять деньги).

15 Чичерин Б.Н. Различные виды либерализма // Опыт русского либерализма. — М.: Канон, 1997. С.44.

16 В числе последних С.Кириенко на I съезде движения называл и неготовность общества к реформам, и переоценку возможностей макроэкономического регулирования в обществе, где отсутствует рыночная инфраструктура и соответствующее сознание людей, и отсутствие воли к созданию адекватной законодательной базы для реформ. Этот перечень отчасти повторяет основные пункты критики, высказываемой “Яблоком”.

17 Резолюция I съезда движения “Новая сила” “О самоопределении”.

18 Резолюция I съезда движения “Новая сила” “О задачах движения”.

19 Союз правых сил. Правый манифест.

1 Абрамов В.Н. Многопартийность в постсоветской России: тенденции, проблемы, общественные потребности. М., 1997. С. 13.

2 Кулик А. Партийная демократия: политические партии в формировании открытого общества на Западе и в России. М., 1997. С. 40.

3 Родина. 1990. № 2.

4 В этом отношении показательна следующая статья: Морозов А. Вкус войны // Московский комсомолец. 14 сентября 1999. В ней, в частности, говорится: “Чечню надо поставить перед выбором: либо прекращение любых военных действий на территории России, либо физическое уничтожение всей республики...Как-то в 95-м голландский журналист, надувая щеки, угрожал: “Если Россия так сделает, то вас не пустят в ЕЭС”. Ну не пустят. Но дома не будут взрываться”.

1 Пантин В., Лапкин В. Ценностные ориентации россиян в 90-е годы.// Pro et contra. 1999, с.44.

2 Rescher N. Introduction to value theory. Englewood cliffs. 1982, p.10.

1 Захаров А. Народные образы власти //Полис, 1998, 1.

2 См., например, опросы ФОМ. 26, 28 мая 99.

3 Цит. по: Ашин Г.К. Критика современных буржуазных концепций лидерства. М., 1978. С. 45-49.

4 Данные приведены по Интернету —

5 Макаренко Б. Феномен политического лидерства в восприятии общественного мнения //Вестник РОПЦ, 1996, 2.

6 Политиками не рождаются: как стать и остаться эффективным политическим лидером. М., 1993, т.2. С. 269-270.

7 От Ельцина к Ельцину. Президентская гонка-96. М., 1997. С. 109.

8 Попцов О. Хроника времен царя Бориса. М., 1995. С. 457.

9 Савельев А.Н. Президентская кампания — борьба за образ //Вестник РОПЦ, май 1996. С.25.

10 Ромашкина Р.Ф. Формирование и фунционирование имиджа политического лидера. Автореферат ... канд. псих наук. С.13.

11 Горин Г. Национальные лидеры России //Власть 1999, 5. С.28.

12 Ирхин Ю.В., Котеленец Е.А., Слизовский Д.Е. Проблема теории и психологии политики. М., 1996. С. 121.

13 От Ельцина к Ельцину. Президентская гонка-96. М., 1997. С. 109.

14 Вятр Е. Социология политических отношений. М., 1979. С. 285.

15 Tucker R. Politics as Leadership. 1981. P. 16.

16 Heider F. The Psychology of Interpersonal Relations. N.Y. 1957.

17 Это, кстати, является одним из главных недостатков Явлинского.

18 Кувалдин В. Президентство в контексте российских реформ // Россия политическая. М., 1998. С. 32.

19 См., например, ФОМ № 451, опрос, проведенный 19-20 декабря 1998.

20 Лапкин В.В. Пейзаж перед битвой. Российский электорат за 2 года до президентских выборов //Полис 1998, 3. С. 61-73.

21 См. Мониторинг. 1999, 2. С. 18.

22 Седов Л. На дальних подступах к выборам //Мониторинг общественного мнения. Экономические и социальные перемены. 1999, 1. С. 18.

23Kinder D, Peters M, Abelson R, Fiske S. Presedential prototipes. Political behavior, 1980,2, pp. 315-338.

24 Более подробно о методике проведения исследования см. работы. Шестопал Е.Б. Демократические ценности в сознании россиян.//Общественные науки и современность. 1996, 2. С. 45-61.,  Шестопал Е.Б. Образ власти в России: желание и реальность //Полис 1995 №4 Шестопал Е.Б., Новикова-Грунд М.В. Восприятие образов 12 ведущих российских политиков (психологический и лингвистический анализ) //Полис, 1996, 5.

Шестопал Е.Б. Оценка гражданами личности лидера //Полис, 1997, 6. С. 57-73.

Нестерова С.В., Сибирко В.Г. Восприятие политических лидеров и отношение к демократии: некоторые особенности сознания россиян //Полис. 1997, N 6. С. 73-79.

25 Что скорее всего связано с тем, что исследование проводилось в октябре 98 года, когда Лужков официально заявил о том, что намерен баллотироваться на пост президента.

26 Илья Мильштейн. Московская эллегия. Будущее лужковской России туманно, призрачно и непредсказуемо // Известия. 1998. 24.10.98. С.4.

27 Оно проходило по схожей методологии начиная с 1993 по 1998 гг., с периодичностью один-два раза в год.


1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Политическая культура россии ХХ века (ридер) Составитель: доктор исторических наук, профессор И. Б. Орлов москва 2005 год от составителя

    Документ
    «Ридер» к курсу «Политическая культура России ХХ века» представляет собой подборку архивных документов, наглядно иллюстрирующих различные аспекты политической культуры России в ХХ столетии.
  2. Фонд «Либеральная миссия» Малое предпринимательство в России: прошлое, настоящее и будущее

    Документ
    Малое предпринимательство в России: прошлое, настоящее и будущее/ Под ред. Б.Г. Ясина, А.Ю. Чепуренко, В.В. Буева. — М.: Фонд «Либеральная миссия», 2003.
  3. Политическая культура россии ХХ века пояснительная записка: Актуальность темы

    Пояснительная записка
    Актуальность темы связана с наблюдающимся в последние годы ростом интереса обществоведов, политиков, журналистов и широкой общественности к проблемам политической культуры.
  4. В россии (9)

    Книга
    В сборнике, опубликованном по итогам работы секции на Международной конференции «Российские общественные науки: новая перспектива», собраны статьи, в которых на значительном эмпирическом материале, с учетом юридических аспектов и с
  5. В россии (4)

    Библиографический указатель
    Библиографический указатель «Социально-политические трансформации в России», подготовленный Справочно-библиографическим отделом библиотеки МГИМО(У), включает библиографические записи о книгах, поступивших в библиотеку с 1997 по 2007

Другие похожие документы..