Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
Основной стратегической целью деятельности органов местного самоуправления и образовательных учреждений Николаевского муниципального района в развити...полностью>>
'Лекция'
Массивы переменных как однородные статические структуры данных. Строки символов. Инициализация переменных и мас­сивов. Управляющие конструкции языка ...полностью>>
'Документ'
Слово «вирус» означало яд. Этот термин применил ещё Л. Пастер для обозначения заразного начала. В настоящее время под вирусом подразумевают­ся мельча...полностью>>
'Документ'
Номинальные и реальные показатели ВВП и ВНП: понятие и отличительные особенности. Метод расчета ВВП (ВНП) по добавленной стоимости Метод расчета ВВП ...полностью>>

Московский общественный научный фонд образы власти в политической культуре России

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Другая категория включает тех, кто склонен к активному политическому участию. Зачастую эта категория в большей мере склонна к неконвенциональным действиям, считая, что они могут быть вполне эффективными. Правда, такие респонденты оказались в меньшинстве. Протестные формы участия не обязательно привлекают антилиберально мыслящих респондентов: в протестах участвуют также и те, кто разделяет демократические ценности (см. также Bahry and Way, 1994: 340). В целом 10 человек признались, что они участвовали в митингах и протестах хотя бы один раз.

Сергей, 20 лет: “Да, я готов идти на митинги. Я хожу. В последний раз ходил в октябре [имелась в виду Всероссийская акция протеста – Ю.Ш.]. Я считаю, что митингами тоже можно многого добиться”.

Думается, аполитичность и неконвенциональное поведение являются следствием низкой лояльности, характерной для политической культуры молодежи. Неэффективность системы снижает желание молодежи поддержать ее “конвенциональными” способами, т.е. голосуя на выборах. Низкий уровень доверия к существующим политическим институтам подталкивает к неконвенциональным формам деятельности. Конечно, в демократическом государстве электоральная активность не может напрямую вознаграждаться “селективными” стимулами. Член либерального общества голосует потому, что ощущает ценность демократии per se, понимая, что массовая электоральная пассивность может привести к краху системы. Но при этом рационально мыслящий индивид осознает, что именно демократическое политическое устройство наилучшим образом способствует достижению его вполне материальных устремлений (Downs, 1957).

Большинству молодых людей присущи некоммунистические ценности. “Некоммунистический” электорат включает не только демократически настроенных избирателей, но также умеренных реформаторов и “патриотов” (Будилова, Гордон и Терехин, 1996). Только трое респондентов (из 25) поддержали КПРФ в 1995 г. Пять человек – сторонники Либерально-демократической партии. Остальные предпочитают различные партии демократической ориентации, среди которых лидером по популярности является Яблоко. Правда, такое распределение политических предпочтений во многом объясняется местом жительства молодых людей. Однако полученные данные вполне согласуются с результатами многих опросов общественного мнения, отмечающих демократические предпочтения молодежи России (ВЦИОМ, 1994; 1995; Hough, 1994).

Юлия, 25 лет: “Я голосовала за Демвыбор в 1995 году. Мне кажется, наше государство слишком мало заботится о людях, поэтому не хочется его поддерживать на выборах. Не уверена, что пойду на следующие выборы…”.

Демократические установки молодежи приходят в противоречие с политической пассивностью, нежеланием поддержать политическую систему, которая также создавалась по либеральному образцу.

Схожая ситуация наблюдается и с интересом к политическим событиям. В отличие от представителей старшего поколения, современные молодые люди имеют мало стимулов к политической заинтересованности. Конечно, едва ли стоит отрицать то обстоятельство, что события “большой” политики в той или иной степени отражаются на жизни простых людей. Однако молодые люди зачастую не склонны считать, что их личное благополучие связано с политическими событиями, происходящими в стране и за рубежом.

Николай, 24 года: “Нет, политикой не интересуюсь… Вот, о Милошевиче слышал что-то раньше, но не интересовался… О том, что в Югославии происходит узнал только, когда бомбить начали… Я своим делом занимаюсь, какое мне дело до того, что там [в “большой политике” – Ю.Ш.] происходит? Почему я вообще должен этим интересоваться?..”

“Культурная рациональность” подсказывает молодым людям, что в рамках новой политико-институциональной системы интерес к политике не является необходимым атрибутом социальной жизни. Возможно, интерес к политике был бы более оправдан, если бы существующая политико-институциональная система предоставляла больше стимулов к подобному интересу.

* * *

Подводя итог анализу современной российской политической культуры, следует отметить следующее. Политические ценности молодых людей формируются под влиянием постсоветского институционального дизайна, являясь продуктом адаптации к политико-институциональной среде. Базовые нормы демократической политической культуры слабо выражены в ценностях молодежи. Доверие политическим институтам невелико. Соответственно, незначительно выражена и лояльность демократическим политическим институтам. Политическое участие зачастую принимает неконвенциональные формы или вовсе сводится к пассивному безучастию. Интерес к политике также находится на невысоком уровне. Причина этого видится в том, что постсоветскому государству не удалось пока стать эффективным. “Коллективные” стимулы оказываются уже недейственными, а “селективные” не задействованы. Таким образом, постсоветская политическая культура едва ли соответствует образцу “гражданской” культуры. Следовательно, будущее российской демократизации может оказаться под угрозой.

Однако, на наш взгляд, есть основания для сдержанного оптимизма. Мы полагаем, что “гражданская” культура может быть не столько предпосылкой, сколько следствием успешной демократизации. Как показывает анализ советской политической культуры, видимые формы политического поведения не всегда могут служить адекватными индикаторами политической культуры. Важнее ее ценностное содержание. Политические ценности молодых людей можно в целом считать либеральными. Поэтому, если новой политической системе удастся стать эффективной, политическое поведение молодых россиян также может приблизиться к демократическим образцам.

Заключение

Наше исследование показало, что советская политическая культура существенно отличается от постсоветской. Политико-культурные установки старшего поколения сформировались в результате рационального приспособления к советской институциональной системе. Механизмом этой адаптации стала “культурная рациональность”, которая помогала гражданам реализовывать их интересы в рамках “правил игры”, заданных режимом. Будучи сформированными в прежнее время, эти поведенческие нормы и ценности воспроизводятся и в постсоветский период. Думается, советская политическая культура не только не является препятствием для демократизации, но и может способствовать ей. Политическая культура пожилых людей содержит такие элементы демократической культуры, как доверие политическим институтам, активное политическое участие и интерес к политике. Вопреки выражениям недовольства постсоветской политической системой, старшая возрастная группа потенциально способна поддержать новые демократические институты. Главное условие поддержки — улучшение социально-экономического положения этой группы.

Было отмечено, что советская политическая культура довольно близка к эталону “гражданской”. Означает ли это правоту советологов, утверждавших, что в постсталинский период советская политическая культура подверглась постепенной либерализации (Hough, 1972)? Это так, но только отчасти. Советская политическая система действительно сформировала ряд норм поведения, приближенных к либерально-демократическим. Но, безусловно, советская политическая система демократической не была. Это означает, что “гражданская культура” – не более чем дескриптивное понятие, отображающее высокий удельный вес установок на активное участие в массовом сознании. Мотивы и формы участия, его социальный контекст — все это остается за скобками. Вот почему возможны ситуации, когда в авторитарной системе существует политическая культура, формально соответствующая “гражданским” образцам.

Анализ показал, что постсоветская политическая культура далека от образцов “гражданской” культуры. Но, думается, гражданская культура формируется лишь в том случае, если граждане сами заинтересованы в поддержании демократической системы. Важнейшим фактором формирования такой заинтересованности становятся “селективные” стимулы. Поэтому успех демократии в России во многом зависит от того, сумеет ли постсоветская система стать эффективной с точки зрения большинства россиян.

Литература

Аbramson, P. R. (1975) Generational Change in American Politics, Lexington, Mass.: Lexington Books, D. C. Heath and Co.

Almond, A.G. and S.Verba (eds.) (1980) The Civic Culture Revisited, Boston.

Almond, A.G. and S.Verba (1963) The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations, Boston.

Anderson, C. (1995) Blaming the Government. Citizens and the Economy in Five European Democracies, Armonk: M. E. Share.

Bahry, D. and B.Silver (1990) “Soviet Citizen Participation on the Eve of Democratization”, American Political Science Review, Vol. 84.

Bahry, D. and L.Way (1994) “Citizen Activism in the Russian Transition”, Post-Soviet Affairs, Vol. 10.

Barghoorn, F.C. (1965) “ Soviet Russia: Orthodoxy and Adaptiveness” in L.W. Pye and S.Verba (eds.) Political Culture and Political Development, Princeton.

Barnes, S.H. and M.Kaase et al. (1979) Political Action: Mass Participation in Five Western Democracies, Beverly Hills.

Brown, A. and J.Gray (ed.) (1977) Political Culture and Political Change in Communist States, London and New York.

Brown, A. (ed.) (1984) Political Culture and Communist Studies, New York.

Campbell, A. et. al. (1960) The American Voter, New York: Wiley.

Dahl, R. (1989) Democracy and Its Critics, New Haven and London.

Downs A. (1957) An Economic Theory of Democracy, New York: Harper.

Dunleavy, P. (1991) Democracy, Bureaucracy and Public Choice, New York: Harvester Wheatsheaf

Eckstein, H. (1988) “A Culturalist Theory of Political Change”, American Political Science Review, Vol. 82.

Finifter, A.W. and E.Mickiewicz (1992) “Redefining the Political System of the USSR: Mass Support for Political Change”, American Political Science Review, Vol. 86.

Finifter, A.W. (1996) “Attitudes toward Individual Responsibility and Political Reform in the Former Soviet Union”, American Political Science Review, Vol. 90.

Friedrich, C.J. and Z.Brzezinski (1956) Totalitarian Dictatorship and Autocracy, Cambridge.

Hahn, J. (1988) Soviet Grassroots: Citizen Participation in Local Soviet Government, Princeton.

Hahn, J. (1993) “Continuity and Change in Russian Political Culture” in F.J.Fleron and E.P.Hoffman (eds.) Post-Communist Studies and Political Science, Oxford.

Hough, J. (1972) “The Soviet System: Petrification or Pluralism?”, Problems of Communism, Vol. 21.

Hough, J. (1994) “The Russian Election of 1993: Public Attitudes Toward Economic Reform and Democratization”, Post-Soviet Affairs, Vol. 10.

Inglehart, R. (1988) “The Renaissance of Political Culture”, American Political Science Review, Vol. 82.

Inkeles, A. and D.Smith (1974) Becoming Modern, Cambridge.

Keenan, Edward (1986) “Muscovite Political Folkways”, The Russian Review, Vol. 45.

Lane, R. (1992) “Political Culture: Residual Category or General Theory?”, Comparative Political Studies, Vol. 25.

Laqueur, W. (1989) The Long Road to Freedom, New York.

Levi, M. “A Logic of Institutional Change”, in K. S. Cookand and M. Levi (eds.), The Limits of Rationality, Chicago: University of Chicago Press, 1990, pp. 402-419.

Lewin, M. (1988) The Gorbachev Phenomenon, Berkeley.

Lipset, S.M. (1959) “Some Social Requisites of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy”, American Political Science Review, Vol. 53.

Lipset, S.M. (1960) Political Man, New York.

Little, D.R. (1976) “Mass Political Participation in the U.S. and USSR: A Conceptual Analysis”, Comparative Political Studies, Vol. 8.

Lloyd, J. (1993) “Democracy in Russia”, Political Quarterly, Vol. 64.

McAllister, I. and S.White (1994) “Political Participation in Post-Communist Russia: Voting, Activism and Potential for Mass Protest”, Political Studies, Vol. 42.

McAuley, M. (1997) Russia: The Politics of Uncertainty, Cambridge.

Miller, E.N. (1979) Aggressive Political Participation, Princeton.

Panebianco, A. (1988) Political Parties: Organization and Power, Cambridge.

Roeder, P.G. (1989) “Modernization and Participation in the Leninist Developmental strategy”, American Political Science Review, Vol. 83.

Verba, S., N.H.Nie and J.Kim (1978) Participation and Political Equality: A Seven Nation Comparison, New York.

White, S. (1979) Political Culture and Soviet Polities, London.

Whitefield, S. and G.Evans (1994) “The Russian Election of 1993: Public Opinion and the Transition Experience”, Post-Soviet Affairs, Vol. 10.

Wildavsky, A. (1987) “Choosing Preferences by Constructing Institutions: A Cultural Theory of Preference Formation”, American Political Science Review, Vol. 81.

Willerton, J.P. and L.Sigelman (1991) “Public Opinion Research in the USSR: Opportunities and Pitfalls”, Journal of Communist Studies, Vol. 7.

Wyman, M. et al., (1995) “Public Opinion, Parties and Voters in the December 1993 Russian Elections”, Europe-Asia Studies, Vol. 47.

Будилова Е., Гордон Л. и Терехин А. (1996) “Электораты ведущих партий и движений на выборах 1995 г. (Многомерно-статистический анализ), Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения, Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”, № 2.

Вебер М. (1990). Избранные произведения /Пер. с нем. /Сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н.Давыдова; предисл. П.П.Гайденко. М.

ВЦИОМ (1993а). Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”, № 4.

ВЦИОМ (1993б). Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”, № 6.

ВЦИОМ (1994, 1995, 1996). Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. Междисциплин. академ. Центр социальных наук. Интерцентр ВЦИОМ. М., АО “Аспект Пресс”.

Гаджиев К. и др. (1994) “Политическая культура и политическое сознание” // Политическая культура: теория и национальные модели / Отв. ред. Гаджиев К.С. М.

Петров Н. (1996) “Анализ результатов выборов 1995 г. в Государственную думу России по округам и регионам” в кн. Парламентские выборы 1995 г. в России, под ред. Н. Петрова и М. Макфола. М., Московский центр Карнеги.

Глава 3

Н.Н.Крадин

Элементы традиционной власти в постсоветской политической культуре: антропологический подход*

В

ыявление тех или иных архаических компонентов власти в отечественной политической культуре имеет давнюю историографическую традицию. Еще со времени полемики западников со славянофилами стало едва ли не банальным подчеркивать (в зависимости от целей и задач исследования) наличие тех или иных архаизмов в российской политической культуре: имперской идеи (“Третий Рим” – “мировая социалистическая революция”), наследия автократической власти (Иван Грозный, Петр Великий, Сталин), традиции земств или общенародного правления в виде веча. В ХХ веке к этому перечню прибавились еще ряд авторитетных теорий, создатели которых пытались по-своему объяснить специфику политического развития России-СССР:

Во-первых, евразийская идея, особенно много сделавшая для аргументации тезиса о монгольских истоках российского авторитаризма, а также давшая актуальное и сейчас географическое обоснование единства империи в рамках границ России-СССР. Основные положения этой теории изложены в работах “классиков” евразийства от Н.Трубецкого, П.Савицкого, Г.В.Вернадского до “последнего евразийца” Л.Н.Гумилева. Среди современных ее приверженцев основатель так называемой “социо-естественной истории” Э.С.Кульпин,1 а также современные “евразийцы”.2

Во-вторых, это теория “азиатского способа производства” (далее — АСП). Необходимо напомнить, что еще в полемике с В.И.Лениным Г.В.Плеханов писал об АСП в России. Впоследствии данная идея была основательно разработана в сравнительном исследовании тотальной власти К.Виттфогелем3. Впоследствии ее поддержал Р.Гароди, за что был исключен из ФКП.4 Ряд современных западных5 и отечественных6 “азиатчиков” придерживаются данной концепции, пытаясь через нее осмыслить особенности отечественной истории.

В-третьих, это ряд работ, авторы которых пытаются понять специфику нашего общества в рамках цивилизационной парадигмы в контексте противопоставления современной демократической “цивилизации” архаическому “варварству” и его проявлениям в современной России.7

В-четвертых, это популярная ныне теория модернизации России. Особенно ярко она представлена в работах философа А.Ахиезера.8 Из большого количества идей, которыми богаты работы этого автора, особенно хотелось бы отметить идеи раскола и преемственности ряда архаических ценностей в российской культуре.

В-пятых, это политико-антропологическое направление. На Западе политическая антропология успешно развивается наряду с другими науками о политике.9 В нашей стране она как самостоятельная дисциплина – пока только начинает завоевывать признание. В советское время – она была под запретом, поскольку на изучение теории власти был наложен неофициальный мораторий. Единственное исключение – книга Л.Е.Куббеля “Очерки потестарно-политической этнографии” (1988 г.), в которой автор – известный отечественный африканист — главное внимание уделил эволюции архаических и колониальных обществ (необходимо помнить, что западное название науки “антропология” во многом синонимично отечественному термину “этнография”). Только в годы перестройки и особенно после 1991 г. стало возможным говорить прямым текстом о предмете и целях данной дисциплины, о многочисленных примерах архаических и традиционных элементов власти в политической культуре СССР и постсоветских стран СНГ.10 Данная дисциплина включена в стандарты для преподавания политологам и социологам,11 наконец, ее стали осваивать будущие профессиональные “антропологи”.12

Во всех перечисленных подходах содержатся важные выводы относительно тех или иных архаических черт власти в современной политической культуре народов бывшего Советского Союза. В то же время в настоящей публикации хотелось бы уделить внимание только последнему направлению. Антропологический подход обладает двумя чертами, которые выгодно выделяют его из всех перечисленных направлений.

Во-первых, это специфика антропологических методов исследования, применение которых к индустриальным и постиндустриальным обществам показало значительную эффективность. С этой точки зрения, важно отметить, что использование по отношению к России и другим государствам СНГ (кроме Прибалтики) терминов и моделей, выработанных исключительно на западноевропейском материале, едва ли может дать адекватное отражение отечественной истории и предложить реалистические прогнозы. Поэтому подгонка России под Европу всегда была болезненной и приводила к незапланированным реформаторами результатам. Достаточно показательным примером этого является сегодняшний день. Американские и прочие волонтеры усердно поучают наших бизнесменов, экономистов и правоведов тому, как нам следует строить капитализм “с человеческим лицом”. Однако вместо приватизации и рыночной экономики мы получили отчуждение ресурсов и экономики власть имущими от непосредственных производителей. Вместо нормального рынка сформировалась псевдорыночная, контролируемая мафией, экономическая инфраструктура.

Во-вторых, весьма немаловажное обстоятельство заключается в том, что западной политической (и социальной антропологией) уже накоплен определенный опыт анализа проблем, специфических для традиционных и колониальных обществ Азии, Африки, Америки и Пасифики. В силу того, что на значительной части территории бывшего Советского Союза, особенно в национальных республиках (ныне независимых государствах СНГ, а также в ряде субъектов Российской Федерации), до сих пор сильна роль традиционных родовых и племенных пережитков, этот опыт может оказаться небесполезным для прогнозирования политических процессов в России и многих других государствах СНГ.

В чем же заключаются основные достижения западных политических антропологов? Их исследования показали, что процессы модернизации и либерализации не реализуются автоматически. Очень часто цели прямого воздействия в трансформирующемся обществе искажаются факторами цивилизационного (если речь идет, например, о воздействии на китайское или исламское общество) или архаического и традиционного характера трансформирующегося общества.

Прежде всего, выяснилось, что “традиционный” и “бюрократический” (по М.Веберу) типы господства на практике оказываются трудносовместимыми. Демократия – это добровольное объединение независимых индивидов. В посттрадиционных обществах человек — это часть более общего целого (племени, клана, землячества), следовательно, вся его деятельность опосредована этим более общим целым. Для них (а в более широком контексте – всех незападных обществ) не были характерны такие выделенные Вебером признаки, как “рациональность”, “обезличенность”, “компетентность”.13

Стало ясно, что опора на молодежь, получившую образование на Западе, формальная отмена традиционных институтов власти (что было характерно, в частности, для стран социалистической ориентации) и формирование мелких чиновников из местного населения, получившего европейское образование, чаще всего не приносили желаемого результата. Бывшие вожди сохраняли высокий статус, а “назначенцы” из непривилегированных групп и тем более из чужаков, как правило, не пользовались авторитетом и остаются невостребованными

Давление “обезличенного” рационального бюрократизма колонизаторов привело к деформации и даже кое-где к разрушению “традиционной” модели власти, ее десакрализации, к формированию “светской” по своей сути системы власти. Во многих бывших традиционных обществах складывается своеобразная “двойная” политическая культура, в которой параллельно с официальными органами управления присутствуют традиционные формы власти. Прослеживается определенная взаимозависимость между положением индивида в партийно-государственном аппарате и его статусом в мужском союзе или в тайном обществе. При этом продвижение вверх по иерархии в одной системе, как правило, сопровождается повышением статуса в другой; лидеры традиционной системы иерархии, прямо не представленные в официальной политической власти, нередко оказывают сильное влияние на принятие важнейших политических решений. Более того, поскольку параллельные структуры часто обладают более сильным влиянием на своих сторонников, чем государство, они оказывают прямое воздействие на характер, формы и темп демократической эволюции. Поэтому перспективы стабильной демократизации в Африке зависят от того, договорятся ли африканские правительства с этими влиятельными социальными силами о взаимоприемлемом и работоспособном механизме раздела власти и ответственности и справедливом распределении материальных ресурсов на благо всех.14

В обществе с сильными клановыми (родовыми) и племенными связями это явление принимает поистине масштабный характер. Это опосредовано тем, что носитель власти в традиционном обществе всегда выступает не сам по себе, а как представитель, лидер определенной группы. Он воспринимается как ее центр, сосредоточение священной силы, и должен разделить с ней свои властные функции и привилегии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в странах третьего мира и новых независимых государствах правящая элита стремится вытеснить с ответственных постов всех тех, кто не связан с членами этих группировок кровными, семейными, земляческими узами.

Наконец, для колониального и постколониального общества характерно несовпадение его административно-территориального деления и границ с территориями проживания традиционных племенных структур, что часто приводит к острым этнонациональным и межгосударственным спорам.15 Поскольку колониальные в недавнем прошлом общества сохраняют свою традиционную племенную структуру, партийные структуры часто формируются на родоплеменной или конфессиональной основе или как инструмент персонального влияния того или иного лидера. В этой ситуации нередко не имеется никаких политических и идеологических отличий между программами различных партий. Выборы в представительные органы власти в таких условиях основываются не на политических программах, а на племенных или конфессиональных принципах. В целом все это создает неустойчивость правящих коалиций, они часто меняются, существует резкая межфракционная борьба, в обществе нет политической стабильности.

Примером этого может служить любое азиатское государство СНГ, где партии и движения, возникшие в годы перестройки и после распада СССР, организованы по этническому признаку. Резюмируя изучение постсоветского национализма, А.М.Хазанов приходит к выводу, что схема межнациональных отношений в постсоветском пространстве не изменилась, в большинстве новых независимых государств место русской номенклатуры заняла местная национальная номенклатура. Этнические же русские, не имеющие связей с номенклатурой, стали национальным меньшинством, со всеми “прелестями” этого этносоциального статуса. 16

К сожалению, социологические опросы часто не могут адекватно отразить существующую ситуацию (вот где простор для антропологов (!) и методов прямого и включенного наблюдения). Прямая постановка столь щекотливого вопроса (“Предпочитаете ли Вы, чтобы руководитель был Вашим родственником” или “Если бы Вы были руководителем, то собрали бы вокруг себя своих родственников”) вызывает, как правило, однозначно отрицательный ответ.17 В определенных деликатных ситуациях люди нередко неосознанно склонны оценивать себя в более положительном контексте, чем это имеется в реальности. Однако различные косвенные данные указывают на существование определенной этнической дискриминации.

Казахи, например, гораздо меньше, чем другие национальности, склонны отмечать наличие в своей стране межэтнических противоречий, нарушений прав человека, бюрократических злоупотреблений, дискриминации при выдвижении на руководящие должности. Они же чаще полагают, что титульная нация должна иметь определенные преимущества перед другими этносами Казахстана (в образовании, приватизации и т.д.) и что особенно симптоматично – более 1/3 казахов считает, что эти преимущества должны учитываться при выборах в органы власти.18

Очевидно, что это обусловлено наличием мощного традиционного пласта в ментальности (и в том числе в политической культуре) казахов. Практически все респонденты неказахских национальностей практически единодушно фиксируют среди характерных черт казахской этничности “гостеприимства”, “приверженности традициям” и “уважения к родственникам”.19 А что еще не является лучшим примером “приверженности традициям” как обычай родовой и племенной взаимопомощи и, как частный вариант этого — протекционизм по отношению к родственникам.

Более реально факт этнического неравноправия отражает количество представителей той или иной национальности в различных органах власти. Рассмотрим его на примере того же Казахстана. Этнонациональный состав высшего законодательного органа власти страны на 1990 1993 гг. приблизительно соответствует этнонациональному составу населения республики. Удельный вес представленности титульной нации (так называемый “коэффициент Празаускаса” (КПр) )20 составляет 1.2. Для русских КПр равен 0.9. В то же время доля же русского населения в исполнительных органах власти существенно меньше. На местном уровне КПр для русских уменьшился к 1993 1994 гг. с 1 до 0.7, тогда как КПр для казахов возрос с 1.2 до 1.3. В аппарате кабинета министров число казахов еще больше (КПр для русских 0.6, КПр для казахов 1,5). Но еще значительнее диспропорция в аппарате президента Назарбаева (КПр для русских 0.5, КПр для казахов 1.7).21

Подобное положение дел характерно не только для ныне независимых государств, но и для многоэтничных субъектов Российской Федерации. Так, в Якутии КПр в законодательном органе власти составил 1.8 для якутов и 0.6 для русских.22 В Татарстане титульная нация преобладает как в административном аппарате, так и в парламенте (соответственно КПр составляет 1.6 и 1.5).23 В Башкирии Кпр равняется соответственно для законодательной (башкиры – 1.9-2.5; татары – 0.5-1; русские – 0.5) и исполнительной (башкиры – 2.7-3; татары – 0.5-0.7; русские – 0.4-0.5) власти.24 Подобных примеров можно привести еще достаточно много.

Однако данная проблема имеет не только межэтническую (титульная нация – русские), но и внутриэтническую основу. В настоящее время как в каждом ныне независимом среднеазиатском государстве СНГ, так и в многонациональных республиках России можно проследить влияние местных клановых и родоплеменных групп. Этот феномен в отечественной антропологическо-этнографической литературе назывался различными терминами — “местничество”, “улусизм” или “кумовство” и рассматривался как пережиток родоплеменного или патриархально-феодального строя. С ним, например, всерьез столкнулись советские партчиновники после установления Советской власти на всей территории страны. Один из аппаратчиков парторганизации калмыцкой области писал еще в 1926 г.: “Улусизм проявляется в том, что каждый партиец, защищающий свой улус по всем, как партийным, так и советским вопросам, доходит в своей защите порой до того, что забывает всякую партийную дисциплину, провозглашая принцип: права или неправа моя сторона, но она моя сторона; и я обязан ее защищать. Это болезнь самая серьезная, мешающая в работе не только в низовых парторганизациях, но даже в самом руководящем органе власти”.25

После политических чисток 1930-х гг. в связи с буржуазным национализмом данная проблема была временно забыта, однако в годы перестройки в местной прессе вновь появились публикации на эту тему. Выяснилось, что вопрос об “улусизме” применительно к проблеме власти остается столь же актуальным, что и почти семьдесят лет назад26.

Однако в реальности все еще сложнее. В самом широком смысле, явление, о котором идет речь, — это практика протекционистского привлечения к управлению ближних и дальних родственников, земляков, которая сопровождается вытеснением с ключевых постов лиц, не состоящих с иерархом в родственных отношениях. Было бы наивно отрицать, что такая практика изжита в индустриальных обществах. Это широко распространенное в истории явление, основанное на глубоких биологических корнях – противопоставлении “свой/чужой”, реальном предпочтении общения с родственниками.27

Протекционизм по отношению к родственникам — это частный аспект так называемых “личностных” отношений в доиндустриальном, традиционном обществе. В индустриальном (капиталистическом) обществе каждый человек выступает как обособленный индивид, отношения между людами принимают форму товарно-денежных связей, а эксплуатация имеет экономический характер. В доиндустриальных социальных системах каждый человек предстает как элемент какого-либо стабильного коллектива (общины, рода, военно-иерархической организации и пр.), а отношения между людьми выступают в форме не вещных, а личных или личностных связей. Применительно к отношениям неравенства и эксплуатации — это внеэкономическое принуждение и власть.28

Практика личностных отношений имеет в основе важное теоретическое обоснование. Согласно М.Веберу в традиционном обществе “на месте твердой деловой компетенции стоит конкуренция первоначально даваемых господином по свободному усмотрению, затем становящихся долгосрочными, наконец, часто стереотипизированных поручений и полномочий, которыми создается конкуренция за причитающиеся шансы на оплату приложенных усилий как порученцев, так и самих господ: благодаря таким интересам зачастую конструируются деловые компетенции и, тем самым, существование ведомств. Все обладающие долгосрочной компетенцией порученцы суть прежде всего придворные чиновники господина; не связанная со двором (“экстрапатримониальная”) компетенция представляется им по часто довольно поверхностному деловому сходству области деятельности в их придворной службе или же по прежде всего совершенно произвольному выбору господина”.29 Таким образом, вся деятельность в подобных политических структурах основана на личностных отношениях, личной преданности (как тут не вспомнить события осени 1998 – лета 1999 г. с постоянными перетасовками кабинета министров в Российской Федерации!).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Политическая культура россии ХХ века (ридер) Составитель: доктор исторических наук, профессор И. Б. Орлов москва 2005 год от составителя

    Документ
    «Ридер» к курсу «Политическая культура России ХХ века» представляет собой подборку архивных документов, наглядно иллюстрирующих различные аспекты политической культуры России в ХХ столетии.
  2. Фонд «Либеральная миссия» Малое предпринимательство в России: прошлое, настоящее и будущее

    Документ
    Малое предпринимательство в России: прошлое, настоящее и будущее/ Под ред. Б.Г. Ясина, А.Ю. Чепуренко, В.В. Буева. — М.: Фонд «Либеральная миссия», 2003.
  3. Политическая культура россии ХХ века пояснительная записка: Актуальность темы

    Пояснительная записка
    Актуальность темы связана с наблюдающимся в последние годы ростом интереса обществоведов, политиков, журналистов и широкой общественности к проблемам политической культуры.
  4. В россии (9)

    Книга
    В сборнике, опубликованном по итогам работы секции на Международной конференции «Российские общественные науки: новая перспектива», собраны статьи, в которых на значительном эмпирическом материале, с учетом юридических аспектов и с
  5. В россии (4)

    Библиографический указатель
    Библиографический указатель «Социально-политические трансформации в России», подготовленный Справочно-библиографическим отделом библиотеки МГИМО(У), включает библиографические записи о книгах, поступивших в библиотеку с 1997 по 2007

Другие похожие документы..