Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Торжественное собрание коллектива преподавателей, сотрудников и студентов БГТУ, посвященное 65-летию Победы советского народа в Великой Отечественной ...полностью>>
'Урок'
развивать орфографическую зоркость в процессе анализа морфемной структуры слова; умение обосновывать выбор орфограмм в корне, на стыке приставки и кор...полностью>>
'Документ'
Где ещё, кроме России, мулата Пушкина воспевают как «солнце русской поэзии», чтобы затем жаловаться на черномазых наркоторговцев из гадюшника имени Па...полностью>>
'Семинар'
Жанровые поиски в прозе 1920-х гг.: роман и рассказ. Особенности сказа у Зощенко и Бабеля. Ключевые мотивы прозы Бабеля. Особенности структуры романа ...полностью>>

Мирча элиаде. Трактат по истории религий

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

МИРЧА ЭЛИАДЕ.

ТРАКТАТ ПО ИСТОРИИ РЕЛИГИЙ

1. Предварительные замечания: структура и морфология сакрального

2.Небо: боги Неба, небесные обряды и символы

3.Солнце и солярные культы

4.Луна и мистика Луны

5. Вода и символика вод

6.Сакральные камни: эпифании, знаки и формы

7.Земля, женщина и плодовитость

8.Растительность. Символы и обряды обновления

9. Земледелие и культы плодородия

10.Сакральное пространство: храм, дворец, "Центр Мира"

11.Сакральное время и миф о вечном возвращении

12.Морфология и функция мифов

13.Структура символов

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нельзя сказать, что науки в нашем веке устаревают слишком быстро, ведь у них есть особая привилегия — не спешить навстречу своей смерти. И все же как быстро меняется их облик! Религиоведение в этом отношении ничем не отличается от наук о числах или о небесных светилах.

Лет пятьдесят тому назад, и даже позднее, ученые верили: еще немного — и все можно будет объяснить, сведя религиозные феномены к некоему единому первоэлементу, растворив их в каком-то общем понятии, извлеченном на свет из глубины южных морей, ибо все религии, от самых примитивных до самых сложных, суть лишь различные проявления этой маны, этой рассеянной по всему миру загадочной силы, которая лишена собственных очертаний, но может принимать любые формы; этой не поддающейся описанию субстанции, чьим характерным свойством и является способность ставить в тупик нашу мысль. Она присутствует всюду, где только можно вести речь о религии, а все мудреные и Диковинные понятия, вроде sacer и numen, hagnos и thambos, brahman и tao, и даже христианская «благодать» — это ее вариации или производные. Целое поколение ученых посвятило себя доказательству подобного единства — и, может быть, не без оснований. Но впоследствии обнаружилось, что достигли они немногого: в сущности они лишь присваивали варварские имена неведомому «нечто», позволявшему путешественникам и исследователям всех веков определять некоторые из встретившихся им явлений как «религиозные» вообще, не рискуя при этом ошибиться относительно их более специфических свойств. Сегодня, однако, вызывает изумление и побуждает к исследованию уже не эта туманная и неуловимая сущность, смутное представление о которой мы действительно находим всюду — но которая кажется нам всюду одинаковой только потому, что мы не в силах сказать о ней ничего конкретного — напротив, сегодня нас интересуют внутренняя структура, механизм функционирования, сложное равновесие и взаимодействие частей, которые характерны для всех религий и находят свое выражение, теоретическое или символическое, в любой теологии, мифологии и литургии. Мы пришли — или вернулись — к представлению о том, что религия есть система, а не беспорядочная смесь элементов, что это внутренне связный продукт деятельности духа, способ истолкования мира. Одним словом, в наше время поиски идут под знаком логоса, а не маны.

Лет пятьдесят тому назад, и даже позднее, английские антропологи и французские социологи сообща задавались двумя грандиозными вопросами — проблемой происхождения религиозных феноменов в целом и проблемой генеалогии различных форм религии. Достопамятные баталии велись вокруг Верховного Бога и тотемов. Австралийским аборигенам, в которых иные школы видели последний сохранившийся образчик элементарных форм религиозной жизни, противопоставляли пигмеев: если первые отчасти принадлежат к эпохе палеолита, то разве не относятся вторые ко временам еще более древним, ведь они едва вышли из эмбрионального состояния? Много спорили о генезисе идеи Бога: самостоятельна ли она по отношению к идее души или, может быть, происходит от последней? Предшествовал ли культ мертвых поклонению силам природы?.. Вопросы глубокомысленные и тщетные. Подобные дискуссии, часто весьма жаркие, стали причиной написания нескольких превосходных книг и, что важнее, послужили толчком к наблюдениям, к сбору и классификации фактического материала. Но цели своей они так и не достигли, и нынешние исследователи от них отказываются. Вопрос о происхождении религиоведение оставляет философам — как это сделала несколько ранее наука о языке и как поступили все прочие науки. Кроме того, современное религиоведение уже не стремится, так сказать, предписывать апостериори всем религиозным феноменам прошлого некий единый тип эволюции или обязательную модель развития. Избираем ли мы точку наблюдения в XX веке или переносимся на 6000 лет в прошлое, в любом случае мы не восходим в сколько-нибудь существенной степени к истокам какой-либо части рода человеческого: всякий раз мы имеем дело лишь с результатами сложного процесса постепенного созревания; процесса, который занял многие тысячелетия, — и нам приходится согласиться, что полинезиец и индоевропеец, китаец и семит могли прийти к своим религиозным представлениям и образам своих богов весьма различными путями, пусть даже в конечной точке действительно обнаруживается известное сходство.

Одним словом, современная наука стремится прежде всего «почувствовать» (как говорил Анри Гюбер) и зафиксировать ныне существующие или существовавшие в прошлом религиозные системы во всем их своеобразии и конкретной сложности. Но в чем же выражается эта тенденция? И какого рода исследования она предполагает?

I. В первую очередь — все более полные и тщательные описания. Этнографы или, в зависимости от обстоятельств, историки собирают всевозможные наблюдения, памятники и свидетельства, пытаясь при этом понять, в чем заключается принцип единства и источник органической целостности материалов, накопленных ими в каждой отдельной области и по каждому периоду. По правде говоря, подобная работа — с большим или меньшим, а часто немалым успехом — велась во все времена.

II. Во-вторых, пусть даже проблемы происхождения и генеалогии в абсолютном, изначальном смысле уже не ставятся, они по-прежнему возникают, но в более скромной и разумной форме в связи с каждым из подобных описаний, четко ограниченных исторически и географически. В области религии, как и в области языка, каждое данное состояние можно объяснить лишь через эволюцию, исходя из предшествующего состояния и с учетом действия внешних факторов, если таковое имело место. Отсюда — существование различных сфер поиска и методов исследования, в равной мере важных и необходимых.

1. В отношении тех обществ, где литература или, по крайней мере, письменные документы существуют более или менее давно, изучение религиозной истории является лишь частным случаем истории цивилизации, или просто истории; ни в критике источников, ни в теоретических построениях какие-либо особые методы и приемы здесь не используются. «Великие религии» — буддизм, христианство, манихейство, ислам — это предельный пример подобной ситуации, поскольку письменные памятники, служащие для нас источником сведений, восходят практически к самому началу эволюции соответствующих религий. Впрочем, изучение всех более или менее древних религий начиная с определенного этапа в их развитии требует, хотя и в меньшей степени, применения тех же методов, — при условии, что нам уже удалось истолковать их первые засвидетельствованные историей формы.

2. Но выполнить это предварительное условие нелегко; подобная же трудность возникает и в отношении тех религий, которые слишком поздно или совсем недавно стали предметом наблюдений. Таким образом, и читатель Вед, и тот, кто знакомится с книгой Штрелова, по разным причинам, но в одинаковой мере, не способны сделать шаг назад, чтобы рассмотреть свой объект с большей исторической дистанции. Оба они имеют дело с весьма сложной религиозной структурой и даже с религиозными текстами — не располагая, однако, какими-либо средствами исторического объяснения, иначе говоря, объяснения через предшествующие стадии. Между тем данный случай и является самым распространенным: так обстоит дело со всеми экзотическими религиями, описанными путешественниками XVI— XX вв., со всеми языческими религиями Европы (в том числе греческой и римской), с религиями древних семитских народов и, наконец, с религией Китая. В этой области перед религиоведением стоят разнообразные задачи:

а) В первую очередь — очищение авгиевых конюшен: они уже заполнены до краев. Прошлые поколения всюду оставили нам собственные интерпретации — и все они, как совершенно нелепые, так и весьма основательные, должны быть отвергнуты. Дело в том, что когда всякий специализирующийся в определенной области историк, погружаясь в глубину веков, оказывается в полумраке, а затем и в совершенной темноте, он, следуя своей естественной склонности, начинает воображать некую краткую «предысторию», позволяющую ему с минимальными издержками соединить первые дошедшие до нас памятники с абсолютным началом ex nihilo. Так, латинисты объясняют возникновение римской религии, исходя из смутного понятия numina (средоточие маны!); причем якобы лишь некоторые из этих таинственных numina, воспользовавшись историческими обстоятельствами, обрели впоследствии четкие очертания индивидуальных богов. А многие индологи до сих пор силятся разглядеть что-то определенное в миражах Макса Мюллера и искренне полагают, будто в песнях Вед выражены естественные реакции первобытного человека перед грандиозным зрелищем Природы; другие же готовы усмотреть в этих гимнах чистую игру ума и чуть ли не упражнения в слоге — еще одну форму творения ex nihilo. Все это весьма искусственно; эту искусственность следует выявить и продемонстрировать.

б) Затем перед нами встает положительная задача — с помощью объективных компаративистских методов отодвинуть в прошлое начало известной нам истории, отвоевав таким образом несколько столетий у предыстории. Сопоставив тотемизм племени арунта с аналогичными, и, однако, несходными формами культа, существующими у других аборигенов Австралии, ученым удалось определить вероятное направление религиозной эволюции, исходя из общего для них более древнего (но, разумеется, отнюдь не первоначального) состояния. Дело в том, что вследствие общего происхождения (или продолжавшегося многие века взаимного влияния) австралийцы Действительно образуют «замкнутый культурный ареал», а потому к их религиям и цивилизациям мы вправе применять mutatis mutandis компаративистские методы. Лингвисту, располагающему группой родственных или сблизившихся по причине интенсивных заимствований языков, подобные приемы позволяют получить точные и достоверные данные об их прошлом. Эта методика может широко использоваться в отношении Полинезии, различных регионов Америки и черной Африки.

Подобным же образом, сопоставляя наиболее древние религиозные феномены, засвидетельствованные у тех народов, которые с самого начала своей истории уже не чувствовали и не сознавали своего родства, но о которых нам известно — и именно из анализа их языков — что образовались они вследствие рассеяния одного и того же доисторического народа, мы можем сделать достаточно обоснованные заключения относительно религии этого доисторического народа, а значит, и различных путей ее дальнейшей эволюции, которые, отправляясь от общей «неподвижной точки» (реконструированной нами, но отнюдь не произвольно принятой!), и привели каждый из народов-потомков к началу его особой истории и к первым известным нам формам его религии. Именно так удалось восстановить одно-два тысячелетия истории семитских (а в наше время и индоевропейских) народов, прежде относившиеся к области terra incognita. Не бог весть какое приобретение, если сравнивать его с грандиозными претензиями какого-нибудь Тэйлора или даже Дюркгейма, зато приобретение это гораздо более надежное, и оно, как можно предвидеть, еще принесет немалую пользу в разработке естественной истории человеческого духа.

3. Третий вид исследований пересекается с упомянутыми выше. Подобно тому, как рядом с лингвистикой описательной и лингвистикой исторической (и ее особым разделом, сравнительной лингвистикой каждой языковой семьи) мы находим место и для общей лингвистики, точно так же — не впадая, однако, в прежние заблуждения, т. е. уже не в генеалогическом, а в типологическом плане — нам следует сравнивать то, что представляется сопоставимым в самых различных религиозных структурах и процессах: повсеместно распространенные ритуалы и понятийные комплексы; образы, с необходимостью присутствующие в сознании человека, каким бы он ни был, а также те представления, которые, существуя бок о бок, находятся, как правило, в состоянии взаимодействия. Чтобы выявить величины постоянные и переменные, нужно изучать внутренний механизм мифологического мышления, отношение мифа к другим элементам религии, его связи с историей, сказкой, философией, искусством и сновидениями. Любыми доступными для нас «наблюдательными пунктами» — а их множество, с высоты которых открывается общая, «синтетическая» панорама, нужно пользоваться для того, чтобы накапливать и регистрировать соответствующие данные и материалы. Сами по себе подобные собрания фактов едва ли приведут к постановке, а тем более — к решению какой-либо конкретной проблемы, оставаясь, как и всякий словарь, неполными и предварительными, однако они смогут многое прояснить для ученых, занятых историческими, аналитическими и компаративистскими исследованиями на заранее сформулированную тему, существенно облегчая их работу и вдохновляя к новым поискам. Пока всеобщее внимание привлекали, сменяя друг друга, более громкие и эффектные теории, эти скромные труды долго велись, так сказать, на заднем плане, и их результаты уже успели составить обширную библиотеку. Сюда можно отнести собрания материалов, относящихся к «аграрной» сфере (В. Манхардт, Дж. Г. Фрейзер), специальные монографии — я называю первое, что приходит на память — о святилище, алтаре, жертвоприношении, пороге, скрепленном кровью договоре; о культе деревьев, вершин, вод; о сглазе, о космогониях, о той роли, которую играют в мифологических представлениях самые разные животные, о мистике чисел, о сексуальных обычаях и о сотне других предметов; причем монографии эти составлялись авторами, не связанными узами подчинения какой-либо особой научной школе. Разумеется, здесь необыкновенно много брака — пожалуй, даже больше, чем по-настоящему серьезного материала, ведь подобного рода штудии всегда соблазняли плохо подготовленных, чрезмерно торопливых или недостаточно добросовестных авторов, и именно в этой области истинная цитадель шарлатанства, которое, нацепив «социологический» или какой-нибудь другой ярлык, менторским тоном излагает свои мнения, а иногда с удивительной легкостью вещает нам «глубокие истины». Не беда: профессор «истории религий» (как его не совсем удачно называют) сумеет отделить пшеницу от плевел и не позволит своим ученикам попасться на удочку.

Таковы три области, на которые подразделяется современное религиоведение, или три точки зрения, возможные в этой науке. Позволительно надеяться, что когда-нибудь, в отдаленном будущем, они соединятся в стройное и гармоничное целое, составив таким образом удобную рамку для достоверного знания. Наши правнуки не увидят этих счастливых времен, и еще долго специалисты-историки и компаративисты обоих видов (занимающиеся генеалогией и типологией) будут трудиться каждый в своей мастерской, в своем углу, часто не ведая друг о друге, а иногда — ссорясь, посягая на чужие права или оспаривая чужую компетенцию. Но ведь именно так — а отнюдь не в соответствии с каким-то на века составленным «планом» — и развивается, в сущности, любая наука.

Что ж, это еще один довод в пользу необходимости подводить время от времени известные итоги, и публикуемый г-ном Мирчей Элиаде трактат послужит в первую очередь подобной цели. Преподавая историю религий в Бухарестском Университете, его автор быстро понял, что эта сложная проблематика — в которой, однако, каждый воображает себя мэтром, — требует в виде некоей «инициации» особого вводного курса.

Данный курс, читавшийся в течение семи лет, и привел к написанию настоящей книги. Смелый и увлеченный исследователь, опирающийся на громадную эрудицию и профессиональную подготовку специалиста-индолога, г-н Элиаде уже многое сделал для нашей науки: я имею в виду его Йогу, три превосходных выпуска румынского журнала по истории религий Залмоксис, а также мастерский анализ проблем шаманизма, совсем недавно опубликованный в нашем Revue de I'Histoire des Religions.

Взглянув на заголовки отдельных глав и заметив, что в центре внимания находятся «небо», «вода», «солнце», некоторые читатели вспомнят, пожалуй, о Максе Мюллере; эта ассоциация не окажется для них бесполезной, ведь обратившись от названий к тексту, они смогут убедиться в том, что после периода крайней реакции на крайности натурализма современное религиоведение признает важность подобных образов, составляющих самую распространенную первоматерию мифологического мышления. Но вместе с тем читатели обнаружат, что интерпретация данных образов вполне отлична от мюллеровской: эти космические иерофании, как пишет г-н Элиаде, не более чем покров для глубокого мыслительного содержания; эта мифология сакрального символически передает внутреннюю диалектику сакрального, для которой природа служит лишь средством выражения. Перед нами целая «философия до философов», очевидная уже в самой примитивной из религий и возникающая из порыва к объяснению и обобщению, из стремления к «теории» во всех смыслах этого слова. Настоящая книга позволит нам почувствовать стройность, возвышенность и благородство этой «философии», а двигаясь в своем анализе через разные континенты (в том числе и Европу), продемонстрирует внутреннее сходство и единообразие ее форм. Степень подобного сходства не следует, конечно, преувеличивать, и все же оно помогает хотя бы отчасти избавиться от того головокружения, которое испытывают порой новички, заблудившиеся в лабиринте разрозненных фактов.

Разумеется, г-ну Элиаде лучше, чем кому бы то ни было, известно, что всякий подобный синтез предполагает и даже требует определенных допущений и постулатов, доказательством для которых должна служить их практическая эффективность, но которые остаются субъективными, а следовательно, предварительными и условными (по крайней мере, поддающимися дальнейшему усовершенствованию). Впрочем, этот теоретический каркас вовсе не является слабой стороной книги; напротив, там, где речь идет о структуре и деятельности мифологического мышления, о дорогих для автора концепциях архетипа и повторения, читатель обнаружит ясные и на многое проливающие свет идеи, желать которым стоит отнюдь не долголетия (оно как раз особого значения не имеет), но того, чтобы они поскорее произвели на свет обильное потомство.

В заключение отмечу, что в Париже, во Франции настоящая книга будет сейчас особенно полезна, ибо следует признать: у нас, французов, имеется немало выдающихся историков христианства, буддизма и других отдельных религий, однако весьма немногие французские исследователи (я веду речь о подлинных исследователях) посвящают себя сравнительному и общему религиоведению, — потому ли, что эти занятия требуют долгой и трудной подготовки, или потому, что их дискредитировали дилетанты (в том числе и чрезвычайно «авторитетные»). И все же подобные изыскания необходимы и весьма перспективны. Между тем Сорбонна каждый год устраивает экзамены по специальности «история религий», причем сразу по нескольким секциям, но, как это ни забавно звучит, соответствующий предмет в Сорбонне даже не преподается. На практике получение диплома «историк религии» сводится к испытаниям по филологии — весьма суровым в этом университете — в остальном же, в том, что относится к «религиоведению» в собственном смысле слова, ничего особенного не требуется. И я совсем не уверен, что, к примеру, Дж. Г. Фрейзера, который помимо английского, французского и немецкого, владел лишь греческим и латынью, допустили бы в Сорбонне к экзаменам в секции «религии первобытных народов». А жаль.

Жорж Дюмезиль, ноябрь 1948 г.

^ ^ ^

 

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Современная наука восстановила в правах принцип, серьезно скомпрометированный злоупотреблениями XIX века: феномен раскрывается лишь на том уровне, к которому принадлежит он по своей сущности. Анри Пуанкаре не без иронии спрашивал: «Неужели натуралист, изучавший слона только под микроскопом, мог бы вообразить, что животное это известно ему в достаточной степени?» Микроскоп открывает нам структуру и механизм функционирования клеток, у всех многоклеточных организмов сходные. Слон же, вне всякого сомнения, является организмом многоклеточным... Многоклеточным организмом и более ничем? Оставаясь на уровне микроскопа, можно и в самом деле засомневаться с ответом на этот вопрос. На уровне же человеческого зрения, которое обладает, по крайней мере, тем преимуществом, что обнаруживает перед нами слона как феномен зоологический, никакие колебания более невозможны. Но ведь и феномен религии раскроется перед нами как таковой лишь будучи воспринят и изучен в его собственном измерении, иначе говоря — на религиозном уровне. Пытаться же ограничить его физиологией, психологией, социологией, экономикой, лингвистикой, искусством, — значит искажать его природу, упуская из виду именно то, что является в нем уникальным и ни к чему другому не сводимым: его сакральный характер. Разумеется, в мире нет «чистых» религиозных феноменов; не существует явлений только и исключительно религиозных. Религия — дело человеческое, и уже по этой причине она касается сфер социологии, лингвистики, экономики, ибо невозможно вообразить человека вне языка и жизни в коллективе. И однако, напрасно стали бы мы истолковывать религию через одну из этих фундаментальных характеристик, описывающих в конечном счете человека вообще. Точно также бесполезно пытаться постичь роман «Мадам Бовари», опираясь на целый комплекс подобных обстоятельств, — социальных, экономических, политических — обстоятельств, несомненно, вполне реальных, однако не имеющих отношения к литературным достоинствам книги.

Возвращаясь к нашей непосредственной теме, заметим: мы вовсе не намерены отрицать, что анализ феномена религии с различных точек зрения может принести пользу; важно, однако, рассматривать данный феномен в первую очередь в его собственной сущности, изучая то, что есть в нем оригинального и ни к чему другому не редуцируемого. Задача непростая, ибо здесь требуется если не определить феномен религии как таковой, то, по крайней мере, очертить его границы и указать его место в системе прочих объектов духа. Между тем, как пишет Роже Кайуа в предисловии к своему блестящему очерку Человек и сакральное, «в конце концов, единственное, что можем мы с полным правом утверждать о сакральном вообще, заключено в самом определении данного термина: сакральное — то, что противоположно мирскому». Пытаясь уточнить природу, характер этой противоположности, мы тотчас сталкиваемся с величайшими трудностями. Ведь какой бы она ни была элементарной, ни одна общая формула не способна охватить всю невероятную сложность конкретных фактов. Нас же в предстоящих исследованиях и будут интересовать в первую очередь эти самые «факты», во всей их «невероятной сложности», ускользающей от любого рода формул и дефиниций. Табу, ритуал, символ, миф, демон, бог и т. д. — вот лишь некоторые из этих религиозных явлений. Впрочем, представлять себе наш материал в виде подобным образом упорядоченного, «линейного» списка значило бы допускать неоправданное упрощение. Ибо в реальности мы имеем дело с полиморфной, а часто и совершенно хаотичной массой самых разных действий, верований и теорий, составляющих то, что можно было бы назвать «феноменом религии».

В настоящей работе ставится двоякая проблема: 1) что такое религия? 2) в какой мере мы вправе говорить об истории религий? Усомнившись в практической пользе предварительных дефиниций религиозного феномена, мы довольствовались анализом иерофаний в самом широком смысле данного термина (нечто, являющее нам священное). А значит, задаваться вопросом об истории религиозных форм мы сможем лишь тогда, когда рассмотрим достаточное число этих последних. Если учесть задачи настоящего исследования, то анализ религиозных феноменов в порядке «от простого к сложному» кажется нам совершенно неприемлемым, — иначе говоря, нам представляется неоправданным такое изложение, которое открывалось бы самыми элементарными иерофаниями (мана, необычные явления и т. д.), затем переходило бы к тотемизму, фетишизму, поклонению Природе или духам; к богам и к демонам, чтобы завершиться в конце концов монотеистическим понятием Бога. Подобный ход мысли был бы совершенно произвольным; он предполагает эволюцию феномена религии «от простого к сложному», а это всего лишь недоказуемая гипотеза: ведь мы нигде не находим «простых» религий, сводящихся к самым элементарным иерофаниям. С другой стороны, такая позиция противоречила бы той цели, которую ставим мы перед собой в данной работе: показать, что такое религиозные явления и что они нам открывают.

Путь, избранный нами, если и не самый простой, то, по крайней мере, самый надежный. Мы начали с анализа некоторых космических иерофаний, с того сакрального содержания, которое открывается на различных уровнях Космоса (Небо, Воды, Земля, Камни). Если мы избрали именно эти виды иерофаний, то вовсе не потому, что сочли их самыми древними (собственно историческая проблема нами пока еще не ставится), но по той причине, что их описание позволяет объяснить, с одной стороны, внутреннюю диалектику сакрального, а с другой — те структуры, через которые сакральное действует и проявляется. Например, анализ водных и небесных иерофаний представит нам фактический материал, с помощью которого мы сможем установить: 1) что конкретно означает явление сакрального на этих уровнях мироздания (небо и воды) и 2) в какой мере водные иерофаний или иерофаний уранические представляют собой автономные структуры, иначе говоря, обнаруживают ряд дополнительных характеристик сакрального. После чего мы перейдем к иерофаниям биологическим (лунные циклы, солнце, растительность и земледелие, пол и т. д.), затем — к иерофаниям пространственным (священные места, храмы и т. д.) и, наконец, к символам и мифам. Проанализировав достаточное количество этих материалов, мы получим возможность — уже в следующей работе — приступить к рассмотрению других проблем истории религии: «божественных форм», отношений между человеком и сакральным, практического функционирования сакрального (обряды и т. п.), магии и религии, представлений о душе, смерти и о лицах-носителях сакрального (жрецы, маги, цари, посвященные и т. д.), о связях мифа, символа и иероглифа и, наконец, о возможности построения истории религий.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Мирча Элиаде о науке и религии

    Документ
    Мирча Элиаде, пожалуй, самый известный широкой аудитории религиовед ХХ века, родился в Бухаресте в 1907 году. Элиаде настоящий космополит, на протяжении своего жизненного пути он побывал в Индии, учился в университете Калькутты, а
  2. Мирча Элиаде история веры И религиозных идей том второй: от гаутамы будды до триумфа христианства перевод Н. Б. Абалаковой, С. Г. Балашовой, H. H. Кулаковой и A. A. Старостиной

    Документ
    Mircea Eliade. Histoire des croyances et des idees religieuses. Tome II. De Gautama Bouddha au triomphe du christianisme. P.: Payot, 1978 М.: Критерион,
  3. Мирча Элиаде йога: бессмертие и свобода перевод С. В. Пахомова

    Документ
    Исходный пункт – Равносильность страдания и существования – "Я" – Субстанция – Отношения между Духом и первоматерией – Как возможно освобождение?
  4. Элиаде М. Испытание лабиринтом

    Документ
    — Имя Eliade греческого происхождения и, бесспорно, наводит на ассоциацию с Helios. Сначала оно писалось Heliade. Нечто среднее между Гелиосом и Элладой: Солнце и эллин Вот только это не фамильное наше имя.
  5. Л. И. Василенко введение в философию религии курс лекций (1)

    Курс лекций
    Философия религии — область философских исследований, которая появилась достаточно поздно, если сравнивать с более чем 2 -летней историей философских поисков в целом.

Другие похожие документы..