Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Руководство'
Также при выборе румян сухих или жирных стоит руководствоваться следующим правилом: если кожу припудривают, берут сухие румяна, а если применяют грун...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится 13 ноября 2007 г. в 10.00 ч. на заседании диссертационного совета Д 212.022.01 по защите диссертаций на соискание ученой степени док...полностью>>
'Закон'
Существует множество различных определений понятия "незаконная рубка". В России и в большинстве других стран к незаконным рубкам принято от...полностью>>

М. Ласки утопия и революция*

Главная > Утопия
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

М. Ласки

УТОПИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ*

о происхождении метафоры, или Несколько иллюстраций к проблеме политического темперамента и интеллекту­ального климата, а также к вопросу о том, как исто­рически взаимосвязанны идеи, идеqлы и идеологии

ИДЕАЛЫ

Жажда УТОIШИ

Зеленая палочка и муравейное братство

Где-то у Льва Толстого - по крайней мере; так подсказы· вает мне моя запись в старом блокноте, когда-то давным давно сделанная в порыве утопического энтузиазма,- я вычитал исто­рию- о зеленой палочке, закопанной у дороги на краю оврага в Старом Заказе. На этой зеленой палочке, как поведал в детстве Толстому его брат Николай, записана величайшая из всех тайн: как сделать всех людей счастливыми, чтобы в один Пре­красный день исчезли все болезни, все горести, чтобы никто ни на кого не сердился и все любили друг друга. Всю свою жизнь Толстой верил в существование такой зеленой палочки, кото­рая бы содержала рекомендации, как уничтожить зло в людях и дать им великое благо. [ ... ]

Я сделал эту запись ради укрепления своего оптимизма, ибо в жажде утопии всегда есть нечто от этого толстовского свойства - широкий гуманизм, щедрый порыв и благородное видение. Но что любопытно (и, возможно, типично), моя запись оказалась неполной. Там отсутствовало несколько фраз, была выпущена одна из метафор, притом знаменательная, посколь­ку в ней содержался мрачный образ, с которым нелегко мирить­ся лучезарному утописту. Продолжая свою радостную игру в счастливое общество, Л. Толстой и его братья решили - стран­ным и неожиданным образом - назвать себя "муравейными братьями". Если главная тайна все еще оставалась недоступной, то по крайней мере "нам открылось муравейное братство", и этому открытию суждено было сохраниться в памяти на всю оставшуюся жизнь. Когда Толстому было за семьдесят, он объяснял: "Идеал муравейных братьев, льнущих любовно

© 1976 Ьу Melvin Lasky

* Фрагменты из книги М. Ласки "Утопия и революция". Пере~(JД осуществлен по изданию: L а s k у М е 1 v i n J. Utopia алd rеvоlиtion. Тhe University of Chicago Press, Ltd. London, 1976, р. 4-31, 35-47, 78­87,220-257, М4-517, 57'8-585, 600-603. - Прuм. ред.

170

друг к другу ... под всем небесным сводом всех людей мира, остался для меня тот же"l .

Я делаю это признание, поскольку теперь мне представляет­ся, что моя усеченная запись вполне символична: между паль­цев просачивается то, что не хочется заносить на бумагу. Мы зачарованно ищем зеленую палочку и отворачиваемся (мол, все это случайное, из "другой оперы") от перспективы мура­вейного братства. И, тем не менее, человеческая жажда всеоб­щего благосостояния всегда выражалась в этой двойной мета­форе, и в наше время утопистам приходится считаться с этим фактом. Что касается меня самого (если мне позволительно сде­лать здесь еще одно замечание), то в моих записных книжках встречаются и более проницательные выписки. Такие зеленые палочки и жизнерадостные описания всевозможных островов блаженных, городов солнца и заморских земель сопровождаются мрачными догадками о том, что в самом стремлении к большей человечности, к совершенству рода людского имеется трагиче­ский просчет. "Пойди к муравью .. , - говорится в "Притчах Соло­моновых", - посмотри на действия его,И будь мудрым" (6:6). Но не столь простым может оказаться такое наблюдение и не столь однозначной мудрость. Я позволю себе обратиться наугад еще к некоторым великим живописателям муравейного братства.

Когда в "Федоне'" Сократ размышляет о будущем скитаю­щихся по Аиду душ умерших, стремящихся вновь обрести те­лесную оболочку, он приходит к мысли, что им предстоит во­плотиться в существах того же свойства или характера, который выработался у них на протяжении их жизни. Те, кто предавал­ся обжорству, пьянству или отличался эгоизмом, примут облик ослов или других тупых животных, а те, кто сознательно жил по законам несправедливости, насилия и тиранства, станут волка­ми, коршунами и ястребами. Что же касается "счастливейших людей", то есть тех, кто придерживался добродетелей обыч­ного гражданина - рассудительности и справедливости, рожден­ных в повседневных обычаях и занятиях, - то о них Сократ высказывает следующее предположение: "Они, вероятно, снова окажутся в общительной и смирной породе, среди, может быть, пчел, ос или муравьев, а то и вернутся к человеческому роду и из них произойдут выдержанные люди" (2) . Представление о граж­данской добродетели людей как о подобии муравьиной дис­циплины; а о муравье как о герое - одна из идей, пронизываю­щих всю западную мысль.

В минуту политического разочарования Джон Мильтон, ред­ко обращавший свой пристальный взор непосредственно к зем-

1 Т О Л С Т ой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 34, с. 387.

2 П Л а т о н. Сочинения. М., 1970, т. 2, с. 47-48 ..

171

ному, адресовал библейский завет: «"Пойди к муравью, лени­вец", - рёк Соломон» тем потерявшем веру отступникам, кото­рые после крушения Кромвелевского протектората скаты­вались к роялизму. "У тех, кто полагает нацию конченой без короля, - писал Мильтон в своем последнем политическом памфлете (1660), - не больше подлинного духа и понимания, чем в мураше". Его немного беспокоила точность этого сравне­ния, и во втором издании несколькими неделями спустя Миль­тон горячо доказывал, что не намеревался утверждать, будто "эти прилежные сушества ... живут в беззаконной анархии"; напротив, они "являют собой пример неблагоразумным и неуп­равляемым людям, пример умеренной и самоуправляемой де­мократии или сообшества, более сохранного и процветающего при общем совете и попечении множества равных тружеников, чем при господстве одного властного повелителя". Гоббс, ко­торого Мильтон недолюбливал, в одном из выразительнейших мест своего "Левиафана" (1651) беспошадно обнажил поверх­ностность и неуместность аналогии между социальностью му­равьев и сложной политической жизнью людей, которые по крайней мере обладают речью и разумом, подвержены зависти и ненависти и жестоким соблазнам власти и господстваl . Но ни Мильтон, ни его современники никогда не достигали высот. гоббсовской беспристрастности, и кратчайший путь к надеж­де указывала им соблазнительная метафора. Твари могут быть прилежными, бережливыми и целеустремленными; и когда не­кий историк сочинил "Краткое описание Нидерландов" (1652), Мильтон с глубоким удовлетворением отметил, что "они ­это муравьи мира, и, не имея ничего, помимо того, что дает им трава, они тем не менее почти во всех условиях остаются кла­довой христианского мира ... Каждый занят делом и несет свою крупицу". С какой легкостью муравей, по крайней мере в виде интеллектуальной метафоры, вписывался в платоновский, про­тестанский и - уж совсем хорошо - в прусский контексты! Имеется запись разговора с князем Отто фон Бисмарком в бытность его "железным канцлером" в Берлине, в котором он сделал примечательное признание: "Если бы мне надо было выбирать, в каком виде мне предстоит жить снова, я не уверен, что не захотел бы быть муравьем". "Видите ли, - до­бавил он, - это маленькое насекомое живет в условиях совер­шенной политической организации. Каждый муравей обязан ра­ботать - вести полезную жизнь; каждый трудолюбив; суборди­нация, дисциплина и порядок достигли у них совершенства. _Они счастливы, так как они работают" . То, что Бисмарк,

1 См.: М i I t о n J о h п. The Ready and Easy Way to EstabIish а Free Common\vealth (1660). Ed. C1ark, 1915, р. 18, 94-95; Н о Ь Ь е s Т h о­т а s. Leviathan, or the Matter, Forme and Powcr of а Commonwealth Ес­c1esiastical and Civil (1851). Ed. Oakcshott, 1946, р. 111.

2 Цит. по: W h i t т а n S. German Memoires. 1913, р. 153-154.

172

подобно Платону, относил к области метемпсихоза* (хотя кое-­кто и найдет здесь больше, чем крупицу прус­ской действительности), У других получало более непосредст­венный посюсторонний смысл. Кваме Нкрума (или Осагьефо, Великий освободитель, как он некогда предпочитал, чтобы его называли) рассказывает в своей "Автобиографии", что од­нажды, уже будучи организатором революционного движения в Гане (бывшем "Золотом Береге"), он наблюдал за муравья­ми. "Вот ведь, их ничто не остановит, - подумал я, следя, как эти крошечные существа сновали взад и вперед ... - Они всегда ДО бьются своей цели, потому что они дисциплинированны и орга­низованны. Среди них лодырей нет и в помине"(l).

Поистине только великой ленью человеческого воображения можно объяснить тот факт, что утопическое видение будущего человека, наконец-то выпрямившегося и ставшего подобным Богу, подменяется униженной завистью к муравьям на доща­тых полах России, африканских верандах и песчаных полях Бранденбурга. [... ]

В самом деле, с тех пор, как Метерлинк реабилитировал му­равья и муравьиную кучу от клеветнических нападок Эзопа и Лафонтена, у муравейника есть свои защитники - не только как

у "маленькой модели наших собственных судеб", но как у вдохновляющего образца организации и целенаправленности2. Сам Метерлинк был убежден, что современная мирмекология** доказала, что муравьи являются "одними из самых благород­ных, мужественных, милосердных, верных, щедрых и альтруистичных существ на земле". их "правительство" "превосхо­дит любое из тех, которые способны создать люди"; в социальных отношениях у них царит "мир, изобилие и полное братст­во"; что касается религии, то "больше добрых самаритян пробе­гает по тропкам муравейника, чем проходит по дороге между Иерусалимом и Иерихоном". Вот где, оказывается, утопия для человечества, перспектива счастливой жизни "во всем и для всех". Но: "Мы потеряли чувство коллективизма. Вернем ли мы его? Социализм и коммунизм, к которым мы движемся, означают шаг в этом направлении"(З). [ ... ]

* Религиозно-мифическое представление о перевоплощении души после смерти тела в новое тело какого-либо растения, животного, чело­века, божества. - Прuм. ред.

I Ghana, thc Aиtobiography of Kwame Hkrumah. 1959, р. 185.

2 Разумеется, образ муравья используется в политических и социальных текстах в бесчисленном множестве вариаций.

** Наука о муравьях, - Прuм. ред.

3 См.: М а е t е r 1 i n k М. The Life ofthe Ant. 1930.

173

Кривое зеркало

[ ... ] Односторонняя критика утопий часто упускает из виду "двойственность метафоры", амбивалентный и зачастую Диа­лектический характер утопического вдохновения. Утопии Соз­даются одновременно и от отчаяния, и от надежды. Это модели стабильности, рожденные в атмосфере противоречий. Это дейст­вия - своего рода "деятельные сновидения" - во имя Идеаль­ных ценностей, которые игнорируются или предаются в настоя­щем, которые некогда существовали в прошлом или могут быть осуществлены в будущем. Это интерпретация существующего порядка и - в большинстве случаев - программы его измене­ния. Утопии всегда свойствен поучительный смысл в форме скрытого призыва к действию, ибо все политические идеалы ИМПЛИЦИТНО революционны: их критические компоненты порож­дают недовольство существующим, а образы совершенного уст­ройства - жажду созидания нового. Утопическая мечта о буду­щем, с ее источниками в фантазии и отчуждении, предполагает наличие кошмара настоящего. И при этом, как мы убедились, мыслимое и желаемое будущее никогда не бывает свободно от отмеченных кошмарами путей к его приходу. Склоним голову перед этой загадкой! Жесткость почти всех утопий, их авторитар­ное или патерналистское утверждение совершенства странным образом не согласуются с законами человеческого воображения. При таком разнообразии жизни и литературы не могут ли рож­даться и более гибкие мечты о свободе человека и его участи? Уолтер Бёджгот некогда предположил, что разнообразие "может быть до такой степени ненавистным", что сами новаторы изоб­ретают самые жесткие механизмы для подавления новых и аномальных социальных явлений!. А не так давно подобный вопрос высказал и Льюис Мэмфорд, столкнувшись с этой же "головоломкой": "Откуда такая бедность человеческого вооб­ражения, казалось бы, освобожденного от пут реальной дейст­вительности?. Откуда берется все это принуждение и регламен­тация, характерные для таких, казалось бы, идеальных сооб­ществ?(2).

Это, по-видимому, может быть осмыслено только при взгля­де на утопию как на вполне естественное отчаянное бегство от хаоса, произвола, расточительности, неуверенности, распущен­ности - всего того, что присуще - за небольшим исключением - всем человеческим обществам. Посмотришь на веками длящуюся человеческую праздность и невольно возмечтаешь об об­ществе, где все добросовестно трудятся, а не слоняются без де-

I СМ.: В а g е h о t W. Physics and Politics. 1872, ch. 2.

2 М U М f о r d L. Utopia. Тhe City and the Machine. - "Daeda/us", Spring 1965, р. 278.

174

ла. Оглянешься на полные жестокости, предательства и без­думной, дикой безответственности и управителей, и управляе­МbIX века и склонишься к высокомудрому фантазированию о том, как и где обрести человеку чувство солидарности, дис­циплины и верности своим повседневным обязанностям и нра­вам. [ ... ]

Утописты редко могли представить себе свободного разно­стороннего человека, поскольку в каком-то элементарном смыс­ле они чувствовали, что люди и так дьявольски расточительно и безалаберно свободны. Как могли они рассчитывать на раз­нообразие и непохожесть людей в обществе, когда их глубочай­шим желанием было- стремление к чуду упорядоченности, спо­собной дать хоть толику достоинства, цели и смысла их жизни посреди того пустого произвола, которым была отмечена и oмрачена критикуемая ими действительность. [ ... ]

Бёджгот с редкой викторианской снисходительностью взи­рал на пороки того времени, которое он называл "предваритель­ными веками", когда господствующей оставалась "потребность в устойчивой жизни при том, что все вокруг было лишено устой­чивости". Количественная сторона жизни была важнее ее качест­ва. В чем, по его мнению, нуждался человек, так это во "всесто­роннем yправлении, связывающем людей воедино, заставляю­щем их во многом делать одно и то же, указывающем, что им следует ожидать друг от друга, в общем, про изводящем их по одному и тому же образу и подобию и сохраняющем их таковы­ми. Каково это правление - не так уж и важно. Хорошее правле­ние лучше, чем плохое, но любое правление лучше его отсутст­вия ... Вся трудность состоит в том, чтобы добиться от людей послушания; что делать с этим послушанием потом - уж не столь существенная проблема". Если это так, то понять - зна­чит и простить. В противном случае мы, вслед за Мэмфордом и некоторыми другими авторами, должны были бы заключить, что собрание произведений утопической литературы представля­ет собой самый бесплодный, жалкий, неумный и бескрылый жанр в истории письменности. Но если жизнь была так убога, то стоит ли удивляться, что она порождала столь нищенские идеалы? Утопия - зеркало, а зеркало, как бы творчески оно ни искажало реальность, отражает только те объекты и тени, кото­рые находятся перед ним. [ ... ]

И у Томаса Мора мы находим неизгладимо зеркальный об­раз реальности этого времени, перевернутое отражение анар­хии и упадка, которые Мор с таким отвращением наблюдал в современном ему обществе. Он отдавал себе отчет в этом фено­мене, видел трещину в своей концепции, пятно на идеальной картине. Вспомним его собственное трогательное признание от­носительно соблазна жажды власти (в письме к Эразму Роттер­дамскому, который следил в Лёвене за тем, как продвигается

175

печатание "Утопии"). "Ты себе не можешь и представить, как я теперь ликую, как я горд, как я возвысился: мне до такой сте­пени все время представляется, что мои утопийцы назначили Ме­ня бессменным правителем, что уже теперь я вижу себя шест­вующим в их почетной диадеме из пшеницы, облаченный во францисканскую рясу, держащим пред собой скипетр из пучка хлебных колосьев, окруженным блистательной свитой амауро­TOB"(l) .[ ... ]

Мечта Мора о том, чтобы быть королем Утопии, оказалась недолговечной. [ ... ]

Утопист превращается в фабианца

[ ... ] Вопрос: что делать? означал для него идти в политику, и это было роковым решением - в 1517 Г., год спустя после опубликования "Утопии", он стал членом Королевского совета, в 1529 г. - лорд-канцпером, а в 1535 г. был обезглавлен на эшафоте. В истории интеллигенции решение Мора занимает, как мне кажется, памятное место, промежуточное между приг­лашением Аристотеля в воспитатели к Александру Македонс­кому и объяснениями сложного характера общественных инте­ресов, с которыми Макс Вебер в своем докладе Политика как при звание и профессия (2) обратился к современным интеллек­туалам. А в последней редакции рукописи "Утопия", относящей­ся ко времени (согласно профессору Дж. Хекстеру), когда Мор все еще взвешивал "за" и "против" относительно принятия приглашения Генриха VIII, он уже сформулировал все аргумен­ты, касающиеся блеска и нищеты положения утописта, заняв­шегося общественными делами, философа среди царей, рефор­матора по своему политическому призванию. [ ... ]

"Играй возможно лучше ту пьесу, которая у тебя под рукой ... Так обстоит дело в государстве, так и на совещаниях у государей. Если нельзя вырвать с корнем превратные мнения, если ты по своему искреннему убеждению не в силах излечить прочно вошедшие в житейский обиход пороки, то из-за этого не следует покидать государственных дел, как нельзя оставлять корабль в бурю, раз ты не можешь удержать ветров. Но нельзя насильно навязывать новые и необычные рассуждения людям, держащимся противоположных убеждений, так как эти рассуждения не будут иметь у них никакого веса; тебе же надо стремиться окольным путем к тому, чтобы по мере сил все выполнить удачно, а то, чего ты не можешь повернуть на хорошее, сделать по крайней мере возможно менее плохим" (З). [ ... ]

I М О r е Т h. Letters. Ed. Rogers. 1961, р. 161.

2 См.: В е б е р М. Избранные произведения. М., 1990. ЗаключителЬ­ные слова этой статьи звучат следующим образом: "Лишь тот, кто уверен, что он не дрогнет, если, с его точки зрения, мир окажется слишком глуп или слишком подл для того, что он хочет ему предложить; лишь тот, кто вопреки всему способен сказать "и все-таки!" ~ лишь тот имеет "профес­сиональное призвание" к политике". (В е б е р М. Пит. СОЧ.,·С. 706.)

3 М орТ. Утопия. М., 1953, с. 226.

176

Новый Свет Колумба: от Данте к Мору

[ ... ] Если, как я постараюсь показать в своей книге, идея утопии и революции связана с движением от астрологии к астро­номии и от теологии к политике, то вся эта переоценка проис­ходит на фоне широчайшего общего движения европейской мысли; и здесь я чувствую необходимость вернуться к более ранней, средневековой сцене - от Мора к эпохе Данте и импе­раторов Священной Римской империи, - с тем чтобы зафиксиро­вать рождение земной секуляризованной драмы на месте того, что искони было сутью религиозных и эсхатологических по­мыслов. Каким образом страстные социальные идеалы вы­теснили традиционно освященные поиски рая? Когда восхо­дящее к незапамятным временам стремление достичь садов Эдема уступило место современному поиску утопии? Каким об­разом мечта и фантазия соединились с политическим действием и земными страстями? [ ... ]

для меня существенно здесь то, что в это время открыва­лись новые пути достижения рая. Один из них показал Данте ­земное царство мира и справедливости; другой открыли Ко­лумб и Америго Веспуччи - зеленеющие земли экзотической на­дежды и доброй удачи; еще один путь показал Мор - мирское общество, устроенное людьми на началах добродетели. За ними последуют другие первопроходцы - мечтатели и провидцы, исследователи и авантюристы, гуманисты и пророки, - ищущие новый образ жизни для человека в его теперешнем земном су­ществовании. Утопия была другим миром, новым миром, дале­кой, но теперь открытой реальностью, на самом деле находя­щейся . там, за морями. Утопия была "Америкой", которая, возможно, и есть Эдем (и такой ей суждено было остаться, вплоть до Скотта Фицджеральда - "нетронутым зеленым лоном нового мира, [пронизанного] музыкой последней и величайшей человеческой мечты ... о неимоверном будущем счастье") 1. [ ... ]

Реформисты-практuки или нетерпеливые бунтари

Не лишено символического значения то обстоятельство, что в Этот первый классический век жажды утопии английский уто­пист Томас Мор опасается "смятения" и избирает "благоразум­ный и удобный для осуществления цели" подход к делам; французский утопист намекает на грядущее восстание правед­ных, исполненное гнева и насилия; записки испанского уто­писта Колумба канут где-то в беспорядочном иберийском архиве, а итальянский утопист Кампанелла обречен томиться в

I Фи ц Д ж е р а л ь Д Ф. С. Великий Гэтсби. Ночь нежна. Рассказы.

М., 1985, с. 159.

177

12-57

иноземной темнице, смутно и безрезультатно надеясь на заговор, на получение сана кардинала или на чудо Всеобщеи Республи­ки. Этим прототипам суждено будет сохраниться: мы никогда больше не останемся без наших сторонников утопической реформы, утопического восстания, утопического донкихотст­ва и утопической патетики. Но я нахожу необходимым под­черкнуть, что с момента рождения нашей современной англий­ской утоrшческой традиции она ассоциировал ась с типично анг­лийским духом постепенности и здравого смысла. В нынешней Англии даже самые бескомпромиссные противники понятия и духа утопии, как это ни парадоксально, исходят из той же самой фабианской традиции, из того же первозданного источника терпеливого эмпирицизма. [ ... ]

Трудность Мора - она же дилемма, стояшая перед всеми благородными и осторожными провидцами, - это трагическое столкновение между их ясным утопическим видением того, что есть благо, и их же реформаторским вынужденным бременем реальных компромиссов и отступлений. [ ... ]

История, увы, не очень-то считается с дилеммами, стоящими перед чувствительными душами. Утопия Мора, однажды став интеллектуальным событием, зажила своей собственной неуп­равляемой жизнью. В умах людей пера утопическая жажда была продуктом воображения и, следовательно, оставалась нестрогой, противоречивой, нечеткой, либеральной. Свобода могла сущест­вовать в шорах исключительно воображаемого общественного порядка, в его эстетической сложности, открытости слову. Иное дело - отчаявшаяся душа религиозного нет ер пения или пылкое сердце политических требований - тут уж нет ни времени, ни места для какой-либо амбивалентности. Фундаментализм не признает тонкостей. Абстрактный идеализм скроен из более жесткого материала. И именно тут, где иссякает терпение, воз­никает идея революции. Это та точка, где чувство совершенст­ва соединяется с потерей умеренности. [ ... ]

Революционная приверженностъ

Спасение общества

Хотя мы говорили о прорыве к реформе в ХУI в. и о проры­ве к революции в XVIII В., один историк, занимающийся проб­лемой "поиска тысячелетнего царства", напоминает нам, что изначальный контекст для некоторых, если не для всех этих элементов, возник еще раньше, в XIV в. "Когда люди перестали думать об обществе без различия в статусе или богатстве как о золотом веке, безвозвратно затерянном в отдаленном прошлом, и вместо этого расположили его в неизбежном ближайшем бу-

178

дущем?" Норман Кон дает следующий ответ: "Насколько можно судить по имеющимся источникам, этот новый социальный миф появился в беспокойное время около 1380 г."(l) Н. Кон имеет в виду Джона Болла, мятежное насилие английского крестьянско­го восстания 1381 г.* и всю наивную революционную эсхато­логию позднего средневековья. Другой историк, изучавший ре­волюционные организации во Франции и Нидерландах ХУI В., задается подобным же вопросом: нельзя ли отыскать прототипы и якобинцев, и более поздних утопическо-революционных пар­тий среди гугенотов и в Священной лиге во Франции, в морских гезах и кальвинистах в Нидерландах и (в меньшей мере) в "братьях" Дж. Нокса и лордах Конгрегации в Шотландии? [ ... ]

В них недоставало только одного персонажа - подлинного революционера. Эти "революционные партии" по большей части представляли собой консервативные силы религиозного несо­гласия и политического недовольства, обычно возглавлявшиеся взбунтовавшимися аристократами, лишенными основательных программ разрушения или перестройки традиционного общест­венного порядка. По данному вопросу упомянутый историк придерживается той же точки зрения. "В революционных движе­ниях ХУI в. парадоксально т6, - пишет он, - что их возглавляли люди, не являвшиеся революционерами (2).

И все-таки радикальная социальная фантазия обретала динамизм на разных путях. Утописты придали жизненную наг­лядность картине золотого века, а воинствующие реформаторы вдохнули новую надежду на практические перемены в этой жиз­ни. Однако с появлением первого современного поколения утопических революционеров мы столкнулись, по словам Ток­виля, с "дотоле неизвестной породой людей ... первых из осо­бой человеческой расы". Кондорсе утверждал, что "революцио­нер связывает себя только с такими революциями, целью кото­рых является свобода ... " и что в "вечной цепи человеческих су­деб" правда, счастье и добродетель "неразрывно сплетены" между собой. Таким образом, мечта о свободе впервые была трансформирована в систематическую программу действия, не предлагавшую больше поправок и корректировок существую­щего порядка в духе примерного приближения к отдаленной мо­дели, а требовавшую немедленного, сегодня или не позднее чем завтра, разрушения всего старого и строительства нового. Это было, как утверждал Токвиль (слегка преувеличивая, но ни­сколько этим не гордясь), специфически французское достиже­ние. Если бы, рассуждал он, подобно англичанам, францу-

1 С о h n N. The Pursuit of the MilIenium. 1957; rev. ed. 1970, р. 209. * Под руководством Уота Тайлера. - Прu.м. ред.

2 К о е n i g s Ь е r g е r Н. G. Тhe Organisation of Revolutionary Parties in France and the Netherlands during the Sixteenth Century. - "Jourпal о! Moderп Нistory", Dec. 1955.

]79

12*

зы могли, не разрушая старых учреждений, постепенно изменять господствующий в них дух путем практики, то, может быть, они не изобрели бы столь охотно всяких новостей.

Человек революции выбирает, быть ли ему знатоком апока­липсиса или визионером земного рая. Обыкновенные пророки­мечтатели, подобные Сен-Симону, Фурье, Роберту Оуэну, походя отвергаются Карлом Марксом. "Эти новые социальные сис­темы заранее были обречены на то, чтобы оставаться утопия­ми, и чем больше разрабатывались они в подробностях, тем дальше они должны были уноситься в область чистой фан­тазии"(1).

Различие между черновыми и окончательным текстами "Гражданской войны во Франции (1871) демонстрирует в высшей степени драматическое разрешение противоречивости мысли Маркса относительно связи между утопией и революцией. [ ... ] Содержащаяся в первом варианте дружеская, братская уступка благородным мечтателям, а главное, признание историче­ской взаимозависимости политических средств и воображае­мых целей полностью исчезают в окончательном и увидев­шем свет тексте. Вот как выглядит этот отрывок, созданный в процессе движения из мира пророчества к настроениям апо­калипсиса:

"Рабочий класс не ждал чудес от Коммуны. Он не думает осущест­вить раr decret du peuple* готовые и законченные утопии. Он знает, что для того чтобы добиться своего освобождения и вместе с тем достигнуть той высшей формы, к которой неудержимо стремится современное об­щество в силу собственного своего экономического развития, ему придет­ся выдержать продолжительную борьбу, пережить целый ряд историче­ских процессов, которые совершенно изменят и обстоятельства и людей. Рабочему классу предстоит не осуществлять какие-либо идеалы, а лишь дать простор элементам нового общества, которые уже развились в недрах старого разрушающегося буржуазного общества"(2) .

Маркс изо всех сил держался за таинственную силу конеч­ных целей. Мало кто из проводников нового неба и новой земли с такой последовательностью старался освободиться от уто­пических образов рая. Может быть оттого, что общественные идеалы предназначены для слабых духом? Он, кажется, был в этом убежден: "Доктринерское, неизбежно фантастическое предвосхищение программы действий будущей революции толь­ко отвлекает от борьбы сегодняшнего дня"(3). Не была ли, одна­ко, предвосхищающая фантазия движителем героев и мучеников на протяжении всей истории? Он в этом сомневался. [ ... ]

Маркс, таким образом, порывал не только с утопистами в строго формальном смысле этого слова. Порвать с ними - при всех имевшихся здесь эмоциональных (и логических) трудностях

(1) Маркс К. и Энгельс ФоСоч.,т.19,с.194.

* По декрету народа (франц.). - Прuм. перев.

2 Маркс К.и Энгельс ФоСочо,т. 17,с. 347. 3 Там же, т.35, с. 132.

180

- было менее проблематично, чем отойти от сложившейся радикальной традиции, которая в течение двух столетий, от ле­веллеров* до монтаньяров**, все более отождествляла себя с открытостью детальному обсуждению практических аспектов. В борьбе за новое люди уже не обязательно обречены на борьбу вслепую. Они могут подняться к новым высотам, благодаря полному осознанию того, во имя чего они готовы умереть; никогда уже им не придется быть жертвенными мучениками на алтаре смутных путаных идеалов, что всегда чревато обмана­ми и предательствами.

Поэтому когда Буонарроти описывал историю "Заговора во имя равенства" Бабёфа и пост-якобинские планы "новой революции", которая окончательно приведет к подлинному "возрождению человека", он подчеркивал необходимость и важ­ность полной ясности в отношении как целей, так и средств:

"Было, однако, желательно, чтобы, прежде чем заняться способами осуществления этого уничтожения, каждый член не только убедился в справедливости этого предприятия, но имел также полное представление о политическом строе, которым надлежало заменить строй. уничтожение которого было задумано. Люди искренне желали блага народу и сознава­ли, что было бы несовместимо с его подлинными интересами легкомыс­ленно предаваться волнениям, которые в результате могли бы привести к введению новой тирании на развалинах существующей, к созданию новых привилегий и к потворству новому честолюбию'" . [ ... 1

А когда великий лидер ирландских чартистов Бронтер О'Брайен переводил книгу Буонарроти, он снабдил этот отры­вок весьма красноречивым примечанием. "Вряд ли нужно искать более сильное доказательство их честности и добрых на­мерений. Люди, которые просто низвергают, не имея ясных и оправданных идей относительно того, что они собираются возд­вигать на месте разрушенного, - это не реформаторы, а спе­кулянты на анархии. Они либо грабители, либо орудия в руках грабителей (2).

Однако то, в чем Бронтер О'Брайен усматривал грабитель­ство, представлялось Марксу историческим актом экспроприа­ции. Знай чартиcты Гегеля, они бы поняли, что ясные И справедливые

* Левеллеры - радикальная политическая партия в период Английс­кой буржуазной революции ХУН в. (до 1647 г. левое крьто инденпен­дентов). объединяла главным образом мелкобуржуазные городские слои; левеллеры выступали за республику. против ликвидации частной собственности и отмежевались от диггеров (так называемых истинных ле­веллеров). Потерпели поражение в борьбе с индепендентами (J 649 г.). ­Прим. ред.

** Монтанъяры (франц. montanards от montagne - гора) -в период Великой французской революции - революционно-демократическое кры­ло Конвента, представлявшее якобинцев; занимало на заседаниях верх­ние скамьи (отсюда название) о - Прuм. ред.

1 См.: В u о а n а r о t t i Р h i 1 i р р е. Conspiration pour l'ega1ite dite de Babeuf (1928). 1957, 1, р. 78-79.

2 В U О а n а r о t t i Р 11 i 1 i р р е. Нistory of Babeuf's Conspiracy Уот Equa1ity (1936). Тт. Bronterre, 1956.

181

идеи относительно будущего не нуждаются в воплощении в умах и фантазиях людей, - они содержатся в самой логике событий, в неотвратимом движении истории. Сокрушение _ это прелюдия к освобождению - такова диалектика свободы. Точное знание состоит не в понимании принципов устроения, а в социологической неизбежности революционного движения. Раз­личие проводится не между спекуляцией на анархии и реформи­рованием общественного порядка, а между спекулятивными фантазиями и законами, управляющими социальными процес­сами, или, как предпочитали формулировать Маркс и Энгельс, между "утопией" и "наукой". Радикальный разрыв, обозначен­ный Энгельсом в его работе "Развитие социализма от утопии к науке" (1878), был по сути одним из величайших поворотных пунктов современности. Апокалиптики порвали с пророками, и с этого момента и утопия, и революция перестали быть тем, чем они были прежде. [ ... ]

3амаскuроваююе тысячелетнее царство

[ ... ] Прочесывая все написанное Марксом, от юношеской гегельянской поэзии берлинского периода до той самой прелю­бопытнейшей переписки с Верой Засулич (где Маркс тщился найти очень специальный ответ на очень специальные русские проблемы и сочинил три различных варианта ответа), можно обнаружить лишь смутные намеки на собственную утопию Маркса, которую он в большинстве случаев упорно искоре­нял. При некоторой широте допущений, они, я полагаю, указывают на веру в некую федерацию коммун и коопера­тивов (но тут, конечно, приходится пренебречь сильным государственно-централистским подтекстом) . В остальном имеется только одно - содержащееся в "Немецкой идеоло­гии" (1845) - трогательное описание одного дня в Утопии, "где никто не ограничен исключительным кругом деятельности, а каж­дый может совершенствоваться в любой отрасли, общество ... создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра - другое, утром охо­титься, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством. после ужина предаваться критике, - как моей душе угодно, - не делая меня в силу этого охотником, рыбаком, пастухом или критиком"'.(1).

Обет

Противоречия, которых мы коснулись, возможно недоста­точно четко выявили поистине двойной характер революцион­ного обета: для настоящего революционера его дело - это и средство, и цель. Если революция рассматривается только как

I М а р к с К. и Э н r е л ь с Ф. Соч .. т. 3. с. 32.

182

средство, это означает, что бывают ситуации политического и социального кризиса, когда оказываются тщетными все доступ­ные способы перемен - мирный, или постепенный, или рассуди­тельный, или любой другой отождествляемый с уступками, компромиссом, примирением, - и только решительный слом и фундаментальный переворот могут обеспечить справедливость и установить приемлемый порядок. Так что не только радикалы, но и умеренные, реформаторы, либералы и даже консерваторы оказываются в рядах революции. Революция как цель означает, что новое общество мыслимо и на деле осуществимо только на основе абсолютно отличных социальных, политических и куль­турных принципов. Все утописты - революционеры (хотя не все революционеры - утописты); многие реформаторы - ре­волюционеры в том смысле, что конечная цель всех их реформ и нововведений выходит за рамки существующих структур. Другими словами, революционная цель может быть достигнута реформистскими средствами, так же как и утопия реформиста может оказаться подстегиваемой отчаянными и с неизбежностью толкающими к полному отказу от существующего действиями. Ничто из этого само по себе не создает тот вид тотальной привер­женности, которая характерна для современных политических страстей.

Под обетом я понимаю не просто принятие революции как способа достижения социальных перемен в условиях, которые представляются явно безнадежными, если не прибегнуть к ка­ким-то выходящим за пределы умеренности или даже насильст­венным мерам. Не имею я в виду и простое видение органически иных социальных устройств как задачи социальных усилий. Речь идет о таком сосуществовании в людях мечты и отчаяния, --, о таком их духовном упоении и физической страсти к насильст­венным средствам или грандиозным целям, что одно становится немыслимым без другого. Обет принимается тогда, когда революция приобретает смысл совершенного способа достиже­ния совершенного результата; она гарантирует достижение рая одним махом, поскольку сочетает в себе чудесные средства с чудесными целями. Таким образом, новое общество начинает представляться невозможным без предварительного револю­ционного обета, а революция - это только верный инструмент приближения будущего, поскольку она полностью разрушает старое, освобождая место для строительства нового. Ни одна из этих посылок не является истинной, а взятые вместе, они ведут к историческим трагедиям. [ ... ]

Такого сорта предрасположенность находит параллель в ярости средневековых европейских религиозных восстаний. Вспомним, как предтечи утопии и революции принимали на се­бя обет быть священными представителями земной справедли­вости. Здесь, как это иллюстрирует, возможно, самый знаме-

183

нитый и влиятельный из радикальных документов кануна Рефор­мации - "Реформации императора Сигизмунда" (ок. 1438 г.) , содержатся все элементы политической приверженности идее тотального преобразования мира, которые мы наблюдаем у носителей революционного сознания - от Данте и Иоахима до Маркса, Лассаля и Бакунина.

1. Данный момент есть момент окончательного кризиса

"Послушание умерло. -Справедливость вопиюще попирается. Ничто не находится на своем надлежащем месте ... Но нам следует понять: даль­ше так продолжаться не может ... Наше общество больно и немощно ... Все пришло к критическому завершению. Должен быть создан новый порядок".

2. Настало время гнева

"Реформация не преуспеет в Империи, если ее не насадить силой и страхом наказания ... Грядет карающий судия, который явится посреди нас и будет судить нас, и его суд будет судом гнева ... Сорняки должны быть выполоты, если мы хотим, чтобы в саду росли плоды".

3. Наступил момент справедливости

" ... У справедливости и добродетели немного последователей, но в конечном итоге они одолеют все напасти. Сокровищница справедливости открыта, видимо, немногим и незнатным ... Если все в городе будет об­щим, если люди объединятся, чтобы владеть всем и делать все сообща, все эти беды исчезнут. Если никто не будет пытаться ущемить интересы своего соседа, если все станут работать для общего блага, не станет борь­бы и вражды, и каждый будет жить наравне со своим соседом ... Давайте же уразумеем наш подлинный интерес и будем жить по совести ! .. Настало время! .. Если ты видишь, что идут справедливые, запишись в их ряды, при соединись к ним и ПОМОГИ уничтожить всю ту мерзость и мразь, из-­за которой весь мир теперь погрузился в отчаянье ... будь в первых рядах этой битвы".

4. Великий отказ

"Вы можете спросить: как может быть учрежден этот новый поря­док? ... Вам должно знать; что злодейство не может вечно одерживать верх над решимостью добиться исправления. Перестаньте склонять голову перед их угрозами, отвергните их притязания на то, чтобы быть вашими судиями, и они станут бессильными. А бедные, простые должны проявить веру ... Они непременно победят ... Вы увидите, появится тот, кто посредст­вом силы установит лучший порядок. Идите за ним все, как один. Новый порядок должен прийти ... Это время близко, как вы скоро узнаете".

5. Пророчество

"В четвертой (апокрифической) книге Ездры мы читаем: "В году 1439 придет маленький человек из посвященных, который будет править и карать людей. И правление его будет от моря до моря. Нога его будет попирать грех. Все зловредное будет разрушено и сожжено. Все люди возрадуются. Справедливость воспрянет вновь!" Так проповедано нам не ложно. Мы чувствуем, что это время близко ... Время свершения приблизилось".

Все эти элементы были перекомпонованы и развиты в нео­бычайном коммунистическом манифесте, подписанном пора­зительным эльзасским повстанцем, известным только под име­нем "Верхнерейнский революционер". Документ за этой под­писью, обнаруженный в архиве г. Кольмар, может служить

1 См.: Monиmenta Germaniae Нistorica: Staatsschriften des spiiteren Mitte!a:1ters. Ed. Koller. 1964, У. 4.

184

иллюстрацией природы революционного обета, так как он про­диктован апокалипсической приверженностью идее земного рая (в данном случае, очевидно, находящегося в "прекрасном Эль­засе"). Его автор был убежден - и подкреплял свою убежден­ность учеными ссылками и цитатами, - что великая и желанная реформа не может быть ни легальной, ни мирной, а будет пред­ставлять собой насильственное обновление. Он знал, что это будет борьба на два фронта: с епископами и с монархами, и даже - с протоякобинским безразличием - предполагал, что "на кайзера наденут крестьянский малахай и отправят поби­раться!", предвосхищая красную ленту, которой повязали коро­нованную голову Бурбона, прежде чем отправить его в заточе­ние. "Кайзер, - провозглашал он, - ставится народом, а не на­род кайзером". Он проповедовал священную войну со злом и злодеями, особенно с "кровопийцами - врагами бедняков". Какая "жалкая участь", восклицал он, в том, что "дикие звери пользуются большей свободой, чем человек"! Распалась связь времен, исчезло всякое устроение. "Мир стоит вверх дном, правда разрушена, зло попирает добро, всюду царит несправед­ливость, закон и верность мертвы, любовь угасла". Он орга­низует "Братство желтого креста" и со "своими сторонниками бросит вызов миру". То, что он говорит, и то, что он предлагает делать, - едино, как в единстве теории и практики: "Ратуйте словами и воюйте делами!" Как явствует из двух его афориз­мов, он провозглашал братство всех людей и прокламировал царство добродетели ("мы все - братья по Адаму", "не может зваться благородным тот, кто живет недобродетельно") 1 .

Не имеет смысла говорить, как это делают многие истори­ки, что наш автор с Рейна был по сути своей консерватором или, в основном, оглядывался назад, подобно всем другим социаль­ным бунтарям эпохи Реформации (Томасу Мюнцеру, Джону Уиклифу, Яну Гусу), как будто существует подходящий компас или хронометр для определения таких вещей. Все часы в истории идут вперед. Каждая попытка определить свое направление тре­бует новой ориентации. В своей политике достижения рая рейн­ский революционер изобрел много оригинального. Его теория правительства была смесью демократического конституциона­лизма с теократическим террором; в его экономических сужде­ниях есть признаки и средневекового, и современного комму­низма; его идеология, как в случае любого радикального тем­перамента, колеблется между определенностью детерминирован­ного будущего и субъективными удобными возможностями для действия в данный момент. Он чувствовал бы себя вольготно в

1 См.: Z s с h ii Ь i t z иnd F r а n k е (eds.). Das Bиch der Hиndert Kapite! иnd der Vierzig Statиten des sogenannten Oberrheinischen Revo!и­tioniirs. 1967.

]85

любом из последующих столетий.

Настаивая на сопротивлении существующим властям, рейн­ский революционер, казалось бы, выступал за ограничение по­литической власти, ибо во имя закона и справедливости можно ослушаться или даже сместить папу или императора. По существу, он придерживался доктрины самоопределения суверенного на­рода. Все люди от природы свободны и благородны. Но в то же время, настаивая на том, что изменения в условиях человеческого существования произойдут внезапно, драматично, одновременно во всей своей совокупнос­ти, он неотвратимо впадал в тот самый визионерский мисти­цизм, который и тогда, и теперь объединяет революцию с апо­калипсисом. В его фантазиях о насильственном перевороте появ­ляется "человек из народа", открывающий эпоху "одного пасты­ря, одного стада, одной веры во всем мире". В своих видениях будущего он узревает огонь с небес, бушующий потом на земле, кровавый дождь, бедственный голод и болезни. Астрология рейнского революционера (он был известен как "астрономус") подкрепляла его веру, так как не только в звездах читапось будущее, но небесами обеспечивалось и чувство пичной безо­пасности, и в общем-то схема всевышней предопределенности. Его мессианизм неизменно подогревал его гнев до точки кипе­ния, ибо из горного леса должен появиться вождь, и с его прихо­дом к цезаре-папистской впасти совершатся "убийства, уду­шения, сожжения, обезгпа~пивания, повешения ... ". Это - момент священной мести врагам народа: "По­рази их всех насмерть!".

Были ли эти рейнские бунтари "революционерами"? Воз­можно, нет. Зато повстанцы, которые действительно появились из Черного леса, были явно и без всякого сомнения реформа­торами - никогда еще никто не обнаружил признаков мессиа­нистически настроенного Фридриха. Небольшое расследование сравнительной идеологии обнаруживает глубокое расхождение языка и темперамента маленьких людей осторожного поведения и героев, готовых оседлать мир. Я намереваюсь сравнить "Ре­формацию императора Сигизмунда" и манифест об Эльзасском рае с одним из бесчисленных "практичных и земных" документов, собранных историками свидетельств, в которых отразились недовольство и протест той эпохи. Обратимся к Уставам кресть­ян Штеллингена и Люпфена от 1525 г.1 Они конкретно вскры­вают с позиций "справедливости, разума и здравого смысла" все, что вызывает возмущение крестьян и горожан, и в точности описывают, что должно быть сделано для приведения дел в боль­шее соответствие со священным и естественным законом. Они

1 S t r а u s s (ed.). Manifestations of Discontent in Germany оn the Еvе of the Reformation. 1971, р. 153-166.

186

требуют компенсации за произвольные аресты и необоснованные конфискации, протестуют против незаконных поборов и непо­мерных платежей (особенно при оплате услуг: юристов и но­тариусов), настаивают на ответственности за причиненный ущерб. Следует отменить принудительные (и неоплачиваемые) работы и услуги, огульные сборы, незаконные экспроприации земли и жилищ. Людям должно быть позволено жить и работать, жениться и богатеть, служить и пользоваться услугами - при должном соблюдении ими своих прав и обязанностей.

В ходе европейской истории каждое из этих реформистских требований осуществилось - сначала частично, затем пол­ностью, - медленно, и зачастую не без подталкивания новыми волнениями низов, иногда быстро в результате лихорадочных уступок сверху (или, как выразился один искушенный немец­кий государственный деятель, "мер, необходимых дпя удержа­ния в котле рвущегося наружу пара"). Угнетательский общест­венный строй времен "Союза башмака" и "Бедного Конрада" ко времени Канта, Гёте и Наполеона изменился неузнаваемо: за прошедшее время общество шаг за шагом преобразовыва­лось, его институты перестраивались и перекраивались, его эко­номические и юридические основы заменялись другими и дейст­вительно революционизировались. (Хотя история может быть и слегка скептичной в отношении того, насколько полно востор­жествовапи здравый смысл и справедливость, надежды, кото­рые связывались с действием объективных рыночных законов, независимостью судебных властей, беспристрастностью адвока­тов и нотариусов и тому подобными вещами. Всякое чувство ущемленности всегда направлено на преходящие современные объекты общественного недовольства, хотя крик человеческой боли и протеста как таковой имеет вневременной характер.) Реформаторы тем временем двигались медленно, набирая силу; многие человеческие устремления воплотились в жизнь; даже некоторые из самых утопических мечтаний стали реаль­ностью. [ ... ]

В чем же тогда наилучший выход: никогда не совершать революций? совершить революцию и забыть о ней? совершить революцию и вечно ее вспоминать, возвращаться к ней и возоб­новлять ее?

К этому моменту моего повествования и читатель, и автор должны были уже изголодаться по простой истине, по скромной подходящей для дела формулировке, может быть, даже по приемлемой банальности типа: реформа - если возможно, рево­люция - если необходимо. Но нет. В своем собственном лагере любое проявление стремления к компромиссу воспринимается как признак слабости и нерешительности, ведущих к преда­тельству. В чужом лагере дух несгибаемого упорства считается всего лишь разновидностью безжалостного фанатизма. Каждый

187

считает, что его дело требует непоколебимой верности принци­пам, а дело, защищаемое другими, - допускает такие сдержи­вающие добродетели, как умеренность и благоразумие. И тем не менее любому, если он не перфекционист-догматик, очевидно, что реформа не всегда исторически возможна. Джон Морли был достаточно проницательным, чтобы заметить, что благора­зумие Бёрка, при всем его красноречии в пользу умеренности и постепенности, имеет исторические границы; как немногие сре­ди либералов, он призывал считаться с тем фактом, что бывают трагические обстоятельства, когда нельзя обойтись подреза­нием веток, а нужно докапываться до корней. И это, как пола­гал Токвиль, не есть просто дело человеческой воли и темпера­мента. Существуют также и структурные причины, на которые иногда формально, а иногда проникновенно указывал Маркс. Он предсказал однажды (в 1879 г., и нам повезло - это его предсказание записал в дневник его собеседник за завтраком в лондонском Девонщирском клубе) :

"Великий и не столь отдаленный крах в России: думается, что он начнется с реформ сверху, которые старое обветшалое здание будет не в состоянии вынести, и которые приведут к полному его разрушению; Щ'О получится на его месте, он не представляет себе с полной ясностью, за исключением того, что в течение долгого времени Россия будет неспо­собна оказьmать какое бы то ни бьто влияние на Европу. [ ... ]

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Утверждаю (71)

    Программа
    Сформировать глубокие и разносторонние представления об истории утопической мысли и утопизме в идеологических концепциях. Дать понимание о взаимодействии утопических идей с культурными, политическими и социально-психологическими тенденциями
  2. Л. О. Карпачевский советская цивилизация и утопия

    Утопия
    Утопии выглядят гораздо более осуществимыми, чем в это верили прежде. И ныне перед нами стоит вопрос, терзающий нас совсем иначе: как избежать их окончательного осуществления?
  3. Утопия томас мор шлет привет петру эгидию

    Утопия
    Дорогой Петр Эгидий, мне, пожалуй, и стыдно посылать тебе чуть не спустя год эту книжку о государстве утопийцев, так как ты, без сомнения, ожидал ее через полтора месяца, зная, что я избавлен в этой работе от труда придумывания; с
  4. О. Э. Лейста Москва зерцало

    Документ
    Воротилин Е. А., канд. юрид. наук, доцент — гл. 2, 3, 4 (§ 1, 2), гл. 14 (§ 1—4, § 6 в соавторстве с О. Э. Лейстом), гл. 17 (§ 1—3), гл. 25 (§ 5), гл.
  5. Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Станислав Пшибышевский Франк Ведекинд Бегство из Мюнхена Париж Я - в пансиончике Жан Жорес На экране (Манасевич-Мануйлов, Гумилев, Минский, Александр Бенуа) Болезнь Предотъездные дни Глава четвертая.

Другие похожие документы..